Марсель Пруст

Содом и Гоморра

Marcel Proust

SODOME ET GOMORRHE

© Е. В. Баевская, перевод, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Иностранка®

От переводчика

Санчо Пансы и Дон-Кихоты

И увы, содомские Лоты

Смертоносный пробуют сок,

Афродиты возникли из пены,

Шевельнулись в стекле Елены,

И безумья близится срок.

Анна Ахматова. Поэма без героя

Книга «Содом и Гоморра» расположена в самом центре романа «В поисках потерянного времени». До нее – три первые книги «Поисков», после нее – три последние. Мы еще помним, с чего все начиналось: с двух дорог, ведущих в разные стороны. Мы еще не догадываемся, чем все закончится, а закончится тем, что сторона Сванна и сторона Германтов сольются воедино. В «Содоме», кроме отсылок к предыдущим книгам романа, есть уже предвестья перемен, которые принесет с собой обретенное время, когда сойдутся обе эти дороги.

Условно говоря, первый том – это детство рассказчика, второй – это его отрочество, третий – юность. Дальше начинается прекрасная и мучительная взрослая жизнь, и вот в четвертом томе рассказчику открывается пугающее однообразие такого, казалось бы, пестрого и разнообразного мира. В середине этой центральной книги рассказчик объясняет Альбертине: «…если рассматривать мир как театр, то в этом театре декораций меньше, чем актеров, а актеров меньше, чем „положений“». Одни и те же актеры в одних и тех же условных декорациях разыгрывают самые разные ситуации перед Творцом, он же демиург, он же драматург, он же автор романа. «Мир как театр», theatrum mundi, как известно, – старинное понятие, популярное еще в искусстве барокко и дожившее до наших дней. Так, Шекспир устами своего персонажа говорит:

Весь мир – театр.

В нем женщины, мужчины – все актеры.

У них свои есть выходы, уходы,

И каждый не одну играет роль[1].

А в двадцатом веке, совсем незадолго до Пруста, Николай Гумилев говорит примерно о том же:

Все мы – смешные актеры

В театре Господа Бога[2].

И главный герой романа Марсель (он же рассказчик) очень кстати растолковывает Альбертине это понятие: ведь в дальнейших событиях «Содома» один и тот же г-н де Шарлюс играет то деспота и злодея, то изнывающего от горя влюбленного, то изысканного и тонко чувствующего артиста и эстета, то смехотворного и истеричного старикашку. Разные роли играют и Морель (всецело преданный искусству музыкант и циничный прохиндей), и Альбертина (добрая, милая, искренняя лгунья), и безымянная подруга мадмуазель Вентейль (бесстыжая развратница и терпеливая труженица, год за годом упорно восстанавливающая по неразборчивым черновикам музыкальное наследие Вентейля).

У самого рассказчика ролей вроде бы нет, он – создатель, зритель, истолкователь, а не актер. Но есть образ, в котором он себя узнаёт и с которым сам себя сравнивает. Это образ мифологического певца Орфея. И по этому образу в Содоме и Гоморре можно узнать мрачное царство Аида, куда спускается Орфей за своей возлюбленной Эвридикой и выводит ее на свет – но лишь затем, чтобы в дальнейшем навсегда потерять и оплакать.

Так сложилось, что два последних года в жизни Пруста были почти полностью отданы «Содому и Гоморре». Он провел 1921-й и начало 1922 года в основном над правкой корректур второй части «Содома». Больше всего он боялся, что не доживет до публикации этого тома, а о том, чтобы подержать в руках остальные три, уже и не мечтал. Откуда, кстати, взялись еще два тома, возникшие между «Содомом» и «Обретенным временем»? Дело в том, что, выделившись в отдельный том, «Содом» в свою очередь стал разрастаться. В нем оказались целых четыре части. И тогда автор решил, что 3-я и 4-я части могут стать отдельными томами; мы их знаем сегодня под заглавиями «Пленница» и «Исчезновение Альбертины». Последние три тома романа останутся после смерти автора хоть написанными и перепечатанными, но не выверенными и не подготовленными к типографскому набору. Опубликованы они будут позже, трудами брата писателя и его друзей.

Работа над «Содомом» была в основном завершена еще в 1916 году, тогда же Пруст нашел заглавие. Первая, коротенькая, часть была опубликована в издательстве NRF в апреле 1921 года под одной обложкой с последней частью «Стороны Германтов», но работа над второй частью продолжалась: до весны 1922-го автор непрерывно правил корректуры и вписывал в них добавления.

В мае 1922 года вышла наконец вторая часть. Изначально содержание «Содома и Гоморры» предполагалось гораздо короче: Пруст собирался вставить его в «Обретенное время» – последний том романа. Тогда он планировал уложить весь роман в три тома: «В сторону Сванна», «Сторона Германтов» и «Обретенное время». Но с 1914 по 1918 год из-за Первой мировой войны публикация «Поисков» прервалась, да и вообще книгоиздательское дело замерло. И все это время Пруст дописывал разные части своего романа, так что к концу войны вместо трех томов в «Поисках» оказалось целых семь.

Пруст в этот последний период своей жизни истерзан болезнью. Стоит почитать жалобы, рассыпанные по его письмам. В разговорах он часто цитирует строчку из стихотворения Мюссе «Письмо г-ну де Ламартину» (по ошибке приписывая ее самому Ламартину): «Прав Ламартин, говоря, что скучно все время умирать». Его преследуют мелкие, но зловещие неприятности: обжегся кипящим молоком, отравился неправильной дозой лекарства, упал у себя в комнате и сильно ушибся… Из-за обилия лекарств он делается рассеянным: то отправляет недописанное письмо, то дважды, причем по-разному, повествует в романе о смерти одного и того же персонажа. При этом работает он как одержимый – вычитывает бесконечные гранки, вносит исправления, добавляет все новые вставки в разные части романа. Он нервничает из-за того, что гранки опаздывают, пишет издателю (и своему другу) Гастону Галлимару: «Пока я еще могу работать, крайне желательно как можно скорее получить гранки второй части „Содома“ (остальное можно печатать как есть, даже если я умру)».

У Пруста было удивительное свойство: он умел описать только то, что сам видел или о чем ему подробно рассказали. И он продолжает по горячим следам добавлять в «Содом» свежие впечатления. Так, в феврале 1921 года знаменитый философ Анри Бергсон попросил «дорогого кузена», то есть Пруста (они в самом деле состояли в родстве), принять Альгота Руэ, своего шведского биографа и переводчика. Руэ, который был также писателем и поэтом, поведал о встречах с Прустом в двух статьях и в романе, а сам попал в «Содом» под видом «норвежского философа», который рассуждает о природе сна, очень медленно говорит по-французски, потому что сверяет каждое произнесенное им слово со своим внутренним словарем, и с молниеносной скоростью убегает из гостей.

А непрерывные приступы болезни подсказывают Прусту новые черточки в описании врачей во второй части «Содома»: это и профессор Э., отказавшийся в свое время принять бабушку рассказчика, потому что торопился в гости, и доктор Котар, ревнующий к популярности доктора Дю Бульбона. Котар, между прочим, становится в «Содоме» специалистом по интоксикациям, которые мерещатся ему всюду. Кроме того, возникает безымянный «специалист по нервным болезням», краснолицый весельчак, которому общение с больными-невротиками не мешает быть здоровым и жизнерадостным.

Начало 1922 года мучительно, Пруст чувствует себя ужасно, но все же в минуты облегчения, приняв сильнодействующее лекарство, выбирается на светские вечера к друзьям. Тем временем он вносит последние исправления в «Содом» и нанимает машинистку, которая перепечатает ему «Пленницу», а также «Исчезновение Альбертины». Машинистка – племянница Одилона Альбаре, состоявшего при писателе шофером, в то время как жена Одилона Селеста исполняла работу домоправительницы, сиделки и секретаря. Недаром Пруст говорит, что семья Альбаре «роится» вокруг него и это его успокаивает.

Наконец «Содом» выходит из печати. Пруст опасался, что критика набросится на книгу, сочтет ее содержание скандальным, но ничего подобного не произошло. Возможно, титулы лауреата Гонкуровской премии и кавалера ордена Почетного легиона придавали автору солидности и охраняли от чересчур резких выпадов. А возможно и то, о чем писал Пруст применительно к поздним квартетам Бетховена: «Гениальное произведение оттого трудно полюбить сразу, что его автор – не такой, как все, мало людей на него похожи. Таких людей будет выращивать и множить само это произведение, оплодотворяя те редкие умы, что способны его понять. Таковы квартеты Бетховена (двенадцатый, тринадцатый, четырнадцатый и пятнадцатый): пятьдесят лет они создавали и преумножали для себя слушателей и, как все шедевры, обеспечивали прогресс если не в искусстве музыкантов, то по меньшей мере в духовном росте общества… Так называемое потомство, для которого творит композитор, – это потомство, порожденное его же произведением». Видимо, что-то подобное произошло и с «Поисками»: к 1922 году Пруст вырастил и воспитал своего читателя.

Позволим себе лишний раз напомнить структуру романа «В поисках потерянного времени» в ее окончательном виде:

Книга 1: В сторону Сванна (опубликована в 1913 году у Грассе).

Книга 2: Под сенью дев, увенчанных цветами (опубликована в 1918 году в «Галлимаре», так же как и все последующие).

Книга 3: Сторона Германта (1-я часть опубликована в 1920 году, 2-я – в 1921 году).

Книга 4: Содом и Гоморра (1-я часть – в 1921 году, 2-я – в мае 1922 года, еще при жизни автора; Пруст умер 18 ноября этого года).

Книга 5: Пленница (1923).

Книга 6: Исчезновение Альбертины (1925).

Книга 7: Обретенное время (1927).

И в заключение спешу выразить признательность тем, без чьей помощи и ободрения этот перевод едва ли дошел бы до конца. Благодарю за консультации и поддержку Отдел Пруста в Институте текстов и манускриптов (Эколь Нормаль Сюперьер, Париж) и его документалиста Пиру Вайз; моих дорогих редакторов Елену Березину и Алину Попову за тщательную правку; моего дорогого учителя и коллегу профессора Жозефа Брами за постоянную помощь в работе над французским текстом; друга и проницательного читателя Семена Шлосмана за то, что взял на себя нелегкий труд первым прочитать мой перевод и выловить в нем много того, что надо было исправить; любимую коллегу и подругу Наталью Мавлевич, помогавшую мне разбирать самые трудные места в романе и выбираться из непереводимых дебрей, и многих, многих других.

Елена Баевская

Часть первая

И жены, позорно замкнувшись в Гоморре,

Безумью мужей предоставят Содом.

Альфред де Виньи[3]

Первое появление мужчин-женщин, потомков обитателей Содома, которых пощадил небесный огонь.

Как мы помним, в день приема у принцессы Германтской, перед визитом к герцогу и герцогине, о котором я не так давно рассказывал, я долго подкарауливал их приход и, пока дожидался, сделал одно открытие, касавшееся, собственно, г-на де Шарлюса, но и само по себе такое важное, что до сих пор я не спешил о нем сообщать, откладывая это до момента, когда сумею уделить ему надлежащее место. Раньше я упоминал, что покинул свой замечательно удобный наблюдательный пункт на самом верху дома, откуда открывался великолепный вид на неровные склоны, тянувшиеся до самого особняка Брекиньи, которые совершенно по-итальянски весело осеняла розовая башенка над каретным сараем маркиза де Фрекура. Полагая, что герцог и герцогиня вот-вот вернутся, я решил, что разумнее будет устроиться на лестнице. Немного жаль было покидать мое возвышение. Но теперь, сразу после обеда, уходить оттуда было не так досадно, как раньше, ведь я бы все равно уже не увидел утренних крошечных фигурок, вписанных в картины, – фигурок, в которые превращались, если смотреть издали, слуги из особняка Брекиньи и Тремов, медленно возносившиеся по крутизне с метелками из перьев в руках между двумя широкими листами прозрачной слюды, так славно выделявшимися на фоне красных выступов в стене. Но меня интересовала не столько геология, сколько ботаника; я засмотрелся на видневшиеся между ставнями окна́, выходившего на двор, кустик герцогини и драгоценное растение, которые были выставлены на видном месте, как невесты на выданье, и гадал, не слетит ли к ним по счастливой случайности нечаянное насекомое и не опустится ли на заждавшийся и готовый принять гостя пестик. Понемногу под влиянием любопытства расхрабрившись, я спустился до окна первого этажа; оно тоже было открыто, и ставни были притворены только до половины. Я слышал явственно, как собирается на работу Жюпьен; меня он заметить не мог, потому что я притаился за шторой, но потом мне пришлось резко отпрянуть, чтобы меня не заметил г-н де Шарлюс, который медленно пересекал двор, направляясь к г-же де Вильпаризи; при свете дня он показался мне одутловатым, постаревшим и седым. Только нездоровье маркизы (настигшее ее из-за болезни маркиза де Фьербуа, с которым сам г-н де Шарлюс состоял в смертельной ссоре) и было способно подвигнуть его на визит в это время дня, быть может, впервые в жизни. Ведь одной из особенностей Германтов было то, что они не подчинялись светским правилам, а меняли их сообразно собственным привычкам, полагая, что у них-то привычки нисколько не светские, а значит, в угоду им позволительно попирать светскость как нечто, не имеющее ценности: г-жа де Марсант, например, принимала приятельниц не в какой-то определенный день, а каждое утро с десяти до полудня; барон же приберегал утренние часы для чтения, для походов по антикварным лавкам, а визиты наносил исключительно с четырех пополудни до шести. В шесть он ехал в Жокей-клуб или на прогулку в Булонский лес. Тут я еще больше попятился, чтобы меня не заметил Жюпьен; скоро ему пора было идти на службу, откуда возвращался он только к ужину, а теперь иной раз и позже, потому что неделю назад его племянница уехала со своими мастерицами за город дошивать платье заказчице. Потом я сообразил, что никто не может меня заметить, и решил больше себя не утруждать, чтобы как-нибудь не упустить – если уж этому чуду суждено свершиться – прибытия насекомого, которое, вопреки всем препятствиям, расстоянию, зловредным угрозам и опасностям, явится издалека, ниспосланное девственнице, что давно уже его поджидает. Я знал, что ее снедает то же нетерпение, что и мужчину-цветок, чьи пестики непроизвольно разворачиваются, чтобы насекомому было сподручнее на них опуститься; а женщина-цветок здесь, на окне, если прилетит насекомое, кокетливо выгнет свои «столбики» и, помогая ему поглубже в себя проникнуть, незаметно сама проделает половину работы, подобно лицемерной, но пылкой юной барышне. Есть над законами растительного царства иные, высшие законы, которые ими правят. Обычно для оплодотворения цветка необходимо появление насекомого, приносящего пыльцу, потому что самооплодотворение, оплодотворение цветка самим собой, подобно браку внутри одной и той же семьи, приводит к вырождению и бесплодию, а перекрестное опыление с помощью насекомых заряжает следующие поколения этого вида бодростью, неведомой его предкам. Но приток энергии может оказаться излишним, а развитие вида – чрезмерным; и тогда, подобно тому как антитоксин защищает от заболевания, как щитовидная железа регулирует нашу полноту, как поражение карает гордыню, а усталость – наслаждение, и подобно тому как сон в свой черед исцеляет усталость, точно так же акт самооплодотворения в исключительных случаях исправляет положение, срабатывает как тормоз и возвращает в границы нормы тот цветок, что заметно вырвался за ее пределы[4]. Мои раздумья развивались все дальше в направлении, о котором я еще расскажу позже, и из кажущейся хитрости цветов я уже сделал некоторые выводы о доле бессознательного в литературном произведении, как вдруг увидел г-на де Шарлюса, выходившего от маркизы. Он пробыл у нее всего несколько минут. Вероятно, он узнал от своей старой родственницы или просто от кого-нибудь из слуг, что ей уже гораздо лучше или, вернее, что она уже вполне исцелилась от своего незначительного, в сущности, недомогания. Полагая, что никто на него не смотрит, он слегка прикрыл глаза, пряча их от солнца, и с лица его сошло напряжение, стерлась та искусственная живость, которую поддерживали возбуждение, вызванное разговором, и сила воли. Его крупный нос и тонкие черты белого, как мрамор, лица не озарялись волевым взглядом, который мог бы как-то переосмыслить их, исказить их прекрасную лепку; он был сейчас просто Германтом, словно уже превратился в статую Паламеда XV в комбрейской часовне. Но на лице г-на де Шарлюса эти общие для всей семьи черты были отмечены бо́льшим изяществом, большей одухотворенностью, а главное, большей нежностью. Мне было обидно за него, – обидно, что он вечно выставляет напоказ несвойственные ему жестокость, неприятные странности, злоязычие, черствость, обидчивость, высокомерие и прячет под наигранной грубостью ту доброту, то дружелюбие, которые так простодушно проступили у него на лице в тот миг, когда он выходил от г-жи де Вильпаризи. Щурясь на солнце, он чуть не улыбался, его лицо приобрело какое-то спокойное, естественное выражение и показалось мне таким добродушным, беззащитным, что я невольно представил, как бы рассвирепел г-н де Шарлюс, если бы знал, что на него смотрят, потому что внезапно чертами лица, мимолетным выражением, улыбкой этот человек, безмерно влюбленный в мужественность, беспредельно гордившийся тем, какой сам он мужественный, человек, которому все подряд казались отвратительно женоподобными, напомнил мне женщину.

Я как раз собрался еще раз переменить положение, чтобы он меня не заметил, мне это было ни к чему, да и некогда. И что же я увидел! Барон внезапно широко открыл глаза и с невероятным вниманием смотрел на Жюпьена – они раньше никогда не встречались и теперь впервые столкнулись лицом к лицу, ведь г-н де Шарлюс приходил в особняк Германтов только в послеобеденные часы, когда бывший жилетник был в конторе – а тот замер на пороге своей мастерской, не в силах двинуться с места, словно пустил корни, подобно растению, и с восхищением загляделся на брюшко стареющего барона. То, что произошло дальше, было еще поразительней: г-н де Шарлюс шевельнулся – и Жюпьен, словно повинуясь законам некоего тайного искусства, тоже шевельнулся и принял позу, гармонировавшую с новой позой барона. Теперь г-н де Шарлюс пытался скрыть впечатление, которое произвела на него встреча, и притворялся равнодушным, но по его походке, движениям, взгляду, устремленному вдаль, по тому, как старательно он придавал своим прекрасным глазам чарующее выражение, напускал на себя самодовольный, небрежный, нелепый вид, заметно было, что уходить ему не хочется. А Жюпьен, всегда, сколько я его знал, такой смиренный и добродушный, теперь немедленно и совершенно симметрично барону вскинул голову, приосанился, подбоченился с гротескно нахальным видом, выпятил зад, и все это с кокетством орхидеи, чающей приближения шмеля. Я и не знал, что он может выглядеть так неприятно. Однако я не знал за ним и способности без всякой подготовки так сыграть свою роль в этой немой сцене: она казалась прекрасно отрепетированной, даром что он впервые столкнулся с г-ном де Шарлюсом; такое инстинктивное совершенство дается человеку, повстречавшему в чужой стране земляка, с которым при первом знакомстве понимаешь друг друга с полуслова и выражаешь свои мысли одинаково.

Причем в этой сцене не было ничего особенно смешного, скорее в ней проглядывало, если угодно, нечто странное и все явственней проступала какая-то изначальная красота. Г-н де Шарлюс рассеянно, с притворным равнодушием опускал веки, но тут же глаза его широко раскрывались и метали на Жюпьена внимательный взгляд. Вероятно, он чувствовал, что именно в этом месте подобную сцену нельзя затягивать – не то по причинам, о которых будет сказано позже, не то из ощущения быстротечности всего на свете, из-за которого мы заботимся о том, чтобы каждый удар попадал в цель, и умиляемся при виде чужой любви; так или иначе, казалось, что, взглядывая на Жюпьена, г-н де Шарлюс всякий раз что-то говорит, поэтому его взгляды отличались от того, как мы обычно смотрим на знакомых или незнакомых; он вглядывался в Жюпьена пристально, будто вот-вот произнесет: «Простите ради бога, но у вас к спине пристала длинная белая нитка», или «По-моему, я не ошибся, вы ведь тоже из Цюриха, мне сдается, я часто встречал вас у одного антиквара». Глаза г-на де Шарлюса поминутно допытывались о чем-то у Жюпьена, и это напоминало бесконечно повторяющиеся через равный промежуток времени вопросительные фразы у Бетховена, всякий раз превосходно подготовленные и предвещающие новую тему, или переход в другую тональность, или вступление другого инструмента. Но источником красоты, сквозившей во взглядах г-на де Шарлюса и Жюпьена, было, напротив, то, что эти взгляды, казалось, ни к чему не вели, во всяком случае теперь. Я впервые заметил в бароне и Жюпьене эту красоту. Глаза у обоих озарились светом небес – но не тех небес, что над Цюрихом, а тех, что раскинулись над каким-то восточным городом, и я еще не догадывался, что это за город. Каков бы ни был общий интерес, привлекавший и г-на де Шарлюса, и жилетника, они уже, казалось, заключили соглашение, а взгляды, которыми они теперь обменивались, – это были ритуальные прелюдии, сами по себе не нужные, что-то вроде торжественных приемов, предшествующих свадьбе, когда она уже назначена. Если же мы прибегнем к сравнениям, которые еще ближе к природе (ведь разнообразие этих сравнений вполне оправдано уже тем, что один и тот же человек, если смотреть на него несколько минут подряд, представляется наблюдателю то человеком, то человеком-птицей, то человеком-насекомым), то с этой точки зрения они были похожи на двух птиц, самца и самочку, причем самец стремился вперед, а самочка – Жюпьен – никак не откликалась на его уловки и смотрела на нового друга без удивления, с пристальным вниманием, которое, наверно, представлялось ей более волнующим и единственно полезным, пока самец делает первые шаги, и лишь приглаживала себе перья клювом. Наконец Жюпьену стало мало казаться равнодушным; теперь всего один шаг отделял его от уверенности, что барон загорелся и готов устремиться за ним вдогонку; он решился идти в свою контору и вышел из ворот. Но прежде чем выскользнуть на улицу, он два или три раза оглянулся, и барон, трепеща от страха потерять его из виду (но все же беспечно насвистывая и не забыв бросить «до свидания» полупьяному швейцару, который принимал гостей у себя в комнатушке за кухней и даже его не услышал), проворно бросился вслед за ним. В тот момент, когда г-н де Шарлюс выходил из ворот, бурча себе под нос наподобие шмеля, во двор влетел другой шмель, настоящий. Кто знает, быть может, именно его, этого нового пришельца, заждалась орхидея на окне, быть может, именно он принес ей драгоценную пыльцу, без которой она будет прозябать нетронутой? Но я отвлекся от наблюдений за кружением насекомого, потому что переключил внимание на Жюпьена, которого, по-видимому, так взволновало появление г-на де Шарлюса, что он оставил дома пакет, который хотел взять с собой (хотя, возможно, пакет был забыт по более простой причине), и теперь вернулся его забрать, а вслед за Жюпьеном вернулся барон. Г-н де Шарлюс, решившись форсировать события, попросил у жилетника огонька, но тут же добавил: «Я попросил у вас огонька, но оказывается, я забыл дома сигары». Законы гостеприимства одержали верх над правилами кокетства: «Входите, я дам вам все необходимое», – произнес жилетник, и презрение на его лице сменилось радостью. Дверь мастерской затворилась за ними, и больше я ничего не услышал. Шмеля я потерял из виду и не знал, то́ ли это насекомое, которое нужно орхидее, но я больше не сомневался, что редчайшее насекомое и прикованный к месту цветок чудесным образом получили возможность соединиться; тем временем (заметим просто для сравнения двух счастливых, каждая в своем роде, случайностей, позволяющих без притязаний на какую бы то ни было научность сопоставить законы ботаники с тем, что иногда весьма неудачно называют гомосексуальностью) г-н де Шарлюс, годами приходивший в этот дом в часы, когда Жюпьена здесь не было, благодаря случайному недомоганию г-жи де Вильпаризи встретился с жилетником, а вместе с ним повстречал и удачу, уготованную для таких, как он, человеком, подобным Жюпьену, который мог бы оказаться и моложе, и красивее Жюпьена и чье предназначение на земле – дарить наслаждение таким, как барон, потому что этому человеку нравятся только пожилые мужчины.

Впрочем, все сказанное я понял только спустя несколько минут, потому что реальность накрепко связана с невидимостью, от которой ее могут очистить лишь какие-нибудь особые обстоятельства. Как бы то ни было, в тот момент мне было очень досадно, что я больше не слышал разговора жилетника с бароном. Тут на глаза мне попалась мастерская, которая отдавалась внаем; от лавки Жюпьена ее отделяла лишь тонкая перегородка. Чтобы туда проникнуть, мне достаточно было вернуться в нашу квартиру, зайти в кухню, оттуда спуститься по черной лестнице в подвал и пройти по нему вдоль всего двора, а добравшись до подвального помещения, где еще несколько месяцев назад столяр собирал свои изделия, а теперь Жюпьен рассчитывал хранить уголь, подняться по нескольким ступенькам, которые вели в лавочку. Таким образом я мог пробраться туда украдкой, и никто бы меня не увидел. Это было самое разумное решение. Но я выбрал другой способ и прошел прямо по двору, стараясь остаться незамеченным. Мне это удалось – полагаю, скорее случайно, чем из благоразумия. И в сущности, то, что я предпринял такую рискованную попытку, хотя пройти подвалом было совершенно безопасно, можно объяснить одной из трех причин, если вообще на то была причина. Прежде всего, моим нетерпением. Потом, возможно, смутной памятью о сцене в Монжувене, когда я прятался перед окном мадмуазель Вентейль. На самом деле, когда мне случалось присутствовать при такого рода вещах, я всегда умудрялся поставить себя в самое опрометчивое и неправдоподобное положение, как будто такие открытия даются только в награду за тайный и в высшей степени рискованный демарш. И наконец, в третьей причине, которою я бессознательно руководствовался больше всего, мне совестно признаваться: уж больно она смахивает на ребячество. С тех пор как я со всей дотошностью следил за событиями Англо-бурской войны[5], ища доказательств тому, что военные принципы Сен-Лу не оправдываются на деле, я принялся перечитывать старые книги о путешествиях и научных экспедициях. Эти книги увлекали меня и придавали храбрости в повседневной жизни. Когда из-за приступов я по нескольку дней и ночей кряду не мог спать и, мало того, не в силах был ни прилечь, ни поесть, ни попить, в те минуты, когда я доходил до истощения и мне делалось до того худо, что казалось, этому не будет конца, я думал о каком-нибудь путешественнике, выброшенном на прибрежный песок, одурманенном ядовитыми травами, дрожащем от лихорадки в своей промокшей от морской воды одежде, – но вот уже спустя два дня он чувствует себя лучше и наугад пускается в путь, на поиски туземцев, хоть они ведь могут оказаться и людоедами. Такие примеры меня бодрили, возвращали мне надежду, и мне стыдно было, что я на мгновение пал духом. Теперь я думал о бурах, которые, столкнувшись лицом к лицу с английскими войсками, смело шли вперед по открытой местности, чтобы достичь зарослей, где можно будет укрыться; «не хватало еще мне, – думал я, – малодушничать, когда театр военных действий – это всего-навсего наш двор, ведь я несколько раз без малейшего страха дрался на дуэли во времена дела Дрейфуса[6], а теперь-то бояться нечего, разве что меня увидят соседи, у которых есть дела поважнее, чем выглядывать во двор».

Но когда я очутился в мастерской, изо всех сил стараясь ни в коем случае не скрипнуть половицей и понимая, что здесь у меня слышен малейший шорох из лавки Жюпьена, мне стало ясно, как неосторожно вели себя Жюпьен и г-н де Шарлюс и как им повезло.

Я не смел шевельнуться. Конюх Германтов, пользуясь, вероятно, тем, что хозяева в отъезде, перенес в мастерскую столяра лестницу-стремянку, до того стоявшую в каретном сарае. И если бы я на нее взобрался, я бы мог открыть оконце, прорезанное в перегородке, и слышать все так, будто находился в мастерской Жюпьена. Но я боялся шуметь. Да это было и не нужно. Мне даже не пришлось жалеть, что я потратил несколько минут, чтобы добраться до моей комнатушки. Судя по тому, что первое время из мастерской Жюпьена доносились только нечленораздельные звуки, можно было предположить, что слов прозвучало очень немного. Правда, в этих звуках было столько свирепости, что, если бы параллельно им всякий раз не раздавались октавой выше жалобные стоны, можно было бы подумать, что рядом со мной один человек перерезает горло другому, а затем убийца вместе с воскресшей жертвой принимают ванну, чтобы скрыть следы преступления. Позже я пришел к выводу, что от наслаждения бывает шуму не меньше, чем от страданий, особенно когда за ним немедленно следует страх зачать ребенка (о чем в данном случае и речи быть не могло, если пренебречь малоубедительным примером из «Золотой легенды»)[7] или забота о чистоте. Наконец примерно через полчаса (за это время я крадучись забрался на стремянку, чтобы подсматривать в окошко, но так и не открыл его) завязался разговор. Жюпьен энергично отказывался от денег, которые хотел ему дать г-н де Шарлюс.

Затем г-н де Шарлюс вышел из мастерской. «Зачем вы так выбриваете подбородок? – ласково сказал жилетник барону. – Хорошая борода – это так красиво!» – «Фи, терпеть не могу», – возразил барон. Однако в дверях он задержался, расспрашивая Жюпьена о нашем квартале. «Вы знаете что-нибудь о продавце каштанов там, на углу, не о том, что слева, это ужас, а о том, что по четной стороне, – такой здоровенный чернявый парень? А в аптеке напротив лекарства развозит очень славный велосипедист». Эти расспросы, очевидно, обидели Жюпьена. С видом оскорбленной в своих чувствах кокетки он приосанился и заметил: «А вы повеса, как я посмотрю». Его печальный, холодный, манерный упрек, видимо, задел г-на де Шарлюса за живое, и, стремясь загладить дурное впечатление от своего любопытства, он стал о чем-то просить Жюпьена, слишком тихо, чтобы я мог расслышать слова, но понятно было, что для исполнения его просьбы им придется вернуться в мастерскую и что эта просьба тронула и утешила жилетника, потому что он впился в пухлое и налитое кровью лицо барона, обрамленное сединой, долгим, счастливым взглядом человека, услыхавшего что-то чрезвычайно лестное для его самолюбия, согласился исполнить то, о чем просил барон, и, отпустив несколько непочтительных замечаний, вроде: «Да уж, филейная часть у вас что надо!», просиял и сказал с волнением, благодарностью и превосходством в голосе: «Да иди уже, иди, баловник!»

– Я потому возвращаюсь к вопросу о водителе трамвая, – настойчиво продолжал г-н де Шарлюс, – что, кроме всего прочего, это бы скрасило мне обратный путь. Я иногда как халиф, который бродил по Багдаду под видом простого купца[8], снисхожу до того, чтобы погнаться за какой-нибудь занятной особой, чей облик показался мне примечательным. – Я обратил внимание на ту же характерную черту в его речи, которую раньше заметил у Берготта. Если бы ему когда-нибудь пришлось давать показания в суде, он бы употреблял не те выражения, которые скорее убедят судей, а те берготтескные фразы, которые ему с ходу подсказывал его неповторимый литературный темперамент и которые ему приятно было произносить. Вот и г-н де Шарлюс разговаривал с жилетником тем же языком, что со светскими знакомыми, и даже злоупотребляя своими излюбленными словечками: робость, с которой он пытался бороться, не то оборачивалась чрезмерной гордыней, не то побуждала его безотчетно (ведь мы смущаемся в обществе людей не нашего круга) приоткрывать свое истинное «я», а оно в самом деле было полно гордыни и несколько безумно, как говорила герцогиня Германтская. «Чтобы не сбиться со следа, – продолжал он, – я, как какой-нибудь скромный учитель или молодой красавчик врач, вскакиваю в тот же трамвай, что эта особа, которую я упоминаю в женском роде лишь потому, что так полагается, ведь говорим же мы о принце: „августейшая особа“. Если она пересаживается с трамвая на трамвай, я приобретаю, заодно, вероятно, с чумной бациллой, билетик на „пересадку“, номерной, причем номер у него далеко не всегда первый, хотя это ведь мой номер! Таким манером я „пересаживаюсь“ раза три, а то и четыре! Иногда я совершенно обессиленный оказываюсь в одиннадцать вечера на Орлеанском вокзале и вынужден ехать назад! И если бы только на Орлеанском вокзале! Однажды, например, мне никак не удавалось завязать разговор, и я доехал до самого Орлеана в одном из этих ужасных вагонов, где между треугольничками устройств, именуемых „багажными сетками“, вам мозолят глаза фотографии главных достопримечательностей, расположенных по этой ветке. Там нашлось только одно свободное место, передо мной в качестве исторического памятника торчал Орлеанский собор, самый уродливый во Франции[9], и принудительно на него смотреть было так тяжело, будто разглядываешь его башни в стеклянном шарике внутри одной из этих сувенирных ручек, от которых воспаляются глаза. Я вышел в Обре́ вслед за интересовавшей меня молодой особой, которую, увы, на перроне ждала родня, а я-то подозревал ее во всех пороках, кроме этого! Единственным моим утешением, пока я ждал обратного поезда, оказался дом Дианы де Пуатье[10]. Хотя, даром что она очаровала одного из моих венценосных предков, мне по вкусу более осязаемая красота. И вот, чтобы уберечься от тоски одинокого возвращения домой, мне бы хотелось познакомиться с кондукторами спального вагона и омнибуса. Словом, пускай это вас не шокирует, – заключил барон, – это просто манера поведения. Например, я не желаю никакого физического обладания, когда вижу светских молодых людей, но, чтобы успокоиться, мне нужно их задеть, я имею в виду не физически прикоснуться, а задеть их за живое. Как только молодой человек, прежде оставлявший мои письма без ответа, начинает мне беспрестанно писать, как только я почувствую, что его душа в моем распоряжении, так сразу же и успокаиваюсь, вернее, успокоился бы, если бы вскоре меня не начал занимать другой юноша. Любопытно, не правда ли? Кстати, о светских молодых людях, вы никого не знаете среди тех, кто сюда приходит?» – «Никого, детка. Хотя нет, есть один, черноволосый, очень высокий, с моноклем, вечно смеется, вертлявый такой». – «Не пойму, о ком вы говорите». Жюпьен дополнил описание, г-н де Шарлюс не мог взять в толк, о ком речь, ведь он не знал, что жилетник принадлежит к людям, более многочисленным, чем нам кажется, которые не запоминают, какого цвета волосы у малознакомого человека. А я знал об этом недостатке Жюпьена, заменил черные волосы белокурыми, и понял, что портрет точно описывает герцога де Шательро. «Возвращаясь к юношам не из простых, – продолжал барон, сейчас мне вскружил голову один странный паренек, умный маленький буржуа, он ведет себя по отношению ко мне на удивление неучтиво. Он совершенно не представляет себе ни моего необычайного величия, ни того, насколько сам он микроскопический вибрион. В конце концов, что мне за дело, пускай этот осленок ревет сколько ему угодно перед моей величавой епископской ризой». – «Епископской! – вскричал Жюпьен, который не понял ничего из последних слов г-на де Шарлюса, но слово «епископской» его изумило. – Но религия же тут ни при чем», – возразил он. «У меня в роду три папы[11], – пояснил г-н де Шарлюс, – я обладаю наследственным правом облачаться в алый цвет благодаря двоюродному деду-кардиналу, чья племянница передала моему деду по наследству герцогский титул. Вижу, вы глухи к метафорам и равнодушны к французской истории. Впрочем, – добавил он, не столько в заключение своей речи, сколько в предостережение, – пускай меня влечет к молодым особам, которые бегут от меня, из страха, разумеется, поскольку одно лишь почтение запечатывает им уста и не позволяет крикнуть, что они меня любят, мой интерес как-никак требует от них принадлежности к высшей знати. К тому же, как бы я к ним ни тянулся, их напускное равнодушие может произвести на меня действие прямо противоположное. Если по глупости они упорствуют, мне делается противно. Приведу пример из более вам привычного класса общества: когда мой особняк подновляли, я не захотел разжигать ревность среди всех герцогинь, оспаривавших друг у друга честь приютить меня, чтобы потом иметь право мне поминать, что я пользовался их гостеприимством, словом, я на несколько дней перебрался, как говорится, в отель. Я был знаком с одним коридорным, я указал ему на одного занятного юного лакея, закрывавшего дверцы экипажей, но юнец проявил строптивость. В конце концов, доведенный до крайности, я, желая доказать чистоту моих намерений, предложил ему непомерные деньги за то, чтобы он пришел ко мне в номер на пять минут для простого разговора. Я прождал напрасно. Тогда меня охватило такое отвращение, что я выходил из отеля только через служебную дверь, лишь бы не видеть рожицу этого мерзкого маленького шалопая. Позже я узнал, что он не получил ни одного из моих писем, все они были перехвачены, первое коридорным, который ему позавидовал, второе добродетельным дневным швейцаром, а третье ночным швейцаром, который любил мальчишку и спал с ним в тот час, когда на небеса восходит Диана. Однако отвращение у меня не прошло, и, если бы мне доставили этого лакея, как простую дичь, на серебряном блюде, я бы его оттолкнул и меня бы стошнило. Беда в том, что с тем юным буржуа мы говорили о серьезных вещах, а теперь между нами все кончено и надежды мои рухнули. Но вы бы могли оказать мне огромную услугу, могли бы свести нас; нет, нет, от одной мысли об этом я повеселел и чувствую, что еще не все пропало».

С самого начала этой сцены с глаз моих спала пелена, и г-н де Шарлюс мгновенно предстал им в совершенно новом облике, как по мановению волшебной палочки. До сих пор я ничего не понимал, а потому ничего не видел. Порок (для удобства воспользуемся этим словом), любой порок, присущий человеку, сопровождает его, подобно незримому гению, которого люди не замечают, пока не узнают, что он здесь. Доброта, коварство, имя, светские связи не бросаются в глаза, они таятся внутри нас. Даже Одиссей поначалу не узнал Афину[12]. Но боги мигом распознают богов, подобное тянется к подобному, так и г-н де Шарлюс распознал Жюпьена. До сих пор я вел себя с г-ном де Шарлюсом, как рассеянный, который не замечает округлившейся талии своей беременной собеседницы и, слыша, как она с улыбкой твердит ему: «Я что-то устала», упрямо допытывается: «Но быть может, вы нездоровы?» Однако стоит кому-нибудь сказать: «Она ждет ребенка», как он сразу заметит ее живот и уже ничего, кроме живота, замечать не будет. Знание отверзает нам глаза, а развеявшееся заблуждение снабжает нас дополнительным органом восприятия.

Многие не любят признавать, что этот закон имеет к ним хоть какое-то отношение, а ведь они ни в чем не подозревали своих знакомых господ де Шарлюсов, причем довольно долго, пока в один прекрасный день на гладкой поверхности какого-нибудь лица, похожего на все прочие, не проступали буквы, начертанные невидимыми до поры до времени чернилами, и не складывались в слово, любезное древним грекам; чтобы убедить себя, что окружающий мир поначалу представляется им голым, лишенным тысячи прикрас, явленных более просвещенным личностям, этим людям стоит только вспомнить, сколько раз в жизни они оказывались на волосок от того, чтобы совершить бестактность. Ни один признак в лице человека, у которого на лбу ничего не написано, не подсказывал им, что это брат, или жених, или любовник той самой женщины, о которой они уже готовы сказать: «Ну и дрянь!» Но к счастью, сосед вовремя шепнул им словцо, и роковое замечание замерло у них на устах. И тут же, как мене, текел, фарес, всплывают слова: он жених, или брат, или любовник этой женщины, и не подобает при нем обзывать ее дрянью. И это новое сведение, одно-единственное, повлечет за собой полный пересмотр всего, что было ему известно о целой семье: какие-то сведения уйдут в тень, какие-то, наоборот, выступят на первый план. Да, в г-не де Шарлюсе, как конь в кентавре, обитало другое существо, совокуплявшееся не так, как другие мужчины, да, это существо срослось с бароном воедино, но я-то этого никогда не замечал. Теперь абстрактное материализовалось, существо стало понятным, сразу утратило дар невидимости, и превращение г-на де Шарлюса в другого человека оказалось настолько полным, что не только резкие перемены в его лице и голосе, но задним числом даже взлеты и падения в его отношении ко мне, все то, что до сих пор представлялось моему уму непоследовательностью, сделалось ясным, несомненным: так предложение кажется бессмысленным, пока составляющие его буквы разбросаны как попало, но стоит расположить их по порядку – и проступает мысль, которая останется у нас в памяти.

К тому же теперь я понимал, почему недавно, когда г-н де Шарлюс выходил от г-жи де Вильпаризи, мне показалось что он похож на женщину: он и был женщиной! Порода людей, к которой он принадлежал, не так противоречива, как можно подумать: женственность заложена в их натуре, поэтому их идеал – мужественность, и на остальных мужчин они похожи только внешне; внутри их зрачков – отверстий, сквозь которые мы видим вселенную, – заранее запечатлен силуэт не нимфы, но эфеба. Это племя, над которым тяготеет проклятие, племя, обреченное на пожизненную ложь и вероломство, – ведь людям этого племени известно, что их влечение, то, что для всего живого есть наивысшая прелесть бытия, считается достойным кары, постыдным, непристойным; это племя, вынужденное отрекаться от Христа, ведь они, христиане, доведись им предстать перед судом в роли обвиняемых, должны пред Богом и во имя Его отпираться, как от клеветы, от того, что для них главное в жизни; это сыновья, у которых нет матери, ведь они вынуждены лгать ей всю жизнь и даже в час ее кончины; это друзья, лишенные дружбы, хотя часто их бесспорное обаяние привлекает к ним людей и сердца их часто готовы отозваться на дружеский призыв; но разве можно назвать дружбой чувство, которое едва теплится, и то лишь благодаря обману, потому что стоит им хоть раз позволить себе потянуться к кому-нибудь искренне, с доверием – и сразу же их брезгливо оттолкнут; разве что попадется им человек с умом непредвзятым и даже способным на сочувствие, но и он, оставаясь в плену психологических условностей, выведет из услышанного признания, что сам стал предметом чувства, порожденного пороком и глубоко ему чуждого; так судьи иногда скорее готовы простить убийство человеку с необычными склонностями, а измену еврею, оправдывая эти преступления следствием первородного греха и фатальным влиянием расы. И наконец – во всяком случае, согласно теории, которая родилась у меня первоначально (позже, как будет видно, она изменится), есть одно противоречие, которое должно было бы приводить их в особенную ярость, если бы оно не ускользало от них в силу иллюзии, дающей им силу видеть и жить: это любовники, которым почти недоступна та самая любовь, в надежде на которую они черпают силы идти на такой риск, терпеть такое одиночество, ведь влюбляются они как раз не в такого, как они, а в мужчину, у которого нет ничего общего с женщиной, и этот мужчина не может их любить, а значит, их влечение неутолимо, разве только они купят себе взаимность за деньги или призовут на помощь воображение, которое уверит их, что те, кому они отдаются, – настоящие мужчины. Их честь висит на волоске, их свобода всегда мимолетна: они свободны, пока их преступление не раскрыто; положение их ненадежно, как у того поэта, которого вчера славили во всех салонах, рукоплескали ему во всех лондонских театрах, а назавтра его изгоняют из любых меблирашек, и негде ему голову преклонить[13]; они вращают мельничные жернова, как Самсон, и твердят его слова:

Непримиренными два пола встретят смерть[14];

и даже сочувствия им не дождаться, разве что в дни великих невзгод, когда вокруг жертвы сплотится как можно больше сочувствующих, как евреи сплотились вокруг Дрейфуса, – но обычно даже у себе подобных это племя не вызывает сострадания: любому отвратительно видеть свое отражение в зеркале, которое ему уже не льстит, а являет все изъяны, которых он не желал замечать у себя; это зеркало твердит им, что их любовь, вернее, то, что они принимали за любовь (и, повинуясь общественному инстинкту, спекулировали этим словом, окружая его всем, что могут добавить к любви поэзия, живопись, музыка, рыцарственность, аскетизм), – что эта любовь порождена не прекрасным идеалом, который они себе избрали, а неизлечимой болезнью; и совсем как евреи (не считая тех, что, желая общаться только с единоплеменниками, вечно твердят ритуальные словечки и отпускают банальные шуточки), они избегают друг друга, ищут тех, кто на них не похож, кто не хочет с ними общаться, и прощают им щелчки по носу, и упиваются их снисходительностью; но остракизм и унижения все же заставляют их льнуть к себе подобным, и в конце концов гонения, сходные с теми, что знакомы Израилю, превращают их в единое племя, с особыми чертами внешности и характера, иногда прекрасными, нередко отталкивающими; и пускай тот, кто лучше приспособился к вражескому племени и полнее с ним слился, безжалостно издевается над теми, кому это не удалось, – все равно для душевного отдыха эти люди общаются с себе подобными и даже находят в них опору, причем, отвергая самую мысль, что они – народ (самое имя этого народа – страшное оскорбление), охотно разоблачают соплеменников, не столько желая им навредить, хотя и не без того, сколько в поисках оправдания для самих себя; как врач ищет аппендицит, так они повсюду выискивают извращения, забираясь в дебри истории и (точь-в-точь как израэлиты приводят в пример Иисуса) не забывая упомянуть, что Сократ тоже был одним из них, причем их не заботит, что никакой нормы не было, пока гомосексуализм был нормой, как не было врагов христианства до Христа, и что преступление – дитя позора, ведь под бременем позора только те и выживают, кого не убедить никакой проповедью, не увлечь никаким примером, не сломить никакой карой; их врожденная предрасположенность настолько сильна, что (хотя иногда ей сопутствуют прекрасные душевные качества) внушает другим людям большее отвращение, чем пороки, свойственные низким душам, – воровство, жестокость, злонамеренность, – пороки, которые обычно легче понять, а потому и простить; их объединяет франкмасонское братство, которое обширнее, действеннее и неуловимее настоящего франкмасонства, потому что основано на совпадении вкусов, потребностей, привычек, опасностей, первоначального опыта, знания, темных дел, запаса слов и понятий; члены этого братства, даже те, что не желают знать друг друга, мгновенно узнают собратьев по естественным признакам или условным знакам, вольным или невольным: нищий распознает себе подобного в важном господине, закрывая дверцу его экипажа, отец – в женихе дочери, тот, кто жаждет излечиться, покаяться, оправдаться перед судом, – во враче, священнике, адвокате; все они вынуждены хранить свою тайну, но посвящены в чужие, о которых остальное человечество не догадывается, а потому самые неправдоподобные приключенческие романы кажутся им правдивыми, ведь в анахроническом мире романа посланник дружит с каторжником, а принц непринужденно выходит из дома герцогини и тут же спешит повидаться с апашем (такая непринужденность дается аристократическим воспитанием и недосягаема для пугливого скромного буржуа); отщепенцы человеческого сообщества, они составляют его важную часть; их выискивают там, где и следа их нет, а они между тем бесстыдно и безнаказанно процветают там, где о них и не подозревают; и везде у них приверженцы – в народе, в армии, в храме, на каторге, на троне; живут они – во всяком случае, многие из них – в лестной и опасной близости к людям другого племени, бросают им вызов, играючи говорят с ними о своем пороке, как будто не имеют к нему отношения; слепота и лицемерие окружающих облегчают им эту игру, так что она может продолжаться годами, пока не разразится скандал и звери не сожрут укротителя; а до тех пор им приходится скрывать свою жизнь, отворачиваться от того, что притягивает взгляд, вглядываться в то, от чего хочется отвернуться, менять в разговоре род многих прилагательных – впрочем, это ограничение со стороны общества кажется им необременительным по сравнению с внутренними ограничениями, которые навязывает им порок или то, что по ошибке зовется пороком, и не чужой порок, а их собственный, притом что сами они никакого порока за собой не чувствуют. Но самые практичные, самые нетерпеливые, не желающие торговаться и усложнять себе жизнь, готовые объединять усилия ради выигрыша во времени, принадлежат сразу к двум обществам, и второе состоит исключительно из таких, как они.

Это поражает в бедных молодых людях, приехавших из провинции: у них нет связей, нет ничего кроме решимости стать когда-нибудь известным врачом или адвокатом; их душа и тело еще пусты, ни убеждений, ни манер, но они надеются быстро заполнить эту пустоту, как комнатку, снятую в Латинском квартале, для которой купили такую же мебель, что приметили и взяли за образец у тех, кто уже «всего добился» в той полезной, серьезной профессии, что должна принять их в свое лоно и прославить; но в иные вечера то особое пристрастие, с которым они, сами того не зная, родились, как рождаются с талантом к рисованию или музыке или с предрасположенностью к слепоте, то, быть может, единственное, что есть в них воистину оригинального, властно приказывает им пренебречь полезным для карьеры собранием людей, чья речь, образ мыслей, одежда и прически служат им примером для подражания. В той части города, где они поселились, обычно они видятся лишь с соучениками, профессорами да несколькими преуспевшими земляками-покровителями, однако успели быстро свести знакомство с другими молодыми людьми, близкими им по особым склонностям: так в небольшом городке находят друг друга учитель старших классов и нотариус, если оба любят камерную музыку или средневековые статуэтки из слоновой кости; прилагая к предмету своего увлечения тот же практический ум, ту же профессиональную хватку, что помогают им делать карьеру, они попадают в среду, куда точно так же не допускают непосвященных, как в кружок любителей старинных табакерок, японских эстампов, редких цветов; в таких компаниях, где каждый рад пополнить знания и ценит возможность обмена, уживаются, как в клубе филателистов, полное взаимопонимание знатоков и яростное соперничество коллекционеров. Впрочем, в кафе, где они всегда занимают один и тот же стол, никто не знает, что это за компания, общество рыболовов, редакция журнала или уроженцы Эндра: они безукоризненно одеты, сдержанны, равнодушны и лишь украдкой осмеливаются глянуть на светских молодых людей, на «львов», которые неподалеку от них шумно хвастаются любовницами; и только двадцать лет спустя, когда первые будут уже без пяти минут академиками, а вторые стареющими салонными щеголями, серьезные молодые люди узнают, что Шарлюс, самый обольстительный когда-то за соседним столом, а теперь толстый и седой, был на самом деле таким же, как они, просто он жил в другом мире, где царили другие символы, где были приняты чуждые им знаки, и эта разница вводила наблюдателей в заблуждение. Но среди объединений одни организованы лучше, другие хуже: «Союз левых» отличается от «Социалистической федерации»[15], а какое-нибудь «Мендельсоновское музыкальное общество» от «Скола канторум»[16]; так, в иные вечера за соседним столом оказываются экстремисты, позволяющие соседу украдкой надеть им браслет, спрятав его под манжетой, или цепь, которую прикрывает сорочка; они упорными взглядами, гоготом, смешками, бесцеремонностью, с которой поглаживают друг друга, обращают в бегство компанию школьников за соседним столиком, а официант обслуживает их вежливо, но с едва скрываемым негодованием, как в те вечера, когда подает ужин дрейфусарам, при этом если бы не предвкушение чаевых, с удовольствием сбегал бы за полицией.

С точки зрения разума, пристрастия одиночек – полная противоположность таким профессиональным объединениям, и в каком-то смысле это справедливо – разум уподобляется в этом отношении самим одиночкам, полагающим, будто ничего нет общего между организованным пороком и тем, что сами они считают непонятой любовью; но с другой стороны, это все же не вполне справедливо, поскольку, не говоря уж о том, что те и другие относятся прежде всего к разным физиологическим типам, они к тому же в разное время проходят этапы патологической или просто общественной эволюции. Правда, что одиночки не так уж редко вливаются в такие организации – иной раз просто от усталости или для удобства (так некоторые в конце концов ставят у себя телефон, хотя поначалу были его яростными противниками, или соглашаются принимать у себя членов семейства принцев Йенских, или начинают делать покупки у Потена)[17]. Впрочем, обычно они находят там довольно холодный прием, поскольку почти непорочный образ жизни, наложив на них отпечаток неопытности и безудержной мечтательности, придал их натуре исключительно женственный характер, а именно это всячески пытались изжить профессионалы. И нужно признать, что в натуре у некоторых новичков женское начало не только примешивается к мужскому, но и отвратительно бросается в глаза: то их сотрясают истерические судороги, то они заходятся визгливым смехом до дрожи в руках и в коленках, в общем, они похожи на обычных людей не больше, чем мартышки с меланхолическим взглядом обведенных чернотой глаз, с хваткими задними лапами, наряженные в смокинг с черным галстуком; поэтому люди более испорченные считают, что компрометируют себя в обществе этих неофитов, и неохотно допускают их в свой круг, но все же допускают, и тогда они получают доступ к льготам, посредством которых коммерция и предпринимательство преобразили жизнь отдельных людей, предоставив в их распоряжение яства, которые прежде были им не по средствам, да и найти их было трудно, а теперь они очутились среди такого изобилия, о котором, пока были одни, не могли мечтать даже в огромной толпе. Но даже при всех этих бесчисленных отдушинах ограничения, налагаемые обществом, все равно слишком тяжелы для некоторых, особенно для тех, кто никогда не ведал ограничений умственных и кому их вид любви кажется еще более редким, чем на самом деле. Ненадолго оставим в стороне тех, кто по причине своей склонности считает себя выше женщин и презирает их, воображая, что гомосексуальность – привилегия великих умов и славных эпох; эти люди, желая приобщить кого-нибудь к своим пристрастиям, выбирают не тех, кто, как им кажется, имеет к этому склонность, как морфинист к морфию, а тех, кто представляется им наиболее достойным; их обуревает страсть к апостольскому служению; так другие проповедуют сионизм, отказ от военной службы, сен-симонизм, вегетарианство или анархизм. Некоторые, если их застать поутру в постели, выглядят совершенно по-женски, и выражение лица у них женское, свойственное всему женскому полу; даже их волосы твердят о том же: локоны, разметавшись, ложатся так женственно, так естественно ниспадают на щеки подобием кос, что удивляешься: как едва проснувшаяся юная женщина, девушка, Галатея[18], заключенная в еще бессознательном мужском теле, ухитряется так изобретательно, сама, никем не наученная, отыскивать мельчайшие лазейки из своей тюрьмы и находить то, что необходимо ей для жизни. Разумеется, молодой человек, которому принадлежит это восхитительное лицо, не говорит: «Я женщина». Даже если по одной из множества возможных причин он живет с женщиной, он может не признаваться ей, что он такой же, как она, и клясться, что никогда не вступал в отношения с мужчинами. Но пускай она увидит его таким, как мы его изобразили: в постели, в пижаме, с голыми руками, голой шеей, по которой разметались черные пряди. Пижама превратилась в женскую ночную кофточку, голова – в головку юной испанки. Любовница в ужасе – ее глазам открылись такие правдивые признания, каких ни словами не выскажешь, ни даже поступками, впрочем, поступки их рано или поздно подтвердят (если еще не подтвердили), потому что каждое живое существо стремится к удовольствию и, если не слишком порочно, ищет удовольствия у пола, противоположного его собственному. А для человека с необычными наклонностями порок начинается не когда он вступает в некие отношения (это может быть вызвано самыми разными причинами), а когда удовольствие он находит у женщины. Молодой человек, которого мы только что попытались запечатлеть, столь несомненно был женщиной, что женщин, смотревших на него с вожделением (если они, конечно, не питали необычных пристрастий), ожидало такое же разочарование, как героинь шекспировских комедий, которых разочаровывает переодетая девица, выдающая себя за подростка. Обман совершенно такой же, и сам он это знает, догадывается о разочаровании, которое испытает женщина без всякого даже переодевания, и чувствует, какой источник поэтического воображения таится в такой ошибке. И пускай даже он не признается в том, что он женщина, своей требовательной подруге, – если только она сама не из Гоморры, – все равно, с какой хитростью, с каким проворством, с каким упрямством вьющегося растения женщина, которую он носит в себе, не сознающая себя, но очевидная, ищет мужской орган. Стоит только взглянуть на эту россыпь вьющихся волос на белой подушке, и понимаешь, что вечером, если молодому человеку удастся ускользнуть из родительских рук, то вопреки родителям, вопреки себе самому не к женщине он помчится. Пускай любовница накажет его, запрёт, на другой же день мужчина-женщина найдет способ прилепиться к мужчине – так вьюнок выбрасывает свои усики туда, где ему подвернутся лопата или грабли[19]. И восхищаясь трогательным изяществом, запечатленным в облике какого-нибудь мужчины, его прелестью, непосредственным дружелюбием, совершенно мужчинам несвойственным, с какой стати нам ужасаться, когда мы узнаем, что этого молодого человека тянет к боксерам? Это две стороны одной и той же медали. Та сторона, что нам претит, еще и трогательнее других, трогательней любого изящества, потому что в ней отразился бессознательный порыв природы: это осознаёт себя пол; и вопреки заблужденьям пола, выступает на поверхность его сокровенная попытка ринуться на поиски того, что по изначальной ошибке общества оказалось вдали от него. Одним, наверно, самым робким в детстве, совсем не нужно, чтобы наслаждение, к которому они стремятся, носило чувственный характер, лишь бы связать его с мужским лицом. Другим, наделенным, вероятно, более необузданной чувственностью, настоятельно требуется физическое наслаждение, добытое определенным способом. Эти своими признаниями наверняка перепугали бы среднего обывателя. Живут они, видимо, не полностью под знаком Сатурна: женщины для них не настолько исключены, как для первых, которые с ними только разговаривают, кокетничают, разыгрывают воображаемые романы, но помимо этого женщины для них не существуют. А вторые ищут тех женщин, что любят женщин: они могут свести их с молодым человеком и усилить наслаждение, которое с ним обретут; более того, они могут наслаждаться этими женщинами так, как будто это мужчины. Поэтому у тех, кто любит мужчин первого типа, ревность может пробудить только мысль о том, какое наслаждение любимый человек мог бы испытать с другим мужчиной, – ведь таким влюбленным чужда любовь к женщинам, это для них не источник удовольствия, а только привычка да возможность когда-нибудь вступить в брак – а страдать они могут лишь из-за той любви, которая доставляет любимому радость; а вот те, что любят второй тип, часто ревнуют к женщинам. Потому что, вступая в отношения с женщиной, которая любит женщин, мужчины второго типа играют для нее роль другой женщины, и женщина дает им примерно то же самое, что они находят у мужчины; поэтому ревнивый друг страдает, чувствуя, что для человека, которого он любит, женщина, от которой этот любимый не в силах оторваться, почти то же самое, что мужчина, и в то же время что этот любимый почти ускользает от него, потому что в глазах женщин он совсем другой, незнакомый, он – некое подобие женщины. Не будем говорить о молодых сумасбродах, которые из какого-то ребячества, желая подразнить друзей и шокировать родителей, с непонятным упорством облачаются в наряды, напоминающие женские платья, красят губы и подводят глаза; не будем принимать их во внимание, им предстоит слишком жестоко поплатиться за свои пристрастия; всю дальнейшую жизнь они проведут в напрасных попытках аскетически строгим костюмом исправить вред, который причинили себе, когда отдались во власть того же беса, что толкает молодых дам из Сен-Жерменского предместья вести скандальную жизнь, отринуть все приличия, издеваться над родными – пока они в один прекрасный день не примутся настойчиво и безуспешно карабкаться вверх по склону, с которого им было так весело, так занятно катиться вниз, а вернее, по которому они были просто не в силах не скатиться. И наконец, отложим на потом разговор о тех, кто заключил договор с Гоморрой. Мы скажем о них, когда с ними сведет знакомство г-н де Шарлюс. Оставим всевозможные разновидности, до которых еще дойдет дело позже, а теперь, чтобы завершить наш обзор, добавим лишь несколько слов о тех, с кого мы начали, об одиночках. Наделяя свой порок исключительностью, которой он на самом деле не обладал, они с того дня, как открыли его у себя, решили жить одни; до этого они носили его в себе, сами о том не догадываясь, – разве что дольше, чем все остальные. Ведь никто не знает о себе изначально, что он человек с необычными наклонностями, или поэт, или сноб, или злодей. Когда школьнику, который начитался стихов о любви или насмотрелся непристойных картинок, хотелось после этого прижаться к товарищу, он воображал, будто просто разделяет с ним общее для обоих влечение к женщине. Как ему уразуметь, что он не такой, как все, если он узнаёт в себе именно то, что чувствует, когда читает мадам де Лафайетт, Расина, Бодлера, Вальтера Скотта, и ведь он еще не очень умеет с помощью самонаблюдения распознать то, что добавляет от себя, и заметить, что, хотя чувство то же самое, но направлено оно на другой предмет, что его влечет не Диана Вернон, а Роб Рой?[20] Многие, инстинктивно защищаясь благоразумием, опережающим более зоркий взгляд разума, видят, как зеркало и стены их спален исчезают под олеографиями, изображающими актрис; они сочиняют стихи, что-то вроде:

Люблю на свете только Хлою,

Она прекрасней всех, не скрою,

Но право, я ее не стою.

Значит ли это, что в начале жизни они обладали склонностью, которая в дальнейшем исчезла, как исчезают детские белокурые волосы, превращаясь в черные как смоль? Кто знает, может быть, фотографии женщин – это начало лицемерия, а кроме того, начало отвращения, которым они проникаются к другим, наделенным тем же пристрастием? Но именно для одиночек лицемерие особенно мучительно. Быть может, даже примера другого племени, евреев, недостаточно будет, чтобы объяснить, как мало влияет на них воспитание и как ловко удается им вернуться к страсти, овладевающей ими так же беспощадно, как тяга к самоубийству, которая возвращается к сумасшедшему, как его ни охраняй, и чуть только его спасли из реки, где он топился, помогает ему отравиться, добыть револьвер и тому подобное; и мало того, что людям другого племени непонятны, невообразимы, ненавистны радости, жизненно необходимые этой страсти, – вдобавок посторонним внушают ужас нередкие опасности и постоянный стыд тех, кто ею одержим. В тот день, когда они чувствуют, что не в силах больше ни обманывать окружающих, ни обманываться сами, они переезжают в деревню и начинают избегать себе подобных (которые, по их представлениям, немногочисленны) – из ужаса перед противоестественностью или из страха искушения, а заодно сторонятся и всего остального человечества – от стыда. Им никогда не удается достичь истинной зрелости, время от времени они впадают в меланхолию и вот как-нибудь в воскресенье, в безлунный вечер, идут прогуляться по дороге до перепутья, а там их поджидает какой-нибудь друг детства, обитатель соседней усадьбы, хотя до сих пор они и словом не перемолвились. И так ничего и не сказав друг другу, они возобновляют в темноте на траве прежние игры. По будням они навещают друг друга, болтают о том о сем, не намекая на случившееся, точь-в-точь как будто ничего такого не делали и не собираются повторить, только в их отношениях проскальзывает какая-то холодность, какая-то ирония, раздражительность, обида или даже злоба. Потом сосед надолго отправляется в трудное путешествие верхом, штурмует горные кручи на спине мула, спит в снегу; его друг, полагающий, что его собственный порок – результат слабохарактерности, домоседства, застенчивости, понимает, что друг его изживет свой порок, избавится от него на высоте многих тысяч метров над уровнем моря. И в самом деле, этот друг женится. Однако покинутый не исцеляется (хотя мы увидим, что иногда наклонности, противоречащие обычным, оказываются исцелимы). Он требует, чтобы рассыльный молочника по утрам передавал ему сметану на кухне из рук в руки, а по вечерам, когда, желания слишком его донимают, блуждает, пока не представится случай вывести на верную дорогу пьяного или оправить куртку слепому. Конечно, иногда обладатели извращенных наклонностей вроде бы меняются, в их привычках больше не проглядывают признаки так называемого порока, им присущего; но ничто не исчезает: припрятанная драгоценность отыскивается; если больной стал меньше мочиться, это значит, что он больше потеет, но выделение жидкости продолжается. Однажды наш гомосексуал теряет юного родственника, и по его безутешной скорби вы понимаете, что обычные его влечения преобразились в любовь к этому юноше, любовь, быть может, чистую, для которой уважение важнее обладания: его влечения просто-напросто перечислились в эту любовь, как в чьем-нибудь бюджете перечисляются деньги из одной статьи расходов в другую, ничего не меняя в общем балансе. Бывает, что у больного приступ крапивницы ненадолго вытесняет обычные недомогания; так любовь к юноше-родственнику вытесняет на время, посредством метастазиса[21], прежние привычки, но рано или поздно они вновь вернутся на место хвори, которая их временно заменила собой, а потом прошла.

Тем временем вернулся сосед нашего одиночки, теперь он женат; в конце концов одиночке приходится позвать молодоженов в гости, и, когда он видит, как хороша собой юная новобрачная, как нежен с ней муж, ему становится стыдно за прошлое. Она уже в интересном положении, ей нужно вернуться домой пораньше, а муж остается; потом, собравшись уходить, он просит друга немного его проводить, тот сперва ничего не подозревает, но на перепутье обнаруживает, что оказался на траве в объятиях альпиниста и будущего отца, и все это без единого слова. И встречи возобновляются, но в один прекрасный день приезжает и поселяется неподалеку родственник молодой женщины, и теперь муж всегда гуляет с ним. Причем когда покинутый приезжает и пытается вызвать его на разговор, муж отталкивает его с негодованием, по которому наш одиночка, будь он тактичнее, угадал бы, что внушает отвращение. Однако позже является незнакомец, посланный неверным соседом; покинутый очень занят, не может его принять, и лишь позже начинает понимать, зачем приезжал тот человек.

И вот он тоскует в одиночестве. Всех удовольствий у него – съездить на курорт неподалеку и там задать кое-какие вопросы одному железнодорожнику. Но тот получил повышение, и его переводят на другой конец Франции; теперь наш одиночка не сможет узнавать у него расписание поездов и цены на билеты в первом классе; прежде чем вернуться в свою башню и мечтать, как Гризельда[22], он задерживается на пляже, словно причудливая Андромеда[23], которую не приплывет освобождать никакой аргонавт, словно бесплодная медуза, обреченная погибать на песке, или мается на перроне в ожидании поезда, бросая на толпу пассажиров взгляды, с виду равнодушные, презрительные или рассеянные; но, подобно искоркам света, которыми украшают себя некоторые насекомые, чтобы привлечь сородичей, или нектару, который источают иные цветы, чтобы приманить насекомых, способных их оплодотворить, взгляды эти не обманут того редкостного и, в сущности, неуловимого любителя необычной радости, когда она ему предлагается, того собрата, с кем наш специалист мог бы поговорить на своем особом языке; более того, этот язык, пожалуй, заинтересует какого-нибудь голодранца, болтающегося на перроне, но только ради корысти – так в безлюдной аудитории Коллеж де Франс на лекцию по санскриту собираются слушатели, но пришли они только погреться[24]. Медуза! Орхидея! В Бальбеке, ведомый исключительно инстинктом, я испытывал к медузе отвращение, но когда мне удавалось взглянуть на нее, как Мишле[25], с точки зрения естествознания и эстетики, я видел лазурную гирлянду. Ни дать ни взять лиловые морские орхидеи, отороченные прозрачным бархатом лепестков! Подобно множеству созданий животного и растительного мира, подобно растению, что производит ваниль, но мужской и женский орган у него разделены перегородкой, так что оно остается бесплодным, пока колибри или особые маленькие пчелы не перенесут пыльцу с одного на другой или пока человек не оплодотворит их искусственно (оплодотворение тут следует понимать в духовном смысле, потому что физически союз мужчины с мужчиной бесплоден, но в какой-то мере важно, чтобы человек мог обрести единственное наслаждение, которое ему дано испытать, и чтобы «каждое создание» могло подарить кому-нибудь «свою мелодию, свой жар, свой аромат»)[26], так вот, г-н де Шарлюс, подобно им всем, принадлежал к тем мужчинам, кого, несмотря на их многочисленность, можно назвать исключениями, потому что насыщение их сексуальных нужд зависит от совпадения слишком многих условий, да и условия эти слишком редко встречаются. Такие люди, как г-н де Шарлюс, обречены на компромиссы, которые будут возникать один за другим, и нетрудно предвидеть заранее, что им надо будет смиряться с полууступками, потому что иначе наслаждения не достичь; и без того взаимная любовь у большинства смертных связана с огромными, иногда неодолимыми помехами, но этим людям она, кроме того, готовит еще и совершенно особые препятствия; то, что всем дается очень редко, для них почти невозможно, и если им выпадет воистину счастливая встреча (или чутье подскажет им, что это возможно), то они будут куда счастливее нормальных влюбленных и вкусят необыкновенное, исключительное блаженство, от которого немыслимо отказаться. Вражда Монтекки и Капулетти ничто по сравнению со всевозможными препятствиями, которые пришлось преодолевать природе, и совершенно особыми исключениями из правил, на которые приходилось ей идти, пока она подстраивала случайности, приводящие к любви, сами по себе маловероятные; лишь после всех этих усилий бывший жилетник, собиравшийся спокойно уйти к себе в контору, пошатнулся, зачарованный, при виде пузатого пятидесятилетнего незнакомца; эти Ромео и Джульетта были вправе поверить, что их любовь – не минутный каприз, а воистину веление судьбы, предначертанное гармонией их характеров, и не только их, но и их предков, вплоть до самых далеких пращуров, а потому человек, с которым они соединятся, принадлежал им еще до рождения и привлек их с помощью силы, сравнимой с той, что правит мирами, где мы прожили наши предыдущие жизни. Г-н де Шарлюс отвлек меня, когда я смотрел, принесет ли шмель орхидее пыльцу, которую она ждала так долго и только по чистой случайности могла дождаться – случайности настолько невероятной, что она могла бы считаться настоящим чудом. Но то, что я сейчас наблюдал, тоже было чудом – примерно в том же роде и не менее удивительным. Как только я взглянул на встречу этих двоих теми же глазами, все в ней показалось мне прекрасным. Каких только хитростей не изобрела природа, чтобы заставить насекомых заняться скрещиванием цветов, которые без них остались бы бесплодными, потому что мужской цветок расположен слишком далеко от женского, или чтобы, в тех случаях, когда опылением занимается ветер, помочь ему сдуть пыльцу с мужского цветка, а женскому цветку – подхватить ее на лету; при этом природа еще и избавляет цветок-женщину от обязанности источать нектар (ведь приманивать на него насекомых уже не нужно), и от заботы о заманчивом для насекомых блеске венчика, а кроме того, принуждая цветок выделять жидкость, предохраняющую его от любой чужой пыльцы, следит, чтобы он сохранил себя для той, которая нужна для оплодотворения именно ему, – но все эти немыслимые хитрости природы казались мне не более волшебными, чем существование особой разновидности мужчин-гомосексуалов, чье назначение – дарить радости любви постаревшим мужчинам; такую разновидность влекут не любые мужчины, а только те, кто намного старше их; этим влечением управляют законы совпадений и соответствий, близкие тем, что ведают скрещиванием таких гетеростильных триморфных цветков, как lythrum salicaria[27]. Жюпьен только что явил мне пример этой разновидности, впрочем, не самый поразительный из тех, на которые может наткнуться, пускай не слишком часто, любой собиратель человеческого гербария, любой исследователь ботаники нравов, когда ему предстанет хрупкий юноша, ждущий авансов от крепкого пузатого господина лет пятидесяти и равнодушный к знакам внимания со стороны других юношей, точь-в-точь короткостолбиковые цветы-гермафродиты primula veris (первоцвета весеннего), которые бесплодны, пока их опыляют другие короткостолбиковые primula veris, но с радостью принимают пыльцу от длинностолбиковых первоцветов. Лишь впоследствии я разобрался, что же такое г-н де Шарлюс: для него были возможны разные способы соединения с другими людьми, своим многообразием, мимолетностью вплоть до полной неуловимости, а главное, отсутствием контакта между двумя участниками подчас еще больше напоминавшие о тех цветах в саду, что опыляются от соседнего цветка, никогда до него не дотрагиваясь. Некоторых людей ему было довольно зазвать к себе и несколько часов продержать под властью своих речей – и влечение, вспыхнувшее при первом знакомстве, утолялось. Соединение происходило посредством простых слов, так же просто, как у каких-нибудь инфузорий. Иногда, как это у него получилось со мной в тот вечер, когда он затребовал меня к себе после ужина у Германтов, утоление происходило благодаря яростной отповеди, которую барон швырял в лицо гостю: так некоторые цветы, снабженные пружинкой, орошают на расстоянии ошарашенное насекомое, невольно навлекшее на себя эту немилость. Г-н де Шарлюс, из угнетенного превращаясь в угнетателя, сразу же избавлялся от своей тревоги, успокаивался и прогонял гостя, который уже не казался ему желанным. В сущности, причина гомосексуальности кроется в том, что такой человек подходит к женщине слишком близко для того, чтобы установить с ней разумные отношения, и в результате подпадает под высший закон, в силу которого множество цветов-гермафродитов остаются неопыленными; иными словами, человек этот обречен на бесплодие самооплодотворения. Правда, в поисках мужской особи люди с таким отклонением часто довольствуются таким же, как они сами, женоподобным существом. Им довольно уже и того, что существо это не принадлежит к женскому полу, хотя они и сами носят в себе зародыш женщины, который, правда, не умеют вызвать к жизни; это в них общее с многими растениями-гермафродитами и даже с некоторыми животными-гермафродитами, например улитками: те не умеют оплодотворять сами себя, но их могут оплодотворить другие гермафродиты. Те, кого влечет к людям их пола, охотно цепляются за Древний Восток или Золотой век Греции, но в сущности, они могли бы заглянуть еще дальше, в те «испытательные» эпохи, когда не существовало еще ни двудомных растений, ни однополых животных, во времена первобытного гермафродитизма, следы которого дошли до нас в виде рудиментарных мужских органов в женской анатомии и женских – в мужской. Мимика Жюпьена и г-на де Шарлюса, поначалу для меня непонятная, показалась мне такой же примечательной, как искусительные знаки, которые, если верить Дарвину, подают насекомым не одни только сложноцветные, вздымающие мелкие цветочки своих головок, чтобы их было видно издали, – бывает, например, что и гетеростильное растение выворачивает и изгибает свои тычинки, проторяя проход насекомым, или окатывает их влагой, или их просто зазывают во двор ароматы нектара и сияние венчиков. С этого дня г-ну де Шарлюсу пришлось изменить время своих визитов к г-же де Вильпаризи, и не потому, что он не мог встречаться с Жюпьеном в другом месте (это было бы даже удобнее); дело в том, что для него, как для меня, послеполуденное солнце и цветущий куст были наверняка связаны с воспоминанием о Жюпьене. Кстати, г-н де Шарлюс не ограничился тем, что отрекомендовал семью Жюпьена г-же де Вильпаризи, герцогине Германтской и прочим блистательным дамам, которые тут же стали прилежными заказчицами юной вышивальщицы, тем более что на всех не пожелавших или просто не поторопившихся явиться к ней с заказами барон тут же обрушил беспощадные репрессии, не то для острастки, не то из ярости, ведь они покусились на меры, упрочивавшие его господство; Жюпьена он стал пристраивать на все более доходные должности, а потом и вообще взял его к себе секретарем на условиях, к которым мы еще вернемся. «Эх, везет же этому Жюпьену», – говорила Франсуаза, склонная то приуменьшать, то преувеличивать благодеяния смотря по тому, распространялись ли они на нее или на других. Хотя в этом случае ей не было нужды в преувеличениях, да и зависти она не испытывала, потому что искренне любила Жюпьена. «Какой барон добрый, – добавляла она, – такой приличный, такой благочестивый, такой порядочный! Была бы у меня дочь на выданье да была бы я из богатых, отдала бы ее за барона с закрытыми глазами». – «Постойте, Франсуаза, – мягко возражала мама, – сколько же мужей было бы у вашей дочки? Помните, вы уже обещали ее Жюпьену». – «Ну конечно, – отвечала Франсуаза, – Жюпьен тоже был бы прекрасным мужем. Мало ли что одни богатые, а другие бедные, для природы это все едино. Барон и Жюпьен – одного сорта люди».

Впрочем, в те времена, сделав это первое открытие, я сильно преувеличивал избирательность и исключительность их союза. Разумеется, каждый человек, подобный г-ну де Шарлюсу, – создание необыкновенное, ведь на какие бы уступки ни толкали его жизненные обстоятельства, он их отвергает, поскольку ищет главным образом любви мужчины другой породы, то есть такого, который любит женщин, а значит, его полюбить не сможет; вопреки тому, что я подумал тогда во дворе, видя, как Жюпьен кружит вокруг г-на де Шарлюса, будто орхидея, заигрывающая со шмелем, подобные исключительные, достойные жалости создания весьма многочисленны, – по причине, которая прояснится только к концу книги, как будет видно из дальнейшего изложения, – и сами жалуются скорее на то, что их слишком много, а не слишком мало. Потому что два ангела, которые пришли к воротам Содома узнать, точно ли обитатели, как сказано в Книге Бытия, поступают так, каков вопль на них, восходящий к Всевышнему, были выбраны Господом весьма неудачно (хотя этому можно только порадоваться): лучше бы он доверил это поручение содомиту[28]. Уж его-то не тронули бы оправдания вроде «я отец шести детей, у меня две любовницы»; он не опустил бы свой пламенный меч, не смягчил санкции[29]. Он бы возразил: «Да – и твоя жена терзается от ревности. И даже если ты этих женщин нашел не в Гоморре, все равно ты проводишь ночи с пастухами Хеврона»[30]. И немедленно прогнал бы его назад, в город, который вот-вот подлежал истреблению серным и огненным дождем[31]. Однако всем тайным содомитам позволили удрать, и в соляные столпы они не превратились, даром что при виде каждого мальчика оборачивались, как жена Лота. Так и вышло, что у них оказалась масса последователей, которым этот жест так же привычен, как женщинам легкого поведения, когда они притворяются, будто разглядывают туфли в витрине, но оборачиваются, как только мимо идет студент. Эти потомки содомитов, многочисленные настолько, что можно отнести к ним стих из Бытия: «если кто может сосчитать песок земной, то и потомство твое сочтено будет»[32], расселились по всей земле, получили доступ ко всем профессиям и вступают в самые закрытые клубы; если содомита не приняли в такой клуб, то бо́льшая часть черных шаров была наверняка брошена другими содомитами; но они усердно осуждают содомию, унаследовав лживость, благодаря которой их предкам удалось покинуть про́клятый город. Не исключено, что когда-нибудь они туда вернутся. Во всех странах они, конечно, представляют собой что-то вроде восточного землячества – культурного, музыкального, злоязычного, вместе очаровательного и несносного. Они будут представлены подробнее на последующих страницах этой книги, но хотелось бы заранее предостеречь против опасного плана, состоящего в том, чтобы по примеру того, как вдохновенно создавалось сионистское движение, организовать движение содомитов и заново отстроить Содом. Дело в том, что едва содомиты вступят в этот город, как тут же его и покинут, чтобы никто не подумал, что они оттуда, и женятся, и заведут любовниц в других городах, а между тем найдут себе и там развлечения по вкусу. В Содом они будут отправляться только в дни крайней необходимости, когда их собственный город опустеет, в моменты, когда голод выгоняет волка из лесу, – одним словом, все будет происходить как в Лондоне, Берлине, Риме, Петрограде или Париже.

Как бы то ни было, в тот день, перед визитом к герцогине, я не заглядывал так далеко и очень огорчился, что из-за воссоединения Жюпьена с Шарлюсом пропустил, быть может, опыление цветка шмелем.

Часть вторая

Глава первая

Г-н де Шарлюс в свете. Врач. Обычное выражение лица г-жи де Вогубер. Г-жа д’Арпажон, фонтан Юбера Робера и веселье великого князя Владимира. Г-жа д’Амонкур де Ситри, г-жа де Сент-Эверт и т. д. Занятный разговор Сванна и принца Германтского. Телефонный разговор с Альбертиной. Визиты в ожидании моей второй и последней поездки в Бальбек. Прибытие в Бальбек. Перебои сердца.

Я не спешил на вечер к Германтам, не уверенный, что меня пригласили, поэтому праздно ждал снаружи, но летний день, кажется, торопился не больше моего и кончаться не хотел. Шел уже десятый час, а он по-прежнему окрашивал Луксорский обелиск на площади Согласия в цвет розовой нуги. Потом оттенок изменился и обелиск стал металлическим, отчего теперь выглядел не только внушительнее, но и тоньше; в нем как будто появилась гибкость. Нетрудно было вообразить, что его можно погнуть, что эту драгоценность уже слегка искорежили. Луна стояла в небе, как четверть бережно очищенного и все-таки слегка надкушенного апельсина. Но вскоре ее матерьялу предстояло превратиться в самое прочное золото. Позади нее сжалась в комок одна жалкая звездочка – она будет служить одинокой луне единственной спутницей, а луна встанет на защиту подруги и смело поплывет вперед, потрясая своим широким и великолепным золотым полумесяцем, словно непобедимым оружием, словно каким-то восточным символом.

Перед особняком принцессы Германтской я встретил герцога де Шательро; я уже не помнил, что еще полчаса назад меня терзал страх явиться незваным, – впрочем, этот страх очень скоро вернулся. Начинаешь тревожиться, потом отвлечешься и надолго забудешь о своей тревоге, но потом она возвращается, подчас долгое время спустя после момента опасности. Я поздоровался с молодым герцогом и вступил в особняк. Но здесь следует отметить одно незначительное обстоятельство, из которого станет понятно дальнейшее.

В тот вечер, как и в предыдущие, один человек много думал о герцоге де Шательро, хотя понятия не имел, кто он такой: это был привратник принцессы Германтской (его дело было выкрикивать имена гостей). Г-н де Шательро отнюдь не принадлежал к близким друзьям принцессы – он был просто один из кузенов, и его впервые принимали у нее в салоне. Его родители рассорились с ней за десять лет до того, помирились две недели назад, в этот вечер им по какому-то делу пришлось отлучиться из Парижа, и представлять их семью они поручили сыну. Однако за несколько дней до приема привратник принцессы Германтской встретил на Елисейских Полях молодого человека, очаровательного, на его взгляд, но кто он такой, было непонятно. Правда, молодой человек оказался и любезным, и щедрым, тут ничего не скажешь. Все знаки расположения, которые привратник, как ему казалось, должен был оказать этому столь юному господину, он, напротив того, получил от него сам. Но г-н де Шательро был не только неосторожен, но и опаслив; он решился в тот день не раскрывать своего инкогнито, поскольку не знал, с кем имеет дело, но в каком бы он был ужасе (хотя бояться было нечего), если бы знал! Он ограничился тем, что притворился англичанином, и на все пылкие расспросы привратника, желавшего еще повстречаться с тем, кому он был обязан таким наслаждением и такой щедростью, твердил, пока они следовали по всей авеню Габриэль: «I do not speak french».

Герцог Германтский, несмотря ни на что, не забывал, с кем его кузен в родстве по материнской линии; он притворялся, будто в салоне принцессы Германтской и Баварской ему чудится дух Курвуазье, но благодаря новшеству, которое больше нигде в этом кругу не встречалось, все тем не менее ценили изобретательность и интеллектуальное превосходство принцессы. Дело в том, что после обеда, перед раутом – важным или не очень – стулья в салоне принцессы Германтской расставлялись таким образом, чтобы гости рассаживались небольшими группами, причем некоторые оказывались спиной друг к другу. Принцесса подсаживалась к той или иной группе, демонстрируя свое светское чутье. Впрочем, она не боялась выбрать и вовлечь в разговор кого-нибудь из другой группы. Например, она обращала внимание г-на Детайя[33] на то, как прекрасна шея г-жи де Вильмур, которая сидела в другой группе и была им видна только со спины, г-н Детай, разумеется, признавал ее правоту, и тогда принцесса, повысив голос, произносила: «Госпожа де Вильмур, наш выдающийся художник господин Детай в восторге от вашей шеи». Г-жа де Вильмур чувствовала, что ее вовлекают в беседу; с ловкостью, приобретенной благодаря верховой езде, она медленно поворачивала свой стул на три четверти круга и, нисколько не беспокоя соседей, оказывалась лицом к принцессе. «Вы незнакомы с господином Детайем?» – спрашивала хозяйка дома, не довольствуясь уместными и сдержанными речами гостьи. «Я не знакома с ним, но знаю его картины», – почтительно отзывалась г-жа де Вильмур, демонстрируя на зависть окружающим готовность к продолжению разговора и такт, а тем временем едва заметно кивая знаменитому художнику, которого, что ни говори, лишь упомянули, а не представили ей по всем правилам. «Идите сюда, господин Детай, – говорила принцесса, – я представлю вас госпоже де Вильмур». Тут эта дама, освобождая место для автора «Сна»[34], пускала в ход не меньше изобретательности, чем до того, когда разворачивала к нему стул. А принцесса придвигала стул для себя; в сущности, она окликнула г-жу де Вильмур только потому, что искала предлог расстаться с первой группой, в которой обычно проводила десять минут, и столько же времени уделить второй. За три четверти часа она успевала таким образом обойти все группы, и всякое перемещение совершалось как будто исключительно по вдохновению и из симпатии, а на самом деле имело целью показать, с какой непосредственностью гранд-дама умеет принимать гостей. Тем временем прибывали те, кого пригласили на вечер, и хозяйка дома садилась поближе к входу – прямая и гордая, осененная почти королевским величием, блистающая ярким от природы взором – между двумя некрасивыми герцогинями и испанской посланницей.

Я стоял в очереди за несколькими гостями, прибывшими до меня. Прямо перед собой я видел принцессу; ее красота осталась для меня, конечно, не единственным воспоминанием об этом вечере. Но чеканное, словно прекрасная медаль, лицо хозяйки дома было так совершенно, что врезалось мне в память. У принцессы было обыкновение при встрече говорить за несколько дней до предстоящего вечера каждому из своих приглашенных: «Вы придете, не правда ли?» с таким видом, словно ей страшно хотелось с ними побеседовать. Но на самом деле говорить с ними ей было не о чем, поэтому, когда они представали перед ней, она лишь прерывала на миг болтовню с двумя герцогинями и посланницей и благодарила их словами: «Как мило, что вы пришли»; причем она не имела в виду, что прийти на ее вечер такая уж любезность со стороны гостя, а скорее желала подчеркнуть собственную любезность; затем она бросала его на произвол судьбы, добавляя: «Вы найдете принца Германтского у входа в сад», так чтобы гость удалился и оставил ее в покое. Некоторым она вообще ничего не говорила, ограничиваясь тем, что являла им свои прекрасные ониксовые глаза, словно гости явились на выставку драгоценных камней.

Как раз до меня в зал вошел герцог де Шательро.

Ему пришлось отвечать на все улыбки и приветственные жесты, долетавшие из гостиной, поэтому он не заметил привратника. Но привратник узнал его с первого взгляда. Миг спустя ему предстояло услышать, кто тот человек, чье имя ему так хотелось узнать. Спрашивая у своего позавчерашнего «англичанина», как о нем доложить, привратник был не просто взволнован – он чувствовал себя нескромным, неделикатным. Ему казалось, что сейчас он объявит всем этим людям (которые, впрочем, ни о чем не подозревали) секрет, который он вызнал, не имея на то никакого права, и теперь выставляет на всеобщее обозрение. Когда он услыхал ответ гостя – «герцог де Шательро», его обуяла такая гордыня, что он на миг онемел. Герцог взглянул на него, узнал, понял, что погиб, а тем временем слуга взял себя в руки и, призвав на помощь свои познания в геральдике, чтобы самому дополнить чересчур скромное представление, проревел с профессиональной зычностью, которую умеряла сокровенная нежность: «Его светлость монсеньор герцог де Шательро!» Тут наступила моя очередь. Уйдя в созерцание хозяйки дома, которая еще меня не видела, я не подумал об ужасной для меня – хотя и по-другому, чем для г-на де Шательро, – обязанности этого привратника, одетого в черное, как палач, и окруженного толпой лакеев в самых что ни на есть нарядных ливреях, крепких парней, готовых схватить чужака и вышвырнуть его за дверь. Привратник спросил мое имя, я машинально назвался – так приговоренный к смерти дает привязать себя к плахе. Он тут же величественно вскинул голову и прежде, чем я успел попросить его объявить меня вполголоса, чтобы пощадить мое самолюбие на случай, если я не приглашен, или самолюбие принцессы Германтской, если приглашен, проорал опасные слоги моего имени громовым голосом, способным обрушить своды особняка.

Знаменитый Гексли (тот, чей племянник занимает сейчас одно из первых мест в мире английской литературы)[35], рассказывает, что одна из его больных не осмеливалась больше бывать в обществе, поскольку часто ей представлялось, будто в кресле, любезно предложенном ей хозяевами дома, уже расположился какой-то старый господин. Она была совершенно уверена, что или гостеприимный жест хозяев, или присутствие старика ей просто мерещатся, ведь не предложат же ей кресло, если в нем уже кто-то сидит. Но когда Гексли, желая ее излечить, настоял, чтобы она опять поехала на званый вечер, ей пришлось испытать мгновения тягостной неуверенности, гадая, в самом ли деле ей любезно указывают на кресло или она, повинуясь галлюцинации, сейчас при всех усядется на колени к господину из плоти и крови. Ее краткие сомнения были мучительны. И все-таки мне пришлось еще тяжелей. Как только в ушах у меня, словно предвестье грядущей катастрофы, раскатился оглушительный звук моего имени, мне пришлось на всякий случай, чтобы меня ни в чем не заподозрили, притвориться, будто я не испытываю ни тени неуверенности, решительно шагнуть вперед и предстать перед принцессой.

Она заметила меня, когда я был уже в нескольких шагах, и – теперь-то уж было ясно, что я стал жертвой чьих-то козней – вместо того, чтобы поздороваться со мной сидя, как с другими гостями, она встала и подошла ко мне. Еще секунда – и у меня камень свалился с души, как у пациентки Гексли, когда она решилась сесть в кресло и оно оказалось свободным, то есть галлюцинацией был именно старый господин. Принцесса с улыбкой протянула мне руку. Она постояла несколько мгновений, лучась великодушием, запечатленным в той строфе Малерба, что заканчивается стихом: «И встанут ангелы, дабы воздать им честь!»[36]

Она извинилась, что герцогиня еще не прибыла, как будто опасаясь, что без нее мне будет скучно. Здороваясь, она взяла меня за руку и с необыкновенным изяществом покружилась на месте, вовлекая меня в вихрь своего вращения. Я почти был готов к тому, что она, как истинная распорядительница котильона, вручит мне трость с набалдашником слоновой кости или часы-браслет. По правде сказать, ничего этого она мне не дала и на этом прервала наш разговор, так его и не начав, словно собравшись танцевать бостон, вдруг принялась вслушиваться в священный квартет Бетховена и боялась нарушить его тончайшие нюансы; по-прежнему сияя от радости меня лицезреть, она лишь указала мне, где искать принца.

Я отошел от нее и больше к ней уже не приближался: ясно было, что ей совершенно нечего мне сказать и что при всей своей необъятной благожелательности эта сказочно высокая и прекрасная дама, благородная, как те, что гордо всходили на эшафот, не отважится даже предложить мне мятной воды и может только повторить то, что я от нее уже слышал дважды: «Вы найдете принца в саду». А приблизиться к принцу значило вновь почувствовать, как в новом облике оживают все те же мои опасения.

В любом случае надо было найти, кто меня представит. Я слышал неистощимую болтовню г-на де Шарлюса, перекрывавшую все разговоры; он беседовал с его превосходительством герцогом Сидония, с которым только что познакомился. Общая профессия сближает, общий порок тоже. Г-н де Шарлюс и герцог Сидония мгновенно угадали друг в друге роднивший их порок, состоявший в том, что оба были в обществе людьми монологическими и терпеть не могли, чтобы их перебивали. Сразу рассудив, что боль неисцелима, как сказано в известном сонете[37], оба решились не молчать, а говорить, но не обращать внимания на то, что скажет собеседник. От этого происходил неразборчивый шум, какой возникает в комедиях Мольера, когда несколько актеров одновременно говорят разное. Впрочем, барон, обладатель звучного голоса, был уверен, что одержит верх и его монолог перекроет слабый голосок герцога Сидония, однако герцог не отчаивался: как только г-н де Шарлюс на мгновение переводил дух, интервал заполнялся шелестением испанского гранда, невозмутимо продолжавшего свою речь. Я бы попросил г-на де Шарлюса представить меня принцу Германтскому, но опасался (и очень не зря), что он на меня сердит. Я проявил по отношению к нему черную неблагодарность, дважды отверг его посулы и с того вечера, когда он с такой сердечностью проводил меня до дому, не подавал признаков жизни. А ведь я до сегодняшнего дня понятия не имел, что увижу его встречу с Жюпьеном, так что это меня не оправдывало. Ничего такого мне и в голову не приходило. Правда, недавно, когда родители упрекали меня за лень и за то, что я до сих пор не потрудился написать г-ну де Шарлюсу, я в ярости бросил им упрек, что они заставляют меня принимать непристойные предложения. Но я кривил душой, и этот ответ подсказали мне только гнев и желание найти такие слова, которые задели бы их как можно больнее. На самом деле в том, что предлагал мне барон, я не подозревал никакой похоти и даже никакой сентиментальности. Отвечая родителям, я просто валял дурака. Но иногда будущее живет в нас без нашего ведома, и наши слова, вроде бы лживые, рисуют то, что скоро произойдет.

Г-н де Шарлюс, конечно, простил бы мне мою неблагодарность. В ярость его приводило то, что мое присутствие в тот вечер у принцессы Германтской, так же, как незадолго до того у ее кузины, выглядело издевательством над его торжественным утверждением: «В эти салоны можно попасть только благодаря мне». Моя непростительная ошибка или даже мое неискупимое преступление состояло в том, что я не посчитался с иерархией. Г-н де Шарлюс хорошо понимал, что громы и молнии, которые он обрушивал на тех, кто не подчинялся его приказам или был ему ненавистен, многим уже начинали представляться бутафорскими, несмотря на весь его гнев, и оказывались бессильны изгнать кого бы то ни было откуда бы то ни было. Но, возможно, он надеялся, что его слабеющая власть еще достаточно велика в глазах таких новичков, как я. Словом, я рассудил, что не вполне разумно было бы просить его об услуге на празднике, где само мое присутствие казалось насмешливым опровержением его претензий.

Тем временем меня остановил некий профессор Э., довольно вульгарный тип. Он удивился, видя меня у Германтов. Я удивился не меньше, потому что люди этого сорта никогда не появлялись в гостях у принцессы ни раньше, ни впоследствии. Но он только что вылечил от инфекционной пневмонии принца, которого уже и соборовать успели, и его пригласили, презрев обычай, в знак необычайной благодарности принцессы Германтской. В этих гостиных он совершенно никого не знал и был уже не в силах бесконечно блуждать в одиночестве, как вестник смерти; узнав меня, он впервые в жизни почувствовал, как много всего ему надо мне сказать – ведь это помогало ему справиться с растерянностью, – и по этой причине он ринулся ко мне. Но была и другая причина. Он считал чрезвычайно важным никогда не ошибаться в диагнозе. А у него было всегда такое количество почты, что если он видел больного только один раз, то не всегда как следует помнил, последовала ли его болезнь предуказанным ей путем. Читатель, возможно, не забыл, что в тот вечер, когда у бабушки случился первый удар и я отвел ее к нему, он распоряжался, чтобы к его фраку прикрепили все его многочисленные награды. Прошло время, и он уже не помнил письма, в котором его уведомляли о ее кончине. «Ведь бабушка ваша умерла, не правда ли? – произнес он с некоторой опаской, умерявшейся легким сомнением. – Да, все верно! В самом деле, я хорошо помню, с первой минуты, как я ее увидел, мне стало ясно, что прогноз самый мрачный».

Так профессор Э. узнал – или вспомнил – о бабушкиной смерти, и, к чести его и всего сословия врачей, должен сказать, не выразил, да и не испытал, наверно, никакого удовлетворения. Ошибкам врачей несть числа. Обычно в отношении диеты они грешат оптимизмом, в отношении развязки пессимизмом. «Вино? В умеренных количествах не повредит, в сущности, это укрепляющее… Плотские радости? Вообще говоря, это функция организма. Можно, но только без злоупотребления. Во всем должно быть чувство меры». И какой же соблазн для больного – отказ от этих двух воскресителей, от воды и целомудрия. Зато если у пациента что-то с сердцем или белок в моче, такой диагноз долго не держится. Тяжелые, но функциональные расстройства охотно объясняют воображаемым раком. Бесполезно продолжать лечение, если оно не в силах остановить неизбежное. Если же больной, предоставленный самому себе, по доброй воле придерживается строжайшей диеты и воздержания, а затем исцеляется или по крайней мере выживает, и вот уже он на авеню д’Опера раскланивается со своим врачом, полагавшим, что он уже на Пер-Лашез, – врач усматривает в его приветствии дерзкую насмешку. Он в не меньшей ярости, чем председатель суда, который видит, что у него под носом как ни в чем не бывало, без малейшей опаски, совершает невинную прогулку бездельник, которого два года тому назад он приговорил к смертной казни. Врачи (мы говорим, разумеется, не обо всех и не упускаем из памяти замечательных исключений) вообще не столько радуются, когда их вердикт подтверждается, сколько негодуют и раздражаются, когда его опровергают. Вот почему профессор Э., притом что он несомненно испытывал некоторое интеллектуальное удовлетворение от своей правоты, в разговоре о постигшем нас несчастье взял исключительно печальный тон. Он не стремился сократить беседу, ведь она позволяла ему не терять лица и служила законным поводом не уходить с приема. Заговорил он о сильной жаре, стоявшей последние дни, и даром что был он человек начитанный и объяснялся на прекрасном французском языке, спросил: «А вы не страдаете от этой гипертермии?» Медицина, конечно, со времен Мольера несколько усовершенствовалась в смысле знаний, но никак не словаря. Мой собеседник добавил: «Следует избегать потения, которое настигает нас в такую погоду, особенно в душных гостиных. Если вернувшись домой, вы захотите пить, вам поможет горячее» (он, конечно, хотел сказать «горячие напитки»).

Эта тема была мне интересна из-за того, как умирала бабушка, и недавно в книге одного крупного ученого я вычитал, что потение вредно для почек, поскольку то, что должно выходить другими путями, выходит через кожу. Я горевал, когда думал, что бабушка умирала в такие знойные дни, и чуть ли не готов был винить их в ее смерти. Об этом я доктору Э. не сказал, а он заметил: «Преимущество знойных дней в том, что люди обильно потеют, а это полезно для почек». Медицина – наука не точная.

Профессор Э. вцепился в меня и ни за что не хотел отпускать. Но я успел заметить маркиза де Вогубера, который, отступив на шаг от принцессы Германтской, раскланивался перед ней с поворотом направо и налево. Не так давно меня познакомил с ним г-н де Норпуа, и я надеялся, что он, может быть, согласится представить меня хозяину дома. Пропорции этой книги не позволяют мне объяснить здесь, из-за каких юношеских проделок г-н де Вогубер оказался одним из немногих светских людей, быть может единственным, кто состоял с г-ном де Шарлюсом в отношениях, которые в Содоме называются «конфиденциальными». Но наш приближенный к царю Теодозу[38] дипломат, разделяя с бароном кое-какие недостатки, все равно оставался не более чем его бледным подобием. Одержимый желанием очаровывать, а потом и опасениями – чисто воображаемыми – как бы его тайну не раскрыли, а его самого не облили презрением, он переходил от симпатии к ненависти, причем метания эти принимали у него бесконечно смягченную, сентиментальную и простецкую форму. Все это было смешно при его целомудрии и «платонической любви» (которым он, неуемный честолюбец, со школьной скамьи принес в жертву всякое наслаждение), а главное, при его интеллектуальной никчемности, и все-таки г-н де Вогубер продолжал бросаться из одной крайности в другую. Но если г-н де Шарлюс выкрикивал неумеренные похвалы с истинным блеском красноречия, приправляя их самыми тонкими, самыми язвительными остротами, навсегда пристававшими к человеку, то г-н де Вогубер, напротив, выражал свою симпатию банально, как зауряднейший светский человек, чиновник, а неудовольствие (подобно барону, всякий раз на пустом месте) – с безудержной, но бессмысленной злостью, которая задевала тем больнее, что обычно противоречила тому, что посланник говорил полгода назад и, возможно, станет говорить спустя какое-то время; такая регулярность перемен окутывала различные фазы жизни г-на де Вогубера своеобразной астрономической поэзией, хотя в остальном он меньше, чем кто бы то ни было, наводил на мысль о небесных светилах.

Он приветствовал меня совершенно не так, как сделал бы это г-н де Шарлюс. Свое приветствие г-н де Вогубер сопроводил множеством ужимок, присущих, на его взгляд, высшему свету и дипломатическим кругам, напустив на себя бесшабашный, удалой, ликующий вид, чтобы все видели, как он доволен жизнью – хотя его осаждали горькие мысли о застрявшей на месте карьере и грозящей ему отставке – и как он молод, мужественен, обаятелен – хотя видел, как тут и там на лице, которое он уже не смел рассматривать в зеркале, застывают морщины, губя привлекательность, которой он так дорожил. Не то чтобы он в самом деле мечтал о новых победах: сама мысль о них его пугала, до того он боялся пересудов, огласки, шантажа. В тот день, когда он задумался о набережной Орсе[39] и пожелал блестящей карьеры, он от ребяческого, в сущности, разврата перешел к полному воздержанию и теперь, похожий на зверя в клетке, метал во все стороны взгляды, излучавшие страх, вожделение и глупость. А поскольку он был глуп, ему не приходило в голову, что повесы из его отрочества уже не мальчишки, и когда разносчик газет кричал прямо ему в лицо: «Пресса!»[40], он дрожал не столько от желания, сколько от ужаса, полагая, что его узнали и выследили.

Но, лишенный радостей, принесенных в жертву набережной Орсе, г-н де Вогубер испытывал иногда внезапные сердечные порывы; потому-то ему все еще хотелось нравиться. Он заваливал министерство несусветным количеством писем, а какие хитрости собственного изобретения он пускал в ход, каких уступок добивался именем г-жи де Вогубер (которая благодаря своей дородности, родовитости, мужеподобности, а главное, благодаря заурядности супруга слыла обладательницей выдающихся талантов и, в сущности, сама исполняла обязанности посланника) – и все лишь для того, чтобы в персонал дипломатической миссии был зачислен без всяких уважительных причин какой-нибудь молодой человек, не имеющий каких бы то ни было заслуг. Правда, несколько месяцев или лет спустя, когда г-ну де Вогуберу мерещилось, что ничтожный атташе, ничего дурного не замышлявший, держит себя с начальником как-то холодно, он решал, что юнец его презирает или предает, и тогда он с таким же истерическим пылом бросался его карать, как прежде – осыпать благодеяниями. Он лез из кожи вон, чтобы наглеца отозвали, и глава дирекции по политическим вопросам получал ежедневные письма: «Когда уже вы избавите меня от этого шельмеца? Приструните его для его же пользы. Пускай поголодает, это его вразумит». По этой причине должность атташе при царе Теодозе была незавидной. Но в остальном г-н де Вогубер благодаря безупречному здравому смыслу светского человека был одним из лучших представителей французского правительства за границей. Позже, когда его сменил человек, вроде бы его превосходивший, ярый республиканец, искушенный во всем на свете, между Францией и страной, которой правил царь, тут же вспыхнула война.

Подобно г-ну де Шарлюсу, г-н де Вогубер не любил здороваться первым. И тот и другой предпочитали «отвечать», вечно опасаясь, что человек, которому они не прочь были протянуть руку, с их последней встречи успел услышать на их счет сплетни. Обо мне г-ну де Вогуберу не приходилось беспокоиться: я, разумеется, подошел поздороваться первым, хотя бы из-за разницы в возрасте. Он откликнулся радостно и восторженно, причем взгляд его продолжал метаться, словно со всех сторон было полно запретной люцерны, которую ему хотелось пощипать. Я решил, что приличней будет попросить, чтобы сперва он представил меня г-же де Вогубер, а уж потом заговаривать о представлении принцу. Услыхав мою просьбу, он, кажется, обрадовался и за себя, и за жену и решительным шагом подвел меня к маркизе. Едва мы оказались перед ней, он весьма уважительно указал ей на меня взглядом и жестом руки, но ни слова не промолвил и тут же юркнул в сторону, оставив меня наедине с женой. Она немедленно протянула мне руку, не имея понятия, кому адресует эту любезность: я понял, что г-н де Вогубер забыл, как меня зовут, а может быть, даже меня не узнал, но из вежливости не желал в этом признаться, а потому свел представление к простой пантомиме. Так что я не очень-то преуспел в своих планах: разве может представить меня хозяину дома женщина, не знающая, как меня зовут? Вдобавок ясно было, что я обязан немного побеседовать с г-жой де Вогубер. А это удручало меня с двух точек зрения. Мне не хотелось застрять на этом приеме, потому что я взял Альбертине ложу на «Федру» и договорился с ней, что незадолго до полуночи она приедет ко мне в гости. Я, конечно, ничуть не был в нее влюблен: приглашая ее в тот вечер, я делал уступку чистой чувственности, хотя в такое знойное время года чувственность, вырываясь на свободу, охотней вселяется в органы вкуса, а больше всего ищет прохлады. Она мечтает не столько о девичьих поцелуях, сколько об оранжаде, о ванне; ее тянет полюбоваться на влажную сочную луну, к которой припадают жаждущие небеса. Но Альбертина и сама напоминала мне о морской прохладе, а кроме того, я надеялся, что ее близость избавит меня от сожалений о том, что я расстанусь с множеством прелестных лиц (потому что на приеме у принцессы были не только дамы, но и юные девушки). Кстати, бурбонская и угрюмая физиономия представительной г-жи де Вогубер была начисто лишена привлекательности.

В министерстве без тени насмешки говорили, что в этой супружеской паре юбку носит муж, а брюки жена. И в этом было больше правды, чем можно подумать. Г-жа де Вогубер была мужчиной. Была ли она такой изначально или изменилась со временем – не все ли равно: и в том и в другом случае перед нами одно из самых трогательных чудес природы, которое, особенно если речь об изменении, обнаруживает сходство человеческого царства с царством цветов. Рассмотрим первую гипотезу: если будущая г-жа де Вогубер изначально была такой тяжеловесно мужеподобной – природа, прибегнув к дьявольской, но благодетельной уловке, придает девушке обманчивую внешность мужчины. И подросток, который не любит женщин и хочет исцелиться, радуется, что может схитрить и найти себе невесту, похожую на рыночного грузчика. В обратном случае, если поначалу женщина не обладает мужскими чертами, она приобретает их понемногу, чтобы нравиться мужу, в сущности, бессознательно, из своего рода мимикрии, заставляющей некоторые цветы вырабатывать сходство с насекомыми, которых им хочется привлечь. Ей грустно, что ее не любят, грустно, что она не мужчина, – поэтому она становится мужеподобной. И даже отрешаясь от случая, который мы сейчас обсуждаем, – кто из нас не замечал, до чего похожи друг на друга становятся с течением времени самые обычные супруги: иногда они даже заимствуют характерные черты друг у друга! Князь де Бюлов[41], бывший германский канцлер, был женат на итальянке. Со временем те, кто гулял на Пинчо, стали замечать, сколько итальянского изящества приобрел супруг-немец и сколько немецкой грубоватости проступило в итальянской княгине. Если брать крайние случаи в появлении вышеописанных законов, всем известен выдающийся французский дипломат, чье происхождение выдает только его имя, одно из славнейших на Востоке[42]. С приходом зрелости, а потом и старости в нем все явственней проступали восточные черты, о которых раньше никто и не подозревал, и теперь, видя его, окружающие жалеют, что он не носит фески, ведь она была бы ему к лицу.

Но вернемся к нравам, о которых понятия не имел посланник, чей силуэт, по-старозаветному монументальный, мы сейчас начертали: г-жа де Вогубер воплощала в себе тот же врожденный или благоприобретенный облик, чьим бессмертным образцом была принцесса Палатинская[43], вечно в костюме для верховой езды, перенявшая у супруга не только мужеподобие, но и недостатки мужчин, которые не любят женщин; в своих письмах она передавала сплетни об отношениях между всеми знатными вельможами при дворе Людовика XIV. Таким женщинам, как г-жа де Вогубер, добавляет мужеподобности еще и то, что мужья ими не интересуются; они этого стыдятся и увядают в одиночестве, постепенно теряя все очарование женственности. В конце концов у них появляются достоинства и недостатки, которых нет у их супругов. Чем легкомысленней, женоподобней, бестактней муж, тем больше жена превращается в угрюмое олицетворение добродетелей, которыми он должен бы обладать.

Правильные черты г-жи де Вогубер поблекли от следов унижения, тоски, негодования. Я чувствовал, увы, что она рассматривает меня с живым любопытством, считая одним из юношей, которые нравятся г-ну де Вогуберу, и что теперь, когда ее стареющего мужа привлекают молодые, ей самой хотелось бы быть такой, как я. Она смотрела на меня внимательно, как провинциалки, присматривающие себе в каталоге модных новинок костюмчик-тальер[44], ведь он так идет нарисованной красавице, всегда, в сущности, одной и той же, но в силу иллюзии, сотворенной разнообразием поз и туалетов, распадающейся на множество отдельных особ. Г-жу де Вогубер притягивало ко мне то же влечение, что свойственно растительному царству, причем такое сильное, что она даже схватила меня за руку, чтобы я отвел ее выпить стакан оранжада. Но я высвободился, объясняя, что скоро должен уйти, а между тем еще не представился хозяину дома.

Расстояние, отделявшее меня от входа в сады, где он беседовал с несколькими гостями, было невелико. Но меня оно страшило, словно мне предстояло пробиться через полосу пылающего огня.

Многие дамы, которые, кажется, могли бы меня представить, были в саду, где, притворяясь, будто испытывают безудержный восторг, не знали толком, чем заняться. Вообще на подобных приемах все известно заранее. Они обретают черты реальности только на другой день, когда в них вникают те, кого не пригласили. Когда истинный писатель, лишенный глупого самолюбия, свойственного множеству сочинителей, читает статью критика, всегда искренне им восхищавшегося, и видит, что тот приводит имена посредственных литераторов, а о нем умалчивает, он мог бы и удивиться, но ему недосуг на этом застревать: он спешит к своим книгам. А светской даме делать нечего, и, читая в «Фигаро»: «Вчера принц и принцесса Германтские давали большой прием и т. д.», она восклицает: «Три дня тому назад я болтала с Мари-Жильбер, а она мне ни слова не сказала!» – и ломает себе голову, гадая, чем она не угодила Германтам. Надо сказать, что иной раз те, кого приглашали на празднества принцессы Германтской, бывали удивлены не меньше, чем те, кого не приглашали. Эти празднества разражались в моменты, когда их ждали меньше всего, и собирали людей, которых до того принцесса Германтская годами забывала. А светские люди, как правило, такие ничтожества, что ценят друг друга исходя исключительно из проявленной к ним любезности: тех, кто пригласил, обожают, тех, кто пренебрег, – ненавидят. И когда принцесса в самом деле кем-то пренебрегала, даже друзьями, и не слала им приглашений, часто это объяснялось ее страхом вызвать неудовольствие «Паламеда», который успел их «отлучить». Так что я мог не сомневаться, что она не говорила обо мне с г-ном де Шарлюсом, иначе бы я здесь не оказался. Сейчас он стоял у входа в сад, рядом с германским посланником, облокотясь о перила широкой лестницы, которая вела к особняку, и хотя его окружало несколько поклонниц, заслонявших его от гостей, те непременно должны были подходить к нему и здороваться. Он отвечал, называя каждого поименно. Слышалось то «добрый вечер, господин де Азе», то «добрый вечер, госпожа де ла Тур дю Пен-Верклоз», то «добрый вечер, госпожа де ла Тур дю Пен-Гуверне, то «добрый вечер, Филибер», то «добрый вечер, моя дорогая посланница», и так далее. Все сливалось в непрерывный стрекот, перемежевавшийся благосклонными советами и вопросами, ответов на которые г-н де Шарлюс не слушал и произносил свои реплики с наигранной мягкостью и доброжелательством, желая подчеркнуть свое равнодушие: «Берегитесь, как бы малютка не простудилась, в саду всегда немного сыро… Добрый вечер, госпожа де Брантес[45]. Добрый вечер, госпожа де Мекленбург[46]. А дочка с вами? В своем восхитительном розовом платье? Добрый вечер, Сен-Жеран». В таком поведении, разумеется, таилась гордыня. Г-н де Шарлюс знал, что он Германт и на этом празднике он главный. Но дело было не только в гордыне: само слово «праздник» для человека с эстетическими задатками означало нечто роскошное, редкостное, когда этот праздник разыгрывается не в великосветском особняке, а на картине Карпаччо или Веронезе. Хотя, скорее всего, г-н де Шарлюс, который был как-никак германским принцем, представлял себе праздник из «Тангейзера», а сам себе казался ландграфом, при входе в Вартбург встречающим благосклонным словом каждого из гостей, покуда их вереницу, втекающую в замок или в парк, стократно приветствует длинная фраза из знаменитого «Марша»[47].

Однако пора было решаться. Под деревьями я видел более или менее дружественных дам, но они выглядели как-то по-другому, потому что сейчас они были у принцессы, а не у ее кузины, и сидели не перед тарелками саксонского фарфора, а под ветвями каштана. Элегантность обстановки была ни при чем. Будь здесь все куда менее элегантно, чем у «Орианы», я бы испытывал ту же растерянность. Если у нас в гостиной гаснет электричество и приходится заменить его масляными лампами, нам кажется, что все изменилось. Из нерешительности меня вывела г-жа де Сувре. «Добрый вечер, – сказала она, подходя ко мне. – Давно ли вы виделись с герцогиней Германтской?» Она великолепно умела придать подобным фразам такую интонацию, чтобы вы поняли, что она их произносит не из чистой глупости, как люди, не знающие, о чем говорить, которые в тысячный раз подступают к вам с упоминаниями общих знакомых, подчас весьма отдаленных. Ее взгляд, напротив того, оказался тоненькой путеводной нитью, означавшей: «Не подумайте, что я вас не узнала. Вы тот молодой человек, которого я видела у герцогини Германтской. Прекрасно вас помню». К сожалению, покровительство, простершееся надо мной благодаря этой фразе, на первый взгляд бессмысленной, но по замыслу деликатной, развеялось сразу же, как только я захотел им воспользоваться. Когда требовалось поддержать чью-нибудь просьбу, обращенную к важной персоне, г-жа де Сувре владела искусством предстать перед просителем в роли той самой особы, которая его рекомендует, а высокопоставленному знакомому продемонстрировать, что она и не думает никого рекомендовать; этот двусмысленный жест открывал ей кредит благодарности в глазах просителя, при этом важной персоне она ничем не была обязана. Видя обходительность г-жи де Сувре, я расхрабрился и попросил ее представить меня хозяину дома; она улучила момент, когда его взгляд был обращен в другую сторону, по-матерински обняла меня за плечи и, улыбаясь отвернувшемуся принцу, который не мог нас видеть, подтолкнула меня в его сторону якобы покровительственным, а на самом деле бесполезным жестом, так что я, в сущности, ничуть не приблизился к цели. Вот как малодушны светские люди.

Еще малодушнее оказалась дама, которая подошла ко мне поздороваться и назвала меня по имени. Беседуя с ней, я пытался сообразить, как ее зовут; я прекрасно помнил, что обедал в ее обществе, помнил слова, ею сказанные. Я напрягал внимание, роясь у себя в душе, где пряталось воспоминание о даме, но не находил ее имени. А ведь оно там было. Мысль моя словно заигрывала с ним, пытаясь нащупать его контуры, угадать, с какой буквы оно начинается, а там и уяснить его себе все целиком. Напрасный труд, я почти чувствовал, из чего оно состоит, сколько весит, но вот что до его формы – сличая ее с неведомым пленником, притаившимся в потемках моей души, я признавался себе: «Нет, не то». В уме я, конечно, мог создать самые замысловатые имена. К сожалению, нужно было не создать, а воспроизвести. Всякое умственное действие легко, если оно не подчинено реальности. Сейчас мне нужно было ей подчиниться. Наконец имя явилось все целиком: «Госпожа д’Арпажон»[48]. Говоря, что оно явилось, я не прав: оно не предстало передо мной каким-то рывком. Не думаю также, что легкий рой воспоминаний, связанных с этой дамой, к которым я беспрестанно обращался за помощью (заклиная их: «Ну же, эта самая дама дружит с госпожой де Сувре, она так наивно восхищается Виктором Гюго и в то же время боится его и даже испытывает перед ним ужас»), не думаю, что все эти воспоминания, порхая от ее имени ко мне и обратно, в какой бы то ни было мере помогли поднять его со дна моей души. В этой великой игре в прятки, разыгрывающейся у нас в памяти, пока мы пытаемся припомнить чье-нибудь имя, не происходит никакого постепенного приближения. Не видишь ничего – и вдруг всплывает точное имя, совершенно не такое, как нам казалось, пока мы ломали себе голову. Это не оно к нам пришло. Нет, скорее, думается мне, по мере того как мы проживаем нашу жизнь, мы все дальше удаляемся от той зоны, где отчетливо помним такое-то имя, и только напряжением воли и внимания, усиливающих зоркость моего внутреннего зрения, я сумел пронзить полумрак и ясно его увидеть. В любом случае, если и существуют переходы от забвения к воспоминанию, то переходы эти бессознательны. Ведь все промежуточные имена, через которые мы проходим, ошибочны и ничуть не приближают нас к предмету наших поисков. Это, собственно говоря, и не имена вовсе, а часто просто какие-то согласные звуки, отсутствующие в правильном имени. Впрочем, эта работа ума, проходящего от пустоты к реальности, так таинственна, что, в сущности, эти неправильные согласные могут оказаться подготовкой, жердочками, которые кто-то неловко протягивает нам, помогая уцепиться за верное имя. «Все это, – скажет читатель, – ничего не говорит нам о недостатке услужливости со стороны этой дамы; но раз уж вы так надолго застряли, позвольте, господин автор, задержать вас еще на минуту и заметить вам, как досадно, что при вашей-то молодости (или, если это не вы, при молодости вашего героя) вы уже так беспамятны, что не в силах вспомнить имя дамы, которую прекрасно знаете». Ваша правда, господин читатель, это весьма досадно. И даже печальней, чем вы думаете, если распознать в такой забывчивости предвестье времен, когда имена и слова начнут исчезать из ясной зоны мысли и придется навсегда отказаться называть самому себе тех, кого знал лучше некуда. В самом деле досадно, что смолоду приходится проделывать столь тяжкий труд, чтобы припомнить хорошо знакомое имя. Но если бы эта немощь затрагивала только слегка знакомые имена, которые забывать вполне естественно, а на припоминание их жаль тратить усилия, тогда в ней таились бы даже некоторые преимущества. «Ради бога, какие?» Ну, дорогой мой, ведь благодаря этой напасти мы замечаем и учимся разлагать на составные части те механизмы, которых иначе бы не заметили. Кто каждый вечер колодой падает в кровать и не оживает, пока не проснется и не встанет с постели, тот разве способен когда-нибудь совершить великие открытия или хотя бы мелкие наблюдения в области сна? Он едва ли замечает, что спит. Чтобы оценить сон, чтобы пролить луч света в эту тьму, пригодится немного бессонницы. Безотказная память не слишком-то побуждает нас изучать феномен памяти. «Так госпожа д’Арпажон представила вас принцу?» – Нет, но замолчите и дайте мне рассказать, что было дальше.

Г-жа д’Арпажон оказалась еще трусливее, чем г-жа де Сувре, но ее трусость была простительней. Она знала, что всегда имела в обществе мало влияния. Это влияние еще больше ослабело из-за ее связи с герцогом Германтским, а когда он ее бросил, это нанесло ей последний удар. Когда я попросил ее представить меня принцу, у нее испортилось настроение и она замолчала, по наивности полагая, будто притворилась, что не услышала моих слов. Она даже не заметила, что в ярости насупила брови. А может быть, наоборот, заметила, но не придала значения этому противоречию и воспользовалась им, чтобы без лишней грубости дать мне урок скромности – безмолвный, но от того не менее красноречивый.

Впрочем, г-жа д’Арпажон была сильно раздосадована; множество взглядов устремилось вверх на ренессансный балкон, угол которого, где в ту эпоху часто красовались монументальные статуи, был занят склоненной фигурой великолепной герцогини де Сюржи-ле-Дюк, не менее скульптурной, чем любая статуя; она недавно сменила г-жу д’Арпажон в сердце Базена Германтского. Под легким белым тюлем, защищавшим ее от ночной прохлады, угадывалось гибкое порывистое тело богини Победы. Мне оставалось только прибегнуть к помощи г-на де Шарлюса, который уже вернулся в нижний зал, открывавшийся в сад. Барон притворялся, будто поглощен партией в вист: он делал вид, что играет, чтобы незаметно было, что он разглядывает гостей, и у меня было сколько угодно времени, чтобы оценить умышленную и артистическую простоту его фрака, который благодаря неуловимым ухищрениям несравненного портного напоминал «Гармонию в черном и белом» Уистлера[49], вернее, в черном, белом и красном, потому что поверх жабо, видневшегося из-под фрака, г-н де Шарлюс носил на широкой черной ленте красно-белый эмалевый крест кавалера Мальтийского ордена[50]. В этот момент партию барона прервала г-жа де Галлардон, которая вела с собой племянника, юного виконта де Курвуазье, с лицом красивым и наглым: «Кузен, – произнесла г-жа де Галлардон, – позвольте представить вам моего племянника Адальбера. Ты понял, Адальбер, это знаменитый дядя Паламед, о котором ты постоянно слышишь». – «Добрый вечер, госпожа де Галлардон, – отозвался г-н де Шарлюс. И хмуро, тоном настолько вызывающе невежливым, что всех это поразило, добавил, даже не взглянув на молодого человека: – Здравствуйте, месье». Быть может, г-н де Шарлюс знал, что его нравственность вызывает у г-жи де Галлардон подозрения и, видя, что она не устояла перед удовольствием лишний раз на это намекнуть, захотел пресечь все, что бы ей вздумалось наплести, если бы он обласкал ее племянника, а заодно уж недвусмысленно продемонстрировать свое равнодушие к молодым людям; быть может, он счел, что вышеупомянутый Адальбер без должной почтительности отнесся к словам тетки; быть может, он собирался позже подцепить столь миловидного родственника на крючок и теперь заранее на него напал, обеспечивая себе грядущий перевес, подобно монарху, который прежде, чем предпринять дипломатические меры, предваряет их военными действиями.

Добиться от г-на де Шарлюса согласия представить меня хозяину дома оказалось легче, чем я думал. С одной стороны, последние двадцать лет этот Дон Кихот сражался со столькими ветряными мельницами (часто это были родственники, которые, на его взгляд, дурно с ним обошлись), так часто запрещал тем или иным Германтам приглашать того или иного гостя, «которого недопустимо принимать у себя», что родственники уже опасались перессориться со всеми, кто был им дорог, и до самой смерти лишиться общения с новыми лицами, вызывавшими у них живой интерес, под страхом навлечь на себя громокипящий, но необъяснимый гнев шурина или кузена, требовавшего, чтобы ради него отринули жену, брата или детей. Г-н де Шарлюс был умнее прочих Германтов и догадывался, что теперь уже его запреты принимались в расчет от силы в одном случае из двух; опасаясь, что в конце концов родные откажутся от него самого, он пошел на некоторые жертвы и начал, так сказать, снижать требования. К тому же у него был дар месяцами, годами злобствовать на ненавистного человека, запрещая звать его в гости, и ради этого он готов был сцепиться с кем угодно, как какой-нибудь носильщик с царицей[51], не разбирая, что собой представляет его противник; зато вспышкам гнева он предавался так часто, что они просто не могли затянуться надолго. Даже один, у себя дома, читая письмо, показавшееся ему непочтительным, или вспоминая пересказанные ему слова, он рычал: «Болван, мерзкая дрянь! Ты еще свое получишь, метлой тебя да в канаву, беда только, что ты оттуда будешь город отравлять своей вонью». Затем новая вспышка ярости на другого болвана гасила предыдущую, и как только провинившийся проявлял хоть немного почтения, гнев барона испарялся, не успев создать почву для прочной ненависти. Так что, возможно, он и согласился бы представить меня принцу, хоть и был на меня сердит, но я, на беду, вздумал добавить из щепетильности, опасаясь, как бы он не заподозрил, что я бестактно явился в гости ни с того ни с сего, рассчитывая, что смогу остаться благодаря ему: «Знаете, я ведь прекрасно с ними знаком, принцесса была со мной очень любезна». – «Ну, если вы с ними знакомы, зачем вам нужно, чтобы я вас представил?» – отрезал он и, отвернувшись от меня, вернулся к своей партии с папским нунцием, германским послом и еще одним незнакомым мне человеком.

Тут из садовых недр, где когда-то по приказу герцога д’Эгийона разводили редкостных зверей, через широко распахнутые ворота донеслось до меня сопение, будто кто-то принюхивался к изысканной толпе, не желая упустить ни одной мелочи. Шум приближался, я на всякий случай пошел ему навстречу, пока на ухо мне не прошелестели слова «добрый вечер», произнесенные г-ном де Бреоте, – не как скрежещущий зазубренный визг ножа по точильному камню, не как хруст, с каким молодой кабан топчет посевы, а как голос, несущий надежду на спасение. Не такой могущественный, как г-жа де Сувре, но и совсем не такой неуслужливый, как она, он состоял в гораздо более простых и сердечных отношениях с принцем, чем г-жа д’Арпажон, и, возможно, питал иллюзии насчет моего положения в кругу Германтов, а может быть, знал об этом больше, чем я, и все же в первые секунды мне оказалось не так легко привлечь его внимание: обонятельные реснички у него в носу трепетали, ноздри раздувались, он озирался по сторонам, с любопытством тараща свой монокль, словно очутился перед пятью сотнями гениальных картин. Но, услышав мою просьбу, он охотно ее принял, отвел меня к принцу и представил ему с огромным аппетитом, церемонно и по-свойски, словно передавал блюдо с птифурами и советовал угоститься. Насколько герцог Германтский, принимая гостя, обходился с ним, когда того хотел, любезно, по-товарищески, сердечно и запросто, настолько же обхождение принца оказалось чопорным, церемонным, высокомерным. Он едва улыбнулся, строго обратился ко мне «месье». Я часто слышал, как герцог насмехается над спесью своего кузена. Но по первым же его словам, обращенным ко мне, таких холодных и серьезных в отличие от языка Базена, я сразу понял, что именно герцог, с первого визита общавшийся с вами «на короткой ноге», глубоко презирал окружающих, а истинной простотой из двух кузенов был наделен как раз принц. В его сдержанности мне виделось сознание не то чтобы равенства, этого он себе и вообразить не мог, но по крайней мере уважения, которое он питал к низшим: такое отношение можно встретить в любом обществе, пронизанном незыблемой иерархией, например, в суде или на факультете, где генеральный прокурор или декан, сознавая свою высокую должность, при всем достоинстве хранят, быть может, больше настоящей простоты, а когда узнаешь их ближе, то и доброты, истинной простоты и сердечности, чем люди более современные, вечно с шуткой на устах и со всеми на дружеской ноге. «Думаете ли вы продолжать дело вашего отца?» – спросил он у меня со сдержанным интересом. Понимая, что спрашивает он из любезности, я ответил в немногих словах и удалился, не мешая ему приветствовать прибывающих гостей.

Заметив Сванна, я хотел было с ним поговорить, но увидел, как принц Германтский, вместо того чтобы поздороваться с супругом Одетты стоя на месте, вцепился в него и, подобно мощному вакуумному насосу[52], повлек в глубину сада, причем некоторые даже предполагали, что он собирался «выставить его за дверь».

В обществе на меня напала такая рассеянность, что только через день после праздника я узнал из газет о чешском оркестре, игравшем целый вечер на приеме, и о поминутно вспыхивавших бенгальских огнях; мне удалось сосредоточиться только на мысли, что нужно сходить осмотреть знаменитый фонтан Юбера Робера[53].

В сторонке, на поляне, обрамленной прекрасными деревьями, подчас такими же древними, как сам фонтан, его было видно издали – стройный, неподвижный, застывший, под ветерком колыхалась только легчайшая ниспадающая часть его бледного трепещущего плюмажа. Восемнадцатый век облагородил изящество его линий, уточнил стиль, но вместе с тем словно вытянул из него жизнь; издали казалось, что перед вами не вода, а произведение искусства. Навечно привалившееся к его верхушке облако, тоже сотканное из влаги, хранило черты эпохи точно так же, как те облака, что выстраиваются вокруг версальских дворцов. Однако вблизи вы понимали, что, хотя эти вечно обновляющиеся воды, подобно камням древнего дворца, следуют предначертанному плану, но, устремляясь ввысь во исполнение стародавних распоряжений архитектора, в то же время постоянно их нарушают – и в этом-то и состоит точное исполнение его воли: только множество несогласованных между собой рывков могут издали создать впечатление единого порыва. На самом деле столб бьющей ввысь воды так же часто дробился, как ниспадающие рассеянные струйки, но на расстоянии он казался несгибаемым, плотным, непрерывным без малейшего просвета. Если подойти ближе, видно было, что в каждой точке, всюду, где возносящийся водяной столб должен был бы наконец надломиться, его, казалось бы, вполне прямолинейная непрерывность находит опору благодаря вмешательству параллельной ему струи, ожившей и поднимающейся выше, чем первая; потом ему на помощь сразу вздымается третья, а вторая превращается в докучную помеху. Вблизи было видно, как с водяного столба срываются усталые капли, разминувшись со своими сестрами, летящими вверх; иногда они обращались в пыль, которую подхватывали воздушные вихри, возмущенные непрерывно бьющей ввысь струей, и в конце концов эта парящая водяная пыль оседала в бассейне. Колебания этих капель, их стремление в обратную сторону, нарушали и заволакивали мягкой дымкой прямизну и напряжение водяного стебля, на котором лежало продолговатое облако, состоящее из множества брызг, но незыблемое и словно нарисованное золотисто-коричневой краской; небьющееся, неподвижное, быстрое, оно взмывало к небу и сливалось с облаками. К сожалению, любой порыв ветерка сдувал его наискось обратно на землю, а иногда какая-нибудь непослушная струйка отклонялась от своего пути и, не удержавшись на почтительном расстоянии, обдавала с ног до головы толпу неосторожных зрителей.

Одна из этих маленьких неприятностей, случавшихся, только если поднимался ветерок, оказалась весьма огорчительной. Г-жу д’Арпажон кто-то убедил, что герцог Германтский, который на самом деле еще не приехал, удалился вместе с г-жой де Сюржи в галерею розового мрамора, куда можно было попасть через одну из двух колоннад, огибавших бассейн. Но в тот самый момент, когда г-жа д’Арпажон вступила под колоннаду, сильный порыв теплого ветра смял фонтанную струю и окатил бедную даму с ног до головы, так что вода хлынула в декольте, протекла под платье и вымочила ее так, будто она побывала в ванне. И тут неподалеку от нее раздалось ритмичное хрюканье, да такое громкое, что его бы могла услышать целая армия, и при этом такое затяжное, как будто обращалось не ко всем сразу, а попеременно к каждой войсковой части; это хохотал от всего сердца великий князь Владимир[54], наблюдавший злоключение г-жи д’Арпажон, о котором впоследствии любил повторять, что ничего смешнее в жизни не видывал. Несколько сострадательных гостей заметили москвичу, что слова сочувствия из его уст пришлись бы кстати и утешили бы даму, которая, несмотря на то что давно уже разменяла четвертый десяток, справлялась с неприятностью, как могла, вытиралась своей шалью и ни у кого не просила помощи, стоя в воде, коварно заливавшей край водоема; у великого князя было доброе сердце; он понял, что надлежит последовать совету, подавил последние артиллерийские раскаты хохота и хрюкнул еще оглушительнее. «Браво, старушенция!» – взревел он, хлопая в ладоши, как в театре. Г-жу д’Арпажон не порадовало, что хвалят ее ловкость в ущерб ее молодости. Кто-то, оглушенный шумом воды, который перекрывало, однако, громыхание его высочества, сказал ей: «По-моему, его императорское высочество что-то вам сказал». – «Это он не мне, – возразила она, – а г-же де Сувре».

Я пересек сады и поднялся по лестнице, где в отсутствие принца, исчезнувшего вместе со Сванном, вокруг г-на де Шарлюса нарастала толпа гостей; так в Версале, когда отлучался Людовик XIV, в апартаментах у Месье, его брата, бывало полно придворных[55]. Барон задержал меня, когда я проходил мимо; следом за мной шли две дамы и молодой человек, желавшие с ним поздороваться.

«Как мило, что вы здесь, – сказал он, протягивая мне руку. – Добрый вечер, госпожа де Тремуйль, добрый вечер, моя милая Эрмини». Но он, конечно, помнил, как расписывал мне свою важную роль в особняке Германтов, и теперь ему хотелось показать, как он доволен тем, чему не в силах был помешать; при этом аристократическая заносчивость и истерическая насмешливость придали его одобрению крайне ироническую форму: «Мило, – добавил он, – а главное, очень занятно». И разразился хохотом, который, казалось бы, свидетельствовал, до чего он рад и как невозможно ему выразить эту радость простыми человеческими словами. Некоторые, зная, как он недоступен и как вместе с тем готов на дерзкие выходки, приближались к нему из любопытства, а потом с неуместной поспешностью бросались наутек. «Полно, не сердитесь, – сказал он мне, легко коснувшись моего плеча, – вы же знаете, что я вас люблю. Добрый вечер, Антиош, добрый вечер, Луи-Рене. Видели фонтан? – обратился он ко мне скорее утвердительным, чем вопросительным тоном. – Очень мило, правда? Прелесть. А могло бы быть еще лучше, если бы кое-что убрать, тогда бы ему не было равных во Франции. Но и таков, как есть, он один из лучших. Бреоте сказал бы, что напрасно развесили китайские фонарики, но это он просто не хочет, чтобы мы вспоминали, что эта нелепая затея принадлежит ему. Хотя, в сущности, ему почти не удалось ничего изуродовать. Шедевр гораздо труднее обезобразить, чем создать. Впрочем, мы и так уже догадывались, что Бреоте далеко до Юбера Робера».

Я вернулся в процессию гостей, входивших в особняк. «Давно ли вы виделись с моей прелестной кузиной Орианой? – спросила меня принцесса; она как раз покинула свое кресло у входа и вместе со мной вернулась в гостиные. – Я жду ее нынче вечером, днем мы виделись, – добавила хозяйка дома. – Она мне обещала. Кстати, надеюсь, в четверг вы обедаете с нами обеими в посольстве у королевы Италии. Там будут всевозможные высочества, такое общество смутит кого угодно». Принцессу Германтскую высочества смутить никак не могли, гостиные изобиловали ими, и она говорила: «милые мои Кобурги», как «милые мои собачки». Так что принцесса сказала: «Такое общество смутит кого угодно» чисто по глупости, которая у светских людей пересиливает даже тщеславие. В своей генеалогии она разбиралась хуже человека, сдавшего экзамен на право преподавать историю в лицее. Ей важнее всего было показать, что она знает прозвища, которые давали ее знакомым. Она спросила меня, буду ли я на будущей неделе на обеде у маркизы де Виши-Дюдефан, которую часто называли «Вишенка», и, получив отрицательный ответ, несколько секунд помолчала. А потом, просто желая блеснуть необходимой в этом кругу осведомленностью, умением говорить то же, что все, и верностью господствующему мнению, добавила: «Какая приятная женщина наша Вишенка!»

И в то самое время, когда принцесса со мной беседовала, в гостиной явились герцог и герцогиня Германтские! Но я не мог сразу к ним подойти, потому что по дороге меня поймала турецкая посольша; ухватив меня под руку, она кивнула мне на хозяйку дома, с которой я только что расстался, и воскликнула: «Какая принцесса восхитительная! Высшее существо! Кажется, будь я мужчиной, – добавила она с оттенком восточной угодливости и восточной же чувственности в голосе, – я посвятила бы жизнь этому небесному созданию». Я отвечал, что принцесса в самом деле очаровательна, но я лучше знаком с ее кузиной герцогиней. «Ну какое может быть сравнение, – возразила посольша. – Ориана – прелестная светская дама, обязанная своим остроумием Меме и Бабалю[56], а Мари-Жильбер – личность».

Я не очень-то люблю, чтобы мне вот так безапелляционно сообщали, что́ я должен думать о своих знакомых. И мнение посольши Турции о герцогине Германтской ни с какой точки зрения не могло быть вернее моего. Кроме того, мое раздражение на посольшу объяснялось тем, что недостатки какого-нибудь друга, да хоть бы и просто знакомого – для нас чистый яд, против которого у нас, к счастью, выработан иммунитет. Не станем прибегать к каким бы то ни было научным сопоставлениям и рассуждать об анафилаксии[57], заметим только, что внутри любой нашей дружбы или чисто светского знакомства притаилась враждебность, которая на какое-то время излечивается, но исцеление длится лишь до нового рецидива. Если люди ведут себя «естественно», такие отравления переносятся довольно легко. Но посольша Турции, называя незнакомых ей людей «Бабаль» и «Меме», нарушила действие иммунитета, в силу которого я с ней мирился. Она меня бесила, и это было несправедливо, тем более что она вовсе не пыталась меня уверить, будто они с «Меме» близкие друзья; просто она слишком поспешно училась, а потому называла этих высокородных особ так, как по ее представлениям было принято в этой стране. Свое образование она приобрела в несколько месяцев и не проходила по всем ступеням служебной лестницы. Но, поразмыслив, я понял, что общество посольши мне неприятно и по другой причине. Совсем недавно «у Орианы» эта же дипломатическая особа говорила мне многозначительным и важным видом, что принцесса Германтская ей решительно несимпатична. Я счел за благо не заметить этого крутого виража, объяснявшегося приглашением на нынешний прием. Посольша ничуть не кривила душой, когда объясняла мне, что принцесса Германтская – высшее существо. Она всегда так думала. Но раньше ее никогда не приглашали к принцессе, поэтому она считала себя обязанной делать вид, что она сама, по собственной воле, принципиально уклоняется от общения. Теперь, когда ее пригласили и, по-видимому, будут приглашать и впредь, она могла свободно выражать свою симпатию. Чтобы объяснить три четверти суждений одних людей о других, нет нужды ссылаться на отвергнутую любовь и отрешение от государственной власти. Суждения переменчивы, их определяет присланное приглашение или его отсутствие. Впрочем, турецкая посольша «все делала правильно», как сказала принцесса Германтская, обходя вместе со мной гостиные. Главное, она была весьма полезна. Истинные звезды высшего света устают блистать в свете. Тем, кто хочет на них поглядеть, часто приходится эмигрировать в другое полушарие, где эти звезды не окружены толпой. Но женщины, подобные оттоманской посольше, недавно появившиеся в обществе, беспрерывно блистают, так сказать, всюду одновременно. Они бывают полезны на представлениях, именуемых вечерами и раутами: они ни за что их не пропустят и приползут даже из последних сил. Это статистки, на которых всегда можно рассчитывать, страстные участницы всевозможных праздников. Кроме того, глупые молодые люди, не зная, что эти звезды ненастоящие, считают их королевами элегантности, и надо было бы долго им объяснять, почему неведомая им г-жа Стандиш[58], которая вдали от света расписывает подушки, считается по меньшей мере такой же гранд-дамой, как герцогиня де Дудовиль[59].

В обычной жизни в глазах у герцогини Германтской мерцала рассеянность и легкая меланхолия; герцогиня лишь озаряла их взгляд огоньком остроумия всякий раз, когда здоровалась с каким-нибудь другом – как будто этот друг был забавным словцом, милой остротой, радостью для утонченных душ, вкусив от которой каждый знаток все поймет и просияет от радости. Но на больших приемах ей приходилось здороваться слишком часто, и она чувствовала, что гасить огонек после каждого приветствия утомительно. Так литературный гурман идет в театр посмотреть новинку одного из мэтров драматургии и уже в гардеробе всем своим видом выражает уверенность, что его ждет недурное представление: губа изгибается в понимающей улыбке, а во взоре сияет лукавое одобрение; вот и герцогиня озарялась сразу по прибытии на весь вечер. И, сдав капельдинерше вечернее манто великолепного алого цвета, как на картинах Тьеполо, под которым виднелся целый ошейник из рубинов, Ориана окинула свое платье последним беглым взглядом портнихи, взыскательным и острым взглядом светской дамы, и убедилась, что глаза сияют не хуже остальных драгоценностей. Напрасно благожелательные болтуны вроде г-на де Жанвиля бросились к герцогу, пытаясь преградить ему вход: «Как, вы не знаете, что бедный Мама́ при смерти? Его только что соборовали». – «Знаю, знаю, – отвечал герцог, оттесняя надоедалу от дверей. – После причастия ему стало лучше», – добавил он, улыбаясь от удовольствия при мысли о предстоявшем ему после приема у принца бале, который не намерен был упустить[60]. «Мы не хотели, чтобы все узнали, что мы вернулись», – сказала мне герцогиня. Она не подозревала, что принцесса заранее опровергла эти ее слова, рассказав мне, что мельком виделась с кузиной и что та обещала приехать. Герцог долгих пять минут смотрел на жену тяжелым взглядом, а потом сказал: «Я рассказал Ориане о ваших сомнениях». Теперь, когда она видела, что они ни на чем не основаны и ей не надо ничего предпринимать, чтобы их развеять, она объявила, что они нелепы, и долго надо мной подшучивала. «И с чего вы вздумали, что вас не пригласили! И у вас ведь есть я. Неужели я бы не помогла вам получить приглашение к собственной кузине?» Должен сказать, что в дальнейшем она оказывала мне и более существенные услуги, но я все же остерегался делать из ее слов вывод, что я слишком скромен. Я уже начинал постигать истинную цену произнесенных и непроизнесенных слов, в которых выражается аристократическая любезность, то есть отрадная готовность пролить бальзам на чувство приниженности у тех, на кого эта любезность простирается, хотя, впрочем, не до такой степени, чтобы избавить их от этого чувства, ведь тогда бы отпала и надобность в бальзаме. Всеми поступками Германты словно говорили: «Вы такой же, как мы, а то и получше», причем говорили так душевно, что дальше некуда, – и все это ради того, чтобы их любили, чтобы ими восхищались, но вовсе не для того, чтобы им верили; распознавать условный характер этой любезности называлось у них быть хорошо воспитанным; воображать, что любезность идет от сердца, считалось дурным воспитанием. Впрочем, вскоре после этого я получил урок, который окончательно и уже совершенно точно показал мне размеры и границы некоторых форм аристократической любезности. Было это на дневном приеме, который герцогиня де Монморанси давала в честь английской королевы; перед входом в буфет выстроилась небольшая процессия во главе с царствующей особой под руку с герцогом Германтским. Я подоспел как раз в этот момент. Герцог с расстояния метров сорока, если не больше, стал приветственно махать мне свободной рукой, как будто призывал меня не стесняться и присоединиться к ним, никто меня не съест вместо сэндвича. Но я уже начинал совершенствоваться в дворцовом языке: не сделав ни шагу в его сторону, с расстояния в сорок метров я отдал ему глубокий поклон, без тени улыбки, как человеку, которого едва знаю, и пошел в другую сторону. Напиши я гениальную книгу, Германты не чествовали бы меня за нее больше, чем за этот поклон. Мало того что герцог обратил на него внимание, хотя в тот вечер ему пришлось отвечать полусотне знакомых, если не больше; но и герцогиня, повстречав мою маму, рассказала ей об этом случае и отнюдь не дала понять, что я был неправ и должен был подойти. Она сказала, что ее супруг был в восхищении от моего поклона, от того, какой огромный смысл мне удалось в него вложить. В этом поклоне находили все новые и новые достоинства, не упоминая, впрочем, о том, которое всем представлялось самым ценным, а именно о его скромности, и меня осыпали бесконечными комплиментами, из которых я понял, что это не столько награда за то, что я совершил, сколько наставление на будущее; так директор учебного заведения деликатно подсказывает ученикам: «Не забывайте, милые дети, что эти награды предназначены не столько для вас, сколько для ваших родителей, чтобы в будущем году они опять вас прислали». Так г-жа де Марсант, когда в ее круг попадал кто-нибудь посторонний, хвалила при нем скромных людей, которые «появляются, когда их зовут, а в остальное время не напоминают о себе»; точно так же в косвенной форме предупреждают слугу, от которого плохо пахнет, что мытье полезно для здоровья.

Беседуя с герцогиней Германтской, еще не покинувшей вестибюль, я услыхал голос, принадлежавший к той категории, которую впоследствии я научился безошибочно распознавать. В данном случае голос принадлежал г-ну де Вогуберу, беседовавшему с г-ном де Шарлюсом. Клиницисту не нужно, чтобы больной, которого он осматривает, задирал рубашку, не нужно его выслушивать – ему достаточно голоса. Сколько раз впоследствии в каком-нибудь салоне меня поражали чьи-то интонация или смех, между тем этот человек в точности копировал язык своих собратьев по профессии или манеры своего окружения, подчеркивая строгую изысканность или фамильярную грубость, но их фальшивые голоса не могли обмануть мое ухо, опытное, как камертон настройщика, они твердили мне: «Это еще один Шарлюс». В этот момент мимо меня, раскланиваясь с г-ном де Шарлюсом, прошествовал полный состав посольства. Хотя я лишь за несколько часов до того, наблюдая за г-ном де Шарлюсом и Жюпьеном, открыл для себя род болезни, о которой идет речь, мне не нужно было ни задавать вопросов, ни аускультировать, чтобы поставить диагноз. Но г-н де Вогубер, разговаривавший с г-ном де Шарлюсом, судя по всему, почувствовал себя неуютно. А ведь он-то после своих отроческих метаний должен был бы знать, как к этому относиться. Тот, кто имеет необычную склонность к людям своего пола, чувствует себя так, будто он один такой в целом мире, и лишь позже впадает в другое преувеличение: теперь он воображает, что единственное исключение – это нормальный человек. Но честолюбивый и робкий г-н де Вогубер уже очень давно не вкушал от того, что было для него удовольствием. Дипломатическая карьера повлияла на его жизнь так, будто он принял сан священника. Считая Школу политических наук, где он прилежно учился, эта карьера обрекла его с двадцати лет на христианское целомудрие. А так как всякое чувство, пребывая в бездействии, слабеет, притупляется и атрофируется (к примеру, цивилизованный человек не обладает мощью и изощренностью слуха, свойственными человеку пещерному), г-н де Вогубер утратил ту особую проницательность, которая редко покидала г-на де Шарлюса; на официальных обедах в Париже и за границей полномочному послу теперь даже не удавалось распознать тех, кто под защитой мундира оставался в глубине души таким же, как он. Г-н де Шарлюс, который возмущался, если упоминали о его склонностях, но с неизменным удовольствием рассказывал то же самое о других, называл г-ну де Вогуберу имена, приводившие того в блаженное изумление. Не то чтобы после стольких лет дипломат возмечтал о счастливом случае. Но эти беглые разоблачения вроде тех, из которых в трагедиях Расина Гофолия и Авенир узнают, что Иоас из рода Давидова, а у Есфири, восседающей в багрянице[61], родители евреи, меняли представление о такой-то дипломатической миссии и такой-то службе Министерства иностранных дел и задним числом сообщали этим дворцам таинственность, присущую иерусалимскому храму или тронному залу в Сузах[62]. Видя, как молодые сотрудники посольства в полном составе подходят пожать руку г-ну де Шарлюсу, г-н де Вогубер восхитился, как Елисавета, восклицающая в «Есфири»:

О боже праведный, откуда в сей же миг

Невиннейших существ прелестный рой возник?

Как целомудренны и как милы их лица![63]

Ему захотелось получить побольше «сведений», и, улыбаясь, он устремил на г-на де Шарлюса глуповато-вопросительный и похотливый взгляд. «Ну разумеется, как же иначе», – отвечал г-н де Шарлюс с ученым видом эрудита, просвещающего невежду. И тут же г-н де Вогубер, к величайшему негодованию г-на де Шарлюса, впился взглядом в молодых секретарей, которых посланник Х. во Франции, старый прожженный дипломат, выбирал отнюдь не случайно. Г-н де Вогубер молчал, я видел только его взгляды. Но по усвоенной с детства привычке перелагать даже немые сцены на язык классической литературы я представлял, что глаза г-на де Вогубера говорят стихами, в которых Есфирь объясняет Елисавете, что Мардохей, усердствуя в вере, поселил у царицы лишь девушек, воспитанных иудейками:

Но, пламенно любя гонимый свой народ,

Сионских дев в чертог привел он хоровод.

Ведь каждая из них – цветок младой и нежный,

Как я, заброшенный сюда судьбой мятежной.

И в благочестии, вдали от глаз чужих,

С великим тщаньем он (наш превосходный посланник) воспитывает их[64].

Наконец г-н де Вогубер заговорил не только глазами. «Кто знает, – меланхолично произнес он, – есть ли что-нибудь подобное в стране, где я служу». – «Очень может быть, – отозвался г-н де Шарлюс, – начиная с царя Теодоза, хотя в точности мне о нем не известно». – «О нет, ничуть!» – «Тогда с какой стати выглядеть точь-в-точь как будто так оно и есть! И эти его ужимки… У него вид настоящей „лапочки“, это то, что мне больше всего ненавистно. Я бы постеснялся показаться с ним на улице. Хотя вы, вероятно, все о нем знаете, он же всегда на виду». – «Вы совершенно заблуждаетесь на его счет. Впрочем, он очарователен. В тот день, когда было подписано соглашение с Францией, он меня поцеловал. Я был взволнован как никогда». – «Тут-то и надо было сказать ему, чего вы хотите». – «Не приведи господь! Если бы ему такое в голову пришло… Но этого я не опасаюсь». Вот то, что я услышал, стоя неподалеку, и тут же мысленно продекламировал:

Не знает царь досель, какого рода я,

И тайну я свою открыть ему не смею[65].

Их диалог, отчасти немой, отчасти звучащий, длился лишь несколько мгновений, и я успел совсем немного пройтись по гостиным вместе с герцогиней Германтской, как вдруг ее остановила миниатюрная черноволосая дама, необыкновенно хорошенькая:

– Я очень хотела с вами увидеться. Д’Аннунцио[66] заметил вас из своей ложи и написал принцессе де Т… в письме, что в жизни не видал подобной красоты. Он готов жизнь отдать за десять минут беседы с вами. В любом случае, даже если вы не хотите или не можете, письмо у меня. Надо бы вам условиться со мной о свидании. Хочу вам кое-что сказать по секрету, здесь нельзя. Вижу, вы меня не узнаете, – добавила она, обращаясь ко мне, – мы с вами познакомились у принцессы Пармской (у которой я никогда не был). Российский император хочет, чтобы вашего отца послали в Петербург. Если бы вы могли прийти во вторник, как раз будет Извольский[67], он бы с вами об этом потолковал. У меня есть для вас подарок, дорогая, – добавила она, повернувшись к герцогине, – никому его не отдам, кроме вас. Рукописи трех пьес Ибсена[68], он прислал их мне со своим стареньким братом милосердия. Одну оставлю себе, а две других подарю вам».

Герцог Германтский был не в восторге от этих предложений. Он не знал точно, живы Ибсен и д’Аннунцио или нет, и сразу вообразил, как романисты и драматурги ходят к его жене в гости и вставляют ее в свои книги. Светские завсегдатаи охотно представляют себе книги как своеобразные кубики, в которых одна грань отсутствует и автор поспешно «вводит» внутрь встреченных им людей. Это, конечно, нечестно, и люди эти никудышные. Правда, занятно бывает с ними повидаться между делом, потому что, читая книгу или статью, благодаря им узнаешь подоплеку и можешь догадаться, в кого метит автор. И все же разумнее всего держаться мертвых писателей. Герцог Германтский считал «совершенно приемлемым» только господина, писавшего некрологи для «Голуа». Этот господин по крайней мере ограничивался тем, что упоминал имя герцога в начале списка тех, кто был «особо» отмечен на похоронах, где он присутствовал. Когда герцог предпочитал, чтобы его имя не появлялось в списке, он просто посылал родным покойного письмо с соболезнованиями, заверяя, что скорбит об их утрате. А если родные публиковали в газете: «Среди полученной корреспонденции упомянем письмо от герцога Германтского и т. д.», вины хроникера в том не было, виноваты были сын, брат, отец покойницы, и герцог решал, что они выскочки и лучше с ними не знаться (не понимая толком смысла устойчивых словосочетаний, он называл это «быть не в ладах»). Так или иначе, слыша имена Ибсена и д’Аннунцио и не зная, живы они или умерли, герцог нахмурился: он еще не успел отойти далеко и услышал разнообразные любезности г-жи Тимолеон д’Амонкур. Эта прелестная дама была наделена остроумием не менее чарующим, чем ее красота; каждого из этих двух достоинств по отдельности хватило бы, чтобы всем нравиться. Но родилась она вне того круга, в котором жила теперь, и сперва мечтала лишь о литературном салоне; не отвлекаясь на прочих, она по очереди завязывала дружбу – именно дружбу, нравственность ее была безукоризненна – с каждым большим писателем, и они дарили ей свои рукописи, писали для нее книги, а когда случай привел ее в Сен-Жерменское предместье, эти литературные привилегии сослужили ей службу. Теперь она достигла положения, при котором окружающих радовало само ее присутствие, и никаких услуг от нее больше не требовалось. Но она уже привыкла быть обходительной, хлопотать, оказывать услуги, и не бросала старых привычек, хотя надобность в них отпала. Она всегда готова была поделиться с вами государственной тайной, познакомить с великими мира сего, подарить акварель известного художника. Все эти бесполезные чары были немного фальшивы, но ее жизнь они превращали в запутанную блистательную комедию, и что верно, то верно: она добивалась назначений для префектов и генералов.

Герцогиня Германтская шла со мной рядом, а впереди нее скользил лазурный свет ее глаз, устремляясь в никуда, чтобы избегать тех, с кем она не собиралась вступать в общение, и подчас угадывая их вдали и огибая, как опасные рифы. Мы следовали между двумя шпалерами гостей, знавших, что им никогда не познакомиться с «Орианой» и мечтавших хотя бы показать ее женам, как достопримечательность: «Урсула, скорей, скорей, смотрите, вот герцогиня Германтская, она беседует с тем молодым человеком». И чувствовалось, что еще немного – и, чтобы лучше видеть, они взберутся на стулья, как на параде четырнадцатого июля или на скачках Гран-При[69]. Не то чтобы салон герцогини был более аристократическим, чем у ее кузины. К герцогине ходили те, кого принцессе никогда бы не пришло в голову пригласить, главным образом из-за ее мужа. Она бы ни за что не приняла у себя супругу г-на Альфонса Ротшильда, близкую подругу г-жи де ла Тремуйль[70] и г-жи де Саган[71], бывавшую у этой последней так же часто, как сама Ориана. То же самое барон Гирш[72], которого принц Уэльский ввел к ней, но не к принцессе – той бы этот гость не понравился, – и кое-какие знаменитые бонапартисты, и даже республиканцы: герцогиню они интересовали, но принц, убежденный роялист, ни за что бы их не принял. Его антисемитизм также был основан на принципах и не поддавался никаким модным веяниям, даже самым общепринятым; даром что принц единственный из всех Германтов называл Сванна Сванном, а не Шарлем, он принимал его и издавна с ним дружил, но это лишь потому, что, как он знал, бабка Сванна, протестантка, вышедшая замуж за еврея, была любовницей герцога Беррийского, и время от времени он пытался уверовать в легенду, по которой отец Сванна был незаконнорожденным сыном герцога. По этой гипотезе Сванн, сын католика, который сам был сыном католика, да еще и Бурбона, оказывался католиком чистой воды.

«Как, вы не видели этого великолепия», – сказала мне герцогиня, имея в виду особняк, в котором мы находились. Но, воздав хвалу «дворцу» своей кузины, она поспешила добавить, что самой ей в тысячу раз милее ее «скромная норка». «Сюда изумительно приезжать в гости. Но я бы умерла с горя, если бы пришлось спать в этих комнатах, где произошло столько исторических событий. Мне бы казалось, что я, всеми забытая, осталась после закрытия в замке Блуа, Фонтенбло или даже в Лувре, и утешалась бы я только сознанием, что ночую в той самой спальне, где убили Мональдески[73]. Настоя из ромашки это не заменит. А вот и госпожа де Сент-Эверт. Мы сейчас у нее обедали. Завтра она устраивает свое грандиозное ежегодное действо, и я думала, что она поедет спать. Но ей не хочется пропускать праздник. Если бы его устроили в деревне, она бы туда потащилась хоть в мебельном фургоне, лишь бы не остаться дома».

На самом деле г-жа де Сент-Эверт приехала не столько ради удовольствия побывать на чужом приеме, сколько для того, чтобы обеспечить успех собственного, завербовать последних сторонников и в каком-то смысле произвести в последний момент смотр войскам, которым на другой день надлежало с блеском выступать на ее празднике в саду. Дело в том, что уже немало лет гости на праздниках у Сент-Эверт были совсем не те, что когда-то. Влиятельные дамы из круга Германтов, некогда столь редкие, мало-помалу под впечатлением от бесчисленных любезностей хозяйки дома привели к ней своих подруг. В то же время г-жа де Сент-Эверт неуклонно вела параллельную работу в обратном направлении и с каждым годом сокращала число гостей, неизвестных в большом свете. Переставала встречаться с одним, потом с другим. Какое-то время продержалась система «разделяй и властвуй», согласно которой, наряду с праздниками, о которых посторонним не сообщали, отщепенцев приглашали повеселиться в своей компании, и это позволяло не приглашать их вместе с порядочными людьми. На что им было жаловаться? Им предлагали хлеб и зрелища, птифуры и превосходную музыкальную программу. И если давным-давно, когда салон Сент-Эверт только начинался, его шаткий портик, подобно двум кариатидам, поддерживали две изгнанные позже герцогини, то в последние годы, повинуясь закону симметрии, среди бомонда тоже затесались две чужеродные особы, – старая г-жа де Камбремер и обладавшая прекрасным голосом жена одного архитектора, которую часто приходилось просить, чтобы она спела. Но они были уже не знакомы ни с кем из гостей г-жи де Сент-Эверт и, оплакивая утраченных подруг, чувствуя свою неуместность, казалось, умирали от холода, как две ласточки, не улетевшие вовремя. А на другой год их уже больше не приглашали; г-жа де Франкто попробовала было похлопотать за кузину, которая так любила музыку. Но в ответ на ее просьбу было сказано нечто неопределенное: «Но к нам всегда можно заглянуть и послушать музыку, что за беда!» Г-жа де Камбремер сочла такое приглашение недостаточно настоятельным и от посещений отказалась.

Казалось бы, г-же де Сент-Эверт удалось преобразовать салон прокаженных в необыкновенно изысканный салон великосветских дам: он теперь выглядел сверхшикарным, так что непонятно было, с какой стати особе, которая дает самый блестящий вечер в этом сезоне, накануне обращаться к войскам с последним призывом. Но превосходство салона Сент-Эверт было ясно только для тех, чья светская жизнь сводится исключительно к чтению отчетов о приемах и вечерах в «Голуа» или «Фигаро», а сами они никогда там не бывают. Этим светским людям, которые видят свет только в газете, перечисления английской, австрийской и прочих посланниц, герцогинь д’Юзес, де ла Тремуйль и так далее было довольно, чтобы с удовольствием представлять себе салон Сент-Эверт первым в Париже, хотя был он одним из последних. И не то чтобы отчеты были лживыми. Бо́льшая часть названных в них гостей в самом деле там была. Но каждый пришел после уговоров, знаков внимания, одолжений, чувствуя, что удостоил г-жу де Сент-Эверт огромной чести. Такие салоны, не столько манящие, сколько отталкивающие избранную публику, салоны, куда ходишь, так сказать, из чувства долга, внушают иллюзии только читательницам светской хроники. Они вскользь проглядывают строчки о празднике воистину утонченном, на который хозяйка дома могла бы пригласить сколько угодно герцогинь, благо они так и жаждут оказаться среди «избранных», но пригласила только двух или трех и не стала сообщать в газету имена своих гостей. К тому же эти высокородные дамы не признают могущества, которым нынче располагает реклама, или пренебрегают им, поэтому испанская королева считает их изысканными и утонченными, а толпа их не знает, ведь королева понимает, кто они такие, а толпа понятия об этом не имеет.

Г-жа де Сент-Эверт была не из этих дам и как примерная пчелка явилась собирать на завтра все, что было приглашено. Г-н де Шарлюс к приглашенным не относился, он всегда отказывался к ней ездить. Но он рассорился с таким множеством людей, что она могла отнести его отказы на счет дурного характера.

Конечно, если бы там была только Ориана, г-жа де Сент-Эверт могла бы не беспокоиться, потому что приглашала ее лично, и приглашение было принято с прелестной обманчивой обходительностью, которой с непревзойденным искусством владеют академики: кандидат уходит от них растроганный, не сомневаясь, что может рассчитывать на их голос. Но дело было не только в Ориане. Придет ли принц Агриджентский? А г-жа де Дюфор?[74] Чтобы оставаться начеку, г-жа де Сент-Эверт решила, что полезнее будет переместиться самой; с одними вкрадчивая, с другими властная, она обиняками сулила всем невообразимые увеселения, которые больше не повторятся, а каждому еще и обещала встречу именно с тем человеком, которого ему больше всего хотелось или нужно было повидать. И эта обязанность, исполняемая раз в году, наподобие некоторых государственных должностей в Древнем Мире, облекала ее, особу, которая назавтра дает самый значительный в сезоне праздник в саду, недолгим авторитетом. Списки приглашенных были составлены и закрыты, и теперь она медленно обходила гостиные принцессы, шепча каждому по очереди на ушко «Не забудьте про завтра», и, гордая своей эфемерной славой, отводила глаза, продолжая улыбаться, когда замечала какую-нибудь дурнушку, которую следовало избегать, или даму из захудалого рода, ездившую к «Жильбер» на правах школьной подруги, ведь их присутствие тоже ничего не добавило бы к ее празднику в саду. С такими дамами она предпочитала не заговаривать, чтобы потом смело говорить: «Я приглашала всех лично и, к сожалению, не встретила вас»[75]. Так на этом вечере она, простая Сент-Эверт, с помощью блуждающего взгляда производила отбор среди общества на приеме у принцессы. При этом она чувствовала себя настоящей герцогиней Германтской.

Надо сказать, что герцогиня и сама не так уж свободно распоряжалась своими приветствиями и улыбками. Отчасти, конечно, она отказывала в них намеренно: «Она на меня тоску нагоняет, – говорила она, – неужели мне придется час говорить с ней о ее вечере?»

Мимо прошла одна герцогиня, вся в черном; за уродство, глупость и некоторые странности в поведении она была изгнана не из общества, но из некоторых изысканных дружеских кружков. «О! – прошелестела герцогиня Германтская, бросив на нее зоркий и разочарованный взгляд знатока, которому показали фальшивую драгоценность, – здесь принимают эту?» С одного взгляда на эту потасканную даму с лицом, усыпанным бородавками, из которых торчали черные волоски, герцогиня отметила невысокий уровень этого вечера. При всем своем воспитании она не поддерживала никаких отношений с этой дамой и на ее приветствие ответила лишь холодным кивком. «Непостижимо, – сказала она мне, словно извиняясь, – зачем Мари-Жильбер приглашает нас со всем этим отребьем. Кого только не встретишь. У Мелани Пурталес[76] все устроено гораздо лучше. С нее бы сталось собрать у себя Святейший Синод и Храм Оратории[77], если ей было угодно, но по крайней мере нас в эти дни не приглашали».

Но герцогиня Германтская во многом вела себя так из застенчивости, из страха, как бы муж не устроил сцену, потому что не желает, чтобы она принимала у себя всяких там артистов (Мари-Жильбер многим из них покровительствовала, и нужно было быть начеку, чтобы не подвергнуться атаке какой-нибудь знаменитой немецкой певицы), а также из некоторой робости перед национализмом, который она презирала не меньше, чем г-н де Шарлюс, – презирала как хранительница германтского духа и как светская дама (правда, теперь, к вящей славе главного штаба, один генерал-плебей ценился выше нескольких герцогов), хотя, понимая, что ее и так считают неблагонадежной, шла национализму на огромные уступки и даже опасалась в этом антисемитском окружении протянуть руку Сванну. Но, узнав, что принц не впустил Сванна в дом и что у них вышло «что-то вроде размолвки», она быстро успокоилась. Она не решалась вступать с «бедным Шарлем» в разговор прилюдно и предпочитала нежно любить его, когда никто не видит.

– А это еще кто такая? – воскликнула герцогиня Германтская, видя, как чудаковатая на вид дамочка в очень уж простеньком жалком черном платье и ее муж отвешивают ей глубокий поклон. Герцогиня ее не узнала; в ответ на такую дерзость она надменно выпрямилась и оглядела даму с изумленным видом, не отвечая на приветствие. «Кто эта особа, Базен?» – спросила она удивленно, видя, как герцог Германтский, заглаживая невежливость Орианы, кланяется даме и пожимает руку ее мужу. «Да это же госпожа де Шоспьер, вы обошлись с ней очень невежливо». – «Шоспьер? Первый раз слышу». – «Ее муж – племянник старой мамаши Шанливо». – «Не знаю таких. А кто она сама, почему она со мной здоровается?» – «Уж кого-кого, а их вы знаете, это дочь госпожи де Шарлеваль, Анриетта Монморанси». – «О, я же прекрасно знала ее мать, прелестная, очень остроумная женщина. Почему она вышла замуж за всех этих неведомых мне людей? Вы сказали, ее зовут госпожа де Шоспьер?» – последнее слово она отчеканила по слогам с вопросительной интонацией, точно боясь ошибиться. Герцог сурово посмотрел на жену. «Носить имя Шоспьер вовсе не так забавно, как вам представляется! Старик Шоспьер приходился братом Шарлевалю, о котором я уже упоминал, госпоже де Сенкур и виконтессе дю Мерлеро. Они достойные люди». – «Ах, довольно! – воскликнула герцогиня, подобно укротительнице никогда не подававшая вида, что боится плотоядных взглядов хищника. – Базен, вы моя радость. Не знаю, откуда вы выкопали все эти имена, но я вами восхищаюсь. Я не знала Шоспьеров, но не меньше вас читала Бальзака и даже Лабиша[78]. Отдаю должное Шанливо, признаю Шарлевалей, но, право же, истинный шедевр – это дю Мерлеро. Хотя Шоспьер тоже звучит недурно. Вы это все коллекционируете, уму непостижимо. А вот вы хотите писать книгу, – обратилась она ко мне, – вот и запоминайте Шарлеваля и дю Мерлеро. Уж чего лучше!» – «Его отдадут под суд и посадят в тюрьму. Ориана, вы даете ему очень дурные советы». – «Если ему захочется выслушивать дурные советы, а главное, им следовать, надеюсь, он найдет себе советчиков помоложе. Но он хочет просто писать книгу, что за беда!» Довольно далеко от нас в толпе виднелась пленительная и гордая молодая дама, нежная, в белом платье, окруженном сиянием бриллиантов и облаком тюля. Герцогиня Германтская оглядела ее, пока та что-то говорила нескольким гостям, очарованным ее шармом. «Ваша сестра всегда прекрасней всех, нынче вечером она обворожительна», – сказала она, беря стул, проходившему мимо принцу де Шиме[79]. Тут подошел и сел с нами рядом полковник де Фробервиль (племянник генерала, носившего то же имя), за ним г-н де Бреоте, а г-н де Вогубер, кланяясь на все стороны (от избытка учтивости, не изменявшей ему даже во время игры в теннис, когда он, прежде чем отбить мяч, спрашивал разрешения у важных особ, из-за чего его команда неизбежно проигрывала), вернулся к г-ну де Шарлюсу (почти не видному из-за необъятной юбки графини Моле, которую он взял себе за правило обожать больше всех прочих дам), причем случайно оказался рядом с бароном в тот самый миг, когда с ним раскланивались прибывшие в Париж члены новой дипломатической миссии. При виде молодого и особенно разумного на вид секретаря г-н де Вогубер обратил к г-ну де Шарлюсу улыбку, в которой явно читался один-единственный вопрос. Г-н де Шарлюс, возможно, с удовольствием бы кого-нибудь скомпрометировал, но, видя, как эта улыбка, исходящая от другого человека и явно недвусмысленная, компрометирует его самого, пришел в ярость. «Я никакого понятия не имею и прошу вас держать ваше любопытство при себе. Мне оно безразлично и более того. К тому же сейчас вы попали пальцем в небо. Полагаю, этот молодой человек совершенно не тот, за кого вы его приняли». Впрочем, разъярившись, что какой-то глупец вывел его на чистую воду, г-н де Шарлюс говорил неправду. Будь все так, как сказал барон, секретарь оказался бы в составе посольства исключением. Там были самые разные люди, в том числе крайне заурядные, и если задуматься, по каким критериям их отбирали, общими для них оказывались только их не вполне обычные наклонности. Прежде во главе этого маленького дипломатического Содома стоял посланник, который, наоборот, до смешного, со страстью кафешантанного дядюшки, любил женщин; он превосходно управлял батальоном своих травести, и казалось, посольство сформировано по закону контрастов. Несмотря на то, что было у него перед глазами, посланник не верил в не вполне обычные наклонности. Он это блестяще доказал тем, что выдал сестру замуж за одного дипломатического представителя, совершенно ошибочно полагая его записным женским угодником. После этого он стал всех несколько стеснять, и вскоре его заменили новым превосходительством, что обеспечило однородность персонала. С этим посольством пытались соперничать другие, но им не удавалось оспорить у него первое место (как на общем конкурсе, где один лицей всегда оказывается лучшим); понадобилось больше десяти лет, чтобы в эту столь образцовую общность влились несколько чужеродных атташе – и только тогда другому посольству удалось перехватить у этого пагубную пальму первенства и обогнать его.

Герцогиня Германтская перестала бояться, что ей придется вступать в беседу со Сванном, и теперь терзалась только любопытством: о чем он говорил с хозяином дома? «Вы знаете, о чем у них шла речь?» – спросил герцог у г-на де Бреоте. – «Мне кто-то сказал, – отвечал тот, – что обсуждали акт какой-то пьески, который у них исполняли по предложению писателя Берготта. Кажется, было прелестно. Но я слыхал, что актер передразнивал Жильбера, и в самом деле сьер Берготт изобразил его намеренно». – «Да что вы говорите, занятно было бы глянуть, как передразнивают Жильбера», – заметила герцогиня с мечтательной улыбкой. «Вот об этом представленьице, – продолжал г-н де Бреоте, выпятив свою крысиную челюсть, – Жильбер и попросил объяснений у Сванна, а тот взял да и ответил, по общему мнению, очень остроумно: „Да ничего подобного, он нисколько на вас не похож, вы гораздо смешнее!“ Впрочем, говорят, – повторил г-н де Бреоте, – что пьеска прелестная. Там была госпожа Моле, она страшно веселилась». – «Как, госпожа Моле? – удивилась герцогиня. – Надо думать, это устроил Меме. Такое всегда случается в конце концов с подобными местами. В один прекрасный день туда начинают ездить все подряд, а я-то не бываю там из принципа, вот и получается, что я сижу одна в своем углу и скучаю». Как видим, после рассказа г-на де Бреоте герцогиня Германтская переменила точку зрения если не на салон Сваннов, то по крайней мере на вероятность с минуты на минуту повстречать Сванна. «Ваше объяснение, – сказал г-ну де Бреоте полковник де Фробервиль, – совершенно не соответствует истине. У меня есть основания это утверждать. Принц просто-напросто атаковал Сванна и, как выражались наши предки, предуведомил его, что ввиду высказанных им взглядов впредь двери их дома для него закрыты. И по-моему, дядя Жильбер тысячу раз прав, Сванн заслужил такую атаку, и вообще надо было выставить этого отъявленного дрейфусара за дверь полгода назад или еще раньше».

Бедный г-н де Вогубер, на этот раз из чересчур медлительного теннисиста превратившийся в безвольный теннисный мячик, который бесцеремонным ударом ракетки посылают в воздух, оказался отброшен в сторону герцогини Германтской и засвидетельствовал ей свое почтение. Прием он встретил весьма прохладный, поскольку Ориана жила в убеждении, что все дипломаты, а равно и политики из ее окружения – дурачки.

На г-на де Фробервиля, разумеется, распространялась благосклонность, которой с недавних пор пользовались в обществе военные. К сожалению, хотя дама, на которой он женился, была в несомненном родстве с Германтами, она была крайне бедна, а сам он потерял свое состояние, поэтому у них почти не было связей; они принадлежали к тем, о ком вспоминают только в самых исключительных случаях, например, когда им посчастливится женить, выдать замуж или потерять кого-нибудь из родных. Тогда они воистину снова возвращались в лоно высшего света, подобно нерадивым католикам, приближающимся к алтарю всего раз в году. Их материальное положение было бы вовсе прискорбным, если бы не г-жа де Сент-Эверт: она хранила верность дружбе, связывавшей ее с покойным генералом де Фробервилем, и как могла помогала супружеской чете, дарила их дочкам платья и устраивала для них развлечения. Но полковник, считавшийся добрым малым, не умел быть благодарным. Он завидовал роскоши, в которой жила благодетельница, завидовал тому, что она извлекала из этой роскоши большое удовольствие и ничуть ее не приуменьшала. Для него, его жены и детей праздник в саду был волшебным наслаждением, они не хотели бы его пропустить за все золото мира, но это наслаждение было отравлено мыслями о том, как тешит им свою гордыню г-жа де Сент-Эверт. Объявление о празднике в саду в газетах (которые после подробного рассказа коварно добавляли «Мы еще вернемся к этому прекрасному празднику»), дополнительные подробности о туалетах, появлявшиеся несколько дней подряд, – все это причиняло Фробервилям такие мучения, что они, не избалованные удовольствиями, притом зная, что уж на это наверняка могут рассчитывать, каждый год все-таки мечтали, что вмешается непогода, поглядывали на барометр и блаженно воображали, как начинается гроза и праздник оказывается испорчен.

«Я не буду спорить с вами о политике, Фробервиль, – сказал герцог Германтский, – но что касается Сванна, откровенно скажу, что с нами он повел себя возмутительно. Когда-то мы и герцог Шартрский покровительствовали ему в свете, а теперь мне говорят, что он не скрывает своего дрейфусарства. Вот уж от кого не ожидал: великий гурман, рассудительный человек, коллекционер, библиофил, член Жокей-клуба, всеми уважаемый, знаток полезных адресов – какой портвейн он нам присылал! – любитель искусств, отец семейства. Как же я был обманут! О себе не говорю, всем известно, что я старый дурак, простофиля, которого никто не слушает, но хотя бы ради Орианы ему следовало открыто отречься от евреев и сторонников осужденного. Да, после того как моя жена всегда дарила ему свою дружбу, – продолжал герцог (несомненно полагавший, что осуждать Дрейфуса за государственную измену, что бы вы ни думали в глубине души насчет его виновности, – это своего рода проявление благодарности за то, как хорошо к вам относятся в Сен-Жерменском предместье), – он обязан был отмежеваться. Да спросите Ориану, она всегда относилась к нему как к другу». Герцогиня, считая, что наивный и безмятежный тон сообщит ее словам больше драматизма и искренности, произнесла голоском школьницы, из чьих уст исходит чистая правда, и только взгляд ее исполнился легкой печали: «Да, правда, мне скрывать незачем, я всегда от всей души любила Шарля!» – «Вот видите, я же ее не заставлял. И после всего он оказывается настолько неблагодарным, что поддерживает Дрейфуса!»

«Кстати, о дрейфусарах, – сказал я, – говорят, что принц Фон за Дрейфуса». – «О, хорошо что вы о нем заговорили, – воскликнул герцог Германтский, – я совсем забыл, он ведь пригласил меня обедать в понедельник. Но дрейфусар он или не дрейфусар, мне это все равно, ведь он иностранец. Мне на это глубоко наплевать. С французами другое дело. Правда, Сванн еврей. Но до сего дня – простите меня, Фробервиль, – я имел слабость верить, что еврей может быть французом, если это достойный, светский еврей. А Сванн таким и был в полном смысле слова. И что же? Он взял сторону этого Дрейфуса (не важно, виновен он или нет, он ведь совершенно не его круга, Сванн его даже никогда не встречал), пошел против общества, которое его приняло, которое считало его своим. Что там говорить, мы все готовы были поручиться за Сванна, я был уверен в его патриотизме, как в своем собственном. Да, плохо он нас отблагодарил. Признаться, уж от него я этого никак не ожидал. Я был о нем лучшего мнения. Он был, пожалуй, даже не лишен своеобразного остроумия. Знаю, уже его позорная женитьба была страшной глупостью. А кстати, знаете, кому этот брак причинил большое горе? Моей жене. Ориана часто, как я говорю, притворяется бесчувственной. Но в душе она все переживает со страшной силой». Герцогиня, в восторге от такого анализа ее характера, слушала со скромным видом, но не произносила ни слова: ей было неловко поддакивать похвале, а главное, не хотелось ее прерывать. Герцог Германтский мог распространяться на эту тему целый час, и она бы не шелохнулась, словно слушала музыку. «Ну так вот, помню, когда она узнала, на ком Сванн женится, это ее оскорбило, она почувствовала, как это нехорошо со стороны человека, которого мы так обласкали. Она очень любила Сванна, она очень горевала. Не правда ли, Ориана?» Герцогиня Германтская поняла, что на столь прямое обращение следует отвечать, придерживаясь фактов, чтобы это не выглядело так, будто она соглашается с похвалами, которые явно были исчерпаны. Застенчиво и скромно, всем видом своим демонстрируя, что не только отменно воспитана, но еще и растрогана, она кротко и сдержанно произнесла: «Все верно, Базен прав». – «Конечно, все это не совсем так. Что вы хотите, любовь – это любовь, хотя, по моему разумению, должны все-таки быть какие-то границы. Я бы еще простил юному сопляку, увлеченному несбыточными фантазиями. Но Сванн, умница, безусловно порядочный, тонкий ценитель живописи, близкий друг герцога Шартрского и самого Жильбера!» Все это герцог Германтский произнес вполне сочувственно, без тени вульгарности, которую так часто себе позволял. Он говорил печально, с легким негодованием, но все в нем дышало той серьезностью, что придает безбрежное вкрадчивое обаяние некоторым персонажам Рембрандта, например, бургомистру Сиксу[80]. Чувствовалось, что герцога вообще нисколько не занимал вопрос о том, насколько безнравственно поведение Сванна в отношении дела Дрейфуса, он нисколько не сомневался, что это так и есть; он печалился, как отец, который видит, как один из детей, ради чьего воспитания он принес величайшие жертвы, по доброй воле разрушает великолепное положение, созданное усилиями отца, и похождениями, несовместимыми с принципами и предрассудками семьи, позорит свое уважаемое имя. Правда, в свое время герцог Германтский не выказал столь глубокого и горестного изумления, когда узнал, что Сен-Лу дрейфусар. Но во-первых, он полагал, что его племянник пошел по дурной дорожке, и ничто в нем герцога уже не могло удивить, даже то, что он встал на путь исправления, – а Сванн был, по выражению герцога, человек «здравомыслящий, занимающий великолепное положение в обществе». А главное, во-вторых, в течение довольно долгого времени, хотя с исторической точки зрения события отчасти, казалось, оправдывали точку зрения дрейфусаров, однако нападки на них со стороны врагов Дрейфуса становились все яростней, и если поначалу оставались в рамках чистой политики, то теперь уже затрагивали всю общественную жизнь. Теперь это был уже вопрос милитаризма, патриотизма, и волны ярости, волновавшие общество, успели за все это время достичь такого размаха, какого никогда не бывает в начале бури. «Видите ли, – продолжал герцог Германтский, – даже с точки зрения его дорогих евреев, за которых он с неслыханным упорством заступается, Сванн совершил неописуемый промах. Он доказывает, что они в каком-то смысле вынуждены поддерживать своего соплеменника, даже если они его не знают. Это опасность для общества. Мы, конечно, были чересчур покладисты, и оплошность Сванна будет иметь ужасные последствия именно потому, что его все уважали, даже принимали у себя, и он был чуть ли не единственным евреем, с которым мы были знакомы. Все подумают: „Ab uno disce omnes“»[81]. Тут меланхолия знатного вельможи, ставшего жертвой предательства, слегка озарилась горделивой улыбкой, ведь он так кстати извлек из памяти столь уместную цитату.

Мне очень хотелось знать, что в точности произошло между принцем и Сванном, и увидеться со Сванном, если он еще не ушел с приема. Я поделился этим желанием с герцогиней и она ответила: «А я, признаться, не жажду его видеть; судя по тому, что мне недавно сказали в доме госпожи де Сент-Эверт, он желает, чтобы, пока он еще жив, я познакомилась с его женой и дочерью. Господи, меня бесконечно удручает его болезнь, но, во-первых, я надеюсь, что все не так страшно. А потом, это, в конце концов, не причина, уж слишком все просто получается. Так и бездарный писатель скажет: „Проголосуйте за меня в Академии, потому что жена моя умирает и я хочу доставить ей эту последнюю радость“. И салонов никаких не станет, если нам придется знакомиться со всеми умирающими. Так и наш кучер мог бы воспользоваться моим влиянием: „Моя дочь очень больна, введите меня в дом принцессы Пармской“. Шарля я обожаю, мне было бы очень больно ему отказать, вот поэтому я и хочу избежать его просьбы. Он мне говорил, что умирает, всем сердцем надеюсь, что это не так, но в самом-то деле, если этому суждено случиться, то с какой стати мне именно теперь знакомиться с двумя особами, лишившими меня на пятнадцать лет самого славного из моих друзей, причем знакомиться без малейшей пользы для себя: я даже не смогу благодаря им видеться с самим Шарлем, ведь он уже умрет!»

Между тем у г-на де Бреоте все не шло из ума опровержение, которое ему в столь категорической форме высказал полковник де Фробервиль. «Не сомневаюсь в точности вашего рассказа, дорогой мой, – возразил он, – но мои сведения получены из надежного источника. Мне об этом рассказал принц де Латур д’Овернь». – «Удивляюсь, что такой ученый человек, как вы, до сих пор говорит „принц де Латур д’Овернь“, – перебил герцог Германтский, – вы же знаете, что никакой он не принц де Латур д’Овернь[82]. Остался только один отпрыск этого семейства, дядя Орианы герцог Бульонский». – «Брат госпожи де Вильпаризи?» – спросил я, помня, что эта дама звалась в девичестве демуазель Бульонская. «Именно так. Ориана, госпожа де Ламбрезак вас приветствует».

В самом деле, на устах у герцогини де Ламбрезак вспыхивала и гасла, подобно падающей звезде, слабая улыбка, предназначенная для кого-то, кого она узнала. Но вместо того чтобы принять явно утвердительный, пускай безмолвный, но отчетливый вид, эта улыбка тут же утопала в каком-то абстрактном неопределенном восторге, а безмятежный кивок головы словно благословлял всех окружающих – так престарелый прелат, витая в облаках, благословляет толпу причастниц. Г-жа де Ламбрезак, впрочем, и не думала витать в облаках. Но я уже знал этот особый вид старомодной исключительности. В Комбре и в Париже все бабушкины подруги имели обыкновение на людях здороваться с таким ангельским видом, будто заметили знакомого в церкви во время Возношения даров или на похоронах и томно лепечут ему приветствие, перетекающее в молитву. И одна фраза герцога Германтского утвердила меня в этом сравнении еще больше. «Вы же видели герцога Бульонского, – сказал он мне. – Он как раз выходил из моей библиотеки, когда вы туда вошли, господин небольшого роста и весь седой». Это был человек, которого я принял за скромного комбрейского буржуа; теперь, по размышлении, я находил, что он похож на г-жу де Вильпаризи. Сходство между мерцающими приветствиями герцогини де Ламбрезак и бабушкиных подруг начинало меня интересовать: я видел, что старинные манеры сохраняются в тесных, замкнутых кругах, все равно – мелкобуржуазных или великосветских, так что мы, подобно археологу, можем устанавливать, каково было воспитание виконта д’Арленкура или Лоизы Пюже[83] и какую часть их души оно высвечивает. Теперь полное внешнее подобие между герцогом Бульонским и комбрейским мелким буржуа того же возраста еще разительнее напоминало мне о том, что общественные, да и индивидуальные различия, если смотреть издали, растворяются в единообразии общей эпохи (это уже поразило меня когда-то, когда я, увидев дагеротип герцога де Ларошфуко[84], деда Сен-Лу по материнской линии, заметил, что он и одет так же, и выглядит так же, и держится так же, как мой двоюродный дедушка). На самом-то деле похожий наряд, а также отражение одного и того же духа времени в лицах неизмеримо важнее, чем кастовая принадлежность, которая только льстит самолюбию заинтересованного лица и поражает воображение окружающих, хотя, в сущности, нетрудно заметить, что аристократ эпохи Луи-Филиппа отличается от обывателя эпохи Луи-Филиппа меньше, чем от аристократа эпохи Людовика XV, – чтобы это обнаружить, не нужно обозревать галереи Лувра.

В этот момент Ориане поклонился пышноволосый баварский музыкант, протеже принцессы Германтской. Она кивнула в ответ, и герцог пришел в ярость, видя, как его жена здоровается с человеком, ему незнакомым и на вид экстравагантным, тем более что он вроде бы где-то слышал, будто у человека этого дурная репутация; словом, герцог впился в жену тяжелым инквизиторским взглядом, словно говоря: «Это еще что за остгот?» Положение бедной герцогини Германтской и без того было весьма незавидным, и имей музыкант хоть каплю жалости к этой жене-мученице, он бы поскорей от нее отошел. Однако не то он не желал снести публичное унижение, которому его подвергли в присутствии старинных друзей, принадлежавших к кругу герцога (возможно, именно их присутствие подвигло его на тот безмолвный поклон), и жаждал доказать, что, будучи знаком с герцогиней, вправе ее приветствовать, не то, не желая внять голосу разума, уступил безотчетному и неодолимому порыву и решился, слепо следуя протоколу, позволить себе нечто неуместное, но так или иначе музыкант подошел ближе к герцогине Германтской и произнес: «Осмеливаюсь просить у вашей светлости чести быть представленным его светлости». Герцогиня Германтская была в отчаянии. Но в конце концов, не могла же она показать всем, что не имеет права представлять мужу своих знакомых. «Базен, – сказала она, – позвольте представить вам господина д’Эрвека». – «Не спрашиваю вас, поедете ли вы завтра к госпоже де Сент-Эверт, – обратился к ней полковник де Фробервиль, пытаясь рассеять тягостное впечатление от неуместной просьбы г-на д’Эрвека. – Там будет весь Париж». Тем временем герцог Германтский всем корпусом резко повернулся к нахальному музыканту лицом и на несколько секунд застыл, монументальный, безмолвный, гневный, точь-в-точь громовержец Юпитер, в глазах его полыхали гнев и изумление, вьющиеся волосы словно вырывались из кратера вулкана. Потом он словно рывком заставил себя подчиниться правилам вежливости, которых от него ожидали, и, всем своим вызывающим видом демонстрируя наблюдателям, что незнаком с баварским музыкантом, убрал за спину обе руки, затянутые в белые перчатки, и отвесил музыканту такой глубокий поклон, проникнутый таким изумлением, такой яростью, да так резко, так злобно, что трепещущий артист, отдавая поклон, попятился, чтобы избежать удара головой в живот. «Дело в том, что меня не будет в Париже, – отвечала тем временем герцогиня полковнику де Фробервилю. – Признаюсь вам (хотя хвастаться тут нечем), что умудрилась столько лет прожить на свете, не видя витражей Монфор-л’Амори[85]. Стыдно, конечно, но что поделаешь. И вот чтобы уничтожить этот позорный изъян в моем образовании, я твердо решила, что завтра поеду их осматривать». Г-н де Бреоте тонко улыбнулся. Ему было ясно, что, раз уж герцогиня дожила до таких лет, не видя витражей Монфор-л’Амори, это эстетическое паломничество едва ли было таким уж животрепещуще срочным и после двадцати пяти с лишним лет отсрочек запросто могло потерпеть еще двадцать четыре часа. В намерения герцогини входило всего-навсего издать, как это было принято у Германтов, негласный декрет о том, что салон Сент-Эверт – не такой уж блестящий: вас приглашают в этот дом, чтобы украсить вами отчет в «Голуа», и печатью высшей утонченности при этом будут отмечены те или, во всяком случае, та единственная, кто туда не приедет. Г-н де Бреоте испытывал изысканное удовольствие, усиленное поэтическим наслаждением, какое получают светские люди, наблюдая, как герцогиня Германтская совершает поступки, которые в силу их более скромного положения им самим недоступны, но, даже просто любуясь ими, они усмехаются, как крестьянин, прикованный к своей пашне, при виде проносящихся мимо людей, более свободных и удачливых, чем он сам; это изысканное наслаждение не имело ничего общего с внезапным восхищением, которое пытался скрыть растерянный г-н де Фробервиль.

Пытаясь подавить смешок, г-н де Фробервиль покраснел как помидор, но исхитрился превозмочь радостную икоту и проникновенно воскликнул: «Ох, бедная тетушка Сент-Эверт, она же захворает с горя! Как можно! Бедняжка не залучит к себе нашу герцогиню, какой удар! Это же лопнуть можно», – добавил он, давясь от хохота. Не в силах сдержаться, в упоении он и подмигивал, и потирал руки. Оценив дружелюбие г-на де Фробервиля, герцогиня Германтская улыбнулась ему одним глазом и краешком губ, но, по-прежнему терзаясь смертной скукой, решилась наконец от него отойти.

«Увы, я вынуждена с вами распрощаться, – произнесла она, поднимаясь с меланхолическим и смиренным видом; можно было подумать, что она в отчаянии. Ее нежный музыкальный голос, овеянный чарующим взглядом синих глаз, был похож на поэтическую жалобу феи. – Базен хочет, чтобы я поговорила с Мари. – На самом деле у нее уже не было больше сил слушать Фробервиля: теперь он завидовал ей, что она едет в Монфор-л’Амори, а она-то знала, что он впервые слышит о тамошних витражах и к тому же ни за что на свете не пропустит прием у Сент-Эверт. – Прощайте, мы с вами не поговорили толком, в свете вечно одно и то же, не повидаешься как следует, не выскажешь друг другу все, что хотелось, впрочем, в жизни так и бывает. Будем надеяться, что после смерти все устроено лучше. По крайней мере, там не нужно будет вечно щеголять декольте. Впрочем, кто знает? Может быть, по большим праздникам придется выставлять напоказ кости и червей. Почему бы и нет? Да вот поглядите на мамашу Рампийон, так ли уж она отличается от скелета в платье с большим вырезом? Правда, она в своем праве, ей уже лет сто, если не больше. Когда я была дебютанткой, она уже была причислена к священным чудовищам, которым я отказывалась кланяться. Я полагала, что она давным-давно умерла; впрочем, судя по тому, как она выглядит, это так и есть. Нечто внушительное, сакральное. Настоящее „кампосанто“!»[86]. И герцогиня отошла от Фробервиля, но он последовал за ней: «Я хотел сказать вам еще только одно словцо». – «Ну что еще?» – с некоторым раздражением надменно произнесла она. А он, опасаясь, что в последний момент она передумает и не поедет в Монфор-л’Амори, выпалил: «Я не смел вам это сказать из-за госпожи де Сент-Эверт, чтобы ее не огорчать, но раз уж вы не собираетесь к ней ехать, могу вам сказать, что рад за вас, потому что у нее в доме корь!» – «Боже мой! – вымолвила Ориана, боявшаяся болезней. – Но мне-то все равно, я уже переболела. Корь бывает только один раз». – «Это врачи так говорят, а я знаю людей, которые болели даже по четыре раза. Как бы то ни было, вы предупреждены». Сам-то он только в том случае смирился бы с тем, что пропустит празднество у Сент-Эверт, которого ждал столько месяцев, если бы эта выдуманная корь в самом деле напала на него и приковала к постели. С каким бы наслаждением он любовался там изысканными дамами, а еще с большим наслаждением подмечал бы кое-какие упущения, но главное, потом можно было бы еще долго хвастаться, что дружески поболтал со знаменитостями, и, преувеличивая или сочиняя, посокрушаться над недостатками.

Воспользовавшись уходом герцогини, я тоже встал и направился за ней в курительную, желая справиться о Сванне. «Не верьте ни слову из того, что рассказал Бабаль, – сказала мне она. – Малютка Моле никогда бы туда не пролезла. Это говорится, только чтобы нас туда заманить. Они никого не принимают и их никто не приглашает. Он сам это признает: „Мы оба сидим себе дома у камина“. Причем он всегда говорит „мы“, не по-королевски, а про себя и жену, так что я и не настаиваю. Но я вполне осведомлена», – добавила герцогиня. Мы с ней разминулись с двумя юношами, весьма красивыми и друг на друга непохожими, хотя эта красота явно досталась им в дар от одной и той же матери. Это были сыновья г-жи де Сюржи, новой любовницы герцога Германтского. Они блистали ее совершенствами, причем обоим достались разные. У одного в мужском теле проглядывала царственная осанка г-жи де Сюржи и та же, что у нее, неземная пылкая золотистая бледность, затоплявшая мраморные щеки матери и сына; зато его брат унаследовал греческий лоб, идеальный нос, скульптурную шею, бездонные глаза; сотканная из различных даров, которые разделила между ними богиня, их двойная красота оделяла нас абстрактной радостью воображать, что источник этой красоты находится вне юношей, словно главные признаки матери проявились в двух разных телах, и что один из сыновей являл материнскую стать и цвет лица, а другой – взгляд, словно два божества, служившие всего лишь воплощением силы и красоты Юпитера или Минервы. Они были преисполнены почтения к герцогу Германтскому, о котором говорили: «Он в большой дружбе с нашими родителями», однако старший почел за благо не подходить поприветствовать герцогиню, зная, наверно, что она враждебна их матери, хотя, возможно, не понимая причины этого, и при виде нас слегка отвернулся. Младший всегда подражал старшему, потому что был глуп и к тому же близорук, так что не смел иметь собственного мнения; он повернул голову под тем же углом, и оба, похожие на две аллегорические фигуры, один за другим скользнули в сторону зала, где играли в карты.

При входе в этот зал меня остановила маркиза де Ситри, еще красивая, но чуть не с пеной у рта от ярости. Она была весьма благородного происхождения, стремилась к блестящему замужеству и добилась желаемого, выйдя замуж за г-на де Ситри, чья прабабка была герцогиня Омальская и Лотарингская. Но как только она достигла искомого, так сразу из-за присущего ей духа отрицания возненавидела аристократов, что не мешало ей время от времени участвовать в светской жизни. Мало того что на вечерах она насмехалась над всеми, но к тому же насмешки эти были такими ожесточенными, что злобного смеха ей было недостаточно и он переходил в гортанный свист. Кивнув мне на герцогиню Германтскую, которая только что со мной рассталась и немного отошла, она сказала: «Нет, меня воистину поражает, как это она может вести подобную жизнь!» Что это было – вопль разгневанной святой, изумленной тем, что язычники не приходят к истине сами, или выкрик анархистки, жаждущей резни? Как бы то ни было, ее филиппика была как нельзя менее справедлива. Во-первых, жизнь, которую вела герцогиня Германтская, до безобразия мало отличалась от жизни самой г-жи де Ситри. Г-жу де Ситри изумляло, что герцогиня способна настолько пожертвовать собой, чтобы приехать на вечер к Мари-Жильбер. Надо сказать, что в виде исключения г-жа де Ситри очень любила принцессу, в самом деле очень добрую женщину, и знала, что, приехав к ней на вечер, доставит ей большое удовольствие. Ради того чтобы побывать на ее празднике, она отменила гениальную, как говорили, балерину, которая должна была посвятить ее в тайны русской хореографии. Другая причина, несколько обесценивавшая упорную ярость, обуревавшую г-жу де Ситри при виде того, как Ориана здоровается с гостем или с гостьей, заключалась в том, что герцогиня Германтская проявляла, хотя и в куда менее запущенном виде, симптомы того же недуга, что снедал г-жу де Ситри. Впрочем, мы видели, что возбудитель этой болезни присутствовал в ней от рождения. И наконец, герцогиня Германтская была умнее г-жи де Ситри, а потому имела больше прав на этот нигилизм (отнюдь не только светский), но, по правде говоря, некоторые достоинства скорее помогают смиряться с недостатками ближнего, чем добавляют страдания, и щедро одаренный человек обычно обращает меньше внимания на глупость ближнего, чем дурак. Мы достаточно долго описывали остроумие герцогини, чтобы показать, что пускай ему было далеко до острого интеллекта, все же это был какой-никакой ум, способный, подобно переводчику, умело пользоваться разнообразными синтаксическими формами. А у г-жи де Ситри не было за душой ничего такого, что давало бы ей право презирать качества, столь похожие на ее собственные. Она всех считала идиотами, но в разговоре и в письмах уступала людям, которых обдавала презрением. Впрочем, ее обуревала такая жажда разрушения, что, когда она почти уже перестала бывать в свете, ее чудовищная подрывная сила обрушивалась на каждое новое удовольствие, которого она искала. Покинув вечерние приемы ради музыкальных вечеров, она стала повторять: «Вы любите слушать эту музыку? О господи, иной раз оно неплохо. А бывает такая тоска! Бетховен – скучища, впору повеситься!» Вагнера, а потом Франка и Дебюсси она даже не удостаивала словом «скучища», а только заводила глаза и давила рукой на горло, изображая висельницу. Вскоре все вообще оказалось скучным. «Все эти красоты сплошная тоска! От картин впору с ума сойти… Письма писать – такая скука, вы правы». В конце концов она объявила нам, что жизнь – сплошная скука, хотя непонятно было, с чем она ее сравнивает.

Не знаю, может быть, я был под впечатлением от того, что говорила мне об этом зале герцогиня Германтская в первый вечер, когда я у нее ужинал, но зал для игры в карты, он же курительная, с его знаменитым плиточным полом, с треножниками, с глядевшими на вас фигурками богов и зверей, сфинксов, разлегшихся вдоль подлокотников, а главное, с огромным столом, не то мраморным, не то покрытым эмалевой мозаикой, испещренной символами, более или менее воспроизводившими этрусское и египетское искусство, – этот зал показался мне настоящей комнатой чародея. В кресле, придвинутом к блистающему жреческому столу, восседал, не прикасаясь к картам, г-н де Шарлюс, равнодушный к тому, что творилось вокруг, и неспособный заметить мое появление: казалось, это чародей составляет гороскоп, сосредоточив на нем всю силу воли и разума. Мало того что он таращил глаза, подобно пифии на треножнике – вдобавок, чтобы ничто не отвлекло его от трудов, требовавших прекращения мельчайших и простейших движений, он, подобно математику, не желающему ни на что отвлекаться, пока не решит задачу, даже отложил в сторону сигару, которая недавно торчала у него во рту, а теперь оказалась помехой его умственным усилиям. При виде двух божеств, рассевшихся на подлокотниках кресла напротив барона, можно было предположить, что он бьется над загадкой сфинкса, но на самом деле его занимала тайна юного, живого и здорового Эдипа, расположившегося как раз в этом кресле, чтобы участвовать в игре. Фигура, на которой г-н де Шарлюс так напряженно сосредоточил все свои душевные силы, правду сказать, не принадлежала к тем, которые принято изучать more geometrico[87], это была фигура юного маркиза де Сюржи; г-н де Шарлюс так ушел в ее созерцание, как будто перед ним было какое-то слово, вписанное в герб, или загадка, или алгебраическая задача, а сам он пытался не то проникнуть в тайны геральдики, не то вывести формулу. Загадочные знаки и письмена, начертанные на этой скрижали Завета, казались колдовской книгой, сулившей старому колдуну знание путей, которыми ведет юношу судьба. Внезапно он заметил, что я на него смотрю, поднял голову, словно очнувшись, покраснел и улыбнулся мне. Тут второй сын г-жи де Сюржи подошел к брату и заглянул ему в карты. Когда г-н де Шарлюс услыхал от меня, что они братья, на его лице отразилось невольное восхищение семьей, сумевшей создать такие великолепные и такие разные шедевры. Еще больший восторг вызвало у него то, что у двух сыновей г-жи де Сюржи не только общая мать, но и общий отец. Дети Юпитера не схожи между собой, но это потому, что он женился сперва на Метиде, которой было на роду написано произвести на свет мудрых детей, потом на Фемиде, затем на Эвриноме, Мнемозине, Латоне и только после этого на Юноне. А г-жа де Сюржи от одного отца произвела на свет двоих сыновей, и оба унаследовали от нее красоту, но красоту разную.

Наконец к моей радости появился Сванн, но зал был такой просторный, что сперва он меня не заметил. К радости моей примешивалась печаль, которой, наверно, не чувствовали другие гости, но все же она проявлялась у них в том гипнотическом состоянии, в которое повергают нас неожиданные и странные черты близкой смерти, когда эта смерть, как в народе говорят, уже написана у кого-то на лбу. И все взгляды с каким-то бесцеремонным изумлением, к которому примешивались и нескромное любопытство, и жестокость, и безмятежное и озабоченное вслушивание в себя («suave mari magno» и «memento quia pulvis»[88], сказал бы Робер), обратились на это лицо с его щеками, изглоданными болезнью, похожими на луну на ущербе, так что, если смотреть под определенным углом, наверняка не так, как смотрел на себя Сванн, они будто раскрошились, осыпались, словно непрочный орнамент, которому только оптическая иллюзия способна придать кажущуюся плотность. А сванновский нос Полишинеля, долгое время не бросавшийся в глаза на его приятном лице, теперь – не то из-за истаявших щек, которые раньше его скрадывали, не то из-за отравлявшего организм артериосклероза, покраснел, как у пьяницы, стал бесформенным, как у морфиниста, и теперь казался огромным, опухшим, багровым, уместным скорее на лице у старого еврея, чем у любопытного Валуа. Заодно в эти последние дни, скорее всего, в силу принадлежности к евреям, в нем ярче обозначились характерный для этого племени физический тип и одновременно чувство духовного единства с другими евреями, единства, о котором Сванн, пожалуй, до сих пор и не вспоминал никогда, а теперь это чувство разбудили, усиливая друг друга, смертельный недуг, дело Дрейфуса и антисемитская пропаганда. Внутри некоторых израэлитов, при всей их тонкости и утонченной светскости, на всякий случай прячутся за кулисами хам и пророк, готовые в нужный миг выйти на сцену, как в пьесе. Сванн достиг возраста пророков. Разумеется, он заметно изменился – взять хотя бы его лицо, на котором под воздействием болезни проступили пустоты, подобные дырам и расщелинам в подтаявшем куске льда. Но еще больше я не уставал удивляться, как изменилось мое отношение к нему. Когда-то меня ничуть не тяготили встречи с этим превосходным, культурнейшим человеком, и теперь я не понимал, как я мог в своем воображении наделять его тайной настолько, что от его появления на Елисейских Полях у меня сильнее билось сердце, и мне стыдно было очутиться рядом с его пелериной на шелковой подкладке; а стоило мне позвонить в дверь, за которой жило это удивительное существо, меня охватывало бесконечное волнение и страх; и вся эта тайна исчезла не только из его жилища, но и из его личности: теперь мысль о том, чтобы с ним поговорить, могла быть мне приятна или неприятна, но моих нервов ничуть не задевала.

И потом, как же он изменился даже за сегодняшний день, с тех пор как несколько часов тому назад я встретил его в кабинете у герцога Германтского. Возможно, он потрясен после бурного объяснения с принцем? Впрочем, в таком предположении не было необходимости. Если человек очень болен, малейшие усилия, которые от него требуются, быстро приводят к переутомлению. Если он, уже усталый, окунается в нагретый воздух званого вечера, лицо его за несколько часов расползается и синеет, как слишком спелая груша или подкисшее молоко. К тому же, шевелюра Сванна местами поредела, ей, как сказала бы герцогиня Германтская, требовался скорняк; казалось, его волосы намазаны камфарным маслом, причем неаккуратно. Я собирался пересечь курительную, чтобы поговорить с ним, но тут, к сожалению, чья-то рука хлопнула меня по плечу. «Привет, дорогой, я на сорок восемь часов очутился в Париже. Заглянул к тебе, а мне сказали, что ты тут, так что тетка обязана честью моего появления на ее празднике именно тебе». Это был Сен-Лу. Я сказал ему, что особняк принцессы Германтской замечательно красив. «Да, как-никак исторический памятник. Меня от этого с души воротит. Давай-ка держаться подальше от дяди Паламеда, а то нас сцапают. Он в полной растерянности, потому что госпожа Моле уже уехала (это она теперь водит его на веревочке). Говорят, это было прекрасное зрелище. Он не отходил от нее ни на шаг и отступился, только когда посадил ее в экипаж. Я на дядю не сержусь, просто мне странно, что в наш семейный совет, всегда по отношению ко мне такой строгий, входят именно самые разгульные из моих родных, начиная с дяди Шарля, заменяющего мне опекуна, – самого заядлого распутника, у которого было не меньше женщин, чем у Дон Жуана, и даже теперь он все никак не утихомирится, в его-то годы. Одно время они хотели взять меня в опеку по суду. Когда все эти старые волокиты собирались вместе, чтобы обсудить вопрос, и призывали меня, чтобы прочесть мне нотацию и сообщить, что я огорчаю мать, они, наверно, с трудом удерживались, чтобы не прыснуть со смеху, когда их глаза встречались. Если взглянуть на состав этого совета, кажется, будто в него нарочно выбрали самых успешных сердцеедов». За вычетом г-на де Шарлюса, по отношению к которому удивление моего друга казалось мне менее оправданным, хоть и по другим причинам (впрочем, вскоре мне предстояло переменить свое мнение на этот счет), Робер напрасно изумлялся, с какой стати молодого человека учат уму-разуму родные, известные в прошлом, а то и поныне своими безумствами.

Когда предметом разбирательства становятся только наследственные черты и семейное сходство, неизбежно оказывается, что дядя, выговаривающий племяннику, обладает примерно теми же изъянами, что тот самый племянник, которого ему поручили отругать. Дядя не вкладывает в свою отповедь никакого лицемерия: ему, как всем, кажется, что если переменились обстоятельства, то это уже «совсем другое дело», а такой взгляд на вещи помогает примиряться с художественными, политическими и прочими заблуждениями, причем все они не замечают, что эти самые заблуждения они принимали за истину десять лет назад, когда речь шла о другом направлении в живописи, которое они критиковали, о другом политическом событии, которое они считали достойным осуждения, от которого отшатнулись, а теперь приветствуют, не узнавая в новом обличье. Впрочем, даже если проступки дяди отличаются от проступков племянника, роль наследственности все равно нельзя отрицать, потому что следствие не всегда похоже на причину, как копия на оригинал, и даже если дядины ошибки пагубнее, сам он вполне может воображать, что они не столь уж тяжки.

Когда г-н де Шарлюс с негодованием читал нотации Роберу, не знавшему, кстати, истинных дядиных вкусов в те времена, и даже если в этих нотациях барон обрушивался на свои собственные вкусы, он запросто мог говорить искренне, считая, как человек светский, что Робер виноват неизмеримо больше, чем он. А ведь в ту пору, когда дяде Робера поручили призвать племянника к порядку, молодого человека чуть не изгнали из среды, к которой он принадлежал! Ему чуть не накидали черных шаров в Жокей-клубе! Его осыпали насмешками за безумные траты, на которые он пускался ради женщины последнего разбора, за дружбу с литераторами, актерами, евреями – людьми уж никак не светскими, и за его убеждения, неотличимые от тех, что высказывали предатели, и за то, сколько горя он причинял всем близким! Да разве можно было сравнивать его скандальную жизнь с жизнью г-на де Шарлюса, которому до сих пор удавалось не только сохранить, но и возвысить славное имя Германтов, всегда оставаться существом исключительным, обожаемым, почитаемым в самом что ни на есть изысканном обществе, не говоря уж о том, что женат он был на принцессе из дома Бурбонов, женщине выдающейся, и сумел дать ей счастье, и окружил ее память таким пламенным, таким неукоснительным поклонением, какого в свете еще не бывало, и был не только прекрасным мужем, но и преданным сыном!

«А ты уверен, что у господина де Шарлюса было столько любовниц?» – спросил я, не питая, разумеется, дьявольского умысла открыть Роберу обнаруженный мной секрет, но все же меня раздражало, когда с такой уверенностью и так самонадеянно настаивают на заблуждении. Он только плечами пожал в ответ на то, что полагал моей наивностью. «Впрочем, я его за это не виню, по-моему, он совершенно прав». И он принялся развивать передо мной теорию, которая приводила его в ярость в Бальбеке, – там он неустанно обличал совратителей, полагая, что они достойны никак не меньше чем смертной казни за свои преступления. Дело в том, что тогда он еще любил и ревновал. Теперь он дошел до того, что стал расхваливать мне дома свиданий. «Там ты всегда найдешь себе обувку по ноге, то, что в армии называется точный калибр». Он больше не питал к этим местам отвращения, как, бывало, в Бальбеке, стоило мне их упомянуть, и теперь, послушав его, я признался, что Блок познакомил меня с этими заведениями, однако Робер возразил, что Блок наверняка посещает «убогие местечки, рай для бедняков». «Хотя, в конце концов, всяко бывает, а куда вы ходили?» Я замялся, припомнив, что на самом деле именно в этом месте отдавалась за луидор та самая Рашель, которую Робер так любил. «Как бы там ни было, я тебе покажу дома получше, женщины там бывают сногсшибательные». Я тут же изъявил желание, чтобы он как можно скорее повел меня в эти дома, наверняка гораздо более шикарные, чем тот, что посоветовал мне Блок, а он выразил искреннее сожаление, что сейчас это никак невозможно, потому что завтра он уезжает. «В следующий приезд, – сказал он. – Увидишь, там даже девушки попадаются, – добавил он таинственным голосом. – Есть одна барышня, из… из Оржвиля, по-моему, потом скажу точнее, она дочь благороднейших родителей, ее мать вроде бы урожденная Лакруа-Левек, это сливки общества, даже в каком-то родстве, если не вру, с тетей Орианой. Словом, на эту девицу только посмотреть, сразу видно, что из хорошей семьи (тут в голосе Робера мне почудилась тень гения Германтов, промелькнувшего, не останавливаясь, на огромной высоте, подобно облачку). Упоительное приключение, по-моему. Родители вечно болеют, дочерью не занимаются. Девочка ищет развлечений, а как же иначе, и я на тебя рассчитываю, придумай, чем повеселить эту крошку!» – «А когда ты возвращаешься?» – «Не знаю; но если ты не настаиваешь на герцогинях (титул герцогини был для аристократов единственным, обозначавшим исключительно блестящее положение: в народе бы сказали „принцесса“), есть и в другом роде, вот хотя бы горничная госпожи Пютбюс»[89].

Тем временем в поисках сыновей в зал вошла г-жа де Сюржи. Заметив ее, г-н де Шарлюс пошел к ней навстречу, сияя дружелюбием, что приятно удивило маркизу: она ждала с его стороны ледяной холодности, ведь барон всегда изображал из себя защитника Орианы и безжалостно держал на расстоянии любовниц брата, между тем как другие родственники слишком часто прощали герцогу его прихоти за то, что он был так богат, и потому, что завидовали герцогине. Поэтому г-жа де Сюржи прекрасно поняла бы, почему барон обходится с ней так, как она опасалась, но совершенно не ожидала от него ни ласки, ни привета. Он с восторгом заговорил с ней о портрете, который когда-то написал с нее Жаке[90]. Восторг превратился в экзальтацию, отчасти корыстную, ведь он хотел удержать маркизу рядом с собой, «сковать силы противника», как говорил Робер о вражеских войсках, которые требуется удерживать в определенном месте, но, в сущности, барон, возможно, не кривил душой. Ведь недаром же все с удовольствием подмечали у сыновей царственную осанку и глаза г-жи де Сюржи, вот и барон, вероятно, испытывал не меньшее удовольствие, любуясь прекрасными чертами сыновей, собранными вместе в облике матери, как в портрете, который сам по себе не внушает влечения, но будит его и подпитывает эстетическим наслаждением. Ретроспективно эти черты придавали чувственное очарование даже портрету Жаке, и барон сейчас с удовольствием купил бы его, чтобы по нему изучать физиологическую родословную юных братьев Сюржи.

«Видишь, я не преувеличиваю, – сказал Робер. – Ты только посмотри, как дядя увивается вокруг госпожи де Сюржи. Меня это даже удивляет. Если бы Ориана знала, она бы пришла в ярость. Как будто мало других женщин – нет же, он набросился именно на эту», – добавил он; как все те, кто сам не влюблен, он воображал, будто любимую женщину выбирают после того, как взвесят все за и против, приняв во внимание самые разные ее качества и с оглядкой на приличия. Словом, не говоря уж о том, что Робер ошибался в своем дяде, воображая его дамским угодником, он еще и рассуждал о г-не де Шарлюсе чересчур легкомысленно. Чьим бы племянником вы ни были, это родство не всегда сходит вам с рук безнаказанно. Слишком часто через посредника вам передается та или иная наследственная привычка. Можно было бы написать целую галерею портретов под общим названием «Дядя и племянник», заимствованным из немецкой комедии[91], и дядя на этих портретах с безотчетной, но явной завистью следил бы за тем, как племянник в конце концов становится на него похож. Добавлю даже, что галерея останется неполной, если в нее не добавить дядьев, у которых нет никаких кровных родственников: они всего лишь дядья жены племянника. Господа де Шарлюсы в самом деле вполне убеждены, что только они и есть хорошие мужья, и вдобавок единственные, чьим женам не приходится ревновать, поэтому обычно, из нежной привязанности к племянницам, они выдают их замуж за таких же Шарлюсов. Поэтому разобраться, кто на кого похож, становится уж вовсе невозможно. А нежная привязанность к племяннице иногда сопровождается такой же привязанностью к ее жениху. Подобных браков не так уж мало, и как правило, эти браки все называют счастливыми.

«О чем мы говорили? Ах да, об этой высокой блондинке, горничной госпожи Пютбюс. Она и женщин любит, но думаю, тебе это все равно; скажу тебе откровенно, в жизни не видал такой красотки». – «Наверно, что-то от Джорджоне?» – «Как есть Джорджоне![92] Ах, если бы я мог подольше задержаться в Париже, как бы мы прекрасно время провели! От одной к другой… А любовь, видишь ли, да что говорить, я от нее освободился». Вскоре я с удивлением заметил, что он освободился и от литературы, хотя при нашей предыдущей встрече мне казалось, что разочаровался он только в литераторах (они почти все прохвосты и так далее, – сказал он мне тогда), а это могло объясняться вполне оправданной обидой на некоторых друзей Рашели. И в самом деле, они уговаривали ее, что ее талант никогда не раскроется, если она допустит, чтобы на нее влиял «Робер, человек другой породы», и вместе с ней смеялись над ним прямо ему в лицо на обедах, которыми он их угощал. Но в сущности, любовь Робера к литературе была поверхностна, не отвечала истинным потребностям его души, это была производная от его любви к Рашели; она улетучилась вместе с его ненавистью к прожигателям жизни и благоговейным почтением к женской добродетели.

«Какие странные молодые люди эти двое! Какая удивительная страсть к игре, вы только взгляните, маркиза, – сказал г-н де Шарлюс г-же де Сюржи, кивая на ее сыновей с таким видом, будто не знал, кто они такие, – в них есть что-то восточное, какие-то типичные черты, может быть, они турки», – добавил он, желая окончательно убедить ее в своем притворном незнании и продемонстрировать легкую неприязнь, чтобы потом, когда он их обласкает, ясно было, что его доброжелательность обращена именно к сыновьям г-жи де Сюржи и родилась уже после того, как он узнал, кто эти юноши. Кроме того, г-н де Шарлюс был от природы нахален и получал удовольствие от своего нахальства, а потому он, вероятно, наслаждался возможностью притвориться на минуту, что не знает, как зовут молодых людей, чтобы поморочить голову г-же де Сюржи и поиздеваться над ней, как Скапен, который воспользовался тем, что хозяин спрятался в мешок, чтобы обрушить на него град палочных ударов[93].

«Это мои сыновья», – сказала г-жа де Сюржи и покраснела – будь она пускай не добродетельней, но хотя бы хитрей, ей удалось бы этого избежать. Она бы догадалась, что полное равнодушие или насмешливость г-на де Шарлюса, когда они обращены к какому-нибудь молодому человеку, так же неискренни, как совершенно поверхностное восхищение, которое он выказывает даме, и не отражают его истинных чувств. Он бесконечно рассыпался перед какой-нибудь женщиной в льстивых речах, но, в сущности, ей впору было приревновать к взгляду, брошенному во время разговора на молодого человека, которого барон якобы не заметил. Потому что на мужчин он смотрел не тем взглядом, что на женщин; то был особый взгляд, идущий из самой глубины, и даже на вечернем приеме он невольно и простодушно впивался в молодых людей: так взгляды портных выдают их род занятий тем, как сразу устремляются на одежду.

«Удивительно, – небрежно отозвался г-н де Шарлюс, притворяясь, будто его мыслям пришлось проделать долгий путь для осознания действительного положения вещей, столь далекого от его гипотезы. – Но я с ними незнаком», – добавил он, опасаясь, что перестарался с выражением неприязни и отбил у маркизы желание представить ему сыновей. «С вашего разрешения я была бы счастлива их вам представить», – робко отвечала г-жа де Сюржи. «Да боже мой, ну разумеется, буду очень рад, хотя для таких юных людей в знакомстве со мной, вероятно, нет ничего занимательного», – промямлил г-н де Шарлюс с некоторым холодком и сомнением в голосе, характерными для того, кто через силу старается быть любезным. «Арнюльф, Виктюрньен, быстро идите сюда», – позвала г-жа де Сюржи. Виктюрньен вскочил с готовностью, Арнюльф, у которого зрение было хуже, чем у брата, послушно последовал за ним.

«Теперь дошло до сыновей, – заметил мне Робер. – Потеха. Он жаждет угодить и комнатной собачке[94]. Смешно, что при этом дядя ненавидит всяких жиголо. И гляди, как серьезно он их слушает. Если бы это мне вздумалось их ему представить, он бы выгнал меня за дверь. Послушай, мне надо поздороваться с Орианой. У меня в Париже так мало времени, что я хочу исхитриться и повидать тут всех, чтобы потом не надо было завозить им карту». – «Какие воспитанные юноши, с какими прекрасными манерами», – говорил тем временем г-н де Шарлюс. «Неужели?» – отвечала польщенная г-жа де Сюржи.

Сванн меня заметил и подошел ко мне и Сен-Лу. Еврейский юмор у Сванна выходил не столь утонченным, как светские остроты. «Добрый вечер, – сказал он нам. – Боже, втроем мы выглядим как собрание „синдиката“[95]. Вот-вот пойдем искать кассу!» Он не замечал, что за спиной у него стоит г-н де Босерфейль и все слышит. Генерал невольно нахмурился. Совсем рядом мы слышали голос г-на де Шарлюса: «Неужели вас зовут Виктюрньен, прямо как в „Музее древностей“», – говорил барон, стараясь поддержать разговор с обоими юношами. «Да, у Бальзака», – отвечал старший Сюржи; он никогда не читал ни строчки этого романиста, но за несколько дней до того преподаватель указал ему, что он носит то же имя, что д’Эгриньон[96]. Г-жа де Сюржи была довольна, что сын сумел блеснуть, а г-н де Шарлюс восхитился его образованностью.

«Говорят, что Лубе[97] целиком и полностью за нас, я знаю это из вполне надежного источника, – сказал Сванн Роберу, но на сей раз понизил голос, чтобы не слышал генерал: теперь, когда его полностью занимало дело Дрейфуса, он стал больше интересоваться республиканскими знакомыми своей жены. – Я это вам говорю, потому что знаю – душой вы с нами».

«Все не совсем так, вы совершенно заблуждаетесь, – отозвался Робер. – Это неудачная кампания, и я жалею, что в нее ввязался. Мне там нечего было делать. Начнись все сначала, я бы держался в стороне. Я солдат, и армия для меня важнее всего. Если ты остаешься с господином Сванном, я тебя найду позже, сейчас подойду к тете». Но я видел, как он остановился поболтать с мадмуазель д’Амбрессак, и огорчился при мысли, что он солгал мне об их предполагаемой помолвке. Утешился я, когда узнал, что их полчаса тому назад познакомила г-жа де Марсант, желавшая этого брака, поскольку д’Амбрессаки были очень богаты.

«Наконец-то я вижу перед собой образованного, начитанного юношу, который знает Бальзака, – сказал г-н де Шарлюс г-же де Сюржи. – Я рад тем более, что встретился с ним там, где такие встречи случаются все реже, в доме у человека моего круга, близкого мне по духу», – добавил он, подчеркнув голосом последние слова. Сколько бы Германты ни притворялись, что для них все люди равны, однако по торжественным случаям, оказавшись среди людей «с родословной», особенно родословной не особенно роскошной, они, если хотели и могли польстить этим людям, без тени сомнения извлекали на свет древние семейные воспоминания. «Когда-то, – продолжал барон, – быть аристократом означало принадлежать к лучшим, к обладателям самого острого ума, самого великодушного сердца. И вот первый раз передо мной человек, знающий, кто такой Виктюрньен д’Эгриньон. Хотя нет, я не прав. Есть еще Полиньяк, есть Монтескью[98], – добавил г-н де Шарлюс, знавший, что упоминанию этих двоих рядом с ее сыном маркиза будет рада до беспамятства. – Впрочем, вашим сыновьям было в кого пойти: их дед с материнской стороны обладал знаменитой коллекцией восемнадцатого века. Если вам будет угодно как-нибудь приехать ко мне пообедать, – обратился он к юному Виктюрньену, – я покажу вам мою коллекцию. Вы увидите любопытное издание „Музея древностей“ с исправлениями, внесенными рукой Бальзака. Я буду счастлив собрать вместе двух Виктюрньенов».

Я не мог решиться покинуть Сванна. Он дошел уже до той степени усталости, когда тело больного превращается в реторту, где происходят химические реакции. Его лицо было обсыпано точечками цвета берлинской лазури, которые, казалось, не имели ничего общего с миром живых существ и источали запах, похожий на тот, от которого в лицее после «опытов» бывает так неприятно задержаться в классе «естествознания». Я спросил его, не было ли у них долгой беседы с принцем Германтским и не хочет ли он рассказать мне, о чем шла речь. «Хочу, – отвечал он, – но подойдите сперва к господину де Шарлюсу и госпоже де Сюржи, я подожду здесь».

В самом деле, г-н де Шарлюс предложил г-же де Сюржи перейти из этого зала, где было слишком жарко, в другой и посидеть там, но пригласил составить им компанию не сыновей маркизы, а меня. Таким образом он, бросив молодым людям наживку, притворялся, что не так уж ими дорожит. К тому же он оказывал мне услугу, впрочем не слишком ценную, поскольку репутация у г-жи де Сюржи-ле-Дюк была сомнительная.

Мы расположились в тесной нише у окна, но, к несчастью, мимо проходила г-жа де Сент-Эверт, служившая мишенью остротам барона. Желая то ли притвориться, будто не подозревает, что барон ее недолюбливает, то ли бросить ему вызов, а главное, показать, что близко знакома с дамой, которая запросто с ним беседует, она с ледяной приветливостью поздоровалась со знаменитой красавицей, а та ответила ей, искоса поглядывая на г-на де Шарлюса с насмешливой улыбкой. Но проход был такой узкий, что, желая нас обойти и продолжить поиски завтрашних гостей, она насилу протиснулась мимо нас и выбралась на волю – этот драгоценный момент г-н де Шарлюс, жаждавший блеснуть своим дерзким остроумием перед матерью двух сыновей, просто не в силах был упустить. Один мой дурацкий вопрос дал ему повод для торжествующей тирады, и бедняжке Сент-Эверт, которая все никак не могла выбраться из западни, пришлось выслушать каждое его слово. «Представьте, что этот юный наглец, – сказал он, кивая на меня г-же де Сюржи, – только что у меня спросил, без малейшей скромности, какую мы должны проявлять, говоря о потребностях такого рода, поеду ли я в отхожее место к госпоже де Сент-Эверт, иными словами, как я понимаю, не расстроился ли у меня желудок. Уж во всяком случае я постарался бы облегчиться в более удобном месте, чем у особы, которая, если память меня не подводит, отпраздновала сотый день рождения, когда я только начал бывать в свете, то есть не у нее. Хотя кого и послушать, как не ее? Сколько исторических событий она видела и пережила во времена Первой империи и Реставрации, сколько непристойных историй могли бы мы узнать от этой вертлявой и сентиментальной попрыгуньи Сент-Эверт! Расспросить ее о тех достославных временах мне мешает только чувствительность моего органа обоняния. Мне достаточно оказаться вблизи этой дамы. Тут же на ум мне приходит: „Боже, у меня затопило отхожее место“, а это просто маркиза открыла рот, имея целью пригласить гостя к себе на прием. И вы же понимаете, если бы мне выпало несчастье прийти к ней в гости, отхожее место разрослось бы в огромную выгребную яму. А какое она носит мистическое имя, как оно прекрасно рифмуется – я всегда вспоминаю с любовью и восторгом, хотя для нее-то время любовных восторгов миновало много лет назад, эти якобы „упадочные“ стишки: „Но, вскрыв надушенный конверт, мечтает об абсенте ферт…“. Ну, мне бы чего-нибудь почище этого абсента. Мне говорят, что наша неутомимая греховодница задает „праздники в саду“, но я бы это назвал скорее „приглашение на помойку“. А вы собираетесь туда съездить побарахтаться в грязи?» – спросил он у г-жи де Сюржи, но она замялась. Перед бароном ей хотелось притвориться, что не поедет, но она бы отдала несколько дней жизни ради того, чтобы не пропустить прием у Сент-Эверт, а потому избрала нечто среднее, сделав вид, будто еще не решила. Однако нерешительность приняла у нее такую дилетантскую, такую мелочно-пошлую форму, что г-н де Шарлюс, не опасавшийся обидеть г-жу де Сюржи, даром что хотел ей понравиться, расхохотался в знак того, что на эту уловку не клюнул.

«Всегда восхищаюсь людьми, которые строят планы, – сказала она. – Сама я часто все отменяю в последний момент. Могу передумать из-за какого-нибудь летнего платья. Я буду действовать по вдохновению».

Отвратительная тирада г-на де Шарлюса меня возмутила. Мне хотелось вознаградить устроительницу праздников в саду всеми благами на свете. К сожалению, в светской жизни, так же как в политической, в жертвах обнаруживается столько низости, что долго сердиться на палачей невозможно. Г-жа де Сент-Эверт, протискиваясь к выходу, который мы ей загородили, невольно задела барона и, повинуясь снобскому рефлексу, пересиливавшему в ней всякий гнев, а может быть, желая испытать себя в новой – или даже не вполне новой – роли, воскликнула, словно вымаливая прощение у повелителя: «Ах, простите, господин де Шарлюс, надеюсь, я вас не слишком обеспокоила». Барон в ответ только иронически ухмыльнулся и обронил «Добрый вечер», притворяясь, будто заметил маркизу лишь теперь, после того как она первая с ним поздоровалась – что прозвучало как новое оскорбление. Наконец с неистребимо мещанской ужимкой, так что мне стало за нее больно, г-жа де Сент-Эверт подошла ко мне и, отведя в сторону, сказала мне на ухо: «Да что я сделала господину де Шарлюсу? Он будто решил, что я для него недостаточно великолепна», – добавила она с натужным смехом. Я слушал ее без тени улыбки. Во-первых, мне казалось глупо с ее стороны притворяться, будто она считает себя самой великолепной дамой на свете, или воображать, что так оно и есть. Во-вторых, те, кто так громко смеется над собственными словами, тем более ничуть не смешными, избавляют нас от обязанности разделять их веселье, потому что заранее взяли этот труд на себя.

«Другие уверяют, будто он обижается, почему я его не приглашаю. Но он не очень-то меня поощряет. Он словно дуется на меня (это выражение показалось мне слабым). Попробуйте выяснить, в чем дело, и расскажите мне завтра. А если он одумается и пожелает составить вам компанию, захватите его с собой… Никто не без греха. Я даже рада буду, а то госпожа де Сюржи огорчается. Действуйте по своему усмотрению. У вас тонкий нюх на такие вещи, а я не хочу выглядеть так, будто заманиваю к себе гостей. На вас, во всяком случае, я твердо рассчитываю».

Я подумал, что Сванн, вероятно, устал меня ждать. И вообще, из-за Альбертины я хотел вернуться не слишком поздно, поэтому распрощался с г-жой де Сюржи и г-ном де Шарлюсом и вернулся в зал для игры в карты, где ждал мой больной друг. Я спросил, правда ли, что в разговоре с принцем в саду он сказал именно то, что передал нам г-н де Бреоте (не называя Бреоте по имени), и что речь шла об акте из пьески Берготта. Он расхохотался: «Ни слова правды, ни слова, это чистая выдумка и страшная глупость. Уму непостижимо, как люди на ходу выдумывают нечто несусветное. Не спрашиваю, кто это вам сообщил, хотя любопытно было б на столь ограниченном матерьяле проследить шаг за шагом, откуда это пошло. И вообще, кому какое дело, что мне говорил принц? Люди уж больно любопытны. Я никогда не страдал любопытством, кроме случаев, когда влюблялся и ревновал. И знали бы вы, что мне только открывалось! А вы ревнивы?» Я ответил Сванну, что никогда не испытывал ревности и даже не знаю, что это такое. «Что ж, я вас поздравляю. Когда ревнуешь слегка, в этом есть даже что-то приятное сразу в двух отношениях. Во-первых, тот, кто всегда был лишен любопытства, начинает интересоваться жизнью других людей или хотя бы одного человека. И потом, как радует чувство обладания, как весело садиться в экипаж с женщиной, не отпускать ее одну. Но это только в самом начале болезни или когда уже почти исцелился. В промежутке терпишь невыносимую пытку. И в сущности, мне ведь мало удавалось порадоваться тем сладким минутам, о которых я вам говорил: вначале потому, что по природе я мало способен к долгим размышлениям, в конце – в силу обстоятельств, по вине женщины, вернее, женщин, которых ревновал. Но это ничего не меняет. Даже когда ты уже ничего не хочешь, тебе не совсем все равно, что когда-то ты этого хотел, ведь причины того, что произошло, все равно никому никогда не понять. Мы ощущаем, что в нас жива память о чувстве, она у нас внутри, и чтобы ее рассмотреть, нужно заглянуть в себя. Не смейтесь над моей идеалистической тарабарщиной, я только хочу сказать, что очень любил жизнь и очень любил искусство. И вот теперь, когда я как-то слишком устал от жизни среди людей, эти прежние чувства, такие личные, волновавшие меня когда-то, представляются мне, как всякому коллекционеру, невероятно ценными. Я открываю сам себе сердце, как витрину, я перебираю одну за другой множество любовей, о которых другим никогда не узнать. К этой коллекции я теперь привязан куда сильнее, чем к другим, и говорю себе, прямо как Мазарини про свои книги[99], что бросить все это будет страшно досадно. Но вернемся к разговору с принцем, я расскажу о нем только одному человеку, и человеком этим будете вы». Слушать его мне мешал бесконечно тянувшийся разговор г-на де Шарлюса, который вернулся в зал для игры в карты. «А читать вы любите? Чем же вы занимаетесь?» – спрашивал он графа Арнюльфа, не знавшего даже имени Бальзака. Но из-за близорукости все расплывалось перед глазами у юноши, поэтому казалось, что он глядит вдаль, и в его зрачках словно отражались далекие таинственные звезды, что овевало этого статного греческого бога необыкновенной поэзией.

«Давайте пройдемся по саду», – сказал я Сванну, пока граф Арнюльф, пришепетывая, отчего казалось, что в развитии, во всяком случае умственном, он отстает, отвечал г-ну де Шарлюсу с добродушной и наивной основательностью: «Ну, у меня вообще гольф, теннис, мяч, потом еще бег, а главное, поло». Так Минерва, разделившись на разные ипостаси, в каком-то городе перестала быть богиней мудрости и преобразилась в чисто спортивное, конное божество по имени Афина Гиппия. Кроме того, юноша ездил в Санкт-Мориц кататься на лыжах, ведь Паллада Тритогенея поднимается на высокие горные пики и догоняет всадников[100]. «Ах вот как», – отозвался г-н де Шарлюс с надмирной улыбкой интеллектуала, который даже не пытается завуалировать издевку, но, впрочем, чувствует себя настолько выше других и так презирает умственные возможности весьма неглупых людей, что почти не отличает их от круглых дураков, лишь бы эти последние были ему приятны в другом отношении. Г-н де Шарлюс считал, что, беседуя с Арнюльфом, возносит его над другими, так что все должны признать превосходство юноши и позавидовать ему. «Нет, – возразил мне Сванн, – я слишком устал для прогулок, лучше сядем здесь в уголке, меня ноги не держат». Это было правдой, но, разговорившись, он слегка ожил. Дело в том, что самая непритворная усталость, особенно у людей нервных, зависит отчасти от их внимания и сохраняется, лишь пока человек помнит о своей усталости. Как только он испугается, что устал, он тут же чувствует усталость, а чтобы она прошла, достаточно о ней забыть. Сванн, конечно, был совсем не из тех неутомимых изнемогающих бодряков, поначалу осунувшихся, бледных, чуть стоящих на ногах, что в разговоре оживают, как цветок в воде, и способны часами черпать в собственных разглагольствованиях силы, которые, к сожалению, не передаются слушателям: те, по мере того как болтун взбадривается, все более сникают. Но Сванн принадлежал к крепкому еврейскому племени, с его жизненной энергией, которое сопротивляется смерти так, что в этом сопротивлении словно участвуют все его сородичи. Когда каждого из них настигает смертельный недуг, он в точности как все племя, когда его настигают гонения, бесконечно противостоит жестокой агонии, которая может длиться неправдоподобно долго, пока на виду не останутся только борода пророка да торчащий огромный нос, мучительно вдыхающий последние жалкие остатки воздуха, а там уж придет время ритуальных молитв и потянется размеренное шествие дальних родственников, выступающих, как фигуры на ассирийском фризе.

Мы сели, но прежде чем отойти от компании, которую составляли г-н де Шарлюс, двое юных Сюржи и их мать, Сванн, не удержавшись, впился в корсаж маркизы долгим взглядом знатока, зорким и похотливым. Он нацепил монокль, чтобы лучше видеть, и не прерывая нашей с ним беседы, все поглядывал в сторону этой дамы. «Вот вам мой разговор с принцем, слово в слово, – сказал он, когда мы уселись, – и если вы помните, что я вам недавно говорил, то поймете, почему я выбрал наперсником именно вас. Хотя тому есть еще одна причина, когда-нибудь вы ее узнаете. „Мой милый Сванн, – сказал мне принц Германтский, – надеюсь, вы простите мне, если с некоторых пор казалось, будто я вас избегаю. (Я-то ничего не заметил, поскольку сам болел и ото всех прятался.) Прежде всего, по поводу злополучного дела, разделившего страну надвое, я слышал мнения, противоположные моим собственным, и предвидел, что вы их тоже слышали. А мне было бы крайне тяжело, если бы вы их высказывали при мне. Я так нервничал, что, когда принцесса два года назад услышала, как ее кузен, великий герцог Гессенский, сказал, что Дрейфус невиновен, она не только резко ответила ему, но и не передала его слов мне, чтобы меня не огорчать. Примерно в то же время наследный принц Швеции приезжал в Париж и, услыхав, по-видимому, что императрица Евгения дрейфусарка, перепутал ее с принцессой (согласитесь, странная путаница между дамой такого ранга, как моя жена, и какой-то испанкой, далеко не столь высокородной, как многие думают, и замужем за простым Бонапартом) и сказал ей: «Принцесса, я вдвойне счастлив вас видеть, поскольку знаю, что в отношении дела Дрейфуса мы с вами единомышленники, и это меня не удивляет, ведь ваше высочество родом из Баварии». На что последовал ответ: «Сударь, теперь я французская принцесса и мыслю как все мои соотечественники». Так вот, мой милый Сванн, около полутора лет тому назад после разговора с генералом де Босерфейлем я заподозрил, что в ходе судебного разбирательства были допущены не то чтобы ошибки, но не вполне законные действия“».

Сванн не хотел, чтобы его рассказ слышали, и нам пришлось прерваться из-за г-на де Шарлюса, который, не обращая на нас внимания, проходил мимо, сопровождая г-жу де Сюржи, и остановился, пытаясь удержать ее подольше, не то ради ее сыновей, не то из свойственного всем Германтам стремления остановить текущее мгновенье, потому что, видя, как оно проходит, они погружались в тоскливое оцепенение. Кстати сказать, позже Сванн поведал мне нечто такое, что развеяло всю поэзию, осенявшую, как мне казалось, имя Сюржи-ле-Дюк. Маркиза де Сюржи-ле-Дюк обладала куда более высоким положением в свете, куда более блестящим родством, чем ее кузен, небогатый граф де Сюржи, живший в своем имении. Но происхождение слова, которым оканчивался титул, «ле Дюк», оказалось совершенно иным, чем я полагал, сопоставляя его в своем воображении с Бург-л’Аббе, Буа-ле-Руа и так далее. На самом деле один из графов де Сюржи в эпоху Реставрации женился на дочери богатейшего промышленника г-на Ледюка, иначе Ле Дюка, сына фабриканта химической продукции, самого богатого человека своего времени и вдобавок пэра Франции. Для ребенка, родившегося в этом браке, король Карл X учредил маркизат Сюржи-ле-Дюк (маркизат Сюржи уже имелся в семье). Добавление буржуазного имени Ле Дюк не помешало этой ветви породниться с знатнейшими семействами королевства – помогло огромное состояние. А нынешняя маркиза де Сюржи-ле-Дюк, с ее аристократическими корнями, могла бы занять в свете самое блестящее положение. Однако, поддавшись бесу противоречия[101], она презрела это положение, сбежала из дома своего супруга и стала вести самую что ни на есть скандальную жизнь. В двадцать лет, когда светское общество было у ее ног, она его презрела – но в тридцать почувствовала, что ей его чудовищно не хватает: десять лет никто с ней не здоровался, кроме нескольких верных подруг, и она принялась шаг за шагом прилежно отвоевывать то, что принадлежало ей от рождения (бывают иногда такие метания взад-вперед).

Она давно отринула своих аристократических родителей, и они ее тоже отринули, но теперь она уверяла, что будет счастлива с ними воссоединиться ради воспоминаний детства, которым можно будет предаться всем вместе. И, пытаясь таким образом оправдать свой снобизм, она была, быть может, правдивее, чем ей казалось. «Базен, это вся моя юность!» – говорила она в тот день, когда он к ней вернулся. И в этом действительно была частица правды. Но взять его в любовники было просчетом. Ведь на стороне герцогини Германтской оказались все ее подруги, и г-жа де Сюржи во второй раз заскользила вниз по наклонной плоскости, по которой с таким трудом начала было взбираться. «Ну что ж, – говорил тем временем г-н де Шарлюс, которому хотелось продлить беседу, – нижайший почтительнейший поклон вашему прекрасному портрету. Как он поживает? Что с ним стало?» – «Разве вы не знаете, – отвечала г-жа де Сюржи, – что его у меня больше нет: он не понравился моему мужу». – «Не понравился? Один из шедевров нашей эпохи, равный герцогине де Шатору кисти Натье[102], и ведь он дерзнул запечатлеть столь же величественную и смертоносную богиню! Ах, этот голубой воротничок! Сам Вермеер никогда не изображал ткань с бо́льшим искусством… но тише, а не то услышит Сванн и набросится на нас, чтобы отомстить за своего любимого дельфтского живописца». Маркиза обернулась, улыбнулась Сванну, протянула ему руку, и он встал, чтобы с ней поздороваться. Однако то ли прожитые годы лишили его моральной стойкости, поскольку чужое мнение было ему теперь безразлично, то ли физические силы ему изменили, а значит, ослабели и пружины, позволяющие скрыть вспыхнувшее вожделение, но едва Сванн, пожимая руку маркизы, увидел вблизи и сверху ее грудь, его внимательный, серьезный, сосредоточенный, чуть не встревоженный взгляд, почти не таясь, окунулся в глубины ее корсажа, а ноздри, опьяненные ароматом ее духов, затрепетали, как бабочка, приметившая цветок и готовая на него слететь. Потом он внезапно стряхнул с себя морок, а г-жа де Сюржи, и сама смутившись, подавила глубокий вздох – уж так иногда заразительно бывает вожделение. «Художник обиделся, – сказала она г-ну де Шарлюсу, – и забрал портрет. Говорят, он теперь у Дианы де Сент-Эверт». – «Никогда не поверю, – заметил барон, – что у шедевра может быть такой дурной вкус».

«Он говорит о ее портрете. Я бы не хуже Шарлюса поговорил с ней об этом портрете, – сказал мне Сванн, растягивая слова на манер повесы и провожая взглядом удалявшуюся пару. – И наверняка мне это доставило бы больше удовольствия, чем Шарлюсу», – добавил он. Я спросил, правда ли то, что рассказывают о г-не де Шарлюсе, солгав при этом дважды, ведь я никогда ничего такого не слышал, да к тому же еще с недавних пор прекрасно знал, что то, что я имею в виду, чистая правда. Сванн пожал плечами, словно я сморозил глупость. «Он превосходный друг, это правда. Но должен добавить, что чувства у него вполне платонические. Он сентиментальнее прочих, вот и все; с другой стороны, в отношениях с женщинами он никогда далеко не заходит, это и придает оттенок правдоподобия нелепым слухам, на которые вы намекаете. Пожалуй, Шарлюс и впрямь очень любит своих друзей, но уверяю вас, все это происходит только у него в голове и в сердце. Ну, сейчас нас, кажется, на минуту оставят в покое. Так вот, принц Германтский продолжал: „Признаться, мысль о том, что в ходе разбирательства проскользнуло нечто незаконное, крайне меня удручала, вы же знаете, как я преклоняюсь перед армией; я еще раз поговорил об этом с генералом, и, увы, у меня на этот счет не осталось ни малейших сомнений. Откровенно говоря, мне еще и в голову не приходило, что позорнейшее наказание постигло невиновного. Но я задумался о нарушении закона, принялся изучать все, чего раньше не хотел читать, и на сей раз меня стали мучить подозрения уже не в процедурных нарушениях, а в невиновности осужденного. Я решил, что не стану делиться этими мыслями с принцессой. Видит Бог, она теперь такая же француженка, как я. И все-таки с того дня, как мы поженились, я с таким размахом показывал ей нашу Францию во всей красе и ее армию, самое великолепное, на мой взгляд, что в ней есть, и теперь мне было бы слишком мучительно делиться с ней подозрениями, которые и касались-то, в сущности, лишь нескольких офицеров. Но я сам из семьи военных и не хотел верить, что офицеры могут ошибаться. Я снова переговорил с Босерфейлем, он признался, что в самом деле обнаружились преступные махинации, что список, возможно, был написан не Дрейфусом, и все же неопровержимое доказательство его вины существует. Это документы, представленные Анри[103]. А через несколько дней выяснилось, что это фальшивка. С этого момента по секрету от принцессы я принялся каждый день читать «Сьекль» и «Аврору»[104]; вскоре у меня не осталось ни малейших сомнений, я потерял сон. Я признался в моих моральных терзаниях нашему другу аббату Пуаре, с удивлением узнал, что он убежден в том же, и попросил его отслужить мессы за Дрейфуса, его несчастную жену и детей. В это же время, однажды утром, я шел к принцессе и увидел, как ее горничная прячет что-то, что было у нее в руке. Я со смехом спросил, что это она прячет, а она покраснела и ничего не сказала. Жене я безгранично доверял, но этот случай сильно обеспокоил и меня, да наверняка и принцессу, которой камеристка, безусловно, о нем рассказала: за обедом в этот день моя милая Мари почти со мной не разговаривала. В тот день я попросил аббата Пуаре отслужить завтра мессу за Дрейфуса“. Так, ладно…» – воскликнул Сванн вполголоса, прерывая свой рассказ.

Я поднял голову и увидел, что к нам подходит герцог Германтский. «Простите, что прерываю вас, дети мои. Милый мой, – обратился он ко мне, – я послан к вам Орианой. Мари и Жильбер просят нас с вами остаться у них на ужин в обществе всего пяти или шести друзей: принцессы Гессенской, госпожи де Линь, госпожи де Тарант и госпожи де Шеврез. К сожалению, мы остаться не можем, едем на один маленький бал». Я слушал – но каждый раз, когда нам нужно что-нибудь сделать в определенный момент, мы поручаем некоему персонажу, привычному к делам такого рода, следить за временем и вовремя нас предупредить. Этот внутренний слуга, как я велел ему несколько часов назад, напомнил мне, что сразу после театра ко мне приедет Альбертина. Мысли мои сейчас были от нее весьма далеки, тем не менее от ужина я отказался. И не то чтобы мне не нравилось у принцессы Германтской. Но наши удовольствия бывают разного сорта. Настоящее удовольствие – то, ради которого отказываешься от другого. Хотя это другое, если оно очевидно или даже только оно и очевидно, может возобладать над первым, настоящим, оно успокаивает или вводит в заблуждение завистников, сбивает с толку людское мнение. И все же мы готовы принести его в жертву настоящему ради капельки счастья или капельки страдания. Подчас нам еще не открылся третий разряд удовольствий, более суровых, но более важных, о которых самая мысль вызывает у нас только боль и уныние. А между тем позже мы их изведаем. Приведу самый простой пример: в мирное время какой-нибудь военный пожертвует светской жизнью ради любви, но как только объявят войну, он, совершенно даже не нуждаясь для этого в идее патриотизма, принесет любовь в жертву более сильной страсти воевать. И пускай Сванн говорил, что рад рассказать мне свою историю, я хорошо понимал, что время уже позднее, чувствует он себя ужасно, а потому наш разговор обернется для него таким переутомлением, о котором человек, знающий, что убивает себя ночными бдениями и излишествами, горько пожалеет, когда вернется домой; так сокрушаются транжиры, в очередной раз совершив безумную трату, но на другой день все равно не удержатся и швырнут деньги на ветер. Из-за болезни или в силу возраста мы постепенно слабеем, и в какой-то момент любое удовольствие, любое нарушение привычек и заведенного порядка оборачивается для нас досадой. Говорун продолжает разглагольствовать – из вежливости, от возбуждения, но знает, что пропустил время, когда бы ему еще удалось заснуть, и знает, как жестоко будет себя упрекать, когда на него нападут бессонница и переутомление. Причем даже мимолетное удовольствие – и то уже кончилось, дух и тело слишком оголены, чтобы радоваться тому, что собеседнику вашему кажется развлечением. Они как квартира в день отъезда или переезда, когда принимаешь гостей сидя на чемоданах и не сводя взгляда с часов, и все это сущее мучение. «Наконец-то мы одни, – сказал Сванн, – забыл, на чем мы остановились. Я вам, кажется, рассказывал, что принц попросил аббата Пуаре отслужить мессу за Дрейфуса. „Не могу, – возразил мне аббат (я говорю «мне», – заметил тут Сванн, – потому что так сказал принц, вы же понимаете?), – дело в том, что сегодня утром мне уже заказали отслужить за него мессу“. – „Как, – спросил я, – неужели, кроме меня, нашелся другой католик, убежденный в его невиновности?“ – „Надо думать, так и есть“. – „Но этот его сторонник, должно быть, позже меня уверовал в его невиновность“. – „Нет, он просил меня служить мессы за Дрейфуса, когда вы еще считали его виновным“. – „Наверняка это человек не нашего круга“. – „Как раз наоборот!“ – „Неужто среди нас в самом деле есть дрейфусары? Вы меня заинтриговали, я был бы рад поговорить с ним по душам, если я знаком с этой редкой птицей“. – „Вы знакомы“. – „И кто же это?“ – „Принцесса Германтская“. „Я-то опасался ранить национальное чувство моей дорогой жены, ее преданность Франции, а она боялась задеть мои религиозные убеждения, мое чувство патриотизма. Но думала она так же, как я, причем намного раньше, чем я. А то, что спрятала горничная, войдя в ее спальню, было газетой «Аврора», которую она покупала хозяйке каждый день. Дорогой Сванн, с этой минуты я думаю о том, с каким удовольствием буду вам рассказывать, насколько мои мысли на этот счет сродни вашим; простите, что не сделал этого раньше. Вспомните, как долго я таился от принцессы, – тогда вас не удивит, что думать, как вы, означало в то время еще больше отдалиться от вас, чем если бы я думал иначе. Заговорить на эту тему было для меня невыносимо больно. Чем больше я проникаюсь убеждением, что произошла ошибка, более того, что свершились преступления, тем мучительней кровоточит моя любовь к армии. Я полагал, что такие же убеждения, как мои, причиняли вам далеко не такую же боль, но на днях мне рассказали, что вы страстно порицали оскорбления, нанесенные армии, и негодовали, что дрейфусары присоединились к оскорбителям. И я решился; откровенно говоря, мне тяжело было признаться вам в том, что я думаю о некоторых офицерах, к счастью немногочисленных, но какое облегчение, что мне больше не приходится вас избегать, а главное, что вы понимаете: я только потому сперва питал мнение, противоположное вашему, что не сомневался в обоснованности судебного приговора. С той минуты, как во мне зародились сомнения, я только того и желал, чтобы ошибка была исправлена“. Признаюсь вам, эти слова принца Германтского глубоко меня тронули. Если бы вы знали его, как я, если бы представляли, сколь многое ему потребовалось преодолеть в себе, чтобы к этому прийти, вы бы им восхищались, и он в самом деле достоин восхищения. Впрочем, его убежденность меня не удивляет, он человек исключительно прямодушный». Сванн забыл, как днем говорил мне нечто противоположное, дескать, мнения о деле Дрейфуса складываются под влиянием атавизма. Исключения он делал разве что для интеллекта, который у Сен-Лу превозмог атавистическое начало и превратил его в дрейфусара. Но, как только что убедился Сванн, это продлилось недолго и Сен-Лу перешел в другой лагерь. А теперь решающую роль Сванн отводил не интеллекту, а прямодушию. На самом деле мы всегда задним числом обнаруживаем, что наши противники придерживаются своих убеждений по причинам, не зависящим от справедливости этих убеждений, а наших единомышленников объединяет с нами или интеллект (если их душевные качества не столь прекрасны, чтобы на них ссылаться), или прямодушие (если проницательностью они не отличаются).

Сванн теперь считал одинаково умными всех, кто придерживался его мнения, – старого своего друга принца Германтского и моего приятеля Блока, которого прежде он держал на расстоянии, а теперь пригласил на обед. Сванн очень заинтересовал Блока, когда сказал ему, что принц Германтский дрейфусар: «Нужно будет попросить его подписать наше письмо в поддержку Пикара, с его именем это произведет огромное впечатление». Но у Сванна пылкая убежденность иудея соединялась с дипломатичностью и умеренностью светского человека, с которыми он слишком свыкся, чтобы избавляться от них на склоне дней, и он не допустил, чтобы Блок послал принцу письмо на подпись, даже если это будет сделано без всякого вмешательства самого Сванна. «Он не может это сделать, нельзя просить невозможного, – твердил Сванн. – Это чудесный человек, он проделал огромный путь, чтобы к нам присоединиться. Он может принести большую пользу. Если он подпишет ваше письмо, он только скомпрометирует себя в глазах своего окружения, пострадает из-за нас, возможно, раскается в своей откровенности и в дальнейшем будет молчать». Мало того, Сванн и сам отказался подписаться. Он считал, что фамилия у него слишком еврейская и это произведет дурное впечатление. Кроме того, полностью одобряя все, что касалось пересмотра дела, он ни в коем случае не желал примыкать к антимилитаристской кампании. Теперь он, чего прежде никогда не делал, носил орден, полученный в семидесятом году, когда он был совсем юным солдатом национальной гвардии, и добавил к своему завещанию пункт, в котором просил, в противоположность прежним распоряжениям, чтобы ему были отданы воинские почести согласно его степени кавалера ордена Почетного легиона. Это желание собрало вокруг комбрейской церкви целый эскадрон таких кавалеров ордена, чью будущность когда-то оплакивала Франсуаза, думая о грядущей войне. Словом, Сванн отказался подписать письмо Блока, и теперь, хотя многие считали его пламенным дрейфусаром, мой приятель смотрел на него как на умеренного и зараженного национализмом ура-патриота.

Сванн ушел, не пожав мне руки, чтобы избежать прощания со всеми в этом зале, где у него было слишком много друзей, но перед уходом сказал: «Загляните к нам повидать вашу подружку Жильберту. Она очень повзрослела и изменилась, вы ее не узнаете. Как она обрадуется!» Я больше не любил Жильберту. Она была для меня словно покойница, которую я давно оплакал, потом пришло забвение, и если она воскреснет, то уже не сумеет вписаться в жизнь, где ей нет места. Мне больше не хотелось ее увидеть, не хотелось даже доказать ей, что я не жажду ее видеть – а ведь пока я ее любил, я каждый день мечтал ей это продемонстрировать, когда разлюблю.

Так что мне уже ни к чему было притворяться перед Жильбертой, что я от всего сердца мечтаю с ней повидаться и мешают мне только так называемые «непреодолимые обстоятельства», возникающие, по правде сказать, во всяком случае одно за другим, лишь когда мы и не стремимся их преодолевать, – а потому я с легким сердцем выслушал приглашение Сванна и на прощание взял с него слово, что он подробно объяснит дочери, какие препоны все это время мешали мне и до сих пор мешают ее навестить. «Впрочем, я сам ей напишу, как только вернусь домой, – добавил я. – Но скажите ей, что она многим рискует: через месяц или два я буду совершенно свободен и тогда пускай трепещет: я буду ходить к вам так же часто, как раньше».

Перед тем как расстаться со Сванном, я спросил о его здоровье. «Все не так плохо, – отвечал он. – да я вам уже и говорил, я так устал, что заранее смирился с тем, что мне предстоит. Только признаюсь вам, ужасно досадно умирать, пока не окончено дело Дрейфуса. У этих мерзавцев еще немало камней припрятано за пазухой. Не сомневаюсь, что в конце концов их ждет поражение, но ведь они очень могущественны, их повсюду поддерживают. Вот, кажется, дела уже идут на лад – и снова все рушится. Хотел бы я дожить до того, как Дрейфуса реабилитируют, а Пикар вновь будет полковником»[105].

Когда Сванн уехал, я вернулся в гостиную, где была та самая принцесса Германтская, с которой в один прекрасный день мне предстояло так подружиться, о чем я тогда понятия не имел. Ее страсть к г-ну де Шарлюсу открылась мне не сразу. Я только заметил, что с некоторого времени барон, не проявляя к принцессе Германтской ни тени той враждебности, что охватывала его по отношению к самым разным людям и никого не удивляла, и питая к ней ту же или даже более горячую приязнь, хмурился и сердился всякий раз, когда с ним о ней заговаривали. Он никогда не указывал ее имя в списке тех, в чьем обществе желал обедать.

Правда, еще раньше я слыхал, как один весьма злоязычный светский человек говорил, что принцесса очень изменилась, что она влюблена в г-на де Шарлюса, но такое злословие показалось мне возмутительным вздором. Я и раньше с удивлением замечал, что, когда, рассказывая что-нибудь о себе, упоминаю г-на де Шарлюса, внимание принцессы сразу обостряется, словно у больного, когда он, с понятной рассеянностью и равнодушием слушая то, что мы говорим о себе, вдруг улавливает название той самой болезни, от которой страдает, и это его радует, и в нем просыпается интерес. Если я произносил: «Г-н де Шарлюс как раз мне рассказывал…», принцесса собирала свое внимание в тугой узел. А однажды, когда я сказал при ней, что г-н де Шарлюс сильно увлекся одной дамой, в глазах у принцессы мгновенно промелькнула особая черточка, словно по зрачкам пробежала трещинка: так бывает, когда наши речи невольно расшевелили в собеседнике какую-то тайную мысль, которая не воплотится в слова, но поднимется из взбаламученных нами глубин на поверхность взгляда, на миг преобразившегося. Однако я понятия не имел, что́ в моих словах так взволновало принцессу.

Впрочем, очень скоро она начала говорить со мной о г-не де Шарлюсе почти без обиняков. Она упоминала слухи о бароне, которые изредка распускали в обществе – но только как нелепые и гадкие измышления. С другой стороны, она говорила: «Мне кажется, что женщина, которая полюбит столь бесконечно достойного человека, как Паламед, должна быть способна на такие возвышенные взгляды и на такую преданность, чтобы понимать и принимать его всецело, таким, каков он есть, чтобы уважать его свободу, его фантазии и только стараться устранять помехи на его пути и утолять его печали». Эти речи принцессы Германтской, при всей их расплывчатости, приоткрывали мне то, что ей хотелось представить прекраснее, чем оно было в действительности; барон тоже иногда проговаривался подобным образом. Я сам слышал, как он говорил людям, до того сомневавшимся, в самом ли деле сплетни о нем – клевета: «У меня в жизни было немало взлетов и падений, я знавал самых разных людей, от воров до королей, причем воры были мне слегка симпатичнее, я стремился к красоте во всех ее формах…» и так далее, и ему самому эти разглагольствования казались хитрыми, он воображал, будто опровергает слухи, о которых его собеседник на самом деле понятия не имел, и не то для собственного удовольствия, не то из педантизма, не то из стремления к правдоподобию норовил вложить в свои речи частицу правды, которая ему самому, в отличие от всех окружающих, казалась минимальной, но у одних слушателей от этих разговоров рассеивались последние сомнения, а у других, ранее ни о чем таком не думавших, возникали первые подозрения. Ведь когда в голове виновного таится сознание собственной вины – это самый опасный вид укрывательства. Он постоянно помнит, что виноват, и это мешает ему понять, что окружающим это и в голову не приходит, что они легко и просто поверят в его ложь; он не представляет себе, в какой пропорции к словам, которые ему самому кажутся невинными, следует подмешивать правду, чтобы слушатели не услышали в них признания. Впрочем, так или иначе, ему нет никакого смысла скрывать свой грех, потому что в высшем обществе любой порок встретит дружелюбное сочувствие и потворство: однажды целый замок был перестроен только для того, чтобы две сестры могли спать вместе, как только выяснилось, что одна из них любит другую не только сестринской любовью. Но любовь принцессы открылась мне внезапно благодаря одному особому случаю, о котором не стану здесь распространяться, потому что он принадлежит совсем другой истории, той, в которой г-н де Шарлюс не предотвратил смерти одной королевы, чтобы не опоздать к парикмахеру, который должен был завить ему волосы щипцами ради некоего кондуктора омнибуса, перед которым он невероятно робел. Однако, чтобы покончить с любовью принцессы, расскажем, какой пустяк раскрыл мне глаза. В тот день я был в карете наедине с ней. Проезжая мимо почты, она велела остановиться. Лакея она с собой не взяла. Она наполовину вытащила из муфты письмо и сделала такое движение, будто хочет выйти из кареты и опустить его в ящик. Я хотел ее удержать, она слегка оттолкнула меня – мы оба уже понимали, что ее первое движение изобличало ее в смущении, а мое свидетельствовало о бестактности: она явно пыталась сохранить свой секрет, я норовил его раскрыть. Она спохватилась первая. Сильно покраснев, она протянула мне письмо, я не посмел уклониться, но когда опускал его в ящик, невольно увидел, что оно адресовано г-ну де Шарлюсу.

Но вернемся к этому первому вечеру в гостях у принцессы Германтской; я собирался подойти к ней попрощаться, потому что ее кузен и кузина собирались отвезти меня домой и очень спешили, но герцог Германтский хотел все-таки проститься с братом. Г-жа де Сюржи успела тем не менее в дверях сказать герцогу, что г-н де Шарлюс обласкал ее и ее сыновей, и эта неоценимая любезность со стороны брата, любезность, к какой он вовсе был до сих пор не расположен, глубоко тронула Базена; в нем пробудились родственные чувства, которые никогда надолго не засыпали. Пока мы прощались с принцессой, он, не собираясь внятно благодарить за это г-на де Шарлюса, пожелал как-то выразить ему свою нежность: не то он и впрямь не в силах был сдержать свои чувства, не то хотел напомнить барону, что его брат всегда подметит и оценит подобные поступки – так, чтобы установить на будущее связь между благотворными воспоминаниями, дают сахар собаке, вставшей на задние лапы. «Вот так так, братец! – воскликнул герцог, останавливая г-на де Шарлюса и ласково беря его под руку, – прошел мимо старшего брата и даже головой не кивнул. Мы с тобой не видимся, Меме, и ты даже не представляешь, как мне тебя не хватает. Я тут рылся в старых письмах и набрел на мамины, она о тебе пишет с такой нежностью». – «Спасибо, Базен», – отвечал г-н де Шарлюс изменившимся голосом (о матери он не мог говорить без волнения). «Тебе бы следовало решиться и позволить мне поселить тебя в одном из особняков у нас в поместье», – продолжал герцог. «Как мило видеть двух братьев в таком душевном согласии, – заметила принцесса Ориане. – Немногих братьев связывает подобная дружба». – «Я приглашу вас одновременно с ним, – обратилась ко мне Ориана. – Вы ведь с ним ладите? Но о чем они так долго беседуют?» – добавила она озабоченным тоном, потому что ей плохо были слышны их слова. Она всегда слегка ревновала к удовольствию, которое приносили герцогу Германтскому разговоры с братом о прошлом, потому что жену от этих разговоров он мягко отстранял. Она чувствовала, что, когда они вот так радовались случаю побыть вместе, а она, не сдержав нетерпеливого любопытства, к ним присоединялась, ее присутствие не доставляло им удовольствия. Но нынче вечером к обычной ревности добавлялась другая; дело в том, что, пока г-жа де Сюржи, добиваясь, чтобы герцог Германтский поблагодарил г-на де Шарлюса, рассказывала ему о том, как милостиво этот последний с ней обошелся, преданные друзья герцога и его супруги сочли своим долгом предупредить герцогиню, что любовница ее мужа долго беседовала с глазу на глаз с его братом. И герцогиня Германтская пришла в смятение. «Помнишь, как нам было хорошо когда-то в Германте, – говорил тем временем г-ну де Шарлюсу герцог. – Если ты станешь наезжать туда летом, мы все это повторим. Помнишь старого папашу Курво?[106] „На что, по словам Паскаля, похож человек? На тро… тро…“» – «Сник!» – отвечал г-н де Шарлюс, словно отвечая старому учителю. «А почему он не простой тростник, а особенный? Потому что умеет мы… мы…» – «Слить!» – «Прекрасно, вы сдадите экзамен, да наверняка с отличием, и ее светлость герцогиня подарит вам китайский словарь». – «Разве такое забудешь, мой милый Меме! А старинная китайская ваза, которую тебе привез Эрве де Сен-Дени[107], до сих пор стоит у меня перед глазами. Ты грозил нам, что навсегда уедешь жить в Китай, до того ты был влюблен в эту страну; ты уже тогда любил шататься по свету. Да уж, ты у нас был не такой, как все, правду сказать, твои вкусы никогда не совпадали с общепринятыми…» Но едва эти слова сорвались у герцога с языка, как тут же он вспыхнул до корней волос, потому что знал пускай не о поведении брата, но по крайней мере о его репутации. Братья никогда об этом не говорили, и теперь герцогу было неловко, что у него вырвалось нечто вроде намека и тем более что он не скрыл своего замешательства. После минутного молчания он, желая загладить неловкость, продолжал: «Ты, быть может, был тогда влюблен в какую-нибудь китаянку, а уж потом тебе стали нравиться европеянки, да и ты им, судя по той даме, которая была так рада побеседовать с тобой сегодня вечером. Она от тебя в восторге». Герцог твердо намеревался не упоминать г-жу де Сюржи, но бестактность, вырвавшаяся у него, привела его мысли в такой беспорядок, что он ухватился за первое, что пришло ему в голову, хотя именно об этом не следовало упоминать в разговоре, который, впрочем, и завязался из-за нее. Но г-н де Шарлюс заметил, как покраснел его брат. И наподобие преступника, желающего не выказать смущения, когда при нем заходит речь о преступлении, которого он якобы не совершал, и упрямо подхватывающего опасный разговор, он ответил: «Я польщен, но хотелось бы вернуться к твоей предыдущей фразе, которая представляется мне бесконечно справедливой. Ты говорил, что я всегда был не такой, как все, – как это справедливо! Ты сказал, что я отличался особыми пристрастиями…» – «Да нет же!» – возразил герцог Германтский, который выразился не совсем так и, вероятно, не верил, что эти слова можно отнести к его брату. Да и по какому праву стал бы он терзать барона за его особенности, о которых никто не знал, во всяком случае, не знал наверняка, так что они ничем не вредили блестящему положению г-на де Шарлюса? Более того, герцог чувствовал, что положение брата способно сослужить службу его любовницам, и считал, что это обязывает его к некоторой снисходительности; если бы он сейчас узнал про какую-нибудь «особую» связь брата, то в надежде на его поддержку, к которой добавлялись священные воспоминания о прошлом, он бы прошел мимо закрыв глаза, а если надо, то и поддержал бы. «Ну-ну, Базен, всего доброго, Паламед, – сказала герцогиня, потеряв терпение от снедавших ее злости и любопытства. – Если вы решили здесь заночевать, лучше бы мы остались на ужин. Вы уже полчаса держите нас с Мари на ногах». Герцог на прощание картинно обнял брата, и мы втроем спустились по огромной лестнице особняка, принадлежавшего принцессе.

На верхних ступенях с обеих сторон толпились пары, ожидавшие, когда подъедут их кареты. Герцогиня стояла выпрямившись, в стороне от всех, мы ждали рядом; она уже завернулась в свое манто а-ля Тьеполо с воротником, схваченным рубиновым фермуаром; и мужчины, и женщины пожирали ее глазами, пытаясь подглядеть секрет ее элегантности и красоты. Г-жа де Галлардон ждала свою карету на той же ступеньке лестницы, что и герцогиня Германтская, но с другой стороны; она давно уже оставила всякую надежду залучить кузину в гости и теперь отвернулась, чтобы никто не подумал, будто она видит герцогиню, а главное, чтобы никто не заметил, что та с ней не поздоровалась. Г-жа де Галлардон была в весьма злобном настроении, потому что еще раньше сопровождавшие ее мужчины сочли своим долгом заговорить с ней об Ориане. «Мне ничуть не хочется ее видеть, – ответила она им тогда, – я ее, кстати, только что заметила, она начинает стареть и, похоже, никак с этим не смирится. Сам Базен это говорит. А как же, я ведь понимаю: она неумна, злющая как ведьма и не умеет себя вести, ясно, что, когда она подурнеет, у нее за душой ничего не останется».

Я надел пальто, за что герцог, сам боявшийся охлаждения, осудил меня, поскольку было жарко. Поколение аристократов, побывавших в руках у монсеньора Дюпанлу[108], изъясняется на столь скверном французском, что герцог выразил свою мысль так: «Лучше не надевать шляпу, пока не вышел из дому, по крайней мере в общем случае». Я так и вижу весь этот разъезд гостей, вижу – если только не по ошибке размещаю его на этой лестнице – как вышедший из рамы портрет принца Саганского, для которого это было, кажется, последним выходом в свет, обнажает голову, чтобы раскланяться с герцогиней, и при этом его цилиндр в руке, затянутой в белую перчатку, перекликающуюся с гарденией в бутоньерке, описывает такой широкий полукруг, что удивляешься, почему это не шляпа с пером во вкусе старого режима, недаром же в физиономии этого аристократа отразились лица нескольких его предков, принадлежавших той эпохе. Он задержался перед герцогиней лишь ненадолго, но из его поз мгновенно составилась целая живая картина в духе исторической живописи. Я видел его только мельком, потом он умер, но остался для меня частью истории, по крайней мере светской истории, и я порой удивляюсь при мысли, что знаком с его сестрой и племянником.

Пока мы спускались по лестнице, навстречу нам поднималась с усталым видом, который был ей к лицу, женщина на вид лет сорока, хотя на самом деле она была старше. Это была принцесса д’Орвилье, по слухам внебрачная дочь герцога Пармского; в ее нежном голосе проскальзывала отрывистость легчайшего австрийского акцента. Она шла, высокая, наклонившись вперед, в белом шелковом платье в цветочек, под которым вздымалась восхитительная, трепещущая, утомленная грудь, укрытая броней бриллиантов и сапфиров. Встряхивая головой, как королевская кобыла, которой мешает унизанный жемчугом недоуздок, невообразимо ценный и невыносимо неудобный, она бросала по сторонам нежные прелестные взгляды глаз, чья голубизна уже начинала блекнуть, но от этого делалась только еще ласковей, и одаряла большинство гостей приветливым кивком. «Вовремя же вы приехали, Полетт!» – заметила герцогиня. «Ах, мне так жаль! Но я просто физически не могла поспеть раньше», – ответила принцесса д’Орвилье; это и другие выражения она заимствовала у герцогини Германтской, но к ним добавлялась ее врожденная кротость и искренность, звучавшая в нежнейшем голосе благодаря энергичному отзвуку тевтонского акцента. Этот голос словно намекал на жизненные тяготы, о которых слишком долго было бы рассказывать, а вовсе не на светские праздники, приемы и обеды, даром что она как раз побывала этим вечером на нескольких таких сборищах. Но не светские обязательства были виной ее опозданию. Дело в том, что принц Германтский долгие годы запрещал жене принимать госпожу д’Орвилье, а когда запрет был снят, она, чтобы не подумали, будто она дорожит их приглашениями, стала в ответ просто завозить визитную карточку. Спустя еще два-три года такой стратегии она стала приезжать, но очень поздно, как будто после театра. Этим она давала понять, что ничуть не дорожит ни самим приемом, ни возможностью на нем показаться, а просто приехала с визитом к принцу и принцессе, из симпатии к ним, чтобы повидаться с ними, когда три четверти гостей уже разъедутся и она сможет полнее «насладиться обществом» хозяев. «Ориана докатилась до самого низа, – пробрюзжала г-жа де Галлардон. – Не понимаю, почему Базен терпит, чтобы она разговаривала с госпожой д’Орвилье. Господин де Галлардон мне бы такого не позволил». А я узнал в г-же д’Орвилье женщину, которая, стоя перед особняком Германтов, бросала на меня долгие томные взгляды, оборачивалась, останавливалась перед зеркальными витринами. Герцогиня Германтская меня представила, г-жа д’Орвилье обошлась со мной прелестно, ни слишком любезно, ни обиженно. Она окинула меня, как всех, нежным взглядом… Но с тех пор мне уже ни единого разу не довелось при встрече получать от нее авансы, какие как будто перепадали мне раньше. Бывают такие особые взгляды, в которых читается, что вас узнали, но женщина или мужчина определенного сорта бросают подобные взгляды на молодого человека лишь до того дня, когда с ним познакомятся и узнают, что он дружен с их знакомыми.

Доложили, что экипаж подан. Герцогиня Германтская подхватила свою красную юбку; казалось, она была готова спуститься и сесть в карету, но, возможно, ей стало совестно или захотелось проявить доброту, а главное, воспользоваться тем, что столь скучный поступок по необходимости будет очень кратким благодаря физической невозможности его затягивать, словом, она взглянула на г-жу де Галлардон, а потом, словно только что ее заметив, вместо того чтобы спускаться, вдохновенно преодолела всю длину ступеньки, подошла к восхищенной кузине и протянула ей руку. «Как когда-то», – вымолвила герцогиня и, предпочитая не углубляться в повесть о том, как ей жаль, что они не видятся, и какие неодолимые препятствия могут послужить ей оправданием, с испуганным видом повернулась к герцогу, который и вправду, спустившись вместе со мной к экипажу, рвал и метал, видя, что жена подошла к г-же де Галлардон и застопорила движение других экипажей. «А все-таки Ориана еще очень хороша! – сказала г-жа де Галлардон. – Меня смешат те, кто говорит, что мы с ней не ладим; мы можем годами не видеться по причинам, которые никого, кроме нас, не касаются, но у нас слишком много общих воспоминаний, чтобы когда-нибудь расстаться, и в глубине души она прекрасно знает, что любит меня больше, чем многих людей ниже ее по положению, окружающих ее постоянно». Г-жа де Галлардон была и впрямь как те безответно влюбленные, которые изо всех сил стараются показать, что обожаемая дама любит их больше, чем тех, кого нежит и лелеет. Говоря о герцогине, она, не обращая внимания, что сама себе противоречит, расточала ей похвалы и обиняками доказывала, что Ориана в душе всегда руководствуется правилами, обязательными для великосветской дамы: в тот самый миг, когда ее великолепнейший туалет начинает возбуждать зависть, а не только восхищение, она понимает, что должна преодолеть целую лестницу и тем обезоружить завистников. «Постарайтесь хотя бы не промочить туфли» (накрапывал дождик, начиналась гроза), – сказал герцог, до сих пор злившийся, что ему пришлось ждать.

На обратном пути из-за тесноты в карете красные туфельки оказались в опасной близости от моих ног, и герцогиня, опасаясь, как бы их не задеть, сказала герцогу: «Этому молодому человеку придется сказать мне, как на не помню какой карикатуре: „Мадам, лучше скажите мне сразу, что вы меня любите, только не наступайте мне на ноги“». Впрочем, мысли мои были весьма далеки от герцогини Германтской. С тех пор как Сен-Лу рассказал мне о высокородной девице, ходившей в дом свиданий, и о горничной баронессы Пютбюс, эти две особы, объединившись в моем уме, вобрали в себя все желания, которые возбуждали во мне что ни день красавицы обоих этих классов, – с одной стороны – вульгарные, великолепные, величественные горничные из знатных домов, исполненные гордыни, говорившие о герцогинях «мы», с другой – юные девы, которых я подчас даже не видел, когда они проносились мимо в карете или шествовали пешком, а только читал их имена в отчете о каком-нибудь бале и тут же влюблялся; я старательно искал их в справочниках замков, где они проводили лето (и частенько ошибался, набредая на похожую фамилию), и мечтал поселиться то на западных равнинах, то в северных дюнах, то в южных сосновых лесах. Но сколько я ни перебирал в уме самые восхитительные элементы женской прелести в попытках составить из них, согласно идеалу, что обрисовал мне Сен-Лу, легкомысленную деву и горничную баронессы Пютбюс, обеим моим легкодоступным красавицам не хватало того, что я не в силах был узнать, пока их не увижу, – индивидуальности. Месяцами я, остановив свой выбор на горничной, тщетно пытался себе вообразить горничную баронессы де Пютбюс. Зато, после того как меня так бесконечно долго терзала тревожная страсть то к одному, то к другому мимолетному созданию, причем зачастую я даже не знал, как их зовут, не говоря уж о том, что их было очень трудно разыскать и еще труднее с ними познакомиться, а завоевать и вовсе невозможно, какое облегчение я испытал, когда из всей этой рассеянной повсюду, мимолетной, анонимной красоты выделил два отборных образца, снабженных этикеткой со всеми данными о них, – теперь я хотя бы мог не сомневаться, что до этих двух девиц смогу добраться, когда захочу. Я оттягивал, словно работу, момент, когда доставлю себе это двойное удовольствие, но поскольку твердо знал, что получу его в любой момент, то это как будто было уже не очень нужно, как таблетки снотворного: достаточно иметь их в своем распоряжении, чтобы спокойно заснуть и без них. В целом свете я желал только двух женщин, и не важно, что я не мог себе вообразить их лица, зато Сен-Лу назвал мне их имена и поручился за их благосклонность. Правда, моему воображению он задал тяжкий труд, зато стремлениям моим обеспечил заметную передышку, длительный отдых.

«Прекрасно, – сказала мне герцогиня, – а чем я могу быть вам полезна, кроме ваших балов? Выбрали себе какой-нибудь салон, чтобы я вас туда ввела?» Я отвечал, что, боюсь, единственный салон, куда мне бы хотелось попасть, покажется ей не слишком-то изысканным. «Чей это салон?» – спросила она угрожающим, хриплым голосом, почти не разжимая губ. «Баронессы Пютбюс». На сей раз она изобразила настоящий гнев. «Ну нет, знаете, по-моему, вы надо мной издеваетесь. Не знаю даже, откуда мне известно имя этой крокодилицы. Это же самое отребье. Все равно как если бы вы просили меня представить вас моей галантерейщице. Хотя нет, она прелестная женщина. Вы глупец, мой милый. Так или иначе, слезно вас прошу быть вежливым с теми, кому я вас представила, завозить им визитные карты, навещать их и не толковать с ними о баронессе Пютбюс, они все равно ее не знают». Я спросил о г-же д’Орвилье, не отличается ли она некоторым легкомыслием. «Ничего подобного, вы что-то напутали, она скорее ханжа. Не правда ли, Базен?» – «Да, во всяком случае, по-моему, о ней никогда не было никаких толков», – откликнулся барон.

«Не хотите поехать с нами на бал? – спросил он. – Я вам одолжу венецианский плащ и знаю, что кое-кому это доставит чертовское удовольствие, прежде всего Ориане, об этом нечего и говорить, а еще принцессе Пармской. Она вас все время расхваливает, у нее только и разговоров что о вас. Учитывая ее годы, ваше счастье, что она безупречно целомудренна. Не то она бы непременно превратила вас в своего чичисбея, как говорили в моей молодости, это что-то вроде верного рыцаря».

Мне хотелось не на бал, а на свидание к Альбертине. Поэтому я отказался. Экипаж остановился, лакей попросил отпереть ворота, лошади приплясывали, пока ворота не распахнулись, и экипаж вкатился во двор. «До скорого свидания», – сказал мне герцог. «Я иногда жалею, что живу так близко от Мари, – добавила герцогиня. – Я очень ее люблю, но видеться с ней люблю немного меньше. Но никогда я не жалела так сильно, как нынче вечером, что от нас до них так близко, потому что из-за этого мы с вами провели так мало времени вместе». – «Полно вам рассуждать, Ориана». Герцогине хотелось, чтобы я заглянул к ним на минутку. Когда я объяснил, что не могу, потому что сейчас ко мне приедет в гости девушка, они с герцогом очень развеселились. «Вы удивительно выбираете время для приема гостей», – заметила герцогиня. «Надо поторопиться, дружок, – сказал жене герцог, – без четверти полночь, а нам еще костюмы надевать…» У дверей он наткнулся на двух суровых дам, карауливших у входа; желая не допустить позора, они не побоялись спуститься, опираясь на трости, со своей вершины. «Базен, мы непременно хотели вас предупредить, мы опасались, что вас увидят на балу: час назад бедный Аманьен умер». На мгновение герцог всполошился. Казалось, пресловутый бал рухнул в тот самый миг, когда эти проклятые горянки сообщили ему о смерти г-на д’Осмона. Но он мгновенно воспрянул и воскликнул, обнаруживая не только решимость не отказываться от предстоящего удовольствия, но и неспособность усвоить в точности обороты французского языка: «Умер! Не может быть, это преувеличение, преувеличение!» И, не обращая больше внимания на двух вооруженных альпенштоками родственниц, которым еще предстояло ночное восхождение, он бросился расспрашивать лакея: «Мой шлем привезли?» – «Да, ваша светлость». – «Там есть дырочка, чтобы дышать? Я не хочу задохнуться, черт побери!» – «Да, ваша светлость». – «О чтоб мне провалиться, нынче вечером все идет вкривь и вкось. Ориана, я забыл спросить у Бабаля про туфли-пулены, они для вас?» – «Не беда, дружок, нас ждет костюмер из Опера-Комик, он нам скажет. Но по-моему, они не гармонируют с вашими шпорами». – «Тогда пойдем и спросим костюмера, – сказал герцог. – Прощайте, мой милый, я бы вас зазвал посмотреть на нашу примерку, вы бы позабавились. Но мы заболтаемся, а время к полуночи, и лучше нам не опаздывать, чтобы не портить праздника».

Я и сам спешил как можно скорее расстаться с герцогом и герцогиней. «Федра» заканчивалась в половине двенадцатого. Если считать время на дорогу, Альбертина, вероятно, была уже у меня. Я пошел прямо к Франсуазе: «Мадмуазель Альбертина уже приехала?» – «Никто не приезжал». Господи, значит, никто и не приедет? Я нервничал и, чем меньше я был уверен, что Альбертина приедет, тем больше этого хотел. Франсуаза тоже огорчалась, но совсем по другой причине. Она только что усадила свою дочку за стол и собиралась ее вкусно накормить. Но тут она услышала, что я иду, поняла, что не успевает убрать тарелки и разложить нитки и иголки, как будто они не ужинают, а занимаются шитьем, и объяснила мне: «Она тут проглотила ложечку супа, и я ее заставила обглодать косточку», сводя дочкин ужин к нулю, словно накормить ее как следует было грехом. Даже за обедом или ужином, если я по ошибке заходил в кухню, Франсуаза притворялась, будто уже доела, и даже извинялась: «Я тут проглотила кусочек, отхлебнула глоточек». Но я быстро успокаивался при виде множества блюд на столе, которые застигнутая врасплох Франсуаза, словно злоумышленник (с которым у нее не было ничего общего), не успела убрать с глаз долой. Потом она сказала дочке: «Ну, иди ложись, ты сегодня довольно уже наработалась (ей хотелось, чтобы мы считали, что ее дочка не только нас не объедает и во всем себе отказывает, но еще и изнуряет себя работой на нас). Ты только место занимаешь на кухне и мешаешь молодому хозяину, а он ждет гостей. Иди-ка наверх», – заключила она, будто ей нужно было употребить власть, чтобы послать дочку спать, хотя та, видя, что ужин отменился, торчала на кухне только для виду и, задержись я еще на пять минут, ушла бы сама. Обернувшись ко мне, Франсуаза добавила на своем прекрасном народном французском языке: «Хозяин перемогается, а сам аж осунулся, до того спать хочет». А я был в восторге, что не придется болтать с дочерью Франсуазы.

Как я говорил, она родилась в деревне по соседству с той, где в свое время появилась на свет ее мать, но отличавшейся почвой, способом земледелия, говором, а главное, некоторыми особенностями жителей. К примеру, хозяйка мясной лавки и племянница Франсуазы не очень-то ладили друг с другом, но их роднило то, что когда они ходили с поручениями, то часами застревали «у сестры» или «у золовки» и не в состоянии были закруглить разговор, во время которого причина их выхода из дому совершенно испарялась, так что когда по возвращении у них спрашивали: «Ну что, господина маркиза де Норпуа можно ожидать в четверть седьмого?», они даже не хлопали себя по лбу со словами «Ох, забыла!», а объясняли: «Я и не поняла, что месье об этом просил, я думала, нужно просто передать ему привет». То, что им сказали час назад, «в одно ухо влетало, в другое вылетало», зато невозможно было выбить у них из головы того, что хоть раз сказала им сестра или золовка. Например, если хозяйка мясной лавки слыхала, что в семидесятом году на нас одновременно с пруссаками напали англичане, то сколько я ни пытался ее уверить, что это не так, каждые три недели лавочница в разговоре настаивала на своем: «Это все из-за войны, когда в семидесятом на нас напали англичане с пруссаками». – «Да я же вам сто раз говорил, вы ошибаетесь». Ее ответ подразумевал, что ничто не поколебало ее убежденности: «Как бы там ни было, сердиться на них нечего. С семидесятых немало воды утекло и т. д.» В другой раз она проповедовала новую войну с англичанами, я с ней не соглашался, и она отвечала: «Ясно, лучше бы вообще без войны, но раз уж она нужна, надо начинать сразу. Сестра мне объяснила намедни, что после войны, которую учинили нам англичане в семидесятом, нас разоряют торговые договоры. Когда англичан побьют, каждый их человек будет при въезде во Францию платить триста франков за вход, как мы сейчас платим, чтобы поехать в Англию».

Таков был – помимо изрядной честности и глухого упорства, требовавшего, чтобы в разговоре они не давали себя перебить и по двадцать раз начинали с того же места, на котором их прервали, что придавало их речам незыблемую основательность баховской фуги, – характер жителей этой деревушки в пятьсот человек народу, окруженной каштанами, ивами, картофельными и свекловичными полями.

Дочка Франсуазы, напротив, считала себя женщиной современной и отказавшейся ходить проторенными дорожками; она говорила на парижском арго и не забывала вставлять прилагающиеся к нему шутки. Франсуаза сказала, что я был в гостях у принцессы, и она тут же воскликнула: «У принцессы-лягушки, не иначе!» Видя, что я кого-то жду, она изрекла: «Кто заждался гостью, подавился костью!» Это была шуточка не самого лучшего пошиба. Но по-настоящему меня задело, когда она сказала мне, намекая на то, что Альбертина опаздывает: «Долговато прождете! А она и не придет. Уж эти нынешние потаскушки!»

Итак, ее говор отличался от материнского, но, что еще любопытнее, говор матери отличался от бабкиного, бытовавшего в Байо-ле-Пен[109], совсем близко от места, где родилась Франсуаза. Эти два наречия слегка отличались, словно два пейзажа. Мать Франсуазы родилась в деревне на склоне, сбегавшем в овраг и заросшем ивами. Как ни странно, очень далеко оттуда была во Франции местность, где говорили почти на том же наречии, что в Мезеглизе. Не успел я обнаружить это, как сразу испытал досаду. Однажды я застал Франсуазу за оживленной беседой с одной из горничных, которая была уроженкой той местности и говорила на тамошнем наречии. Собеседницы более или менее понимали друг друга, а я не понимал ни слова, они это знали, но не унимались, считая, что оправданием им служит радость, которую они испытывают оттого, что оказались землячками, хоть и родились далеко одна от другой, и продолжали болтать при мне на этом иностранном языке, словно не желая, чтобы их понимали посторонние. Эти живописные упражнения в лингвистической географии и в дружбе между прислугой происходили у них каждую неделю, не доставляя мне ни малейшего удовольствия.

Каждый раз, когда отворялись ворота, консьержка нажимала на выключатель, освещавший лестницу; все жильцы уже были дома; я поспешно ушел из кухни и уселся в передней, поглядывая на темную вертикальную полоску, сотканную из полумрака на лестнице, – я видел ее с краю остекленной входной двери, которую прикрывала слишком узкая занавеска. Если полоска внезапно окрасится золотистым светом, значит, Альбертина вошла в подъезд и через две минуты будет у меня; в этот час больше прийти некому. И я сидел, не в силах оторвать глаза от полоски, которая упрямо оставалась темной; я пригнулся всем корпусом, чтобы получше видеть и ничего не упустить, но сколько я ни смотрел, черная вертикальная линия вопреки моему страстному желанию не дарила мне опьяняющего ликования, какое обуяло бы меня, если бы по внезапному и знаменательному волшебству она превратилась в яркую золотую черту. Не слишком ли много беспокойства ради этой Альбертины, о которой я и трех минут не думал на вечере у Германтов! Но ожидание разбудило чувство, испытанное раньше, когда я дожидался других девушек, особенно Жильберту, если она запаздывала, и теперь, возможно, из-за того, что лишился простого физического удовольствия, я терпел жестокую душевную муку.

Надо было возвращаться к себе в комнату. Франсуаза пошла за мной. Она решила, что теперь, когда я вернулся с вечера, мне уже не нужна роза в бутоньерке, и явилась ее забрать. Это вызвало во мне раздражение, так как напомнило, что Альбертина, возможно, уже не придет, и что я словно признался в желании выглядеть элегантным ради нее; я резко отстранился и измял цветок, на что Франсуаза заметила: «Лучше бы вы не портили цветок, а дали мне его забрать», и раздражение мое еще возросло. Впрочем, любые ее слова выводили меня из себя. Когда ждешь, отсутствие желаемого причиняет такое страдание, что присутствие другого человека невыносимо.

Когда Франсуаза вышла из комнаты, мне подумалось, что, если уж я захотел выглядеть в глазах Альбертины поэлегантней, досадно, что столько раз в те вечера, когда я разрешал ей ко мне приехать, чтобы возобновить наши ласки, она видела меня небритым, с многодневной щетиной. Я чувствовал, что, покидая меня, она больше обо мне не думала. Чтобы немного украсить мою комнату на случай, если Альбертина все-таки придет, я впервые за многие годы выложил на столик у кровати украшенный бирюзой бювар, который в свое время заказал по совету Жильберты для брошюры Берготта; это была одна из моих красивейших вещиц; бювар очень долго лежал рядом, когда я спал, вместе с агатовым шариком. Меня удручало не просто то, что Альбертина все не приходила, но и то, что она сейчас где-то в другом месте, а я даже не знаю где, и ей, разумеется, нравится там гораздо больше, чем со мной; всего какой-нибудь час назад я говорил Сванну, что не способен на ревность, но если бы перерывы между нашими с ней свиданиями были не такими длинными, огорчение могло бы превратиться в тревожную потребность знать, где и с кем она проводит время. Я не смел отправить к Альбертине посыльного, было слишком поздно, но в надежде, что она, может быть, ужинает с друзьями в кафе и захочет мне позвонить, я повернул коммутатор и, отключив обычную в ночное время связь между телефонной станцией и швейцарской, переключил телефон на свою комнату. Установить аппарат в коридорчике, куда выходила комната Франсуазы, было бы проще и удобнее, но там от него не было бы никакой пользы. Благодаря прогрессу цивилизации в каждом человеке проявляются неожиданные достоинства или новые пороки, делающие его или еще милее друзьям или еще несноснее. Так, благодаря изобретению Эдисона у Франсуазы обнаружился еще один недостаток: она отказывалась пользоваться телефоном, как бы это ни было удобно, какая бы срочная надобность ни возникла. Когда ее пытались научить, она спасалась бегством, как другие бегут от прививки. Поэтому телефон поставили у меня в комнате, а чтобы он не мешал родителям, звонок заменили обыкновенным треском вертушки. Я не шевелился, боясь, что иначе не услышу. Я замер настолько, что впервые за многие месяцы услышал тиканье настенных часов. Франсуаза заглянула ко мне разложить все по местам. Она болтала со мной, но меня раздражал разговор, под его однообразное банальное журчание я переходил от страха к тревоге, от тревоги к полному разочарованию. Я говорил что-то неопределенно-благодушное, но чувствовал, что мое горестное выражение лица не соответствует моим же словам, и чтобы объяснить этот контраст между притворной невозмутимостью и печальной миной, объявил, что у меня приступ ревматизма; кроме того, я опасался, что из-за Франсуазы, хоть она и говорила вполголоса (не ради Альбертины: она была уверена, что так поздно моя подружка уже не появится), я могу пропустить спасительный звонок. Наконец Франсуаза ушла спать; я бесцеремонно спровадил ее, призывая не шуметь, чтобы звук ее шагов не заглушил телефона. И вновь принялся ждать и страдать; когда мы ждем, двойной путь от уха, улавливающего шумы, до мозга, который их сортирует и анализирует, и от мозга к сердцу, которому он передает результат, длится так недолго, что мы этого времени даже не замечаем и нам кажется, что мы слушаем прямо нашим сердцем.

Меня терзали непрестанные приступы все более мучительного и тщетного желания услышать телефонный звонок; когда я добрался уже до наивысшей точки тягостного взлета по спирали моей одинокой тоски, внезапно звонок вспорхнул из глубины многолюдного ночного Парижа прямо ко мне, и рядом с книжным шкафом я услыхал этот похожий на стрекот юлы, механический и божественно прекрасный звук, сродни взмаху шарфа или пастушьей свирели в «Тристане»[110]. Я рванулся, это была Альбертина. «Ничего, что я звоню так поздно?» – «Нет, ничуть… – сказал я, сдерживая свое ликование, ведь ее слова про позднее время означали наверняка извинение за то, что она приедет так поздно, а не то, что не приедет вообще. – Вы приедете?» – спросил я равнодушным тоном. «Нет… разве что я вам очень сильно нужна».

Часть меня была теперь заключена в Альбертине, и эта часть жаждала воссоединения со всем остальным. Мне нужен был ее приезд, но сперва я ей этого не сказал; телефонный разговор продолжался, и я решил, что еще успею в последний момент заставить ее приехать ко мне или разрешить мне примчаться к ней. «Да, я около дома, – сказала она, – и безумно далеко от вас; я невнимательно прочла вашу записку. Теперь она снова мне попалась, и я боюсь, вдруг вы меня ждете». Я чувствовал, что она лжет, и теперь уже в ярости понимал, что хочу не столько ее увидеть, сколько помучить – вот для чего мне нужно, чтобы она приехала. Мне хотелось сперва отвергнуть желаемое, а уж потом через несколько мгновений постараться это заполучить. Но где она? К ее голосу примешивались другие звуки: велосипедный клаксон, женское пение, дальний духовой оркестр слышались так же отчетливо, как милый голос, будто старались показать мне Альбертину, которая сейчас где-то совсем близко от меня, среди всего, что ее окружает подобно кому земли со всеми вросшими в него ростками и корешками. Я слышал те же звуки, что пронзали и ее слух, рассеивая ее внимание: детали истины, не имеющие отношения к происходящему, сами по себе бесполезные, но совершенно необходимые нам для постижения бесспорности чуда; скупые, прелестные в своей описательности черты какой-нибудь парижской улицы, пронзительные и беспощадные черты парижского вечера, помешавшие Альбертине после «Федры» ко мне приехать. «Предупреждаю сразу, я вас не зазываю к себе, уже поздно и вы были бы мне совершенно некстати… – сказал я ей, – я страшно хочу спать. И это не говоря обо всем прочем. Заметьте, что мое письмо невозможно было понять неправильно. Вы ответили, что мы обо всем договорились. Но если вы не так поняли, то как прикажете понимать ваш ответ?» – «Я сказала, что договорились, а потом как-то подзабыла, о чем именно договорились. Но вы сердитесь, это досадно. Жалею, что пошла на „Федру“. Знала бы я, что из этого выйдет столько неприятностей…» – добавила она, притворяясь, как все люди, знающие за собой вину, будто считает, что ее упрекают в чем-то другом. «„Федра“ тут ни при чем, я же сам попросил вас на нее сходить». – «Но вы же сердитесь, и как досадно, что сегодня уже слишком поздно, иначе я бы приехала, но чтобы вы меня простили, я приеду завтра или послезавтра». – «Ну нет, Альбертина, из-за вас я сегодня потерял целый вечер, уж будьте так добры, оставьте меня в покое хотя бы на ближайшие дни. Теперь я буду свободен только недели через две-три. Хотя знаете, если вам неприятно, что у нас вышло что-то вроде ссоры, да и вообще вы, в сущности, не так уж и провинились, тогда вот что: устал я или не устал, но раз уж я вас ждал до сих пор, а вы еще не дома, приезжайте-ка прямо сейчас, а я выпью кофе, чтобы взбодриться». – «А нельзя это отложить до завтра? Сейчас мне никак…» Судя по тому, как она юлила, приехать она не собиралась, и тут я почувствовал, как с желанием вновь увидеть бархатистое личико, еще в Бальбеке устремлявшее все мои дни к той минуте, когда над сентябрьским сиреневым морем я вновь увижу этот розовый цветок, мучительно пытается слиться нечто совсем другое. Этой ужасной потребности в другом человеке я научился в Комбре, когда мне так нужна была мама, что я хотел умереть, если она передавала через Франсуазу, что не сможет ко мне прийти. Этот напор прежнего чувства, сочетаясь и сливаясь воедино с другим, недавним чувством вожделения к лазоревой глади и телесно-розовому цветку на пляже, часто вступал с ним в химическую реакцию, и в результате – иной раз всего на несколько секунд – возникало новое вещество. Как бы то ни было, в тот вечер и еще долго после того два элемента оставались порознь. Но уже на последних словах, услышанных по телефону, я начал понимать, что жизнь Альбертины расположена (разумеется, не в материальном смысле) на таком расстоянии от меня, что мне всякий раз требуются утомительные изыскания, чтобы до нее добраться, да к тому же она, эта жизнь, устроена наподобие полевой фортификации и, как сказали бы в наши дни, надежно «закамуфлирована». К тому же, Альбертина относилась к категории таких особ (разве что немного выше по положению в обществе), с кем знакомишься на улице, решаешься написать новой знакомой, и консьержка обещает передать письмо, доставленное вашим рассыльным, как только она вернется домой, – а потом в один прекрасный день оказывается, что эта особа и есть консьержка. Она в самом деле живет там, где сказала, но не в квартире, а в швейцарской, а дом – небольшой дом свиданий, и консьержка – его содержательница; или же она дает вам адрес здания, где сообщники знают ее и не выдадут вам ее секрет, перешлют ей ваши письма, а сама она там не живет, разве что оставила кое-какие вещи. Такие жизни окопались за пятью или шестью оборонительными рубежами, и если хочешь увидеться с этой женщиной или узнать о ней, вечно оказывается, что вы постучались правее, или левее, или пропустили ее дверь, или не дошли до нее, и вы можете месяцами, годами оставаться в неведении. Я чувствовал, что никогда и ничего не узнаю про Альбертину, что никогда не разберусь в мешанине истинных и лживых подробностей и фактов. И это всегда будет так, разве что запереть ее в тюрьму до конца дней, но из тюрьмы можно сбежать. Тем вечером меня кольнуло при этой мысли только легкое беспокойство, но в нем уже словно трепетало предчувствие долгих страданий.

«Нет, нет, – возразил я, – я же вам сказал, ближайшие три недели я буду занят, завтра и в любой другой день». – «Ну… тогда мне придется бегом бежать… Досадно, я сейчас у подруги, и мы с ней…» Ей наверняка не верилось, что я приму ее предложение, оно, конечно, было неискренним, но я решил поймать ее на слове. «Какое мне дело до вашей подруги? Приходите или не приходите, дело ваше, я вас не приглашал, вы сами предлагали ко мне приехать». – «Не сердитесь, я прыгаю в фиакр и буду у вас через десять минут». Вот так из ночных парижских глубин, измеряя радиус действия далекого существа, уже пробился в мою комнату голос: сперва он посылал мне благую весть издали, а потом возникнет рядом и предстанет въяве – и это была та самая Альбертина, которую я когда-то узнал под бальбекским небом, когда официантов Гранд-отеля, накрывавших на стол, ослеплял свет заката, и окна были распахнуты настежь, и неуловимые вздохи вечера свободно влетали с пляжа, где прохаживались последние гуляющие, в необъятный ресторан, где еще не расселись первые обедающие, а в зеркале позади стойки проплывало красное отражение корпуса последнего парохода, идущего на Ривбель, и долго клубилось серое отражение дыма от него. Я уже больше не ломал себе голову, почему Альбертина так задержалась, и когда Франсуаза вошла в комнату и сказала: «Приехала мадмуазель Альбертина», я, из чистого притворства даже головы не повернув, отозвался: «С какой стати она явилась так поздно?» Но потом я взглянул на Франсуазу, как будто мне любопытно было услышать ее ответ, который должен был подтвердить мнимую искренность моего вопроса, и с яростью и восхищением обнаружил, что ей впору соперничать с самой Берма в искусстве исторгнуть речь из бездушной одежды, из черт лица: она велела высказаться и своей кофточке, и волосам, улегшимся так, чтобы самые седые, очевидные, как свидетельство о рождении, бросались в глаза раньше других, и шее, согнувшейся от усталости и покорности. Они жалели ее за то, что ей в ее-то годы пришлось среди ночи просыпаться, вылезать из постельного тепла, наскоро одеваться, рискуя подхватить воспаление легких. Не желая выглядеть так, будто извиняюсь за поздний визит Альбертины, я произнес: «Как бы то ни было, я очень рад, что она приехала, все к лучшему» – и не скрыл своего ликования. Но когда я услыхал ответ Франсуазы, ликование мое пошло на убыль. Франсуаза не проронила ни единой жалобы, и, кажется, даже старалась изо всех сил подавить неукротимый кашель, и только плотнее заворачивалась в шаль, как будто мерзла; для начала она передала мне все, что сказала Альбертине, – она не преминула даже спросить, как поживает тетушка Альбертины. «Я только говорю ей, наверно, месье боялся, что мадмуазель уже не придет, потому как время неподходящее, утро скоро. Но она, видно, очень веселилась там, где она была, потому как не только не сказала мне, как жаль, что она заставила месье ждать, а еще и заявила с таким видом, что, мол, плевать на все: „Лучше поздно, чем никогда!“» – и Франсуаза добавила слова, пронзившие мне сердце: «И выдала себя с головой. Небось хотела схитрить, да где там».

Удивляться не приходилось. Я уже говорил, что, когда Франсуазе давали поручения, она более или менее охотно докладывала, что сказала она сама, но редко повторяла нам то, что ей велели передать. А если в виде исключения пересказывала предназначенный для нас ответ наших друзей, то при всей его краткости всякий раз ухитрялась – выражением лица или интонацией, с которым эти слова якобы произносились, – придать ему обидный оттенок. В крайнем случае она соглашалась признать, что поставщик, к которому ее посылали, нанес ей публичное оскорбление – скорее всего, воображаемое, – но все это ради того, чтобы мы прочувствовали, что оскорбление, обращенное к ней, явившейся от нашего имени, рикошетом задевает и нас. Нам оставалось только уверять ее, что она не так поняла, что у нее мания преследования и неправда, будто все коммерсанты в заговоре против нее. Впрочем, до их чувств мне дела не было. Другое дело Альбертина. И, передавая мне ее ироническое замечание «Лучше поздно, чем никогда», Франсуаза тут же напомнила мне друзей, в чьем обществе Альбертина провела остаток вечера, – с ними ей было веселей, чем со мной. «Она смешная, одна ее плоская шляпка чего стоит, и глаза таращит, и вообще не от мира сего, да еще пальто, его бы в заштопку снести, оно же все побито молью. Смех да и только», – добавила Франсуаза, словно потешаясь над Альбертиной; она редко разделяла наши впечатления, но испытывала потребность сообщать нам свои. Я даже не желал показать, будто расслышал презрительную издевку, которую она постаралась вложить в свой смех, но, отвечая ударом на удар, возразил, даром что понятия не имел об упомянутой шляпке: «То, что вы называете „плоская шляпка“, на самом деле сплошное очарование…» – «Сплошная чепуха, вот это что», – возразила Франсуаза с презрением, на сей раз совершенно искренним. Тогда, голосом медленным и ласковым, чтобы в моем лицемерном ответе прозвучала не ярость, а стремление к истине, я, не мешкая, чтобы Альбертине не пришлось меня ждать, сказал Франсуазе жестокие слова: «Вы неподражаемы, – произнес я медоточивым голосом, – вы славная, у вас миллион достоинств, но с тех пор, как вы прибыли в Париж, вы не изменились, у вас столько же познаний в женских нарядах и такой же корявый выговор, как в первый день». Совершенно идиотский упрек, ведь правильное произношение французских слов, которым мы так гордимся, в сущности, есть не что иное, как корявый выговор галлов, вкривь и вкось лопотавших латинские и саксонские слова, и весь наш язык – сплошное искажение других языков. В ошибках Франсуазы мне бы имело смысл интересоваться живым лингвистическим гением, будущим и прошлым французского языка. Разве «заштопка» вместо «штопки» не так же увлекательна, как животные далеких времен, уцелевшие до наших дней, такие как кит или жираф, по которым мы видим стадии, через которые проходила жизнь животного царства? «И если вы не научились за столько лет, – добавил я, – то не научитесь никогда. Но утешьтесь, это вам не мешает быть очень славной женщиной, изумительно готовить заливную говядину и массу других блюд. Шляпка, которая вам показалась простенькой, – копия шляпки принцессы Германтской, стоившей пятьсот франков. Впрочем, я в скором времени собираюсь подарить мадмуазель Альбертине другую, еще лучше». Я знал, что больше всего на свете Франсуазу раздражает, когда я трачу деньги на людей, которых она не любит. В ответ она произнесла несколько слов, которые трудно было разобрать из-за внезапной одышки. Позже я узнал, что у нее больное сердце, и как же я раскаивался, что никогда не отказывал себе в жестоком и бессмысленном удовольствии огрызаться на ее слова! Кроме всего прочего, Франсуаза ненавидела Альбертину за то, что Альбертина была бедна и ничего не добавляла к тому, что представлялось Франсуазе моими преимуществами. Всякий раз, когда меня приглашали к маркизе де Вильпаризи, Франсуаза расцветала благосклонной улыбкой. Альбертина же ее возмущала тем, что никак не воздавала мне добром за добро. Дошло до того, что я изобретал какие-то подарки, якобы полученные от Альбертины, хотя Франсуаза не питала на их счет ни капли доверия. Особенно ее возмущало отсутствие взаимности в смысле угощения. Когда Альбертина принимала мамино предложение пообедать с нами, если до этого нас не приглашали к г-же Бонтан (а ее половину времени не бывало в Париже, потому что, когда ее мужу надоедало министерство, он соглашался на «должность» за границей), Франсуазе это казалось бестактностью, которую она клеймила в неявной форме, декламируя популярный в Комбре стишок:

Пообедаешь со мной?

Да хоть сейчас!

Пообедаю с тобой?

Давай в другой раз…

Я притворился, будто мне нужно что-то написать. «Кому вы пишете?» – спросила Альбертина, входя в комнату. «Близкой подруге, Жильберте Сванн. Вы с ней незнакомы?» – «Нет». Я не желал спрашивать у Альбертины, как она провела вечер, чувствуя, что начну ее упрекать, а время позднее, и мы не успеем помириться настолько, чтобы перейти к поцелуям и ласкам. А я именно с них хотел начать. Я немного успокоился, но радости не испытывал. Ожидание настолько выбивает нас из колеи и путает нам все мысли, что, даже когда мы уже дождались человека, которого хотели видеть, нам никак не успокоиться: мы чувствуем растерянность, а вовсе не то счастье, которое предвкушали. Альбертина была здесь, а мои расстроенные нервы по-прежнему содрогались, продолжая ее ждать. «Я хочу как следует вас поцеловать, Альбертина». – «Сколько вам будет угодно», – отозвалась она великодушно. Я никогда не видел ее такой красивой. «Еще разок? Вы же знаете, мне очень, очень приятно». – «А мне еще в тысячу раз больше, – отвечала она. – Ах какой у вас красивый бювар!» – «Возьмите, я дарю его вам на память». – «До чего мило с вашей стороны…» Если бы, думая о любимой, мы попытались стать такими, как будто мы ее больше не любим, мы бы навсегда излечились от романтизма. Бювар Жильберты, ее агатовый шарик, – все это когда-то имело для меня ценность лишь благодаря моим переживаниям того времени, а теперь это были просто бювар, просто шарик.

Я спросил у Альбертины, не хочется ли ей пить. «По-моему, у вас там апельсины и вода, – сказала она. – Это было бы очень кстати». Так я вместе с поцелуями отведал этой свежести, которая в гостях у принцессы Германтской казалась мне прекраснее поцелуев. Мне казалось, что, по мере того как я пил апельсиновый сок с водой, апельсин поверял мне тайную жизнь своего вызревания, свое благотворное воздействие на некоторые состояния человеческого тела, принадлежащего совсем другому царству, свое бессилие даровать ему жизнь, но зато полезную человеку способность к взаимному орошению и множество тайн, которые плод готов открыть моим ощущениям, но никогда не уму.

Когда Альбертина уехала, я вспомнил, что пообещал Сванну написать Жильберте, и решил, что вежливее будет сделать это немедленно. Бестрепетно, словно выводя последнюю строчку надоевшего школьного задания, начертал я на конверте имя Жильберты Сванн, которым когда-то заполнял тетрадки ради иллюзии, будто мы с ней переписываемся. Дело в том, что когда-то ее имя писал я сам, а теперь привычка возложила это дело на одного из секретарей, которых взяла в помощники. Секретарь писал имя Жильберты совершенно спокойно, ведь привычка определила его ко мне на службу недавно, и сам он с Жильбертой был незнаком, а только слышал, как я о ней говорю, и поэтому знал, что в эту девушку я когда-то был влюблен, исключительно с моих слов, за которыми не стояли никакие реальные представления.

Я не мог обвинять Жильберту в бессердечии. Теперь по отношению к ней я и сам был всего лишь «свидетелем», лучше всех способным понять, чем она была для меня когда-то. Бювар и агатовый шарик оказались связаны с Альбертиной точно так же, как раньше с Жильбертой, как были бы связаны с кем угодно, кто не оставлял на них отблеска своего внутреннего огня. Но теперь во мне завелась новая тревога, в свою очередь искажавшая истинную силу вещей и слов. Альбертина, рассыпаясь в благодарностях, сказала: «Я так люблю бирюзу!», на что я ответил: «Не давайте этой бирюзе умереть!», доверяя бирюзе, как когда-то с Жильбертой, будущее нашей дружбы, хотя теперь эти камешки точно так же были бессильны заронить в Альбертину чувство, как когда-то оказались бессильны сохранить наши отношения с Жильбертой.

В ту эпоху произошли некоторые перемены, о которых стоит упомянуть хотя бы потому, что их всегда можно наблюдать в важные исторические моменты. В то самое время, когда я писал Жильберте, герцог Германтский, едва вернувшись с бала-маскарада и еще не сняв шлема, вспомнил, что назавтра ему уж точно придется соблюдать официальный траур, и решил на неделю ускорить предстоявший ему отъезд на воды. Когда он вернулся оттуда три недели спустя (здесь мы забегаем вперед, потому что я только что дописал письмо Жильберте), его друзья, помнившие, что вначале он был совершенно равнодушен к делу Дрейфуса, а затем стал яростным антидрейфусаром, онемели от изумления, услыхав из его уст (как будто воздействие целебных вод не ограничилось мочевым пузырем): «Что ж, дело будет пересмотрено и его оправдают; нельзя же осудить человека, если против него ровным счетом ничего нет. Свет не видывал такого старого идиота, как Фробервиль! Офицер, который готовит французов к войне, то есть к самой настоящей бойне! Ну и времена!» А дело в том, что перед этим герцог Германтский познакомился на водах с тремя очаровательными дамами (одной итальянской принцессой и двумя ее свояченицами). Он услыхал несколько слов, которыми они обменивались по поводу прочитанных книг, а также пьесы, которую играли в казино, и сразу же понял, что перед ним женщины необыкновенного ума, которые, по его выражению, ему не по зубам. Тем более был он счастлив, когда принцесса пригласила его на бридж. Едва войдя, он сразу объявил в пылу своего лишенного оттенков антидрейфусарства: «Что ж, нам перестали толковать о пересмотре дела этого хваленого Дрейфуса», но каково же было его изумление, когда принцесса и ее свояченицы возразили: «Мы к этому близки как никогда прежде. Нельзя же держать на каторге человека, который ничего не сделал». – «Как? Как?» – пролепетал герцог, словно услыхал обидное прозвище, которое употребляют все в этом доме, потешаясь над человеком, которого он до сих пор считал умницей. Но проходит несколько дней, и вот уже малодушный подражатель, сам не понимая почему, кричит: «Эй, балда!» великому артисту, которого так называют другие, – вот так и герцог, еще стесняясь новой привычки, уже повторял: «В самом деле, против него же ничего нет!» Три очаровательные дамы считали, что он недостаточно быстро усваивает урок, и усиливали давление: «В сущности, ни один умный человек и не верил никогда, что у них хоть что-то есть!» Всякий раз, когда всплывала новая «сокрушительная» улика и герцог в надежде, что теперь-то три дамы обратятся в его веру, приходил рассказать им новый факт, они весело смеялись и при помощи весьма изощренной диалектики запросто доказывали ему, что новый аргумент ничего не стоит и вообще смехотворен. Герцог вернулся в Париж ярым дрейфусаром. И мы, конечно, не станем утверждать, что в этом случае три очаровательные дамы не были носительницами истины. Но заметим, что если вы лет десять не виделись с каким-нибудь знакомым, наделенным твердыми убеждениями, то, скорее всего, появившаяся в кругу его общения супружеская пара (и муж, и жена большие умницы) или какая-нибудь одинокая очаровательная дама в считаные месяцы добились того, что убеждения его диаметрально переменились. И кстати, многие страны ведут себя, как этот вполне искренний человек: вы видели, как они пылают ненавистью к какому-нибудь народу, а спустя полгода их чувства переменились, и вот уже враги и союзники поменялись местами.

Какое-то время я больше не встречался с Альбертиной, но герцогиня Германтская уже не волновала моего воображения, так что я встречался с другими феями и посещал их жилища, столь же неотделимые от них, как перламутровая или эмалевая створка неотделима от моллюска, который ее изготовил и в ней прячется, а зубчатая трохида-башенка – от собственной ракушки[111]. Я бы не сумел вынести суждение об этих дамах: подобную задачу, при всей ее незначительности, было трудно не только разрешить, но даже сформулировать. Начинать надо было не с самой дамы, а с феерического особняка. Причем одна из этих дам принимала в летние месяцы, всегда днем, после обеда; когда я к ней собирался, солнце всегда так припекало, что перед выездом приходилось поднимать верх фиакра, и воспоминание о солнце незаметно для меня отражалось на общем впечатлении. Я думал, что просто проеду по аллее Королевы[112]; на самом же деле, до того как попасть в это собрание, над которым, наверно, человек практичный посмеялся бы, я, как во время путешествия по Италии, утопал в блаженстве и предавался восторгам, навсегда связавшимся в моей памяти с этим особняком. К тому же по причине летней дневной жары дама наглухо закрывала ставни в просторных прямоугольных гостиных первого этажа. где принимала гостей. Поначалу я с трудом узнавал хозяйку дома и ее гостей, даже герцогиню Германтскую, которая хриплым своим голосом звала меня сесть рядом с ней в кресло Бовэ с изображением похищения Европы[113]. Потом различал на стенах огромные шпалеры XVIII века с изображением кораблей с мачтами, украшенными штокрозами, – под этими шпалерами я чувствовал себя не во дворце над Сеной, а во дворце Нептуна на берегу реки Океан, а герцогиня Германтская превращалась чуть ли не в морское божество. Если я примусь перечислять все другие салоны, непохожие на этот, я никогда не кончу. И так уже понятно, что на мои суждения о светском обществе влияли поэтические впечатления, которых я никогда не принимал во внимание, выводя итог, а потому, когда я прикидывал достоинства какого-нибудь салона, мои подсчеты никогда не были точными.

Разумеется, этот повод для ошибок был далеко не единственным, но теперь, перед отъездом в Бальбек (куда я поеду во второй, и, увы, в последний, раз), мне уже некогда приниматься за светские зарисовки, которые займут свое место гораздо позже. Скажем только, что к этой первой мнимой причине (моему относительно легкомысленному образу жизни, предполагавшему любовь к свету), по которой я написал письмо Жильберте и, казалось бы, возобновил дружбу со Сванном, Одетта могла бы добавить вторую причину, и тоже безосновательно. До сих пор, воображая себе, насколько по-разному выглядит свет в глазах одного и того же человека, я лишь предполагал, что свет не меняется: если некая дама, не имеющая знакомых, ездит ко всем, а другую, раньше занимавшую господствующее положение, все покинули, мы склонны объяснять это исключительно частными случаями взлетов и падений, которые в одном и том же обществе время от времени вследствие биржевых спекуляций приводят к сенсационному разорению или неожиданному обогащению. Но это не всегда так. В известной мере светские события – куда менее существенные, чем художественные течения, политические кризисы, переменчивый вкус публики, которую тянет то к идейному театру, то к живописи импрессионистов, потом к сложной немецкой музыке, потом к простой русской музыке, потом к общественным идеям, к справедливости, к религиозной реакции, к всплеску патриотизма, – оказываются лишь отдаленным, искаженным, неверным, смутным, переменчивым отблеском этих более важных явлений. Так что даже салоны и те невозможно запечатлеть в статичной неподвижности, как полагалось до сих пор при изучении нравов: ведь нравы тоже придется исследовать чуть не в их историческом развитии. Страсть к новизне влечет светских людей, более или менее искренне жаждущих быть в курсе интеллектуальной эволюции, к посещению тех кругов, где можно к ней приобщиться, а потому они сплошь и рядом предпочитают какую-нибудь неизвестную доныне хозяйку дома, внушающую им надежду на новейшие умственные достижения, поскольку надежда на тех дам, что до сих пор долгое время господствовали в свете, потускнела и поблекла, да и вообще, их сильные и слабые стороны всем известны, так что эти дамы уже не производят прежнего впечатления. И каждая эпоха воплощается в новых женщинах, в новом кругу женщин, которые тесно связаны с тем, что в этот момент привлекает самоновейших любопытствующих, и, кажется, появляются, нарядные, только в этот самый момент как незнакомый род или вид, порожденный последним потопом, – неотразимые красавицы каждого нового Консулата, каждой новой Директории[114]. Но сплошь и рядом новые хозяйки салонов уподобляются некоторым государственным деятелям, которые впервые добились министерского поста, а до того сорок лет безуспешно стучались во все двери; эти женщины были неизвестны в свете, но все-таки уже очень давно принимали у себя, за неимением лучшего, «немногих верных друзей». Конечно, бывает по-разному; когда, явив нам одного за другим Бакста, Нижинского, Бенуа, гениального Стравинского[115], в момент чудодейственного расцвета «Русских балетов» нам предстала юная крестная всех этих новых великих людей, княгиня Юрбелетьева[116], чью голову венчала огромная колышущаяся эгретка, еще неведомая парижанкам (которые тут же стали пытаться ее скопировать), легко было предположить, что это волшебное создание в качестве главной драгоценности привезли в своем необъятном багаже русские танцовщики; но когда рядом с ней, в ее литерной ложе, мы станем видеть на всех представлениях «русских» восседающую подобно настоящей фее г-жу Вердюрен, которую аристократия до сих пор знать не знала, мы сможем ответить светским завсегдатаям, легко поверившим, будто г-жа Вердюрен нагрянула к нам с труппой Дягилева, что эта дама жила здесь во все времена, претерпела разные метаморфозы, и нынешняя отличается от предыдущих только тем, что лишь после этого, последнего, преображения Хозяйка впервые вступила на верный путь к успеху, которого так долго ждала понапрасну, и все быстрее и быстрее движется по этому пути вперед. Что до г-жи Сванн, она, конечно, тоже представляла собой новость, правда, не имевшую столь массового резонанса. Ее салон кристаллизовался вокруг одного-единственного человека, да и то умирающего, который внезапно, когда его талант уже клонился к закату, вышел из неизвестности и достиг истинной славы. Книгами Берготта увлекались очень многие. Целыми днями он сидел, выставленный напоказ, у г-жи Сванн, нашептывавшей влиятельному человеку: «Я с ним поговорю, он напишет для вас статью». И он был вполне на это способен, мог даже написать одноактную пьеску для г-жи Сванн. Теперь, когда смерть приближалась, он чувствовал себя чуть лучше, чем в те времена, когда приезжал справляться о здоровье бабушки. Сильные боли принудили его к соблюдению диеты. Болезнь – самый авторитетный врач: доброте и знаниям мы только обещаем, а повинуемся мы страданию.

Конечно, тесная компания Вердюренов вызывала теперь куда более острый интерес, чем салон г-жи Сванн, слегка националистический, но скорее литературный, а в основном берготтский. А тесная компания оказалась деятельным средоточием долгого политического кризиса, достигшего теперь наибольшего размаха, а именно дела Дрейфуса. Но светские люди были в большинстве своем настолько ярыми противниками пересмотра, что салон сторонников Дрейфуса казался таким же немыслимым, как в другую эпоху салон коммунаров. Принцесса Капрарола познакомилась с г-жой де Вердюрен по поводу большой выставки, которую та организовала, и нанесла ей продолжительный визит в надежде переманить у нее кое-каких интересных приверженцев и завлечь их в свой собственный салон; во время этого визита принцесса, разыгрывая из себя герцогиню Германтскую в миниатюре, спорила с общепринятыми мнениями, называла людей своего круга дураками, и г-жа Вердюрен сочла ее весьма отважной. Но позже эта отвага не зашла настолько далеко, чтобы позволить принцессе под обстрелом взглядов дам-националисток здороваться с г-жой Вердюрен на прогулках в Бальбеке. А г-же Сванн противники Дрейфуса были, наоборот, благодарны за «благонамеренность», причем как жена еврея она вдвойне заслуживала благодарности. Однако те, кто никогда у нее не бывал, воображали, что она принимает только никому не ведомых израэлитов да последователей Берготта. Вот так женщинам, куда более почтенным, чем г-жа Сванн, отводят место на низшей ступени общественной иерархии то из-за их происхождения, то из-за их нелюбви к званым обедам и вечерним приемам, где они никогда не появляются, а окружающие ошибочно полагают, что их и не приглашают, потому что эти дамы никогда не рассказывают о своих светских связях, а только рассуждают о литературе и искусстве, а может быть, потому что люди ездят к ним по секрету от окружающих или сами эти дамы, чтобы не проявить невежливости, принимают их, никому об этом не говоря; словом, по множеству причин, так что в конце концов все почему-то проникаются убеждением, будто эту даму никто не принимает. Так вышло и с Одеттой. Г-жа д’Эпинуа[117], желая получить пожертвование на «Французское отечество»[118], отправилась к ней с визитом, как если бы пошла к своей галантерейщице, уверенная, впрочем, что увидит там людей не столько презренных, сколько попросту незнакомых, но когда дверь распахнулась, она остолбенела: перед ней был не салон, который она ожидала увидеть, а волшебный зал, где, словно в феерии, у вас на глазах мгновенно происходит смена декораций, а в ослепительных статистках, полулежащих на диванах, сидящих в креслах и называющих хозяйку дома по имени, она узнала высочеств и светлостей, которых ей, принцессе д’Эпинуа, бывало весьма трудно к себе зазвать, а хлебодарами и виночерпиями, разнося оранжад и пирожные, служили им под благосклонным взором Одетты маркиз де Ло, граф Луи де Тюренн, князь Боргезе, герцог д’Эстре[119]. Принцесса д’Эпинуа бессознательно считала светскость не внешним, а внутренним качеством каждого человека; поэтому ей пришлось развоплотить для себя г-жу Сванн и воплотить ее в облике изысканной дамы. О реальной жизни, какую ведут женщины, о которых не пишут в газетах, ничего не известно, и это словно набрасывает покров таинственности на некоторые эпизоды (и способствует разнообразию салонов). У Одетты поначалу появилось несколько людей самого высшего общества, которым любопытно было познакомиться с Берготтом и пообедать с ним в тесном кругу. Ей достало такта не выставлять их напоказ – искусство, которым она овладела недавно; сохранив, вероятно, со времен раскола воспоминания о «дружной когорте», она предлагала им традиции, накрытый стол и тому подобное. Одетта возила их вместе с Берготтом (которого это окончательно толкало к могиле) на «интересные» премьеры. Они рассказали о ней нескольким дамам своего круга, способным заинтересоваться всей этой новизной. Дамы были убеждены, что Одетта, близкая подруга Берготта, в какой-то мере участвовала в его творчестве, и считали ее в тысячу раз умнее самых выдающихся женщин Сен-Жерменского предместья; по той же причине они в политике уповали только на нескольких истинных республиканцев, таких как г-н Думе и г-н Дешанель[120], полагая, что Франция скатится в пропасть, если управление ею попадет в руки монархистов, которых они приглашали обедать, таких как Шаретт, Дудовиль[121] и прочие. Эти перемены в свое положение Одетта вносила крайне сдержанно, благодаря чему дело шло быстрее и надежнее, и старалась, чтобы публика, склонная судить об успехе и закате салонов по хронике в «Голуа», ни о чем не догадалась, так что в один прекрасный день на генеральной репетиции очередной пьесы Берготта, игравшейся в одном из самых изысканных залов в пользу какой-то благотворительности, зрители испытали истинное потрясение, увидав, как в центральной ложе, предназначенной для автора, рядом с г-жой Сванн усаживаются г-жа де Марсант и графиня Моле, которая тем временем, по мере того, как постепенно удалялась в тень герцогиня Германтская, пресыщенная почестями и избегавшая малейших усилий, превращалась в светскую львицу и законодательницу. «Мы даже не догадывались, что она начинает расправлять крылья, – говорили об Одетте те, кто видел, как в ложу входит графиня Моле, – а она уже, оказывается, парит в поднебесье». Так что г-же Сванн могло прийти в голову, что я возобновляю отношения с ее дочерью из снобизма. Между тем Одетта, невзирая на блистательных подруг, смотрела пьесу крайне внимательно, словно только для этого и пришла; так когда-то она ходила по Булонскому лесу ради здоровья и для упражнения. Мужчины, которые когда-то не слишком добивались ее внимания, устремились на балкон, толкая тех, кто там сидел, и цеплялись за ее руку, стараясь оказаться поближе к ее великолепному окружению. Она же с улыбкой, скорее приветливой, чем иронической, терпеливо отвечала на их вопросы, храня спокойствие, неожиданное для наблюдателей и, скорее всего, вполне искреннее: ведь вся эта демонстрация лишь проливала свет на дружеские связи, давно ей привычные, которых она не выставляла напоказ из простой скромности. Позади этих дам сидел Берготт, а по бокам от него принц Агригентский, граф Луи де Тюренн и маркиз де Бреоте. И легко понять, что эти люди, принятые повсюду, которым только что-нибудь особенно оригинальное могло помочь еще выше подняться во всеобщем мнении, чувствовали, что им придает некую новую значительность общество признанной интеллектуалки, хозяйки салона, через которую они рассчитывали познакомиться со всеми модными драматургами и романистами, и это чувство было куда упоительней и острее, чем вечера у принцессы Германтской, не сулившие никакой программы, никаких новых приманок и проходившие много лет подряд примерно так, как тот, что мы столь подробно описали. В большом свете, в кругу Германтов, от которого несколько отхлынуло всеобщее любопытство, новые интеллектуальные моды уже не воплощались во что-нибудь занятное, что можно было бы у них позаимствовать, что-нибудь сравнимое с безделками, которые писал Берготт для г-жи Сванн, или с радениями во имя общественного блага (если общество в состоянии было заинтересоваться делом Дрейфуса), на которые у г-жи Вердюрен собирались Пикар, Клемансо, Золя, Ренак и Лабори[122].

Жильберта тоже укрепляла положение матери, потому что один из дядей Сванна недавно оставил девушке в наследство около восьмидесяти миллионов, так что Сен-Жерменское предместье начало о ней задумываться. Оборотной стороной медали было то, что Сванн был дрейфусаром, впрочем, он умирал, да и его убеждения не вредили жене или даже приносили пользу. Не вредили потому, что люди говорили: «Он слабоумный, впал в детство, его никто не принимает всерьез, главная у них жена, а она-то прелесть». И даже дрейфусарство Сванна было Одетте на руку. Предоставленная сама себе, она бы, возможно, принялась заискивать перед блестящими дамами, и это бы ее погубило. Но в те вечера, когда она тащила мужа на обед в Сен-Жерменское предместье, Сванн угрюмо отсиживался в углу, а когда Одетту представляли какой-нибудь даме-националистке, не стеснялся вслух увещевать ее: «Одетта, помилуйте, вы с ума сошли. Прошу вас, сидите спокойно. Как безвкусно с вашей стороны представляться антисемитам. Я вам это запрещаю». Светским людям все угождают, они не привыкли ни к такой гордыне, ни к такой невоспитанности. Они впервые видели, чтобы кто-то ставил себя выше их. Брюзжание Сванна передавалось из уст в уста, и визитные карты с загнутым уголком рекой стекались в дом к Одетте. Когда она приехала с визитом к г-же д’Арпажон, на нее устремилось всеобщее сочувственное любопытство. «Вам не было неприятно, что я ее вам представила? – говорила г-жа д’Арпажон. – Она очень мила. Меня познакомила с ней Мари де Марсант». – «Нет же, напротив, кажется, она необыкновенная умница, сплошное очарование. Мне и самой хотелось с ней познакомиться, скажите же мне, где она живет». Г-жа д’Арпажон говорила г-же Сванн, что позавчера получила у нее в гостях большое удовольствие и рада, что пожертвовала ради этого г-жой де Сент-Эверт. И это была чистая правда, потому что предпочесть г-жу Сванн означало доказать свой интеллект, все равно что поехать в концерт, а не в гости чай пить. Но г-жа де Сент-Эверт была ужасной снобкой, а г-жа д’Арпажон, хоть и смотрела на нее весьма свысока, но дорожила ее приемами, поэтому, когда г-жа де Сент-Эверт приезжала к г-же д’Арпажон одновременно с Одеттой, г-жа д’Арпажон не представляла ей Одетту, не желая, чтобы та знала, кто она такая. И маркиза, воображая, будто это какая-нибудь принцесса, которую она никогда раньше не видела, потому что та редко выезжает, старалась задержаться подольше, косвенным образом откликалась на то, что говорила Одетта, но г-жа д’Арпажон стояла насмерть. А когда госпожа де Сент-Эверт сдавалась и уезжала, хозяйка дома говорила Одетте: «Я вас не представила, потому что к ней все не очень-то рады ездить, а она приглашает ужасно навязчиво, вы бы не отвертелись». – «Ничего страшного», – с сожалением отвечала Одетта. Но в память ей запало, что люди не очень-то рады ездить к г-же де Сент-Эверт, что до известной степени было верно, и она вообразила, что ее положение в свете намного выше, чем у г-жи де Сент-Эверт, хотя та принадлежала к самым сливкам общества, а у Одетты никакого положения вообще еще не было.

Сама она этого не сознавала, и, хотя все подруги герцогини Германтской были добрыми знакомыми г-жи д’Арпажон, когда эта последняя приглашала г-жу Сванн, Одетта озабоченно говорила: «Я еду к г-же д’Арпажон, и вы меня сочтете чересчур старомодной, но я себя как-то неловко чувствую из-за герцогини Германтской» (с которой она, впрочем, была незнакома). Мужчины, принадлежавшие к избранному обществу, полагали, что г-жа Сванн имеет в высшем свете так мало знакомств потому, что она, вероятно, женщина выдающаяся, например, великая музыкантша, и наносить ей визит для светского человека невместно, все равно что герцогу быть доктором наук. Женщин, ничего собой не представлявших, влекло к Одетте по противоположной причине; узнавая, что она ходит на концерты Колонна[123] и объявляет себя вагнерианкой, они заключали из этого, что она, наверно, большая озорница, и мысль о знакомстве с ней их возбуждала. Но не слишком уверенно чувствуя себя в свете, они опасались, как бы им не скомпрометировать себя этим знакомством, и отворачивались, завидев г-жу Сванн на каком-нибудь благотворительном концерте, полагая, что нельзя же под взглядом г-жи де Рошешуар раскланиваться с женщиной, с которой станется поехать в Байрёйт[124], то есть явно склонной к разгулу.

В гостях у разных людей каждый человек оказывался другим. Что уж говорить о волшебных превращениях, происходивших в обиталищах фей: в салоне г-жи Сванн даже сам г-н де Бреоте казался себе другим человеком: в отсутствие людей, обычно его окружавших, в нем появлялась какая-то внушительность, и, явно довольный тем, что ему здесь так же уютно, как будто вместо того чтобы ехать на праздник, он водрузил на нос очки и уселся в одиночестве читать «Ревю де Дё Монд», он словно исполнял в гостях у Одетты какой-то таинственный ритуал. Я бы дорого дал за то, чтобы посмотреть, какие превращения претерпела бы в этом новом окружении герцогиня де Монморанси-Люксембург. Но она была одной из тех особ, с которыми Одетту никак невозможно было познакомить. Г-жа де Монморанси-Люксембург, куда доброжелательнее относившаяся к Ориане, чем та к ней, очень меня удивляла, говоря о герцогине Германтской: «Она знакома с многими умными и остроумными людьми, все ее любят; полагаю, если бы она так не разбрасывалась, она бы сумела создать у себя салон. Но дело в том, что она к этому никогда не стремилась, и она права, ей и так хорошо, ведь она и без того всюду нарасхват». Если уж у герцогини Германтской не «салон», тогда что же такое «салон»? Эти слова повергли меня в изумление, но не меньше удивил герцогиню я сам, когда сказал ей, что хотел бы побывать у г-жи де Монморанси. Ориана считала ее старой дурой. «Ну, мне-то приходится, она моя тетка, но вам-то зачем? Она даже не умеет зазвать к себе приятных людей». Герцогиня Германтская не понимала, что к приятным людям я равнодушен, зато когда она мне говорит: «салон д’Арпажон», мне представляется желтая бабочка, а когда говорит «салон Сванн» – черная бабочка с белоснежной опушкой крылышек (г-жа Сванн принимала зимой с шести до семи). Салон Одетты, который, собственно, и салоном-то не был, она считала для меня простительным (даром что для нее самой он был недостижим), потому что там собирались «умные люди». Но ехать к герцогине Люксембургской? Если бы я уже «создал» нечто такое, что произвело бы на нее впечатление, она бы решила, что талант может уживаться с некоторым снобизмом. Но довершил я ее разочарование, когда признался, что поеду к г-же де Монморанси не для того, чтобы «изучать» и «делать заметки» (как она воображала). Впрочем, герцогиня Германтская ошибалась не больше, чем светские романисты, которые безжалостно анализируют поведение сноба или того, кто слывет снобом, снаружи, но никогда не заглядывают в его нутро в то самое время, когда в его воображении бушует весна светской жизни. Я и сам испытал легкую досаду, когда попытался разобраться, почему так страстно мечтал попасть в гости к г-же де Монморанси. Она жила в Сен-Жерменском предместье, в старом господском доме с множеством флигелей, деливших усадьбу на маленькие садики. При входе красовалась маленькая статуя якобы Фальконе[125], изображавшая источник, из нее и впрямь сочилась вода. Чуть дальше привратница с глазами, вечно красными то ли от горя, то ли от неврастении, то ли от мигрени, то ли от насморка, никогда не удостаивала вас ответом, а просто махала рукой, давая понять, что герцогиня дома, и несколько капель срывалось с ее век в чашу, полную незабудок. Но удовольствие, нахлынувшее на меня при виде статуи, напоминавшей маленького гипсового садовника в саду у нас в Комбре, было пустяком по сравнению с той радостью, которую подарила мне огромная лестница, сырая и гулкая, по которой гуляло эхо, как в некоторых старинных банях, и вазы, полные цинерарий (синее на синем фоне) в передней, а главное, звяканье сонетки, точь в точь такой, как в комнате Элали. От этого звяканья я приходил в еще больший восторг, но мне казалось неловко объяснять г-же де Монморанси, что я восхищаюсь такой мелочью, так что эта дама всегда видела меня восхищенным и никогда не догадывалась почему.

Перебои сердца

Мой второй приезд в Бальбек очень отличался от первого. Директор лично явился меня встречать в Понт-а-Кобр, повторяя, как он дорожит своими титулованными постояльцами, и я уж опасался, как бы он не присвоил титул и мне, а потом меня осенило, что он путает «титулованный» и «титульный», а ведь согласно обрывкам школьной премудрости, застрявшим в его памяти, «титульный» означает просто-напросто «основной». Вообще, по мере того как он усваивал новые языки, он все хуже говорил на тех, что знал раньше. Он объявил, что отвел мне комнаты на самом верхнем этаже. «Надеюсь, вы не увидите в этом недостаток вежливости, – сказал он, – мне было досадно отводить вам номер, которого вы недостойны, но я придал отчет шуму, там у вас никого не будет над головой и ничто не станет докучать вашим барабанным перемычкам. Не беспокойтесь, я велю закрыть окна, чтобы они не хлюпали. К этому я нестерпим», причем последние слова не передавали его мысль, поскольку хотел-то он сказать, что не терпит хлопающих окон, но может быть, имел в виду, что у гостиничной прислуги он слывет придирчивым. Впрочем, комнаты были те же, что и в первый приезд. Этаж был тот же самый, просто я вырос в мнении директора. Если хотел, я мог распорядиться, чтобы развели огонь (по совету врача я уехал на Пасху), но он опасался, как бы по потолку не пошли «затрещины». «Главное, не разжигайте сильное пламя, пока все дрова не прогорят досконально (вместо «дотла»). Важно, чтобы сам камин не загорелся, тем более что я поставил на него для уюта старинную китайскую штуковину, так что она может пострадать».

Он с великой печалью поведал мне о смерти шербурского старосты; «Это был человек старой ухватки», – сказал он (вероятно, вместо «старой закалки») и дополнил свой рассказ тем, что под конец покойный часто страдал от перегара, имея в виду «от перепоя». «В последнее время я замечал, что после обеда он часто захрапывал в гостиной (вероятно, задремывал). А перед самым концом так переменился, что если не знать, кто он такой, он бы никого не узнал» (конечно, его бы никто не узнал).

Были и радостные новости: председатель суда из Ка́на получил на шею «шнурок» командора ордена Почетного легиона. «Он человек способный, это как пить дать, но наградили-то его, как я слыхал, за то, что уж больно он подвержен влиянию. Кстати, вчера о его награде опять писали в „Эко де Пари“[126], их главный директор сперва прочитал только первый эпиграф (вместо „параграф“)». В статье здорово досталось политике господина де Кайо[127]. В общем, я считаю, они правы, – сказал директор. – Из-за него мы слишком зависаем под Германией» (то есть «зависим от Германии»). Рассуждения гостиничного деятеля на эту тему нагоняли на меня скуку, и я перестал слушать. Я думал о тех образах, ради которых мне захотелось вернуться в Бальбек. Они сильно отличались от прежних: виды, которые я мечтал увидать, были сияющими, а нынешние были затянуты дымкой, словом, виды тоже меня разочаровывали. Образы, которые выбрала память, так же произвольны, так же ограниченны, так же неуловимы, как те, что были созданы воображением и развеяны реальностью. Реальное, отдельное от нас место вовсе не обязано содержать в себе картины, подсказанные именно памятью, а не мечтой. И потом, новая реальность, быть может, вытеснит из нашей памяти желания, которые привлекли нас сюда, – они даже могут стать нам ненавистны.

Желания, подвигшие меня на поездку в Бальбек, отчасти были продиктованы тем, что Вердюрены (их приглашениями я ни разу не воспользовался и они наверняка были бы рады, если бы я навестил их в деревне, и простили бы мне, что я ни разу не нанес им визита в Париже), так вот, Вердюрены, зная, что многие «верные» проводят каникулы на этом побережье, сняли по этому случаю на весь сезон один из замков г-на де Камбремера, Распельер, и пригласили туда г-жу де Пютбюс. В тот вечер, еще в Париже, когда я это узнал, я потерял голову и сразу послал нашего молодого лакея разузнать, берет ли эта дама с собой камеристку. Было одиннадцать вечера. Консьерж долго отпирал дверь и чудом не обругал моего посланного, не позвал полицию, а ограничился тем, что весьма грубо сообщил ему вожделенные сведения. Он подтвердил, что в самом деле старшая горничная будет сопровождать хозяйку сперва на воды в Германию, потом в Биарриц и напоследок к г-же Вердюрен. Получив эти сведения, я успокоился; приятно было знать, что у меня есть кое-что про запас. Теперь я был избавлен от необходимости гоняться по улицам за встречными красотками – ведь наилучшей рекомендацией для красавицы кисти Джорджоне послужит мне ужин у Вердюренов в обществе ее хозяйки. Кстати, она, может быть, будет обо мне еще лучшего мнения, когда узнает, что я знаком не только с четой буржуа, снимающих замок Распельер, но и с его владельцами, ближе всего с Сен-Лу, который не мог на расстоянии представить меня горничной, да она даже имени Робера не знала, но зато тепло отозвался обо мне в письме к Камбремерам. Он считал, что они могут быть мне полезны, а главное, мне будет интересно поговорить с г-жой де Камбремер-невесткой, урожденной Легранден. «Она интеллигентная женщина, – заверил меня он. – Она не откроет тебе последних истин (“последние истины” пришли у Робера на смену «возвышенному»; каждые пять-шесть лет он заменял кое-какие свои любимые словечки, храня верность основным), но это личность, у нее есть характер, есть интуиция; она умеет очень кстати ввернуть точное слово. Время от времени она раздражает, способна ляпнуть глупость, чтобы показать, что принадлежит к „сливкам общества“, хотя это же смешно, ведь Камбремеры меньше, чем кто бы то ни было, отличаются изысканностью, и она не всегда поспевает за временем, но в общем она более приемлема, чем многие другие».

Как только Камбремеры получили рекомендательное письмо Робера, они не то из снобизма, который велел им оказать Сен-Лу эту косвенную услугу, не то из благодарности за покровительство одному из их племянников, служивших в Донсьере, а скорее всего, вообще по доброте душевной и из гостеприимства откликнулись длинными письмами, предлагая, чтобы я жил у них, а если предпочитаю устроиться более независимым образом, вызывались подыскать мне жилье. Когда Сен-Лу возразил, что жить я буду в бальбекском Гранд-отеле, они ответили, что как бы то ни было ждут меня в гости немедленно по приезде, а если я не объявлюсь сразу же, непременно нагрянут ко мне с настоятельным приглашением на свои праздники в саду.

Конечно, горничная г-жи Пютбюс была не так уж связана с Бальбеком и его окрестностями; это было совсем не то же самое, что крестьянка, которую я так часто и напрасно призывал, бродя в одиночестве по дороге в Мезеглиз, изнемогая от желания.

Но я уже давно оставил попытки извлечь из каждой женщины, словно квадратный корень, ее непостижимую суть, часто раскрывавшуюся при самом первом знакомстве. Что ни говори, в Бальбеке, куда я давно уже не приезжал, пускай я не постигну неразрывную связь между местом и женщиной – у меня будет по крайней мере то преимущество, что привычка не подменит для меня чувства реальности, как в Париже, где и в моем собственном доме, и в знакомой комнате я ни на миг не мог испытать в обыденной обстановке рядом с желанной женщиной иллюзии, будто передо мной открывается новая жизнь. (Ведь если привычка – вторая натура, то она мешает нам постичь первую во всей ее безжалостности и во всем ее очаровании.) И я, быть может, испытал бы эту иллюзию на новом месте, где под нечаянным солнечным лучом воскресла бы моя способность чувствовать – и мне удалось бы до конца изведать восторг вместе с вожделенной горничной; однако в силу обстоятельств, как мы увидим, мало того, что эта женщина не приехала в Бальбек, но я больше всего на свете боялся, как бы она не приехала, так что главная цель моего приезда не была достигнута и я этого даже уже не хотел. Конечно, вовсе и не ожидалось, что г-жа де Пютбюс приедет к Вердюренам в самом начале сезона, но когда мы облюбовали какую-нибудь радость, не беда, если она наступит не скоро, лишь бы мы были уверены, что она от нас не уйдет, а тем временем можем предаваться ленивым попыткам флирта и неосуществимому искусу любви. Словом, я отправлялся в Бальбек без практической цели, не то что в первый раз; в чистом воображении всегда меньше эгоизма, чем в воспоминаниях, а я уже знал, что наверняка окажусь в одном из мест, изобилующих прекрасными незнакомками; на пляже их обнаружить не труднее, чем на балу, и я заранее мечтал о прогулках мимо отеля и по молу примерно с тем же удовольствием, какое доставила бы мне герцогиня Германтская, если бы вместо того, чтобы приглашать меня на блестящие званые обеды, она чаще диктовала мое имя для списка кавалеров хозяйкам дома, дававшим вечера с танцами. Теперь знакомиться с дамами в Бальбеке мне было настолько же легко, насколько затруднительно это было раньше: у меня завелись и знакомства, и покровители, которых я был лишен в первый приезд.

Из задумчивости меня вырвал голос директора, чьи рассуждения о политике я пропустил мимо ушей. Переменив тему, он поведал мне, как радовался председатель суда, когда узнал о моем появлении, и что нынче же вечером он посетит меня в моем номере. Мысль об этом визите так меня напугала – я уже начинал уставать, – что я попросил его как-нибудь этому помешать и для верности выставить на первый вечер на моем этаже стража в лице одного из его служащих; он обещал мне полное содействие. От своих подчиненных он, кажется, был не в восторге. «Мне все время приходится за ними бегать, потому что им не хватает инертности. Если бы не я, они бы с места не сходили. Я поставлю у вашей двери дежурного лифтера». Я осведомился, стал ли он наконец «старшим посыльным». «Он не такой старый служащий, – отвечал директор. – Среди его товарищей есть и постарше. Подняли бы крик. Во всем нужно дробление. Не спорю, с лифтом он выправляется (вместо „управляется“) недурно. Но чуть моложе, чем желательно в подобной должности. Другие слишком староваты, и это подчеркивает разницу. И солидности чуть-чуть не хватает, а это первобытное (очевидно, первостепенное, самое важное) качество. И жаль, что у него ветер в ушах (мой собеседник хотел сказать „в голове“). Словом, пускай положится на меня. Я в этом разбираюсь. До того как заслужить в Гранд-отеле директорские эполеты, я получил боевое крещение под началом господина Пайяра»[128]. Это сравнение меня впечатлило, и я поблагодарил директора за то, что он приехал в Понт-а-Кобр меня встретить. «Да не за что! – ответствовал он. – Я очень быстро подвернулся (вместо „обернулся“)». Впрочем, мы уже приехали.

Жестокое потрясение! В первую же ночь, страдая от сердечного истощения, я попытался справиться с дурнотой и медленно, осторожно нагнулся, чтобы разуться. Но едва я коснулся первой пуговицы на моем ботинке, в груди у меня поселилось томление от чего-то непонятного, нечеловеческого, меня сотрясали рыдания, из глаз хлынули слезы. Кто-то подоспел мне на помощь, спас меня от омертвения души, и это был тот самый, кто много лет назад, в миг такого же отчаяния, такого же одиночества, в миг, когда во мне уже не оставалось ничего от меня, вошел и вернул меня мне самому, потому что это и был я, и даже более чем я – оболочка, которая была больше содержимого и несла мне это содержимое. Я успел разглядеть у себя в памяти склоненное надо мной нежное, озабоченное и обескураженное бабушкино лицо, такое, как в первый день после нашего приезда, – бабушкино лицо, но принадлежавшее не той, которую я, к собственному удивлению и стыду, так мало жалел, не той бабушке, у которой только имя совпадало с бабушкиным, а другой, настоящей: впервые с Елисейских Полей, где с ней случился приступ, невольное и точное воспоминание вернуло мне ее въяве, такую, как в жизни. Эта явь не дается нам, пока ее не воссоздаст наша мысль (иначе все, кто участвовал в какой-нибудь грандиозной битве, были бы великими эпическими поэтами); и тут, охваченный сумасшедшим желанием обнять ее изо всех сил, – по вине путаницы, так часто мешающей календарю фактов совпасть с календарем чувств, это случилось лишь спустя год с лишним после ее похорон – только теперь я понял, что она умерла. С тех пор, как ее не стало, я часто говорил о ней, думал о ней, но за словами и мыслями неблагодарного, эгоистичного и жестокого юнца не крылось ничего похожего на бабушку, потому что из-за моего легкомыслия, любви к удовольствиям, привычки видеть ее больной память о том, какая она была, таилась во мне в скрытом виде. Вся наша душа целиком, в тот момент, когда мы в нее всматриваемся, представляет собой, в сущности, несмотря на огромный объем ее богатств, почти что мнимую величину, потому что то одни богатства, то другие оказываются недоступны – и реальные, кстати, и воображаемые; для меня, например, это было с таким сокровищем, как древнее имя Германтов, и с такими, куда более важными, как истинная память о бабушке. Дело в том, что с нарушениями памяти связаны перебои сердца. Если мы воображаем, будто все наши внутренние богатства, и все минувшие радости, и все горести непрерывно находятся в нашем владении, то это, наверно, потому, что тело наше представляется нам чем-то вроде сосуда, в котором хранится наша духовная жизнь. Но думать, что они то исчезают, то возвращаются, тоже, скорее всего, неправильно. Как бы то ни было, если они и остаются внутри нас, то большей частью в каком-то неведомом месте, где ничем не могут нам служить, и даже наиболее обыденные из них оказываются вытеснены совсем другими воспоминаниями, которые никак не могут совпасть с ними в нашем сознании. Но если то вместилище ощущений, где они хранятся, откроется нам, эти радости и горести в свой черед проявляют ту же способность отвергать все, что с ними несовместимо, так, чтобы внутри нас оставалось только то «я», которое их пережило. Человека, которым я внезапно снова стал, не было в природе с того далекого вечера, когда мы приехали в Бальбек и бабушка меня раздела, а потому, разумеется, минуту, когда надо мной склонилась бабушка, я пережил не сегодня, в конце вот этого дня, о котором тогдашнее мое «я» понятия не имело, а – словно во времени существуют разные параллельные пласты – непосредственно сразу после того давнего первого вечера. То очень надолго исчезнувшее «я», которое тогда было мной, теперь вновь приблизилось настолько, что казалось, я еще слышу слова, прозвучавшие на секунду раньше, а ведь они просто мне приснились; так человеку, не до конца проснувшемуся, мерещатся где-то рядом звуки из развеивающегося сновидения. Теперь я был просто мальчиком, мечтавшим спрятаться в бабушкиных объятиях, поцелуями стереть с ее лица следы мучений; а ведь все последнее время, пока я продолжал поочередно воплощаться то в одного, то в другого, вообразить себя тем мальчиком было бы мне так же немыслимо трудно и стоило бы стольких усилий, к тому же еще и бесплодных, как теперь, – испытать желания и радости одного из тех, кем я какое-то время успел побывать и перестал быть. Я вспоминал, как за час до того, как бабушка в халате склонилась над моими ботинками, я блуждал по улице, где нечем было дышать от жары, и, проходя мимо кондитерской, подумал, что мне необходимо ее поцеловать и я просто не смогу выдержать еще час, который мне предстояло провести без нее. А теперь, когда эта необходимость опять во мне ожила, я знал, что могу ждать долгие часы и все равно не дождусь бабушкиного появления; это открылось мне только сейчас, сию минуту, когда она впервые с тех пор пришла ко мне, живая, настоящая, и сердце мое стеснилось от этой встречи, словно готовое разорваться, потому что я понял, что потерял ее навсегда. Потерял навсегда; я не понимал этого, я пытался приучить себя к переживанию боли, которой терзало меня это противоречие: с одной стороны, ее жизнь, ее нежность – они никуда не делись, остались во мне такими же, как раньше, принадлежали мне по-прежнему; ее любовь вся была постоянно нацелена, устремлена на меня, продолжалась во мне, так что ни один величайший гений, ни все вообще гении, существовавшие в мире со дня его сотворения, не стоили для бабушки одного-единственного из моих недостатков; а с другой стороны – едва это ликование вновь переполнило меня так, словно снизойдя на меня вот сейчас, сию минуту, я сразу почувствовал, как его, будто наплывающая приступами физическая боль, пронзила бесспорность небытия; оно изгладило мой образ из этой нежности, разрушило эту жизнь, задним числом уничтожило предначертанную нам с бабушкой взаимную преданность, и в тот самый миг, когда я узнал бабушку, словно увидал ее отражение в зеркале, это небытие превратило ее в какую-то чужую даму, которая по случайности провела сколько-то лет рядом со мной – а могла бы и с кем-нибудь другим, – но до и после этих лет я был и остался для нее пустым местом.

Вместо всего, что доставляло мне удовольствие в последнее время, сейчас меня могло бы обрадовать только одно: если бы я мог, изменив прошлое, уменьшить бабушкины страдания. А ведь я ее помнил не только в халате, символе ее тревожных хлопот обо мне, изнурительных, конечно, но и приятных; понемногу я припоминал каждый раз, когда не упускал случая показать ей, да еще и преувеличивая, до чего мне худо, причинить ей огорчение, которое, как мне представлялось, я потом исцелю поцелуями – как будто моя нежность могла ее порадовать не меньше, чем мое благополучие; и ужаснее всего было то, что теперь-то я не представлял себе ничего лучше, чем видеть счастье, в моих воспоминаниях растекавшееся по ложбинкам на ласковом склоненном лице, изваянном ее нежностью, а ведь когда-то с бессмысленным ожесточением пытался согнать с этого лица следы самых скромных удовольствий, как в тот день, когда Сен-Лу фотографировал бабушку, а я, не в силах скрыть, что меня коробит смехотворно ребячливое кокетство, с которым она позирует, прячась в выгодную для лица полутень под широченными полями шляпки, не удержался и пробормотал несколько раздраженных, обидных слов; я тогда почувствовал по тому, как дрогнуло у нее лицо, что они попали в цель, достигли ее ушей; и теперь, когда утешить ее градом поцелуев было невозможно, эти слова рвали мне сердце на части.

Но никогда уже не изгладится из моей памяти это дрогнувшее лицо, и эта боль в ее сердце, а вернее, в моем; ведь мертвые живут уже только в нас, а больше нигде, и упрямо вспоминая удары, которые мы им нанесли, мы то и дело осыпаем ударами сами себя. За эту жесточайшую боль я цеплялся изо всех сил, потому что отчетливо чувствовал: она – результат моей памяти о бабушке, доказательство того, что эта память живет во мне и никуда не девается. Я чувствовал, что на самом деле помню бабушку только этой болью, и мне хотелось, чтобы гвозди, вбивавшие в меня память о ней, впивались еще глубже. Я не пытался смягчить страдание, приукрасить его, не притворялся, будто бабушка просто уехала и невидима только временно, не разговаривал с ее фотографией (той самой, что сделал Сен-Лу, теперь она была у меня), ни о чем ее не просил, как человека, с которыми мы разлучены, но он где-то есть, он нам знаком, связан с нами узами душевного согласия. Я никогда этого не делал, потому что мне было важно не только страдать, но еще и уважать первозданность моего страдания, того, что я почувствовал внезапно, невольно, и хотел чувствовать еще и еще, подчиняясь его законам всякий раз, когда передо мной опять вставало странное противоречие между продолжающейся жизнью и небытием, которые пересеклись у меня внутри. И конечно же я не знал, сумею ли когда-нибудь извлечь каплю истины из этого горестного и пока еще непостижимого ощущения, но если сумею, то только из него, такого особенного, такого стихийного; это ощущение не было ни намечено моим разумом, ни приглушено моим малодушием – сама смерть, внезапно явленная смерть, словно молния, согласно сверхъестественному, нечеловеческому чертежу прочертила во мне этот двойной таинственный след. (А если до сих пор я не вспоминал бабушку, то ведь мне и в голову не приходило, что из забвения я смогу извлечь какую-то истину, потому что само по себе оно было всего лишь отрицанием, притуплением мысли, бессильной воссоздать реальный момент жизни и вынужденной подменять его трафаретными и незначительными образами.) Хотя возможно, инстинкт самосохранения, изворотливость ума, защищающая нас от боли, уже закопошились над еще дымящимися руинами, принялись закладывать первые устои своего полезного и пагубного творения, и я чересчур наслаждался, вспоминая то одни, то другие суждения той, что была мне так дорога, вспоминая их так, словно она и сейчас могла их высказать, словно она еще была жива, словно я сам был жив для нее. Но когда в поздний час, тот, что таит в себе больше правды, мне удалось заснуть, когда глаза мои сомкнулись для вещей внешнего мира, царство сна (на пороге которого разум и воля, временно впавшие в паралич, уже не могли спасать меня от жестокости моих истинных впечатлений) отразило горестный синтез продолжавшейся жизни и небытия и преломило его в неизменной просвечивающей глубине своей таинственно освещенной утробы. В царстве сна внутреннее знание, подчиняясь расстройствам нашего организма, ускоряет сердечные или дыхательные ритмы, потому что одна и та же доза страха, печали, раскаяния воздействует в сто раз сильнее, если поступает в наши сосуды таким путем; как только мы решились промчаться по этим артериям подземного города и пустились вплавь по черным волнам нашей собственной крови, словно внутренней нашей Леты[129] с ее бесчисленными извивами, нам предстают важные торжественные фигуры, они вырастают перед нами и удаляются, оставляя нас в слезах. Всякий раз я напрасно искал среди них под темными сводами бабушкин образ, однако я знал, что она еще живет, просто жизнь у нее какая-то съежившаяся, бледная, как жизнь воспоминания; сгущалась темнота, усиливался ветер; отец, который должен был отвести меня к ней, все не приходил. Внезапно у меня пресеклось дыхание, сердце отяжелело, словно камень, я вспомнил, что уже многие недели забывал написать бабушке письмо. Что она обо мне думает? «Господи, – думал я, – как ей, наверно, печально в этой тесной комнатке, которую для нее сняли, тесной, будто для старой служанки, и она там совсем одна, при ней только сторожиха, которая о ней заботится, если нужно, а она даже шевельнуться не может, потому что по-прежнему немножко парализована и ни разу не захотела встать. Она, наверно, думает, что я ее забыл с тех пор, как она умерла; до чего же ей там одиноко и сиротливо! Скорее побегу с ней повидаться, нельзя терять ни минуты, нечего ждать, пока придет отец, но только где она? Как же я мог забыть адрес? Лишь бы она меня еще узнавала! Как я мог забыть о ней на несколько месяцев? Темно, я не найду, из-за ветра трудно идти, но вот отец, он гуляет там, впереди, я ему кричу: «Где бабушка? Скажи мне адрес! С ней все хорошо? Ты уверен, что у нее есть все необходимое?» – «Разумеется, – отвечает отец, – не волнуйся. Сторожиха женщина аккуратная. Время от времени мы ей посылаем немного денег, и она покупает то немногое, что бабушке нужно. Иногда она спрашивает, каким ты стал. Ей даже сообщили, что ты собираешься писать книгу. Она как будто обрадовалась. Утерла слезу». Тогда я, кажется, вспомнил, что вскоре после своей смерти бабушка, рыдая, сказала мне смиренно, как старая уволенная служанка, как чужая женщина: «Ты же позволишь мне хоть изредка с тобой видеться, не исчезай на долгие годы, приходи ко мне. Помни, что ты был моим внуком и что бабушки ничего не забывают». Когда передо мной вновь встало ее лицо, такое покорное, такое скорбное, такое ласковое, мне захотелось немедленно побежать к ней и сказать то, что следовало сказать тогда, сразу после ее смерти: «Что ты, бабушка, мы будем видеться, сколько ты захочешь, у меня никого нет на свете, кроме тебя, я тебя больше уже никогда не покину». Столько месяцев, пока я не приходил, она рыдала, наверно, там, где лежит, и что она могла подумать? И я, тоже рыдая, сказал отцу: «Скорей, скорей, скажи мне адрес, отведи меня к ней». А он в ответ: «Видишь ли… я не уверен, что ты сможешь ее увидеть. И потом, пойми, она очень слабенькая, очень слабенькая, она уже совсем другая, боюсь, что тебе будет тяжело. И я не припомню точный номер аллеи». – «Ну скажи, ты же знаешь, разве правда, что мертвые уже не живут? Это же неправда, мало ли что говорят, вот бабушка живет по-прежнему». Отец печально улыбнулся: «Знаешь, не очень-то, не очень-то. По-моему, лучше тебе туда не ходить. Она ни в чем не нуждается. Там у нее поддерживают порядок». – «Но она же часто бывает одна?» – «Да, но ей так лучше. Ей лучше ни о чем не думать, а то она огорчается. Когда люди думают, они часто огорчаются. Да и вообще она очень угасшая. Я тебе дам точные указания, как тебе к ней попасть, но понятия не имею, что ты там будешь делать, и вряд ли сторожиха пустит тебя на нее посмотреть». – «Но ты же знаешь, я всегда буду жить с ней рядом, олени, олени, Франсис Жамм[130], вилка». Но я уже переправился назад через реку, петлявшую угрюмыми излучинами, поднялся на поверхность, в то место, где начинается мир живых, и хотя я еще бормотал: «Франсис Жамм, Франсис Жамм, олени, олени», но повторение этих слов уже не открывало мне ни прозрачного смысла, ни логики, заложенных в них, хотя еще мгновение назад они были мне совершенно ясны, но теперь я уже их не помнил. Я даже не понимал больше, почему слово «Аякс»[131], которое только что произнес отец, вне всякого сомнения значило в тот момент «Смотри не простудись». Я забыл закрыть ставни, и разбудил меня, конечно, солнечный свет. Но перед глазами у меня невыносимо плескались те самые морские волны, на которые когда-то часами могла смотреть бабушка; новый образ их равнодушной красоты тут же напоминал мне, что она их не видит; мне хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать их шума, потому что теперь светозарный прибрежный простор пронзал мое сердце пустотой; казалось, все здесь, как аллеи и лужайки общественного сада, в котором я когда-то у нее потерялся в детстве, твердило мне: «Мы ее не видели», и под округлостью бледного божественного неба мне было трудно дышать, будто под замкнувшим горизонт огромным синим колпаком, где не было бабушки. Не желая ничего больше видеть, я повернулся к стенке, но увы – это была та самая стенка, что служила когда-то нам двоим утренней вестницей; это она, послушно, как скрипка, передававшая все оттенки чувства, с такой точностью пересказывала бабушке мой страх ее разбудить, а если она уже проснулась – страх, что она меня не услышит и что она сама не смеет шевельнуться, а потом сразу, будто вступал второй инструмент, объявляла мне, что бабушка сейчас придет и что можно успокоиться. Я не смел придвинуться к этой стенке, как не смел прикасаться к роялю, на котором играла бабушка и который все еще отзывался на ее туше́. Я знал, что могу теперь стучать как угодно громко – ничто больше ее не разбудит, я не услышу никакого ответа, бабушка больше не придет. И если рай существует, я ничего больше не попросил бы у Бога, только чтобы можно было трижды тихонько стукнуть в эту стенку, ведь этот мой стук бабушка узнала бы из тысячи других, и чтобы она в ответ тоже постучала, и это бы значило: «Не беспокойся, мышонок, я знаю, тебе не терпится, я уже иду», и пускай бы он позволил мне оставаться с ней целую вечность, она бы не показалась нам слишком долгой.

Директор пришел узнать, не желаю ли я спуститься вниз. На всякий случай он поглядывал на отведенное мне место в ресторане. Не видя меня, он забеспокоился, не началось ли у меня опять удушье. Он выразил надежду, что это просто легкая «боль в горле», и заверил меня, что, как он слышал, от этого помогает «калипт» – так он называл это средство.

Он передал мне записку от Альбертины. В этом году она не собиралась в Бальбек, но переменила свои планы и уже три дня жила хоть и не в самом Бальбеке, но на соседней станции, в десяти минутах на трамвае. Опасаясь, что путешествие меня утомило, она воздержалась от визита в первый вечер, но просила узнать, когда я смогу ее видеть. Я уточнил, сама ли она приезжала, и не потому, что хотел ее видеть, а чтобы избежать встречи. «Да, собственной персоной, – отвечал директор. – Она бы хотела увидеться с вами как можно скорее, если у вас нет самых неотвратимых причин для обратного. Видите, все тут в конечном счете вас жаждут». Но я никого не хотел видеть.

Хотя накануне, по приезде, я опять подпал под беспечное очарование жизни на морском курорте. Тот же лифтер, на сей раз почтительно, а не презрительно безмолвный, краснея от удовольствия, привел в движение лифт. Взлетая вдоль уходящей ввысь колонны, я вновь пересек то, что было для меня когда-то тайной незнакомого отеля, где, если вы беззащитный и бесславный только что приехавший турист, каждый завсегдатай, возвращающийся к себе в номер, каждая девушка, спускающаяся в ресторан, каждая горничная, проходящая по диковинным поворотам коридора, и вот эта юная американка с компаньонкой, идущие обедать, окидывают вас взглядом, в котором не читается ничего, что бы вас порадовало. На этот раз, наоборот, я испытал отдохновенную радость взлета на верхушку знакомого отеля, где я чувствовал себя как дома, где много раз уже приходилось мне совершать действие более длительное и более трудное, чем даже извлечение соринки из глаза: вкладывать во все вещи родственную мне душу вместо их собственной, наводившей на меня страх. Не догадываясь о внезапном душевном переломе, который меня ждал, я подумал, не следует ли мне отныне ходить всякий раз в другие отели, где я буду обедать впервые, где привычка еще не убила на каждом этаже, перед каждой дверью ужасного дракона, который словно сторожит чью-то заколдованную жизнь; где мне придется подходить к незнакомым женщинам, которых собрали вместе и сплотили наподобие колонии полипов только роскошные отели, казино, пляжи?

Мне было приятно даже, что нудному председателю суда не терпится меня увидать; в первый день я видел волны, видел лазурные отроги горы, ее ледники и водопады, ее крутизну и небрежное величие – да стоило только вдохнуть впервые за долгое время этот особый слишком ароматный запах мыла в Гранд-отеле, пока я мыл руки: этот запах принадлежал, кажется, и нынешнему дню, и прошлому приезду и парил между ними, как истинное очарование той особой жизни, когда забегаешь к себе, только чтобы сменить галстук. Простыни были слишком тонкие, слишком легкие, слишком огромные, их невозможно было подоткнуть, невозможно удержать в руках, они вздувались вокруг одеял подвижными завитками – раньше бы это меня угнетало. На неудобной выпуклой округлости своих полотнищ они баюкали только блистательное солнце, исполненное надежд, какие бывают утром первого дня. Но утро не успело забрезжить. Еще ночью воскресла жестокая божественная сила. Я умолил директора уйти от меня и попросить, чтобы никто не входил. Я сказал ему, что буду лежать, и отверг его предложение послать в аптеку за превосходным лекарством. Он пришел в восторг от моего отказа, потому что опасался, как бы постояльцам не помешал запах «калипта». Я даже удостоился комплимента: «Вы не отстаете от времени» (он хотел сказать: «вы правы») и совета: «Смотрите не испачкайтесь об дверь, в отношении скважин я велел в них „ввести“ масло; если кто-нибудь из служащих посмеет к вам постучаться, мало ему не „останется“. И чтобы все запомнили, что я сказал, не люблю „повторений“ (разумеется, это означало „не люблю повторять одно и то же“). А вот если желаете, вам принесут старого вина, у меня там внизу целый бачок (подразумевался, вероятно, бочонок). Я его вам не на серебряном блюде принесу, как голову Ионафана[132] Крестителя, и это не „Шато-Лаффит“, но нечто в том же виде (то есть роде). И они могли бы вам поджарить небольшую камбалу, это легкая пища». Я от всего отказался, но мне показалось странно, что название рыбы прозвучало у него как кабала, а ведь он столько раз ее заказывал!

Немного погодя вопреки обещаниям директора мне принесли карточку маркизы де Камбремер с загнутым уголком. Старая дама явилась меня повидать, осведомилась, приехал ли я, и, узнав, что я здесь только со вчерашнего дня и мне нездоровится, не стала настаивать на встрече; в старенькой восьмирессорной коляске, запряженной двумя лошадьми, она отбыла к себе в Фетерн, не преминув, разумеется, остановиться перед аптекой или галантерейной лавкой, где выездной лакей соскакивал с козел и шел заплатить по счету или что-нибудь купить. Впрочем, на улицах Бальбека и нескольких соседних городков от Бальбека до Фетерна нередко слышалось громыхание ее несравненной коляски, восхищавшей всех своей пышностью. Нельзя сказать, что целью этих прогулок было посещение поставщиков. Имелись в виду то прием с угощением, то праздник в саду, то визит к каким-нибудь небогатым дворянам или буржуа, совершенно недостойным такой чести. Но хотя в силу происхождения и богатства маркиза намного превосходила окрестное мелкое дворянство, ее отличала такая доброта и такая скромность, что, когда ее звали в гости, она очень боялась разочаровать соседей и принимала самые незначительные приглашения. Конечно, вместо того чтобы столько времени проводить в дороге, а потом слушать в тесноте душной гостиной какую-нибудь бездарную певицу, которую ей как местной гранд-даме и знаменитой музыкантше придется преувеличенно расхваливать, г-жа де Камбремер предпочла бы погулять или остаться в своих удивительных фетернских садах, на краю которых, в маленькой бухточке, умирали среди цветов изнемогшие волны. Но она знала, что хозяин дома, дворянин или вольный горожанин не то из Мэнвиль-ла-Тентюрьера, не то из Шатон-кур-л’Оргейё, уже объявил о ее вероятном приезде. Так что если бы г-жа де Камбремер поехала в этот день в другое место, а на празднике не появилась, какой-нибудь гость, явившийся с одного из курортов, рассеянных вдоль побережья, мог бы видеть и слышать коляску маркизы – и она бы уже не могла оправдаться тем, что не покидала Фетерн. С другой стороны, хозяева домов, конечно, часто видели, что г-жа де Камбремер ездит на концерты к тем, в чьем доме, на их взгляд, ей появляться не подобало, и это, по их мнению, наносило положению слишком доброй маркизы некоторый ущерб – но он мгновенно исчезал, когда принимали ее у себя в гостях они сами, и тогда уж они лихорадочно терзались вопросом, появится ли она на их скромном приеме. И после неуверенности, длившейся несколько дней, насколько легче им становилось, когда после первой арии, пропетой дочерью хозяев или каким-нибудь любителем из отдыхающих, кто-нибудь из приглашенных возвещал, что видел, как лошади, запряженные в знаменитую коляску, остановились перед часовой мастерской или аптекой – это был верный знак, что скоро пожалует маркиза. Вскоре и впрямь входила г-жа де Камбремер, а вместе с ней ее невестка и друзья, которые в это время гостили у нее и приехали с восторженного позволения хозяев, испрошенного заранее; и тут же в глазах хозяев дома она вновь обретала былой блеск: для них надежда на ее приезд была, возможно, тайным и главным побуждением, заставившим их еще месяц назад взвалить на себя хлопоты и расходы, связанные с приемом гостей. Видя маркизу у себя дома, они вспоминали не столько о том, с какой снисходительностью она ездит к безвестным соседям, сколько о древности ее рода, роскоши замка, неучтивости ее невестки, урожденной Легранден, которая своим высокомерием еще больше подчеркивала привычную доброжелательность свекрови. Они уже воображали, как читают в «Голуа» заметку, которую состряпают своей семьей, заперевши все двери на ключ, об «уголке Бретани, где умеют развлекаться, где устроили изысканный вечер и, разъезжаясь, гости пообещали хозяевам дома в скором времени новую встречу». Каждый день они ждали газету, тревожились, почему там еще не упомянули об их приеме, и боялись, что г-жу де Камбремер удалось заполучить только ради гостей, но не ради множества читателей. Наконец наступал благословенный день: «В этом году в Бальбеке сезон оказался особенно блестящим. В моде маленькие дневные концерты, и т. д.». Слава богу, имя г-жи де Камбремер напечатали первым («назовем, например…») и без ошибок. Теперь оставалось показать, как докучлива эта назойливость газет, чреватая ссорой с теми, кого не смогли пригласить, и лицемерно вопрошать при г-же де Камбремер, у кого хватило коварства послать в газету эту заметку, на что маркиза как истинная гранд-дама благожелательно замечала: «Понимаю, как вам это докучает, но я только рада, что побывала у вас и все об этом знают».

На карте, которую мне передали, г-жа де Камбремер нацарапала, что послезавтра будет принимать гостей. Конечно, два дня тому назад, как бы ни утомила меня светская жизнь, я бы с истинным удовольствием отведал ее, пересаженной в эти сады, где благодаря расположению Фетерна смоковницы, пальмы, розовые кусты произрастали под открытым небом вплоть до самого моря, часто по-средиземноморски спокойного и синего, по которому до начала праздника маленькая яхта владельцев замка доставляла с другой стороны залива наиболее почитаемых гостей, затем, когда прибывали все приглашенные, служила столовой, где под тентами, защищавшими от солнца, подавали угощение, а вечером развозила тех, кого ранее доставила. Эта чарующая роскошь была, однако таким расточительством, что отчасти ради возмещения связанных с ней расходов г-жа де Камбремер пыталась по-всякому увеличить свои доходы, например впервые отдала внаем Распельер – одно из своих имений, заметно отличавшееся от Фетерна. О как бы такой прием в новой обстановке, оживленный толпой незнакомых мелких дворян, отвлек меня от парижской «великосветской жизни» каких-нибудь два дня назад! Но теперь увеселения не имели для меня никакого смысла. Поэтому я написал г-же де Камбремер письмо с извинениями, точно так же как час тому назад позволил спровадить Альбертину; горе отбило у меня всякую способность чего бы то ни было желать – так сильная лихорадка отбивает аппетит… На другой день должна была приехать мама. Мне казалось, что теперь, когда истаяло мое позорное равнодушие и сменилось потоком душераздирающих воспоминаний, обхвативших терновым венцом и облагородивших мою душу, подобно маминой, я уже не так недостоин жить рядом с ней. Так мне думалось; на самом деле от истинного горя, такого, как мамино, буквально пресекающего вашу жизнь – надолго, а то и навсегда, – когда вы потеряли любимого человека, было очень далеко до горестей, подобных моим, что ни говори мимолетных, которые приходят с опозданием и быстро проходят, которые испытываешь спустя долгое время после потери, потому что их невозможно почувствовать, пока не поймешь; такие горести знакомы многим, и те, которые терзали теперь меня, отличались от них только тем, что вызвала их непроизвольная память.

А глубокое горе, такое как мамино, мне еще предстояло изведать позже, это будет видно из дальнейшего рассказа, – но не теперь и не так, как я воображал. И все же – подобно артисту, которому следовало выучить свою роль и заранее быть на месте, а он примчался в последнюю секунду, прочитав свой текст всего раз, но умеет ловко скрыть свое опоздание и в нужный момент, когда ему пора подать реплику, притвориться, что все в порядке, – мое горе, совсем недавнее, позволило мне, когда приехала мама, заговорить с ней так, будто оно было со мной всегда. Она только решила, что оно воспряло при виде тех мест, где я был с бабушкой (хотя дело было совсем не в этом). Я испытывал боль, ничтожную по сравнению с ее болью, но страдание открыло мне глаза, и я впервые понял, содрогнувшись от ужаса, как страдает мама. Впервые я понял, что этот пристальный бесслезный взгляд (из-за которого Франсуаза так мало ее жалела), появившийся у нее с бабушкиной смерти, неизменно впивается в необъяснимое противоречие между воспоминанием и небытием. Впрочем, хотя здесь, на новом месте она была одета пускай и во все черное, но наряднее, чем дома, я еще больше поражался тому, как она изменилась. Мало сказать, что она утратила всю свою веселость: она бессильно застыла, словно изваяние мольбы, и казалось, боится слишком резким движением, слишком громким голосом спугнуть воздействие боли, которая была при ней постоянно. Но главное, как только она вошла в своем креповом плаще, я заметил то, что ускользнуло от меня в Париже: передо мной была уже не мама, а бабушка. Так в королевских и герцогских семьях после смерти главы его титул принимает сын: герцог Орлеанский, принц Тарентский и принц Делом превращаются в короля Франции, герцога де ла Тремуйля, герцога Германтского; когда же происходит смена иного рода, восходящая к более глубокому источнику, мертвый хватает живого и наделяет его сходством с собой, назначает своим наследником, продолжателем своей пресекшейся жизни. Может быть, когда у такой дочери, как моя мама, умирает мать, от великого горя дочерняя хризалида разбивается раньше срока, приближая метаморфозу и появление существа, которое все мы носим в себе, а не случись этого кризиса, который торопит события и враз перемахивает через целые отрезки времени, такое превращение совершилось бы не так поспешно. Может быть, сожаление о той, кого больше нет, обладает силой внушения, сообщающего в конце концов нашим чертам сходство, изначально в них дремавшее, а главное, мы отказываемся от нашего привычного поведения (мама – от здравомыслия, от веселой насмешливости, унаследованных от ее отца): раньше, пока любимое существо было живо, мы не боялись давать всему этому волю, даже рискуя огорчить ту, кого любим; эти наши свойства уравновешивали все те, что мы получили от нее. Как только она умерла, нам становится совестно быть не такими, как она, мы восхищаемся только тем, что было присуще ей, хотя и нам тоже, но в нас это смешивалось с другими чертами и качествами, а отныне мы станем в точности такими, как она, и никакими больше. В этом смысле (а не в том неопределенном и лживом, в каком это обычно понимают) можно сказать, что смерть не бесполезна, что покойный продолжает на нас влиять. Он влияет даже сильнее, чем живой, ведь настоящую действительность может обнаружить только ум, потому что она плод умственного усилия; на самом деле мы знаем только то, что нам приходится воссоздавать с помощью мысли, а повседневная жизнь это от нас скрывает… И наконец, культ скорби о мертвых подразумевает обожание того, что они любили. Мама не только не в силах была расстаться с бабушкиной сумочкой (которая стала ей дороже, чем если бы она была усыпана сапфирами и бриллиантами), с ее муфтой, со всей одеждой, подчеркивавшей внешнее сходство между ними, но даже с томиками мадам де Севинье, которые бабушка всегда брала с собой, – мама не променяла бы их даже на рукописные оригиналы этих писем. Когда-то она подшучивала над бабушкой за то, что та никогда не писала дочери, не процитировав какую-нибудь фразу мадам де Севинье или мадам де Босержан[133]. А теперь перед маминым приездом в Бальбек я получил от нее три письма, и в каждом она цитировала мадам де Севинье, как будто это не она мне писала, а бабушка ей. Она пожелала взойти на мол и посмотреть пляж, ведь бабушка писала ей о них в каждом письме. Я увидел в окно, как она, держа в руках бабушкину «омбрельку», вся в черном, робкими благоговейными шагами идет по песку, по которому до нее ступали любимые ноги, и казалось, она пустилась на поиски мертвой, которую волны вот-вот вынесут на берег. Мне пришлось идти в ресторан вместе с ней, чтобы ей не обедать в одиночестве. Я представил ей председателя суда и вдову старосты. И она так глубоко чувствовала все, имевшее отношение к бабушке, что была бесконечно тронута и навсегда сохранила благодарное воспоминание о словах, услышанных от председателя суда, зато, когда у вдовы старосты не нашлось ни словца в память о покойной, это уязвило маму и причинило ей боль. На самом деле председателю было до нее не больше дела, чем вдове старосты. Для мамы разница между взволнованными словами одного и молчанием другой была огромна, а ведь это просто были два разных способа выразить равнодушие, с которым мы относимся к мертвым. Но мне кажется, что самым большим утешением для мамы было слышать, как в голосе моем проскальзывают невольные нотки страдания. Несмотря на всю нежность, с которой мама ко мне относилась, это страдание ее радовало, как все, подтверждавшее, что бабушка продолжает жить в сердцах других людей. Все последующие дни мама спускалась на пляж и занималась точно тем же, чем раньше бабушка, – читала две любимые книги, воспоминания г-жи де Босержан и письма г-жи де Севинье. Она, как все мы, терпеть не могла, когда г-жу де Севинье называли «остроумной маркизой» – почти так же, как когда Лафонтена называли «Добряком». Но когда она читала у нее в письмах слова «дочь моя», ей казалось, что это ее мать с ней говорит.

Ей не повезло: во время одного из таких странствий, не желая, чтобы ее беспокоили, она встретила на берегу некую даму из Комбре с дочерьми. Звали ее, по-моему, г-жа Пуссен. Но между собой мы всегда называли ее «Попомни мои слова», потому что она беспрестанно твердила это выражение, предупреждая дочерей о всяких грядущих несчастьях, например, если девочка терла себе глаза: «Попомни мои слова, заработаешь себе конъюнктивит». Она еще издали начала скорбно приветствовать маму – не в знак соболезнования, а в силу особенностей воспитания. Она точно так же повела бы себя, если бы нас не постигла утрата и все в нашей жизни было бы превосходно. В Комбре она жила весьма уединенно в огромном саду и изъяснялась донельзя слащаво, стараясь смягчать все слова и даже имена. Ей казалось слишком грубо называть серебряную вещицу, которой она наливала себе сиропы, ложкой – потому она говорила исключительно «ложечка»; она боялась оскорбить нежного певца Телемака грубым именем Фенелон[134] (как с полным знанием дела поступал я сам по отношению к Бертрану де Фенелону, любимому другу, самому умному, доброму и храброму из людей, незабвенному для всех, кто его знал)[135] – нет, она всегда говорила Фэнэлон, полагая, что с «э» оборотным это имя становится благозвучней. Ее менее сладкоречивый зять (забыл, как его звали), комбрейский нотариус, прикарманил деньги своих клиентов и, между прочим, лишил весьма значительной суммы моего дядю. Но большинство жителей Комбре сохранили прекрасные отношения с прочими членами этой семьи, и г-жа Пуссен вызывала у них только жалость. Гостей она не принимала, но, проходя мимо ее ограды, все останавливались и восхищались ее восхитительно тенистым садом – ничего больше было не разглядеть. В Бальбеке она нам совершенно не докучала, я встретил ее только однажды, она как раз говорила дочери, которая грызла ногти: «Попомни мои слова, дело кончится панарицием».

Пока мама читала на пляже, я оставался один у себя в комнате. Я вспоминал последние недели бабушкиной жизни и все, что к ним относилось, дверь на лестницу, которая осталась открытой, когда мы в последний раз вышли на прогулку. По контрасту все остальное казалось почти нереальным и было пропитано моим страданием. Наконец мама потребовала, чтобы я начал выходить. Но на каждом шагу мне, словно порыв ветра в лицо, мешал идти вперед какой-нибудь забытый ракурс казино или улицы, по которой в первый вечер, дожидаясь бабушки, я дошел до памятника Дюге-Труэну, и я опускал взгляд, чтобы ничего этого не видеть[136]. Немного окрепнув, я возвращался к отелю, к тому самому отелю, про который я знал, что теперь уже, как бы долго я ни дожидался, бабушку мне там больше не увидать, как тогда, в тот мой первый бальбекский вечер. В этот приезд я впервые вышел из отеля, поэтому многие слуги, которых я еще не видел, смотрели на меня с любопытством. На самом пороге один рассыльный, приветствуя меня, снял каскетку и сразу опять надел. Я подумал, что Эме, наверно, ему «дал инструкцию» (по его любимому выражению) относиться ко мне почтительно. Но тут же я увидел, как, здороваясь с другим постояльцем, он опять ее снимает. На самом деле этот юноша только и умел в жизни, что снимать и надевать каскетку, и делал это отменно. Он сам понял, что ни на что другое не способен, а в этом деле преуспел и теперь проделывал его как можно чаще, и это приносило ему скромную, но всеобщую симпатию со стороны постояльцев, а также большую симпатию швейцара, на котором лежала обязанность нанимать рассыльных, но пока ему не попалась эта редкая птица, кого бы он ни подбирал, всех приходилось через несколько дней увольнять, к большому удивлению Эме, повторявшего: «А ведь в этой должности от них требуется только быть вежливыми, кажется, это не так трудно». Кроме того, директор ждал от них того, что у него называлось «представительством», подразумевая под этим, что они должны быть на месте, а скорее всего, перевирая слово «представительность». Лужайка позади гостиницы тоже преобразилась: на ней разбили несколько цветущих клумб, заменивших не только росшее там экзотическое деревцо, но и рассыльного, который в первый год украшал снаружи вход гибким прутиком собственного стана и удивительным цветом волос. Он уехал с польской графиней, взявшей его в секретари, – уехал, следуя примеру двоих старших братьев и сестры-дактилографистки, которых еще раньше похитили у гостиницы постояльцы разного пола и разного происхождения, плененные их очарованием. Остался только самый младший брат: никому он был не нужен из-за своего косоглазия. Он ликовал, когда польская графиня и покровители остальных братьев и сестры наезжали в бальбекскую гостиницу. Хоть он и завидовал братьям, но любил их и рад был вновь обрести на какое-то время родственную любовь. Не так ли и аббатиса Фонтевро, покидая своих монахинь, приезжала разделить с еще одной Мортемар, г-жой де Монтеспан, любовницей Людовика XIV, королевское гостеприимство?[137] Это был его первый год в Бальбеке; меня он еще не знал, но слыхал, что более опытные его сотоварищи, обращаясь ко мне, произносят перед моим именем слово «месье», и с первого же раза с довольным видом последовал их примеру – не то ему было приятно блеснуть образованностью перед гостем, которого он считал важной персоной, не то исполнить обычай, которого не знал еще пять минут назад, но полагал обязательным к исполнению. Я прекрасно понимал, чем привлекает многих этот роскошный отель. Он высился подобно театру, и до самых колосников его оживляла толпа статистов. Постоялец оказывался своего рода зрителем, причем зрителем, постоянно вовлеченным в спектакль, и не так, как в тех театрах, где актеры играют прямо в зале, а так, будто его зрительская жизнь протекала на сцене, в роскошных декорациях. Теннисист возвращался с корта в белом фланелевом пиджачке, а швейцар, вручавший ему его почту, был наряжен в голубой фрак с серебряными галунами. Если теннисист не хотел подниматься к себе пешком, он опять попадал в среду актеров – на лифте рядом с ним поднимался пышно разряженный лифтер. На этажах по коридорам камеристки и портнихи, прекрасные, как на фризе, изображающем Панафинеи[138], украдкой скользили к себе в комнатки, из которых любители очаровательных служанок благоразумно возвращались обходными путями. Внизу царила мужская атмосфера, преобладавшая в этом отеле и преображавшая его, по причине крайней молодости и праздности лакеев, в воплощение никогда не кончающейся иудео-христианской трагедии. Поэтому, глядя на них, я не мог не припомнить стихи Расина – конечно не те, что пришли мне в голову у принцессы Германтской, пока г-н де Вогубер разглядывал молодых секретарей посольства, приветствовавших г-на де Шарлюса, а другие, не из Есфири, а из Гофолии – потому что в зале, какие в XVII веке называли крытыми галереями, толпился «народ цветущий»[139] юных рассыльных, особенно многочисленный во время полдника, точь-в-точь юные израэлитки в хоре Расина. Но не думаю, что хоть один из рассыльных мог бы дать ответ, хоть отдаленно похожий на тот, что дал Гофолии Иоас, когда она спросила у царственного отрока: «Чем занят ты весь день?»[140], поскольку они ничем были не заняты. К тому же, если бы любого из них спросили, как новую царицу: «А скажи, как те проводят дни, кто здесь живет?»[141], он бы мог ответить: «Торжественный обряд вершится предо мной, я в нем участвую»[142]. Иногда кто-нибудь из юных статистов подходил к более значительному лицу, затем юный прелестник возвращался в хор и все продолжали вершить по лужайке бесполезное, почтительное, декоративное, повседневное круженье, лишь иногда замирая в отдохновенном созерцании. Словом, не считая «выходных дней», они, «воспитаны вдали от мира», не заходили за паперть храма и вели такой же церковный образ жизни, как левиты в «Гофолии»; глядя на этот «рой молодых и верных»[143], скользящих по ступеням, устланным великолепными коврами, я уж и не знал, куда вхожу – не то в бальбекский отель, не то в храм Соломона.

Я поднимался прямо к себе в комнату. Обычно из головы у меня не шли последние дни бабушкиной болезни, я вновь и вновь переживал ее страдания, преумножая их подробностями, которые представлять себе еще тяжелее, чем сами страдания, – эти подробности добавляет к ним наша беспощадная жалость: нам-то кажется, что мы просто воссоздаем для себя боль любимого существа, а на самом деле наша жалость ее преувеличивает; но возможно, права именно она, жалость, а не сами страдальцы, ведь они не замечают всей плачевности своей жизни, а жалость ее видит и скорбит о ней. Уж моя жалость в любом случае превзошла бы бабушкины страдания, если бы я знал тогда то, что долгое время было мне неизвестно: накануне смерти бабушка ненадолго пришла в сознание и, убедившись, что меня нет рядом, взяла мамину руку в свои, прижалась к ней лихорадочными губами и сказала: «Прощай, дочь моя, прощай навсегда». Наверное, именно в это воспоминание с тех пор так напряженно вглядывалась мама. А потом передо мной вставали радостные воспоминания. Она была моей бабушкой, я был ее внуком. Выражения ее лица словно были написаны на языке, которым владел только я; вся моя жизнь была в ней, другие существовали только потому, что соотносились с ней, и только в согласии с ее мнением о них, которое я усваивал; хотя нет, наши отношения оказались слишком быстротечными, а потому неполными. Она больше не знает меня, я ее больше никогда не увижу. Мы не были созданы исключительно друг для друга, она была посторонней. Я смотрел на снимок этой посторонней, тот, что сделал Сен-Лу. Мама встретила Альбертину и настояла, чтобы я с ней повидался, потому что та сказала ей какие-то ласковые слова про бабушку и про меня. Я договорился с Альбертиной о встрече. Я предупредил директора, чтобы он попросил ее подождать меня в гостиной. Он заметил, что знает Альбертину уже давно, и ее, и ее подруг, задолго до того как они «стали переростками», но сердится на них за то, что они говорили об отеле. Так не выражаются «просветительные» девушки. Хотя, может, это все клевета. Нетрудно было понять, что переростки означают «подростков». Дожидаясь встречи с Альбертиной, я уставился на фотографию, сделанную Сен-Лу, будто на рисунок, который так долго рассматривал, что в конце концов больше уже на него не смотришь, и вдруг я опять подумал: «Это бабушка, я ее внук», – так больной амнезией вспоминает свое имя, так у больного меняется характер. Вошла Франсуаза и сообщила, что Альбертина уже здесь; видя фотографию, она сказала: «Бедная хозяйка, она здесь очень похожа, даже родинка на щеке видна; в тот день, когда маркиз делал с нее снимок, она себя чувствовала ужасно, ей два раза становилось нехорошо. „Франсуаза, – сказала она мне тогда, – главное, чтобы внук не узнал“. А она это хорошо скрывала, на людях всегда была веселая. Я только иногда замечала, что она шутит как-то однообразно. Но это у нее быстро проходило. А потом она мне сказала так: „Если со мной что-нибудь случится, надо, чтобы у него остался мой портрет. С меня ни разу ни одного портрета не делали“. И тогда она меня послала к господину маркизу с просьбой, нельзя ли, чтобы он сделал с нее снимок, причем велела ему не рассказывать молодому хозяину, что это по ее просьбе. А когда я вернулась и сказала, что да, можно, она расхотела, потому что ей показалось, будто она очень уж плохо выглядит. „Это еще хуже, – говорит, – чем вообще никакого снимка“. Но она была умница и в конце концов придумала надеть шляпку с опущенными полями, так что ничего такого не видно было, кроме как при ярком свете. И она очень довольна была своей фотографией, ведь она тогда не верила, что вернется из Бальбека. Уж как я ей твердила: „Мадам, не нужно такое говорить, слышать не хочу от моей хозяйки таких слов“, но у нее это засело в голове. И боже мой, она несколько дней кушать не могла. Поэтому она вас, месье, усылала обедать с господином маркизом куда-нибудь далеко. А сама вместо того, чтобы идти к столу, притворялась, будто читает, а как только экипаж господина маркиза отъедет, шла к себе в комнату и ложилась в постель. Бывали дни, когда она хотела позвать вашу матушку, чтобы успеть с ней повидаться. А потом боялась ее перепугать, потому что раньше-то ей ничего не говорила. „Знаете, Франсуаза, пускай она лучше при муже побудет“». Тут Франсуаза глянула на меня и спросила, не чувствую ли я «недомогания». Я уверил ее, что нет, а она добавила: «Вот вы держите меня здесь своей болтовней. А может, ваша гостья уже прибыла. Спущусь-ка я посмотреть. Она для этого места не годится. И вечно спешит, спешит, может, уже ушла. Не любит она ждать. Да уж, наша мадмуазель Альбертина – та еще штучка». – «Вы ошибаетесь, Франсуаза, она хорошая, она даже слишком хороша для этого места. Но идите и скажите ей, что я сегодня не смогу с ней повидаться».

Как жалостливо бы Франсуаза надо мной причитала, если бы увидала меня плачущим. Я постарался от нее надежно спрятаться. Иначе она бы принялась мне сочувствовать. Но сам я ей сочувствовал. Мы не все замечаем, что творится в сердцах этих бедных служанок, которые видеть не могут наших слез, как будто от слез нам делается хуже, хотя на самом деле, наверно, наши слезы причиняют боль им самим, ведь говорила же мне Франсуаза, когда я был маленьким: «Не плачьте так, не люблю, когда вы плачете». Мы терпеть не можем пышных фраз, заверений, и мы не правы, этим мы затворяем свои сердца для деревенской чувствительности, для легенды, которую рассказывает сама себе жалкая служанка, уволенная за воровство, быть может, несправедливо уволенная, вся бледная, когда она внезапно чувствует себя еще более униженной, словно виновата в том, что ее обвиняют, и перечисляет принципы, усвоенные от матери, и бабушкины заветы, и клянется честью отца. Само собой, эти самые служанки, которые не в силах вынести наших слез, без зазрения совести обрекут нас на воспаление легких, потому что горничная с нижнего этажа любит сквозняки, а причинять ей неудобство было бы невежливо. Ведь справедливости на свете нет, не зря же те самые люди, которые правы, как Франсуаза, бывают и не правы. Даже простенькие радости служанок наталкиваются на запреты или насмешки хозяев. Им нужен всегда какой-нибудь пустяк, но то по-дурацки сентиментальный, то вредный для здоровья. И служанки могут сказать: «Как же так, раз в год я попросила такую мелочь, и опять мне запретили». Между тем, хозяева разрешили бы куда больше, если бы это не было глупо и опасно для служанок – или для самих хозяев. Конечно, когда несчастная дрожащая горничная готова признаться в проступке, которого не совершала, и твердит: «Если надо, я уйду прямо сегодня вечером», трудно перед ней устоять. Но ведь нужно и уметь не остаться бесчувственными, когда старая кухарка, черпая силу и достоинство в материнском наследии и родительском клочке земли, разыгрывает трагедию, то и дело сотрясаясь от рыданий, изрекает патетические и грозные пошлости, и метлу держит, как скипетр, и величественно выпрямляется. В тот день я не то вспомнил, не то вообразил подобные сцены с участием нашей старой служанки, и с тех пор, несмотря на все зло, которое она готова была причинить Альбертине, я уже никогда не переставал любить Франсуазу любовью отчасти лихорадочной, но самой что ни на есть сильной, потому что она была основана на жалости.

Конечно, я целый день страдал, глядя на бабушкину фотографию. Она меня терзала. Но еще больше меня истерзал вечерний визит директора. Я заговорил с ним о бабушке, и он опять принялся выражать мне свои соболезнования; любя употреблять слова, которые не умел произносить, он, между прочим, сказал: «Все как в тот день, когда у вашей бабушки был омморок, я вам хотел сообщить, потому что по причине постояльцев это может навредить репутации отеля, не правда ли. Лучше бы она уехала в тот же вечер. Но она меня умолила ничего вам не говорить и обещала, что оммороков больше не будет, а если будет хоть один, она тут же уедет. Хотя управляющий этажом мне доложил, что потом у нее это было еще раз. Но боже мой, вы же старые клиенты, нам хотелось, чтобы вы были довольны, и тем более что никто не жаловался». Значит, у бабушки были обмороки, но она это от меня скрыла. И может быть, как раз тогда я ей грубил, и ей приходилось, перемогая дурноту, изо всех сил притворяться веселой, чтобы меня не раздражать, и делать вид, что прекрасно себя чувствует, чтобы ее не выставили из отеля. Я никогда раньше не слышал, чтобы кто-нибудь говорил «омморок», и если бы это слово относилось к кому-нибудь другому, оно бы меня, наверно, насмешило, но его диковинная пронзительная новизна, похожая на звучание причудливого диссонанса, надолго запала мне в память, пробуждая самые мучительные ощущения.

На другой день по маминой просьбе я вышел полежать на песке, или, вернее, в дюнах, там, где можно было укрыться за их отрогами, чтобы Альбертина и ее подруги меня не заметили. Сквозь мои закрытые веки проникал один только розовый свет, окрашенный внутренними оболочками глаз. Потом веки полностью сомкнулись. Тогда я увидел бабушку, сидящую в кресле. Она была слабенькая, почти неживая. Но я слышал ее дыхание; иногда по какому-нибудь знаку было ясно, что она слышит наш разговор с отцом. Но сколько я ее ни целовал, я не мог добиться от нее ни одного ласкового взгляда, не мог вызвать на ее щеки даже слабый румянец. У нее был отсутствующий вид, казалось, она меня не любит, не знает, а может быть, и не видит. Я не мог разгадать секрет ее равнодушия, изнеможения, безмолвного недовольства. Я увлек отца в сторонку. «Ты только глянь, – сказал я ему, – это же яснее ясного, она же все понимает. Она выглядит совершенно живой. Сюда бы твоего кузена, который уверял, что мертвые не живут! Она умерла уже больше года назад, и вот, продолжает жить. Но почему она не хочет меня поцеловать?» – «Посмотри, она, бедная, опять уронила голову на грудь». – «Но она же хотела ехать на Елисейские Поля». – «Чистое безумие!» – «Ты в самом деле полагаешь, что ей это может повредить, что она умрет еще больше? Не может быть, что она меня больше не любит. И сколько бы я ее ни целовал, она никогда больше мне не улыбнется?» – «Что ты хочешь, мертвые – это мертвые».

Спустя несколько дней мне уже приятно было смотреть на фотографию, которую сделал Сен-Лу; она уже не пробуждала воспоминаний о том, что мне рассказала Франсуаза, потому что ее рассказ поселился во мне и я к нему привык. И хотя теперь я представлял себе, какой больной и слабой она была в тот день, но благодаря бабушкиным уловкам, которым удавалось меня провести даже теперь, когда я узнал, как все было на самом деле, на фотографии она представала такой элегантной и беззаботной в этой шляпке, отчасти скрывавшей ее лицо, что казалась мне уже не такой страдающей, измученной, как я воображал раньше. И все же свинцово-серые щеки помимо ее воли хранили свое собственное выражение, как растерянный взгляд животного, чувствующего, что оно отмечено и обречено, и бабушка была похожа на приговоренную к смерти – в ней проступали невольная угрюмость, бессознательный трагизм, которые ускользали от меня, но мама никогда не в силах была смотреть на эту фотографию, потому что видела в ней не фотографию своей матери, а изображение ее болезни, надругательство, учиненное болезнью, жестоко унизившей бабушкино лицо.

Позже в один прекрасный день я решил передать Альбертине, что скоро смогу позвать ее в гости. Дело в том, что как-то утром началась удивительная в это время года жара, и вопли играющих детей, хохочущих купальщиков и продавцов газет огненными штрихами и языками пламени описали мне раскаленный пляж, который окропляли своей свежестью набегавшие на песок маленькие волны; под аккомпанемент их плеска начинался симфонический концерт, и скрипки вибрировали подобно рою пчел, заблудившихся над морем. Мне тут же захотелось вновь услыхать смех Альбертины, повидать ее подруг, девушек на фоне волн, оставшихся в моей памяти неотъемлемой прелестью Бальбека и главной его флорой; и, покуда морская вода, потихоньку прибывая с каждой волной прибоя, полностью перекрывала хрустальными своими струями мелодию, наплывавшую отдельными фразами, подобными ангелам-лютнистам на вершине итальянского собора, что вздымаются между коньками кровель из голубого порфира и дымящейся яшмы, я решился на будущей неделе отправить с Франсуазой записочку Альбертине. Но в тот день, когда Альбертина появилась, погода опять испортилась, похолодало, и вдобавок мне не представилось случая услыхать ее смех: она пребывала в скверном настроении. «В этом году в Бальбеке убийственно скучно, – сказала она мне. – Постараюсь здесь не задержаться. Вы же знаете, я здесь с самой Пасхи, уже больше месяца. Здесь нет никого. Прямо смешно». Проводив Альбертину до Эгревиля – она, по ее собственным словам, «курсировала» между виллой г-жи Бонтан у самого моря и Энкарвилем, где ее приютили родители Розмонды, – я, несмотря на недавний дождь и на то, что небо каждую минуту менялось, отправился пройтись в одиночестве в сторону той дороги, по которой катил экипаж г-жи де Вильпаризи, когда мы с бабушкой ездили с ней погулять; из-за луж, не успевших высохнуть под ярким солнцем, земля превратилась в настоящее болото, а я думал про бабушку: когда-то она двух шагов не могла пройти, чтобы не заляпаться грязью. Но как только я дошел до дороги, мне открылось ослепительное зрелище. Там, где в августе нам с бабушкой были видны только листья и приблизительное место каждой яблони, теперь, насколько достигал взгляд, деревья стояли в полном цвету, невообразимо роскошные, утопая ногами в грязи, сверху донизу в бальных туалетах, ничуть не стараясь поберечь от пятен свой розовый, невиданно прекрасный атлас, сверкавший на солнце; море вдали на горизонте служило яблоням задним планом, как на японской гравюре; если я задирал голову к небу, видневшемуся между цветами, чтобы глянуть на его безмятежную, но будто неистовую синеву, яблони словно раздвигались, чтобы я рассмотрел всю эту райскую глубину. Под небесной лазурью чуть дрожали на легком, но холодном ветерке рдеющие соцветия. Голубые синички слетали на ветки и снисходительно прыгали среди цветов, словно какой-нибудь любитель экзотического колорита искусственно создал эту живую красоту. Она трогала до слез, потому что, как ни вникай в ее утонченно-искусные изыски, чувствовалось, что она природная, что яблони стоят в чистом поле, как крестьянки на большой французской дороге. Потом солнечные лучи внезапно сменились дождевыми струями; они исполосовали весь горизонт, затянули вереницу яблонь в свою серую сеть. Но яблони продолжали вздымать ввысь свою цветущую розовую красоту под ветром, теперь уже ледяным, под потоками ливня – это был весенний день.

Глава вторая

Тайны Альбертины. Девушки, которых она видит в зеркале. Незнакомая дама. Лифтер. Г-жа де Камбремер. Радости г-на Ниссима Бернара. Первый набросок странного характера Мореля. Г-н де Шарлюс обедает у Вердюренов.

Опасаясь, как бы удовольствие от этой одинокой прогулки не ослабило во мне воспоминаний о бабушке, я пытался их оживить, думая о ее великих душевных страданиях; в ответ на мой призыв эти страдания пытались воссоздаться у меня в сердце, воздвигали там свои исполинские устои; но сердце мое, вероятно, было недостаточно велико для них, такое большое горе было мне не по силам; не успев полностью перестроиться, внимание мое развеивалось, и ребра свода обваливались, не успевая соединиться, – так обрушиваются волны, не успевая сомкнуться в купол. А ведь я хотя бы из собственных сновидений мог бы узнать, что моя скорбь об утрате слабеет, потому что бабушка снилась мне уже не так ужасно угнетенной своим небытием. Я по-прежнему видел ее больной, но она уже поправлялась, я замечал, что ей лучше. А если она намекала на свои страдания, я смыкал ей рот поцелуями и уверял, что теперь она уже исцелилась навсегда. Хотел бы я заставить скептиков признать, что смерть на самом деле – болезнь, от которой можно оправиться. Но я больше не замечал в бабушке той бесценной непосредственности, что раньше. Ее слова были только бледными послушными ответами, простыми откликами на мои, и сама она была только отражением моей собственной мысли.

Я еще неспособен был почувствовать физическое удовольствие, как прежде, но Альбертина уже опять начинала внушать мне что-то вроде стремления к счастью. Грезы о разделенной нежности, которые всегда в нас бродят, в силу сродства легко смешиваются с воспоминанием о женщине, с которой мы испытали наслаждение, – нужно только чтобы воспоминание стало уже достаточно смутным. Это чувство напоминало мне разные выражения на лице Альбертины, более ласковые, менее веселые, совсем не такие, как те, о которых могло бы напомнить физическое желание; оно, это чувство, было и не таким настойчивым, как желание, и я бы охотно отложил его утоление на будущую зиму и не стал бы пытаться повидать Альбертину в Бальбеке до ее отъезда. Но физическое желание оживает даже посреди острого горя. В кровати, где мне велено было подолгу лежать каждый день, я мечтал, чтобы пришла Альбертина и возобновила наши прежние игры. Ведь даже в той самой спальне, где умер ребенок, его родители вскоре опять сплетутся телами, чтобы дать жизнь брату маленького покойника. Пытаясь отвлечься от желания, я подходил к окну и смотрел, какое сегодня море. Как и в первый год, в разные дни море редко бывало одинаковым. Кстати, на то, что было в первый приезд, оно тоже было совсем непохоже – то ли потому, что теперь были весна и грозы, то ли потому что, хотя мой приезд пришелся на то же число, что в прошлый раз, но погода была другая, более переменчивая, она бы не понравилась ленивому, туманному и трепетному морю, дремлющему в знойные дни на пляже и чуть заметно вздымающему свою синюю грудь тишайшими вздохами, наверно (скорее всего), потому что мои глаза, наученные Эльстиром запоминать в точности то, что когда-то я добровольно отбрасывал, долго вглядывались в то, чего в первый год не умели замечать. Тогда меня сильно поражало противоречие между сельскими прогулками в обществе г-жи де Вильпаризи и этой текучей, недостижимой и мифологической близостью вечного Океана, но теперь оно больше для меня не существовало. А море и само теперь в иные дни казалось мне почти пасторальным. Когда выпадали по-настоящему ясные дни, что случалось достаточно редко, жара пролагала по водам, как по полю, пыльную белую дорогу, позади которой, подобно деревенской колокольне, высилось тонкое острие рыбацкой лодки. Буксир, от которого виднелась только труба, дымил на просторе, как дальний завод, а на горизонте только белый выпуклый квадрат, наверняка изображенный с помощью паруса, но на вид плотный, словно высеченный из известняка, напоминал залитый солнцем угол дома, поставленного отдельно от других, – больницы или школы. И облака, и ветер в те дни, когда он добавлялся к солнцу, довершали если не ошибку в рассуждениях, то по меньшей мере иллюзию, возникшую с первого взгляда, подсказку воображения. Потому что чередование пространств, окрашенных в разные цвета и четко отделявшихся одно от другого, как те, что получаются в поле, когда соседние участки засеяны разными культурами, и шероховатые, желтые, грязные на вид неровности на поверхности моря, подъемы и спуски, укрывавшие от взгляда лодку или команду проворных матросов, – все это в грозовые дни было похоже на жатву и превращало океан в нечто такое разнообразное, такое плотное, такое бугристое, такое густонаселенное, такое обжитое, словно это была проезжая дорога, по которой я когда-то не колеблясь совершал прогулки. А как-то раз, не в силах сопротивляться влечению, я, вместо того чтобы вернуться в кровать, оделся и собрался в Энкарвиль на поиски Альбертины. Я хотел попросить ее проехаться со мной в Дувиль, где рассчитывал навестить г-жу де Камбремер в Фетерне и г-жу Вердюрен в Распельере. Альбертина подождала бы меня на пляже, а к ночи мы бы вместе вернулись в отель. Я думал сесть в местный поезд – от Альбертины и ее подруг я когда-то узнал все словечки, которыми его называют в этих краях: и «юла» (за то, что без конца кружит), и «драндулет» (за то, что медленно тащится), и «Трансатлантик», за оглушительную сирену, которой он отпугивал прохожих, и «дековилька»[144], и «фуник» (хотя с фуникулером у него не было ничего общего, но ведь он карабкался по скале, а «дековилькой» эта дорога, собственно говоря, тоже не была, но ширина колеи у нее была 60 сантиметров), и Б.А.Г., потому что поезд этот ехал из Бальбека в Гральваст через Ангервиль, а также Т.Ю.Н., потому что он относился к Трамвайным линиям Южной Нормандии. Я расположился в вагоне, где не было других пассажиров; солнце палило вовсю, от жары было не продохнуть; я опустил синюю шторку, пропускавшую только один лучик. И тут же я увидел бабушку – она сидела в вагоне, как при нашем отъезде из Парижа в Бальбек, когда расстроилась, что я пью пиво, и чтобы этого не видеть, закрыла глаза и притворилась спящей. Когда-то мне невыносимо было смотреть, как она страдала, когда дедушка пил коньяк, – и вот потом я причинил ей еще худшее страдание: мало того что ей пришлось смотреть, как я по чьему-то совету пью то, что, по ее мнению, пагубно для моего здоровья, но я еще и вынудил ее смириться с тем, что буду пить, сколько мне вздумается; и это еще не все: вспышками ярости и приступами удушья я добился от нее соучастия, она сама мне посоветовала коньяк, и до сих пор передо мной стоит немая картина ее полного и безнадежного смирения, ее сомкнутых глаз. Это воспоминание, как по мановению волшебной палочки, вернуло мне мою душу, которую я с некоторых пор начинал терять; что мне было делать с Альбертиной, когда губы мои были одержимы только безнадежным желанием поцеловать умершую? Что я мог сказать Камбремерам и Вердюренам, когда мое сердце билось так сильно, потому что в нем все время клубилась боль, которую чувствовала бабушка? Я не в силах был оставаться в вагоне. Как только поезд остановился в Менвиль-ла-Тентюрьер, я, отказавшись от своих планов, вышел из вагона. Менвиль с некоторых пор приобрел изрядное значение и особую репутацию, потому что неподалеку от него по приказу некоего торговца роскошью, владельца нескольких казино, выстроили заведение, поражающее великолепием дурного вкуса, – мы еще к нему вернемся; откровенно говоря, это был первый публичный дом для людей из общества, выстроенный на французском побережье. Он был единственным. Подобные заведения есть в любом порту, но годятся они только для моряков и любителей экзотики, которые забавляются, видя в дверях, овеянных дурной славой, в двух шагах от старинной церкви, почти такую же древнюю, почтенную и замшелую хозяйку, которая поджидает возвращения рыбацких судов.

Удалившись от ослепительного непотребного дома, дерзко красовавшегося несмотря на бесплодные протесты, с которыми жители обращались к мэру, я вышел на прибрежные скалы и побрел по извилистым тропам в сторону Бальбека. Я услыхал зов боярышника, но не стал отвечать. Цветы боярышника, не такие роскошные, как яблоневые, считали, что те изрядно грубоваты, хотя признавали, что их розовые лепестки пышут свежестью, как у дочек крупных производителей сидра. Цветы боярышника знали, что хоть приданое у них победнее, но поклонников больше, и чтобы понравиться, им довольно их измятых белоснежных платьиц.

Когда я вернулся в отель, швейцар вручил мне извещение о кончине за подписью маркиза и маркизы де Гонневиль, виконта и виконтессы д’Амфревиль, графа и графини де Берневиль, маркиза и маркизы де Гренкур, графа д’Аменонкур, графини де Менвиль, графа и графини де Франкто, графини де Шаверни, урожденной Эглевиль; я понял, почему я его получил, только обнаружив имена маркизы де Камбремер, урожденной дю Мениль Ла Гишар, маркиза и маркизы де Камбремер, и прочитав, что покойница была кузиной Камбремеров и звалась Элеонорой-Эфразией-Гумбертиной де Камбремер, графиней де Крикто. Во всем многолюдстве этого провинциального семейства, чье перечисление заполняло одну изящную и убористую строчку письма за другой, не было ни одного буржуа, но и ни одного громкого титула, зато были представлены все до последнего местные дворяне, чьи певучие имена отсылали ко всем примечательным местам этого края и кончались на звонкое «виль», «кур», а иногда на более глухое «то». Они были одеты черепицей своего замка или штукатуркой церкви, их трясущиеся головы едва возвышались над сводом или крышей здания, и лишь головные уборы в виде нормандских фонарей в куполах или конусообразных фахверковых крыш придавали им такой вид, будто они протрубили сбор всех очаровательных деревень, расположившихся уступами или рассеянных на пятьдесят лье кругом, и построили их тесной шеренгой, без единого просвета, без единого чужеродного элемента, в строгом прямоугольном порядке аристократического письма с черной каймой.

Мама поднялась к себе в номер, размышляя над фразой мадам де Севинье: «Я не вижусь ни с кем из тех, кто хочет отвлечь меня от вас; говоря без недомолвок, они хотят помешать мне думать о вас, а это меня оскорбляет»[145]; дело в том, что председатель суда посоветовал ей «отвлечься». Мне он шепнул: «Там принцесса Пармская». Я испугался, но, видя, что женщина, на которую мне указал судья, не имеет никакого отношения к ее королевскому высочеству, успокоился. Принцесса зарезервировала комнату, чтобы переночевать на обратном пути от принцессы Люксембургской, и это произвело на многих такое впечатление, что каждую новоприбывшую даму принимали за принцессу Пармскую, а я поднялся в мой номер под крышей и заперся там.

Мне не хотелось сидеть в одиночестве. Было только четыре часа. Я попросил Франсуазу сходить к Альбертине и попросить ее провести остаток дня со мной.

Пожалуй, я бы солгал, говоря, что уже тогда зародилось то беспрерывное горестное недоверие, которое впоследствии внушала мне Альбертина, и тем более особый, главным образом гоморрский привкус этого недоверия. Наверно, именно с этого дня к моему ожиданию начала примешиваться тревога, хотя ожидать мне приходилось и раньше. Франсуаза ушла и не возвращалась так долго, что я уже начал отчаиваться. Я не зажигал лампы. Было уже почти темно. На ветру хлопал флаг казино. И совсем уже глупо в тишине, покуда море набегало на песчаный берег, остановившаяся перед отелем шарманка, словно голос, выражавший и преувеличивавший нервную смуту этого беспокойного и фальшивого времени дня, играла венские вальсы. Наконец Франсуаза вернулась – но одна. «Уж я спешила как только могла, но она не хотела идти, пока у нее прическа не в порядке. Битый час помадилась, а всех дел-то было на пять минут. Сейчас тут запахнет, как в парфюмерной лавке. Она сию минуту придет, отстала, чтобы перед зеркалом волосы поправить. Я думала, она уже здесь». Альбертина появилась далеко не сразу. Но на этот раз она была такая веселая, такая милая, что моя печаль развеялась. Вопреки сказанному в прошлый раз, она объявила, что останется на все лето, и спросила, не можем ли мы, как в предыдущий мой приезд, видеться каждый день. Я возразил, что сейчас мне слишком тяжело на душе и лучше я буду посылать за ней время от времени, в последнюю минуту, как в Париже. «Если вам когда-нибудь будет тоскливо или если сердце вам подскажет, посылайте за мной без малейших колебаний, я сразу примчусь, и если вы не опасаетесь, что в отеле это вызовет возмущение, я пробуду у вас так долго, как вы только пожелаете». Когда Франсуаза ее доставила, у нее был такой же довольный вид, как всегда, когда она ради меня сделала что-то трудное и сумела меня порадовать. Но к самой Альбертине ее радость не имела отношения, и уже на другой день мне пришлось выслушать от нее глубокомысленные слова: «Не нужно бы вам, сударь, встречаться с этой барышней. Уж я-то вижу, что она за особа, ждите от нее неприятностей». Провожая Альбертину, я увидел в освещенном ресторане принцессу Пармскую. Я только глянул на нее, сам постаравшись не попасться ей на глаза. Но признаться, я видел несомненное величие в той царственной любезности, которая заставила меня в свое время усмехнуться в гостях у Германтов. Монархи повсюду у себя дома, это непреложный закон, который пустыми и бессмысленными обычаями отражается в этикете, вроде того, что хозяин дома должен держать в руке шляпу в собственном жилище, чтобы показать, что сейчас он не у себя, а в гостях у государя. Принцесса Пармская, быть может, этого для себя не формулировала, но это вошло ей в плоть и кровь, и хотя вела она себя всякий раз по обстоятельствам, но само это понятие всегда лежало в основе ее поступков. Встав из-за стола, она вручила Эме щедрые чаевые, как будто он находился здесь исключительно ради нее и она, покидая замок, вознаграждает приставленного к ней доверенного слугу. К тому же она не ограничилась чаевыми, а с милостивой улыбкой сказала ему несколько любезных и лестных слов, усвоенных от матери. Еще немного, и она бы объявила, что отель содержится в таком же прекрасном состоянии, что и вся процветающая Нормандия и что для нее Франция лучшая страна во всем мире. Другая монета скользнула из рук принцессы в руки смотрителя винного погреба, которого она попросила позвать, желая выразить ему свое удовлетворение, словно генерал после смотра. В этот момент лифтер принес ей ответ на какую-то записку и тоже удостоился похвалы, улыбки и чаевых – и все это сопровождалось ободряющими и смиренными словами, которые должны были доказать слугам, что она ничем не лучше их. Эме, смотритель винного погреба, лифтер и другие решили, что невежливо было бы не улыбаться до ушей даме, которая им улыбается, и вскоре принцессу окружала целая толпа слуг, с которыми она благожелательно беседовала; для роскошного отеля это было необычно, и те, кто проходил мимо, не зная, кто она такая, думали, что видят перед собой постоянную посетительницу Бальбека, которая в силу скромного происхождения или профессиональной заинтересованности (может, она жена поставщика шампанского) отличается от прислуги меньше, чем по-настоящему важные постояльцы. А я думал о пармском дворце, о наставлениях, наполовину религиозных, наполовину политических, которые получила в свое время принцесса, – и вот теперь она ведет себя так, будто должна снискать любовь народа, потому что в один прекрасный день будет им править, и более того, уже правит.

Я вернулся к себе в номер, но я был там не один. Я слышал, как кто-то с чувством играет пьесы Шумана[146]. Бывает, конечно, что люди, даже те, кого мы больше всех любим, заражаются исходящими от нас печалью или раздражением. Однако есть нечто, способное взбесить куда сильнее, чем любой человек: это рояль.

Альбертина заставила меня записать числа, когда она будет на несколько дней уезжать в гости к подругам; кроме того, она дала мне их адреса на случай, если она мне понадобится, ведь все они жили недалеко от Бальбека. Таким образом вокруг нее сами собой сплелись цветочные цепочки, помогавшие ее найти. Смею признаться, что многие ее подруги, когда я ее еще не любил, дарили мне на каком-нибудь пляже блаженные мгновения. Этих юных приятельниц, как мне помнилось, было не так уж много. Но недавно я их припомнил, в памяти у меня всплыли их имена. Выходило, что тем летом свои мимолетные милости мне дарили двенадцать девушек. Затем мне на ум пришло еще одно имя, и их стало тринадцать. С детской жестокостью я решил на этом остановиться. Увы, я сообразил, что забыл самую первую, Альбертину, которой к тому времени уже не было на свете, – она была четырнадцатой.

Но продолжу свое повествование: итак, я записал имена и адреса девушек, у которых я ее найду в день, когда ее не будет в Энкарвиле, но на самом деле я рассчитывал использовать эти дни, чтобы ездить к г-же Вердюрен. Впрочем, к разным женщинам нас не всегда влечет с одной и той же силой. В такой-то вечер мы не можем обойтись без одной из них, а потом месяц или два она нас совершенно не будет волновать. А затем, по закону чередования, исследовать который здесь не место, после великого плотского утомления оказывается, что та, чей образ преследует нас в момент мимолетного изнеможения, – это женщина, которую мы готовы не более чем поцеловать в лоб. Что до Альбертины, то я видел ее редко и только по вечерам, время от времени, когда не мог без нее обойтись. Если такое желание нападало на меня, когда она оказывалась слишком далеко от Бальбека, чтобы отправлять за ней Франсуазу, я просил лифтера уйти с работы пораньше и посылал его в Эгревиль, в Ла-Сонь, в Сен-Фришу. Он входил ко мне в номер, но дверь оставлял открытой, потому что, хоть он и выполнял старательно свою работу, поистине тяжелую (с пяти утра ему нужно было несколько раз произвести уборку), но никак не мог решиться совершить усилие и закрыть за собой дверь, а когда ему замечали, что дверь открыта, он возвращался и, напрягаясь изо всех сил, легонько ее толкал. С типичной для него демократической гордыней, которой не умеют проявить многочисленные представители свободных профессий – адвокаты, врачи, литераторы (ведь они только на словах зовут других адвокатов, литераторов или врачей «собратьями»), – он, с полным основанием используя обозначение, принятое только в таких замкнутых сословиях, как, например, академическое, говорил мне о рассыльном, через день работавшем лифтером: «Я попрошу коллегу меня подменить». Гордыня, впрочем, не мешала ему ради улучшения того, что он называл своим содержанием, принимать за свои услуги вознаграждение, за которое Франсуаза его возненавидела всем сердцем: «Да, он на первый-то взгляд ни дать ни взять невинная овечка, зато иной раз такой грубиян – хоть уши затыкай. Все они вымогатели». К этой категории она в свое время так часто причисляла Элали, а теперь – что в грядущем повлекло за собой многие несчастья – уже и Альбертину, потому что наша служанка часто замечала, как я просил у мамы для моей весьма небогатой подружки всякие мелочи, безделушки, и ей, Франсуазе, это казалось непростительным, ведь у г-жи Бонтан была одна-единственная «прислуга за все». Лифтер проворно сбрасывал одежку, которую я бы назвал ливреей, а он именовал мундиром, появлялся в соломенной шляпе, с тростью, тщательно следил за походкой и осанкой, потому что мать учила его никогда не вести себя как «рабочий» или «рассыльный». Подобно тому как наука благодаря книгам становится доступна рабочему, который, окончив работу, уже перестал быть рабочим, точно так же нашему лифтеру благодаря канотье и паре перчаток становилась доступна элегантность; вечером, перестав возить постояльцев на своем лифте, он, подобно молодому хирургу, сбросившему халат, или сержанту Сен-Лу без мундира, превращался в безупречного светского человека. Впрочем, в своем деле он был не лишен честолюбия и таланта, ловко управлялся со своей кабиной и не давал ей застревать между этажами. Но изъяснялся он небезупречно. Я верил в его честолюбие, потому что о швейцаре, которому он подчинялся, он говорил: «мой швейцар» таким же тоном, как владелец парижского особняка сказал бы «мой привратник». В речи нашего лифтера многое казалось мне странно: он, пятьдесят раз на дню слышавший, как постояльцы зовут «лифт!», сам всегда говорил только «люфт». Кое-что в нем крайне меня раздражало: любое мое высказывание он перебивал выражением «А то как же!» или «А то!» – как будто мое замечание было настолько очевидным, что пришло бы в голову кому угодно, или как будто одобрение полагалось не мне, а ему самому, поскольку именно он привлек мое внимание к тому, о чем я говорю. Энергичные восклицания «А то как же!» или «А то!» поминутно срывались с его губ, касаясь вещей, о которых он сам даже никогда не задумывался, и меня это настолько бесило, что я тут же начинал утверждать нечто противоположное, лишь бы доказать ему, что он ничего не понимает. Но и на второе утверждение, противоречившее первому, он точно так же отзывался «А то как же!» или «А то!», как будто без этих выражений никак нельзя было обойтись. Трудно мне было примириться и с тем, что некоторые словечки, относившиеся к его профессии и потому совершенно уместные в прямом смысле, он употреблял только в переносном, что звучало как потуги весьма дурацкого остроумия, – например, выражение «крутить педали». Никогда он не употреблял его, если ездил по поручениям на велосипеде. Но когда шел пешком и торопился к определенному времени, то желая подчеркнуть, что шел быстро, говорил: «А уж как я крутил педали!» Лифтер был невелик ростом, корявого сложения и довольно безобразный. Это не мешало ему всякий раз, когда заходила речь о молодом человеке высокого роста, стройном и статном, замечать: «Да, знаю, это тот, что одного роста со мной». А однажды я ждал, что он принесет мне записку с ответом, и услыхал шаги на лестнице; в нетерпении я отворил дверь моего номера и увидал рассыльного, прекрасного, как Эндимион[147], с невообразимо правильными чертами лица; он нес записку одной незнакомой даме. Когда лифтер вернулся, я рассказал ему, с каким нетерпением его ждал и как подумал, что он идет по лестнице, но это оказался рассыльный из отеля «Нормандия». «Да, знаю, кого вы имеете в виду, – отвечал он, – там есть один парень моего роста. И лицом тоже он так на меня похож, что нас впору перепутать, он прямо как мой брат родной». И наконец, он притворялся, что все понял с первой секунды, и, когда ему велели что-нибудь сделать, отвечал: «Да, да, да, да, да, я все отлично понял», да с такой уверенностью, с такой понятливостью в голосе, что некоторое время это меня обманывало; но по мере того как лучше узнаешь людей, они, как металл, погруженный в едкий раствор, мало-помалу теряют свои достоинства (а иногда и недостатки). Собираясь дать ему указания, я заметил, что он оставил дверь открытой; я ему об этом сказал – я опасался, что нас услышат; он снизошел до моего пожелания и пошел прикрыть дверь. «Это для вашего удовольствия. Но на этаже нет никого, кроме нас двоих». И тут же я услышал, как мимо номера идет человек, потом двое, потом трое. Я разъярился – ведь нас могли услышать, но главное, я убедился, что лифтера ходьба по коридору ничуть не удивляет, это обычное явление. «Ну да, горничная из соседнего номера приходила взять свои вещи. Не беда, это хранитель винного погреба отнес на место ключи. Нет-нет, пустяки, говорите свободно, это мой коллега заступает на дежурство». Но оттого, что мне сообщали, по какой причине проходят все эти люди, досада моя при мысли, что они могут меня услышать, меньше не становилась; я строго приказал ему пойти и закрыть дверь, и он не то чтобы закрыл ее плотно – это превышало силы велосипедиста, мечтавшего о мотоцикле, – но прикрыл чуть-чуть больше. «Так нам будет спокойнее». Нам было настолько спокойнее, что в номер вошла какая-то американка, которая тут же и вышла, сказав в оправдание, что ошиблась номером. «Вы привезете ко мне эту девушку, – сказал я ему, сам хлопнув как следует дверью (тут же другой рассыльный прибежал проверять, не распахнулось ли где-нибудь окно). Запомните хорошенько: мадмуазель Альбертина Симоне. Впрочем, ее имя написано на конверте. Просто скажите ей, что это от меня. Она приедет с удовольствием», – добавил я, чтобы его ободрить, а самому не слишком унижаться. «А то как же!» – «Нет, то, что она приедет с удовольствием, совсем не очевидно. Из Бернвиля добираться сюда очень неудобно». – «Понял!» – «Вы скажете ей, чтобы приехала с вами». – «Да, да, да, прекрасно понял вас», – отвечал он четко и с понятием; но его тон давно уже не производил на меня «впечатления», потому что я знал – он отвечает чисто автоматически и под его четкостью скрывается бездна рассеянности и глупости. – «В котором часу вы вернетесь?» – «Да недолго не обернусь, – отвечал лифтер, употребляя то самое „двойное отрицание“, против которого так негодовала Белиза[148]. – Чего же мне не сходить-то. Вот как раз нонеча нам уходить запретили, потому как на обед общество собиралось на двадцать приборов. А как раз мой черед был уходить нонеча. Так что вечером мне уйти святое дело. На велик сяду да покачу. Туда и назад». Спустя час он явился и сообщил: «Месье заждался, но барышня со мной приехала. Ждет внизу». – «Вот как, спасибо, а швейцар не будет недоволен?» – «Господин Поль? Да он и не знает, куда я ездил. Привратник – и тот ничего сказать не может». Но как-то раз я ему сказал: «Вы непременно должны ее привести», а он, вернувшись, с ухмылкой доложил: «Я ее, знаете, не нашел. Ее там нету. А ждать мне долго-то никак, а то моего коллегу за такое уже отправили с работы». (Мой лифтер вместо «поступить на службу» говорил «заступить»: «мне бы заступить на почту», зато в случае увольнения, желая, вероятно, смягчить выражение, если речь шла о нем самом, или изложить суть дела с вероломной слащавостью, если это касалось другого человека, говорил: «Я знаю, что его отправили».) И улыбался он не от злорадства, а от застенчивости. Он надеялся приуменьшить значение своего промаха, высказываясь о нем в шутливой форме. Так же точно, когда он говорил: «Я ее, знаете, не нашел», он не имел в виду, что я об этом уже знаю. Наоборот, он был уверен, что я об этом понятия не имею, и это внушало ему опасения. Вот он и вставлял свое «знаете», чтобы избежать терзаний, которые испытывал, докладывая мне об этом. Никогда не следует сердиться на тех, кто, провинившись перед нами, принимается хихикать и ухмыляться. Они это делают вовсе не потому что издеваются над нами, а из страха перед нашим недовольством. Отнесемся с жалостью к тем, кто некстати смеется, проявим к ним как можно больше мягкости. Растерянность лифтера, как приступ болезни, не только отразилась у него на лице апоплексическим румянцем, но и сказалась на языке, который внезапно стал вульгарным. В конце концов он объяснил мне, что Альбертина отлучилась из Эгревиля и вернется только в девять часов, а если нечаянно (он имел в виду случайно) приедет пораньше, то ей передадут, чтобы приезжала, и в любом случае она приедет до часу ночи.

Но моя жестокая подозрительность начала нарастать не в тот вечер, а позже. Сразу скажу, что она родилась из замечания, услышанного мной от Котара, хотя событие, которое я имею в виду, произошло только спустя несколько недель. Альбертина и ее подруги в тот вечер решили затащить меня в казино в Энкарвиле, но я хотел нанести визит г-же Вердюрен, уже не раз меня зазывавшей, и не пошел бы с ними, если бы на беду не застрял в Энкарвиле из-за неисправности трамвая – на его ремонт требовалось несколько часов. Я расхаживал взад и вперед, ожидая, пока устранят неисправность, как вдруг столкнулся лицом к лицу с доктором Котаром, приехавшим в Энкарвиль на консультацию. Я был даже не уверен, надо ли с ним здороваться, ведь он не ответил ни на одно из моих писем. Но дружелюбие проявляется в людях по-разному. Воспитание не привило Котару строгих правил хорошего тона, прекрасно знакомых светским людям, но зато он был преисполнен благих намерений; увы, никто о них не подозревал и не допускал их существования, пока ему не подворачивался случай их проявить. Он извинился, сказал, что получил мои письма, рассказал Вердюренам, что я в Бальбеке, уверил меня, что они очень хотят со мной повидаться, и посоветовал их навестить. Он даже хотел отвезти меня к ним этим же вечером, он как раз собирался сесть на местный поезд и поехать к ним ужинать. Я колебался, до его поезда еще оставалось время, неисправность должны были устранять еще долго, и я предложил ему заглянуть в маленькое казино, одно из заведений, показавшихся мне такими унылыми в первый вечер по приезде; теперь в нем царила суматоха, здесь было полно девушек, которые за неимением кавалеров танцевали друг с дружкой. Андре подбежала ко мне скользящим шагом; я рассчитывал уехать вместе с Котаром к Вердюренам, но тут решительно отказался от его предложения – уж больно мне захотелось остаться с Альбертиной. Я как раз услышал, как она хохочет. И ее смех напоминал телесно-розовые розы, их благоуханное нутро, к которому он ластился, и острый, чувственный, самобытный, как аромат герани, словно уносил с собой почти осязаемые, возбуждающие и тайные его частички.

Какая-то незнакомая девушка села за рояль, и Андре пригласила Альбертину на тур вальса. Я был счастлив, что останусь в этом маленьком казино с девушками, и обратил внимание Котара на то, как прекрасно они танцуют. Но он с его дурным воспитанием не обратил внимания, что я знаком с этими девушками, хоть и видел наверняка, как я с ними здороваюсь; он ответил мне с профессиональной медицинской точки зрения: «Да, но их родители напрасно разрешают дочерям привыкать к подобным вещам. Уж я бы своим не позволил сюда приходить. Они хотя бы хорошенькие? Не могу рассмотреть. Нет, вы поглядите, – добавил он, указывая мне на Альбертину и Андре, которые медленно вальсировали, прижавшись друг к другу, – я забыл лорнет и плохо вижу, но они наверняка испытывают острое чувственное наслаждение. Мало кто знает, что у женщин самое чувствительное место – это грудь. И видите, их груди тесно прижаты друг к другу». В самом деле, Андре и Альбертина припали друг к другу, не отстраняясь ни на миг. Не знаю, услыхали они или угадали то, о чем вслух размышлял Котар, но, продолжая вальсировать, они слегка отстранились друг от друга. Андре что-то сказала Альбертине, и та засмеялась тем же проникновенным и глубоким смехом, который я уже недавно слышал. Но теперь волнение, которое вызвал у меня этот смех, причинило мне только боль; казалось, Альбертина смеется, потому что дает подруге почувствовать некий тайный и сладострастный трепет. Ее смех звучал, как первые или последние аккорды неведомого праздника. Я ушел вместе с Котаром, рассеянно поддерживая с ним разговор, но все время мысленно возвращался к сцене, которую только что видел. Не то чтобы разговор с Котаром меня не интересовал. В его словах даже появилась язвительность, когда мы заметили доктора Бульбона, который, впрочем, нас не видел. Он ненадолго приехал пожить на другой стороне Бальбекского залива; там его часто приглашали на консультации. А Котар, хотя и объявлял, что не занимается медициной на каникулах, надеялся приобрести на этом побережье влиятельных пациентов, и Бульбон ему был в этом помехой. Разумеется, бальбекский врач не мог всерьез помешать Котару. Просто он был очень добросовестный, знал все на свете и стоило при нем заговорить о малейшем зуде, как он сразу сообщал вам в мельчайших деталях сложный состав мази или микстуры, полезной в этом случае. Как говорила на своем прекрасном наречии Мари Жинест, он умел «заговаривать» раны и язвы. Но известным он не был. Котару он как-то причинил небольшую неприятность. С тех пор как Котар захотел перейти со своей кафедры на кафедру терапии, он специализировался на интоксикациях. Интоксикации были рискованным новшеством в области медицины: из-за них аптекари изготовляли новые этикетки, на которых было сказано, что данное средство совсем не токсично, в отличие от других таких же снадобий, иной раз даже излечивает отравления. Такая реклама в моде в наше время; теперь едва ли сохранится в самом низу этикетки неразборчивым шрифтом, словно слабый след предыдущей моды, заверение в том, что данное снадобье было тщательно обезврежено. А еще польза интоксикаций состоит в том, что они успокаивают больного, который с радостью узнает, что его паралич – всего-навсего недомогание от интоксикации. Как-то раз в Бальбек на несколько дней приехал некий великий князь; он пригласил Котара, потому что у него сильно распух глаз, и доктор в обмен на несколько стофранковых купюр (ради меньшей суммы профессор не беспокоился) объявил, что причина воспаления – интоксикация, и предписал средства против интоксикации. Опухоль не спадала, великий князь, за неимением лучшего, обратился к обычному бальбекскому врачу, и тот за пять минут извлек из глаза соринку. На другой день опухоль спала. Однако более опасным соперником был специалист по нервным болезням. Это был краснолицый весельчак – во-первых, потому что общение с нервными болезнями не мешало ему быть здоровяком, а кроме того, он, здороваясь и прощаясь, успокаивал пациентов своим зычным смехом, даром что позже как ни в чем не бывало помогал своими могучими руками натягивать на них смирительные рубашки. Тем не менее, когда в свете люди говорили с ним о политике или литературе, он слушал с вниманием и благожелательностью, с явным интересом к предмету беседы, однако не спешил сразу объявлять свое мнение, точь-в-точь как во время осмотра больных. Но в конце концов, при всех своих талантах, он как-никак был специалистом. Так что вся ярость Котара была обращена на Бульбона. Я расстался с доктором, пообещав ему вскоре проведать его друзей Вердюренов, и поехал домой.

От того, что он сказал об Андре и Альбертине, на душе у меня было тяжело, но самые ужасные терзания я почувствовал позже, как бывает при отравлениях, которые начинают сказываться спустя некоторое время.

В тот вечер, когда лифтер ездил за Альбертиной, она, несмотря на его заверения, так и не приехала. Мы чаще влюбляемся не под впечатлением от чьего-то обаяния, а когда слышим что-нибудь вроде: «Нет, сегодня вечером я занята». Эта фраза не производит на нас особого впечатления, пока мы окружены друзьями; мы весь вечер веселимся и не заботимся об изображении, которое тем временем мокнет в соответствующем растворе; вернувшись домой, мы находим проявленный и безукоризненно четкий негатив. И тут мы спохватываемся, что наша жизнь – это уже не та жизнь, с которой мы готовы были расстаться накануне ради какой-нибудь чепухи: хотя мы по-прежнему не боимся смерти, но о разлуке даже подумать больше не смеем.

Словом, начиная не с часу (время, названное лифтером), а с трех часов ночи я не страдал, как когда-то, из-за того, что шансы на появление Альбертины уменьшались. Уверенность, что она уже не приедет, принесла мне полное и освежающее успокоение; я исходил из того, что эта ночь – обычная, такая же, как другие ночи, когда я ее не видел. На фоне этого небытия, с которым я примирился, приятно выделялась мысль о том, что я увижу ее завтра или в другой день. Иногда в вечера, заполненные ожиданием, тревога бывает вызвана лекарством, которое вы приняли. Страдалец, не разобравшись, воображает, что дело в той, которая к нему не пришла. В этом случае любовь рождается, как некоторые нервные болезни, от неправильного истолкования тягостных ощущений. Опровергать это истолкование бесполезно, по крайней мере в том, что касается любви, ведь каковы бы ни были причины этого чувства, оно всегда обманчиво.

На другой день Альбертина мне написала, что накануне, приехав в Эпревиль, не успела вовремя получить мою записку, и если я позвоню, приедет этим вечером; за словами ее письма, как за теми, что она как-то раз сказала мне по телефону, мне почудилось, что там у нее развлечения и люди, которых она мне предпочла. Меня снова затрясло от мучительного желания знать, что она там делала, от латентной любви, которую все мы носим в себе; на мгновение мне показалось, что эта любовь сейчас привяжет меня к Альбертине, но она только потрепетала, и ее последние всплески замерли прежде, чем она по-настоящему ожила.

В мой первый приезд в Бальбек я (да и Андре, по всей видимости, тоже) плохо понял характер Альбертины. Тогда я полагал, что главное в ней – легкомыслие, но не подозревал, что все наши мольбы не в силах ее удержать от праздника в саду, прогулки на осликах или пикника. Когда я приехал в Бальбек во второй раз, я стал подозревать, что ее легкомыслие кажущееся, что праздник в саду – это только предлог или даже выдумка. Вот что происходило всегда, хотя и выглядело по-разному (если смотреть с моей стороны стекла, конечно, а стекло это было совсем не прозрачное и я не мог знать, что на самом деле там, за стеклом): Альбертина страстно уверяла меня в своей нежности. Потом смотрела на часы, потому что ей надо было нанести визит какой-то даме, которая принимала, кажется, каждый день в пять часов в Энфревиле. Меня терзали подозрения, к тому же я скверно себя чувствовал и просил, умолял Альбертину остаться со мной. Но это было невозможно (и вообще ей уже через пять минут необходимо было уходить), потому что иначе эта дама рассердится, она не слишком гостеприимная, обидчивая и, по словам Альбертины, убийственно скучная. «Но можно же просто к ней не пойти». – «Нет, тетя меня учила, что прежде всего нужно быть вежливой». – «Но я замечал, что вы часто бываете невежливы». – «Ну, это другое, эта дама поссорит меня с тетей. У нас с ней и так уже испортились отношения. Она настаивает, что я должна наконец к ней сходить». – «Да ведь она принимает каждый день». Тут Альбертина чувствовала, что запуталась, и видоизменяла свои оправдания. «Она, само собой, принимает каждый день. Но сегодня я сговорилась с подругами, что мы у нее встретимся. Это будет не так скучно». – «Так вы, Альбертина, предпочитаете мне даму и ваших подруг? Чтобы избежать визита, на котором вам будет немного скучно, вы бросите меня одного, больного и несчастного?» – «Мне все равно, что там будет скучно. Но я не могу подводить подруг. Я их потом подвезу в моей двуколке. А иначе им не на чем будет ехать домой». Я напоминал Альбертине, что до десяти вечера из Энфревиля ходят поезда. «Все это так, но знаете, нас, может, пригласят остаться на обед. Она очень гостеприимная». – «Ну и что, а вы откажетесь». – «Тетя рассердится». – «В конце концов, вы можете пообедать и сесть на десятичасовой поезд». – «Так-то оно так…» – «По-вашему, невозможно пообедать в городе и вернуться назад поездом? Но постойте, Альбертина, мы поступим очень просто: я чувствую, что свежий воздух пойдет мне на пользу; поскольку вы не можете бросить свою даму, я сам провожу вас до Энфревиля. Ничего не бойтесь, до башни Элизабет (это была вилла дамы) я не дойду, ни дамы, ни ваших подруг не увижу». У Альбертины был такой вид, словно ей нанесли тяжелый удар. Голос у нее пресекся. Она сказала, что морские купания не пошли ей на пользу. «Если я вас провожу, вам это будет неприятно?» – «Да как вы могли подумать, вы же знаете, что гулять с вами для меня огромное удовольствие». Произошел резкий поворот. «Раз уж мы пойдем гулять вместе, – сказала она, – почему бы нам не отправиться в другую сторону от Бальбека, пообедаем вместе. Это было бы так славно. На самом деле то побережье гораздо живописней. А то я уже сыта этим Энфревилем и всем прочим, всей этой ядовитой зеленью». – «Но подруга вашей тетки обидится, если вы не приедете». – «Ничего, пообижается и простит». – «Нехорошо обижать людей». – «Да она даже не заметит, у нее приемы каждый день; поеду к ней завтра, или послезавтра, или через неделю, или через две – какая ей разница». – «А ваши подруги?» – «Ну, они меня столько раз подводили, теперь моя очередь». – «Но с той стороны, куда вы предлагаете пойти, поезда хотят только до девяти». – «Тоже мне беда! До девяти нам хватит. И потом, никогда не надо задумываться насчет обратного пути. Всегда найдется двуколка или велосипед, а на худой конец на своих двоих доберемся». – «Всегда найдется, Альбертина? Как у вас все просто! В сторону Энфревиля – да, там маленькие деревянные вокзальчики попадаются на каждом шагу, но в другую сторону… там все по-другому». – «Там все то же самое. Обещаю привезти вас назад в целости и сохранности». Я чувствовал, что ради меня Альбертина отказывается от каких-то своих планов, в которые не хочет меня посвящать, и кто-то будет огорчен так же, как огорчался я сам. Видя, что ее план срывается, потому что я хочу ее проводить, она от него отказалась. Она знала, что эта беда поправимая. Дело в том, что Альбертина, как все женщины, у которых в жизни происходит много всего, располагала надежнейшей точкой опоры: подозрением и ревностью. Она, конечно, не старалась возбудить их нарочно. Но влюбленные так подозрительны, что сразу же чуют ложь. Альбертина была не лучше других, она по опыту знала, что всегда успеет вернуть себе людей, которых отшвырнула, и даже не подозревала, что обязана этим ревности. Тот незнакомец, которого она оставила ради меня, поогорчается и станет любить сильнее (все по той же причине, о которой Альбертина не знала), а чтобы больше не страдать, сам к ней вернется, как я бы поступил на его месте. Но я не хотел ни огорчать, ни утомляться, ни вступать на ужасный путь расследований, слежки во всем бесконечном многообразии ее форм. «Нет, Альбертина, я не хочу портить вам удовольствие, отправляйтесь в Энфревиль к вашей даме или к тому, кого вы так называете, мне все равно. Настоящая причина, по которой я с вами не пойду, заключается в том, что вы этого не желаете, что прогулка со мной – совсем не то, что вам хочется, не зря же вы раз пять впадали в противоречия, сами того не замечая». Бедная Альбертина испугалась, что эти не замеченные ею противоречия были серьезней, чем можно подумать. «Очень может быть, что я впадала в противоречия. От морского воздуха у меня в голове все смешалось. Все время путаю имена», – сказала она, не зная в точности, в чем именно она соврала. Мне стало больно, будто от раны, когда я услыхал, как она признается в том, что я насилу мог заподозрить; ясно было, что она бы могла убедить меня безо всяких ласковых оправданий, и я бы ей поверил. «Что ж, решено, я поеду, – сказала она трагическим тоном, искоса глянув на часы, чтобы убедиться, что теперь, когда я подарил ей предлог не проводить вечер со мной, успевает на другое свидание. – Какой вы злюка. Я все меняю, чтобы провести с вами вечерок, а вы не хотите и меня же обвиняете во вранье. Никогда я не слышала от вас таких жестоких слов. Море станет моей могилой. Я больше никогда вас не увижу. (Тут мое сердце забилось, хотя я был уверен, что завтра она опять приедет, что и случилось.) Я утону, я брошусь в воду». – «Как Сафо»[149]. – «Еще одно оскорбление. Вы сомневаетесь не только в том, что я говорю, но и в том, что я делаю». – «Радость моя, клянусь, у меня и в мыслях этого не было, вы же знаете, что Сафо бросилась в море». – «Нет, нет, вы мне совсем не верите». Она увидела, что на часах уже без двадцати, испугалась, что не успевает, и, очень коротко попрощавшись (впрочем, навестив меня на другой день, она извинилась за эту поспешность; другой человек, вероятно, был занят), умчалась сломя голову с отчаянным видом и с криком: «Прощайте навсегда». Может быть, она и была в отчаянии. Ведь она лучше меня знала, что делает, так что относилась к себе суровее и вместе с тем снисходительнее, чем я к ней, а кроме того, она, пожалуй, все-таки опасалась, что я больше не захочу ее видеть после того, как она рассталась со мной накануне. Мне кажется, что она мной дорожила, и у того, другого человека было, наверно, больше причин для ревности, чем у меня.

Спустя несколько дней, когда мы были в танцевальном зале казино, туда вошли сестра и кузина Блока, обе очень похорошели, но я с ними не поздоровался из-за моих спутниц, потому что кузина, та, что моложе, открыто жила с одной актрисой, с которой познакомилась во время моего первого приезда. Когда кто-то вполголоса на это намекнул, Андре мне сказала: «О, я в этом отношении такая же, как Альбертина, нам обеим омерзительны подобные вещи». Альбертина сидела и болтала со мной на канапе, к обеим девушкам с сомнительной репутацией она повернулась спиной. Однако я заметил: перед этим, когда мадмуазель Блок и ее кузина появились, в глазах моей подруги проскользнуло внезапное и пристальное внимание, иногда придававшее лицу этой проказливой девушки серьезный и даже важный вид, сменявшийся затем печалью. Но тут же Альбертина перевела на меня взгляд, по-прежнему неподвижный и странно мечтательный. Мадмуазель Блок и ее кузина очень громко смеялись и покрикивали, что было не слишком прилично, но в конце концов ушли, и тогда я спросил Альбертину, кивнув на подругу актрисы, не та ли это миниатюрная блондинка, которая накануне получила приз на скачках в каретах, украшенных цветами. «Ну, не знаю, разве среди них есть блондинка? Откровенно говоря, они меня не очень-то интересуют, я к ним никогда не присматривалась. Среди них есть блондинка?» – спросила она с отрешенным видом у своих трех подружек. Мне показалось, что Альбертина преувеличивает свою неосведомленность, а может, даже притворяется – ведь она каждый день встречала этих девиц на молу. «Они на нас тоже не смотрели», – отозвался я, бессознательно, быть может, предполагая, что, если Альбертине нравятся женщины, она не станет жалеть об этих девицах, когда я ей докажу, что они ею не интересуются, и внушу, что вообще даже среди самых порочных особ не принято интересоваться незнакомыми девушками. «Не смотрели? – необдуманно переспросила Альбертина. – Да они глаз с нас не сводили». – «Откуда вам знать? – возразил я. – Вы же сидели к ним спиной». – «А это на что?» И она кивнула мне на большое зеркало в стене, которого я не заметил; мы стояли прямо перед ним, и теперь я понимал, что, пока мы говорили, моя подружка не отрывала от него озабоченного взгляда.

С того дня, как Котар заглянул со мной в маленькое казино в Энкарвиле, я, хоть и не согласился с ним тогда, смотрел на Альбертину другими глазами; видя ее, я злился. Я и сам изменился не меньше, чем, как мне казалось, изменилась она. Я больше не желал ей добра; прямо при ней, да и за глаза, если знал, что ей передадут, я говорил о ней самые обидные вещи. Однако случались и передышки. Однажды я узнал, что Альбертина и Андре приглашены к Эльстиру. Я не сомневался, что на обратном пути они собираются развлекаться, как пансионерки, изображать испорченных девчонок и втихомолку испытывать от этого наслаждение, на какое способны только девственницы; это надрывало мне сердце, и я неожиданно для себя без предупреждения тоже пришел к Эльстиру, желая помешать их развлечениям. Но там была только Андре, а Альбертина решила сходить к нему в другой день вместе с теткой. Я сказал себе, что Котар, должно быть, ошибся; Андре без подруги производила на меня самое отрадное впечатление, и мнение мое об Альбертине благодаря ей тоже смягчалось. Но все это продолжалось не дольше, чем ненадежный период здоровья у тех болезненных людей, подверженных кратковременным улучшениям, которым достаточно пустяка, чтобы снова слечь в постель. Альбертина подбивала Андре на игры, которые, не заходя слишком далеко, были, пожалуй, не совсем невинны; страдая от своих подозрений, я в конце концов их отвергал. Подозрения рассеивались, потом опять сгущались, принимая новые формы. То я видел, как Андре изящным, как всегда, движением опускает голову на плечо Альбертине, целует ее в шею, полуприкрыв глаза; то они переглядывались; то у кого-нибудь, кто видел их вдвоем, без посторонних, пока они шли купаться, подчас вырывалось какое-то словечко, ничего особенного, пустяки, какие витают сплошь и рядом в дружелюбной атмосфере, – такое случается между людьми ежечасно, и ни у кого от этого не страдает здоровье и не портится настроение, но для тех, кто предрасположен к страданию, эти пустяки пагубны и чреваты новыми муками. А иногда я даже и не встречал Альбертину, и никто мне о ней не говорил, а просто я вспоминал, в какой позе когда-то застал Альбертину вместе с Жизелью, причем тогда все это мне показалось вполне невинно; а теперь этого хватало, чтобы нарушить спокойствие, которое я только что сумел обрести, и мне даже не было нужды идти на улицу, чтобы вдохнуть какие-нибудь ядовитые запахи, – я, как сказал бы Котар, занимался самоинтоксикацией. Тогда я вспоминал все, что узнал когда-то о любви Сванна к Одетте, о том, как она всю жизнь его морочила. В сущности, если задуматься, гипотеза, которая заставила меня понемногу выстроить весь характер Альбертины и горестно истолковать каждый момент ее жизни, ускользавшей от моего полного контроля, родилась из воспоминания, из навязчивой мысли о характере г-жи Сванн – таком, как мне о нем рассказывали. Отчасти благодаря этим рассказам в дальнейшем мое воображение как бы понарошку представляло, что Альбертина могла бы быть не благонравной девушкой, а безнравственной и лживой, как бывшая шлюха, и я думал, какие мучения меня ожидали в этом случае, если бы вдруг я ее полюбил.

Как-то раз перед Гранд-отелем, где мы собрались на молу, я наговорил Альбертине самых что ни на есть унизительных грубостей, и Розмонда заметила: «Ах, как вы все-таки к ней переменились, когда-то для нее были готовы на все, она вами помыкала, а теперь вы ее шпыняете почем зря». Я как раз, желая еще больше подчеркнуть свое отношение к Альбертине, рассыпался в разнообразных любезностях перед Андре, которая, хоть и разделяла, возможно, тот же порок, но мне казалось, что ей, с ее болезненностью и нервностью, это простительней; и тут мы увидали, как на улице, перпендикулярной молу, в начале которого мы стояли, показалась запряженная двумя лошадьми коляска г-жи де Камбремер. Председатель, собиравшийся было к нам подойти, метнулся в сторону, как только узнал ее экипаж: он не хотел, чтобы его видели в нашем обществе; затем, сочтя, что взгляд маркизы того и жди пересечется с его взглядом, он поклонился, широко взмахнув шляпой. Но, вместо того чтобы катить дальше по Морской улице, экипаж скрылся в воротах отеля. Прошло еще минут десять, как вдруг ко мне подбежал запыхавшийся лифтер и предупредил: «Маркиза де Камамбер прибыли повидать месье. Я в номер к вам поднимался, в читальне смотрел и нигде не мог вас сыскать. Хорошо хоть догадался посмотреть на пляже». Едва он завершил свой рассказ, как передо мной предстала маркиза в сопровождении невестки и какого-то весьма чопорного господина; вероятно, она побывала в гостях где-то по соседству и сгибалась не столько под грузом лет, сколько под тяжестью роскошных украшений, которые на себя нацепила, полагая, что так оно учтивее и больше соответствует ее рангу, чтобы люди, которых она навещала, видели, что она «при полном параде». Это было то самое «явление» Камбремеров в отеле, которое когда-то настолько страшило бабушку, что она просила, чтобы Легранденам не сообщали о предстоявшей нам поездке в Бальбек. Тогда мама смеялась над ее опасениями, полагая, что посещение Легранденов нам не грозит. Однако вот же оно произошло, хотя сам Легранден тут был ни при чем. «Можно я останусь, если это вам не помешает? – спросила Альбертина, в глазах у которой дрожало несколько слезинок, вызванных моими последними грубостями (я притворился, что не заметил их, а сам порадовался). – Мне надо вам что-то сказать». На парике г-жи де Камбремер красовалась шляпка с перьями, украшенная сапфировой брошью, чудом державшейся на своем месте и служившей чем-то вроде регалии, которую предъявлять необходимо и вместе с тем достаточно, даром что место ее ношения не определено, элегантность относительна, а неподвижность необязательна[150]. Несмотря на жару, милейшая дама была в черной накидке, напоминавшей стихарь, поверх которой она накинула горностаевую пелерину, ношение которой было связано не с временем года и не с температурой, а с характером церемонии. На груди у г-жи де Камбремер висела на цепочке на манер наперсного креста герцогская корона. Сопровождавший ее господин был знаменитым парижским адвокатом из знатной семьи, он приехал к Камбремерам погостить на три месяца. Это был один из тех, кто слегка презирает свою профессию за то, что достиг в ней совершенства, и говорит примерно так: «Я знаю, что превосходно выступаю в суде, так что меня это больше не занимает» или «Мне больше не интересно оперировать, я и так знаю, что оперирую прекрасно». Умные, артистичные, такие люди видят, как их зрелость, с лихвой обеспеченную успехом, осеняют «ум» и «артистичность», которые признают за ними собратья по профессии, и это придает им некую долю вкуса и проницательности. Они проникаются страстью к живописи какого-нибудь весьма изысканного, хоть и не гениального художника и на немалые доходы от своих профессиональных занятий покупают его полотна. Друг Камбремеров, человек, между прочим, очень приятный, остановил свой выбор на Ле Сиданере[151]. Он превосходно рассуждал о книгах, причем, как правило, о тех, чьи авторы не вполне виртуозно владели пером, зато безупречно владели собой. Единственный досадный недостаток этого любителя искусств заключался в том, что он постоянно употреблял всякие избитые выражения, например: «по большей части», и это придавало предмету его разговора ощущение значительности и недосказанности. Г-жа де Камбремер сказала мне, что друзья, живущие неподалеку, устраивали прием и она, воспользовавшись этим, заодно заехала в Бальбек со мной повидаться, как обещала Роберу де Сен-Лу. «Вы знаете, скоро он на несколько дней навестит наши места. Шарлюс, его дядя, сейчас гостит у своей родственницы, герцогини Люксембургской, и господин де Сен-Лу воспользуется этим случаем, чтобы заглянуть к тетке и побывать в своем бывшем полку, где его очень любят, очень уважают. Мы часто принимаем у себя офицеров, которые отзываются о нем с бесконечными похвалами. Как мило было бы с вашей стороны приехать к нам в Фетерн вдвоем!» Я представил ей Альбертину и ее подруг. Г-жа де Камбремер представила нас своей невестке. А та, обдававшая холодом мелких дворянчиков, с которыми ей приходилось по-соседски общаться в Фетерне, из опасения себя уронить неизменно хранившая сдержанность, неожиданно с лучезарной улыбкой протянула мне руку: она обрадовалась другу Робера де Сен-Лу и почувствовала себя в безопасности, не зря же Робер, более светский, чем ему хотелось показать, рассказывал ей, что я в большой дружбе с Германтами. В противоположность свекрови младшая г-жа де Камбремер владела двумя совершенно разными видами вежливости. Если бы я познакомился с ней через Леграндена, мне бы достался всего лишь первый вид, ледяной и невыносимый. Но для друга Германтов она не жалела улыбок. Для приема гостей удобнее всего в отеле был читальный зал, когда-то он бесконечно меня страшил, а теперь я входил туда раз десять в день и выходил свободно, по-хозяйски, как не очень тяжелые душевнобольные, которые так давно живут в лечебнице, что врач доверил им ключ. Поэтому я предложил г-же де Камбремер пройти туда. Эта комната уже не внушала мне ни робости, ни восхищения, ведь лица вещей меняются в наших глазах так же, как человеческие лица, так что я предложил ей это без опаски. Но она отказалась, ей хотелось остаться на свежем воздухе, и мы уселись на террасе отеля. Там я увидел и подобрал томик мадам де Севинье, который мама не успела прихватить с собой во время своего поспешного бегства, когда узнала, что ко мне приехали гости. Она не меньше бабушки боялась вторжения чужих людей и, опасаясь, что окажется в кольце врагов и не успеет сбежать, отступала до того поспешно, что мы с отцом вечно над ней подтрунивали. Г-жа де Камбремер помимо рукоятки зонта сжимала в руке несколько вышитых мешочков, корзинку для всякой всячины, золотой кошелек, с которого свешивалось несколько ниток гранатовых бус, и кружевной платочек. Мне казалось, что ей удобней было бы положить все это на стул, но я чувствовал, что напрасно и неуместно было бы предложить ей выпустить из рук атрибуты ее пасторального турне и светского священнодействия. Мы смотрели на спокойное море; там и тут на волнах качались чайки, похожие на белые цветы. Светская беседа и желание понравиться не нашими достоинствами, о которых мы сами не знаем, а теми качествами, которые, по нашему разумению, должны угодить собеседникам, вынуждают нас опускаться до самого посредственного уровня, а потому с младшей г-жой де Камбремер, урожденной Легранден, я инстинктивно заговорил так, как будто я был ее братом. «Неподвижностью и белизной они напоминают кувшинки», – сказал я. И впрямь, птицы равнодушно принимали на себя легкие удары волн, а те раскачивали их, пока они не оживут и не встрепенутся под этим натиском. Вдовствующая маркиза без устали восхищалась вслух великолепием морских видов в Бальбеке и твердила, как она мне завидует, – ведь у себя в Распельере (где она, впрочем, жила только этим летом) она видит море разве что издали. У нее были две странные привычки, происходившие от ее пылкой любви к искусству, особенно музыке, и от нехватки зубов. Как только она заговаривала на эстетические темы, ее слюнные железы, как у некоторых животных в период течки, принимались усиленно выделять слюну, и в уголках губ беззубой старой дамы, оттененных усиками, выступали неуместные капельки. Она тут же с тяжким вздохом втягивала их в себя, притворяясь, будто переводит дух. И наконец, если музыка была слишком уж прекрасна, она в восторге воздевала руки и изрекала краткие похвальные суждения, энергично жуя их губами, а если надо, то произнося их в нос. Никогда мне в голову не приходило, что банальный бальбекский пляж можно считать «морским видом», и простые слова г-жи де Камбремер открыли мне глаза. Зато я ей сказал, что часто слышал о том, какой несравненный вид открывается из замка Распельер, расположенного на вершине холма: там в просторной гостиной с двумя каминами все окна с одной стороны выходят в сад, за которым виднеется море сквозь листву до самого Бальбека и дальше, а с другой стороны целый ряд окон обращен на долину. «Как вы любезны, и до чего хорошо сказано: море сквозь листву. Это прелестно, прямо веер какой-то…» И по глубокому вдоху, который стремился настигнуть слюну и осушить усики, я понял, что комплимент сказан от всего сердца. А молодая г-жа де Камбремер, урожденная Легранден, хранила ледяное молчание, выражая презрение, но не ко мне, а к свекрови. Кстати, она презирала не только ум свекрови, но и ее любезность: она вечно опасалась, что люди будут недооценивать семейство Камбремеров. «И какое красивое название, – заметил я. – Хотелось бы знать его происхождение, да и не только его». – «Как раз про Распельер я могу вам рассказать, – ласково отвечала мне старая дама. – Это родовое гнездо моей бабки Аррашпель, семья у нее не знаменитая, но все-таки это достойный и весьма древний провинциальный род». – «Как это не знаменитая? – сухо перебила невестка. – Целый витраж в соборе Байё[152] занимают их гербы, а в главной церкви Авранша[153] сохранились их надгробные памятники. Если вас занимают эти старинные имена, – добавила она, – вы немного опоздали. Мы приложили огромные усилия и, хотя перевестись в другую епархию весьма нелегко, все же добились, чтобы в приход Крикто назначили настоятеля из мест, где я владею собственными землями, – это довольно далеко отсюда, в Комбре; там дорогой наш пастырь начинал страдать неврастенией. К сожалению, морской воздух не пошел ему на пользу в его преклонные годы: его неврастения усугубилась, и он вернулся в Комбре. Но пока он был нашим соседом, он развлекался изучением всяких старинных документов и сочинил довольно-таки любопытную брошюрку о местных географических именах. Видимо, это его раззадорило, потому что в последние годы он пишет объемистый труд о Комбре и его окрестностях. Я пришлю вам его брошюру об окрестностях Фетерна. Это титанический труд. Вы прочтете много интересного про наш старый добрый замок Распельер, о котором моя свекровь говорит с излишней скромностью». – «Как бы то ни было, – отвечала вдовствующая г-жа де Камбремер, – в этом году Распельер нам не принадлежит, и я в нем не хозяйка. Но чувствую, что у вас натура художника; вы, должно быть, рисуете, и мне бы очень хотелось показать вам Фетерн, он куда лучше, чем Распельер». Дело в том, что с тех пор, как Камбремеры сдали Распельер Вердюренам, его господствующее местоположение внезапно перестало считаться у них, как считалось много лет, единственным в своем роде преимуществом во всем краю, дающим возможность видеть одновременно море и долину, а наоборот, внезапно обернулось для них необратимым недостатком: ведь для того, чтобы въехать или выехать, всегда приходилось или взбираться в гору, или спускаться с горы. Словом, можно было подумать, что г-жа де Камбремер решила сдать замок не столько ради прибавки к доходам, сколько для удобства лошадей. Она твердила о том, как прекрасно, что теперь, в Фетерне, она живет у самого моря, а ведь до того очень долго видела море только с высоты, словно в панораме (не считая двух месяцев в году, которые все же проводила в Фетерне). «Я в мои-то годы заново открываю для себя море, – говорила она, – и до чего же я им наслаждаюсь! Оно целительно для меня! Я бы сдавала Распельер бесплатно, чтобы не оставить себе другого выхода, кроме как жить в Фетерне».

– Возвращаясь к более интересным предметам, – подхватила сестра Леграндена (она говорила старой маркизе: «матушка», но обращалась с ней чем дальше, тем более дерзко), – вы упомянули о кувшинках; полагаю, вы знаете те, что изобразил Клод Моне[154]. Какой гений! Меня это интересует тем более, что это место недалеко от Комбре, там, где у меня земли…» Но о Комбре она предпочитала не распространяться. «Ах, это наверняка та серия картин, о которой рассказывал Эльстир, величайший из современных художников», – воскликнула Альбертина, до того не проронившая ни слова. «О! Видно, что мадмуазель любит искусство», – воскликнула г-жа де Камбремер, испуская глубокий вздох, чтобы втянуть назад слюну. «Уж позвольте мне предпочитать ему Ле Сиданера, мадмуазель», – заметил адвокат с видом знатока. И добавил, поскольку в свое время восхищался кое-какими «дерзаниями» Эльстира или видел, как ими восхищались другие: «У Эльстира был талант, он даже почти принадлежал к авангарду, но уж не знаю почему свернул с этого пути и загубил свою жизнь». Г-жа де Камбремер согласилась с адвокатом в том, что касалось Эльстира, но, к великому сожалению гостя, объявила, что Моне не уступает Ле Сиданеру. Не то чтобы она была глупа, напротив того, но я чувствовал, что ее ум для меня совершенно бесполезен. Солнце садилось, и чайки теперь были желтыми, в точности как кувшинки на другом полотне из той же серии Моне. Я сказал, что знаю эти картины, и, продолжая подражать языку ее брата, чье имя по-прежнему не смел произнести вслух, добавил, что, мол, как досадно, что ей не пришло в голову приехать в это же время вчера: она бы полюбовалась совершенно пуссеновским[155] освещением. Если бы эти слова произнес нормандский дворянчик, незнакомый с Германтами, г-жа де Камбремер-Легранден наверняка выпрямилась бы с оскорбленным видом. Но теперь я мог бы отпустить нечто еще более фамильярное, и она приняла бы это с цветущей, мягкой и кроткой улыбкой; в этот жаркий предвечерний час я мог в свое удовольствие собирать капельки с огромного медового пирога, в который так редко превращалась г-жа де Камбремер, а сегодня он был здесь, передо мной, вместо птифуров, которые я не догадался предложить гостям. Но, не нарушая любезного тона светской дамы, имя Пуссена вызвало протест у дилетантки. Услыхав это имя, она раз шесть кряду, почти без остановки, поцокала языком – так дают понять провинившемуся ребенку, что осуждают его поведение и требуют немедленно прекратить безобразие. «Боже милосердный, да как вы можете после такого воистину гениального художника, как Моне, поминать этого бездарного и банального старикашку Пуссена. Скажу вам со всей откровенностью, по мне так он самый что ни на есть скучный зануда. Вот что хотите, а по мне так это не живопись. Моне, Дега, Мане – да, это художники! И до чего любопытно, – добавила она, устремляя испытующий и зачарованный взгляд в какую-то точку в пространстве, где углядела свою мысль, – до чего любопытно, когда-то я предпочитала Мане. Теперь я, разумеется, по-прежнему восхищаюсь Мане, но кажется, самую капельку все-таки предпочитаю ему Моне. Ах, эти его соборы!» И с какой добросовестностью, с каким удовольствием она посвящала меня в эволюцию своего вкуса! Чувствовалось, что фазы, через которые проходил ее вкус, были, на ее взгляд, не менее важны, чем разные манеры самого Моне. Впрочем, гордиться тем, что она откровенничает со мной о своих предпочтениях, не приходилось: даже в обществе самой ограниченной провинциалки она и пяти минут не могла выдержать, чтобы не пуститься в такие же откровенности. Когда одна благородная дама из Авранша, неспособная отличить Моцарта от Вагнера, сказала при г-же де Камбремер: «В Париже нам не попалось ничего интересного, были как-то раз в Опера-Комик, давали „Пелеаса и Мелизанду“[156], это было ужасно», г-жа де Камбремер не только вскипела, но почувствовала, что необходимо воскликнуть: «Да нет же, это маленький шедевр» и вступить в «дискуссию». Возможно, эту привычку она подхватила в Комбре, у бабушкиных сестер, называвших это «бороться за правое дело»; они любили еженедельные обеды, на которых, как они предвкушали, им придется защищать своих богов от филистеров. Вот и г-жа де Камбремер любила «взбодриться», затеяв «драчку» на предмет искусства, как другие на предмет политики. Она заступалась за Дебюсси, как за приятельницу, которую обвинили в недостойном поведении. А ведь она понимала, что, говоря: «Да нет же, это маленький шедевр», она не в силах вмиг привить особе, которую поставила на место, тот уровень понимания культуры, на почве которого они бы пришли к согласию и дискуссия стала бы не нужна. «Спрошу у Ле Сиданера, как он относится к Пуссену, – сказал мне адвокат. – Он человек замкнутый, молчаливый, но уж я у него выпытаю, что он думает».

«Впрочем, – продолжала г-жа де Камбремер, – я терпеть не могу закаты, это романтизм, опера. Потому я и ненавижу дом моей свекрови с его южной растительностью. Вот увидите, это похоже на парк в Монте-Карло. Так что мне больше нравится ваш берег. Тут все печальнее, задушевнее; какая-нибудь тропинка, с которой не видно моря. В дождливые дни кругом одна грязь, это же целый мир. Это как в Венеции, ненавижу Большой канал – и ничего нет трогательнее маленьких улочек. Тут все дело в атмосфере». – «Однако господин Дега, – отвечал я, чувствуя, что единственный способ реабилитировать Пуссена в глазах г-жи де Камбремер – это доказать ей, что он опять вошел в моду, – господин Дега уверяет, что ничего не знает прекрасней, чем полотна Пуссена в Шантийи»[157]. – «Да ну? Я не знаю тех его картин, что в Шантильи, – сказала г-жа де Камбремер, не желавшая разойтись во мнениях с Дега, – но те, что в Лувре, – это ужас что такое». – «Теми полотнами он тоже безмерно восхищается». – «Надо будет посмотреть еще раз. Они у меня подзабылись», – произнесла она после недолгой паузы, как будто благоприятный отзыв о Пуссене, который она наверняка скоро произнесет, зависел не от новости, которую я ей сейчас сообщил, а от дополнительного и на сей раз окончательного созерцания его луврских картин, после которого она сможет переменить мнение. Я удовольствовался тем, что она начала идти на уступки и, хотя еще не восхищалась полотнами Пуссена, но все-таки взяла отсрочку для повторного размышления, и, не желая продлевать ее муки, сказал ее свекрови, что наслышан о великолепных цветах в Фетерне. Она скромно призналась, что за домом у нее садик, куда она, распахнув дверь, с утра выходит в халате покормить павлинов, поискать снесенные яйца и собрать циннии или розы, напоминавшие ей ее аллеи, чтобы устроить цветочный бордюр вокруг скатерки, уставленной яйцами в сметане и жареной рыбой. «У нас и в самом деле много роз, – сказала она мне, – наш розарий даже чересчур близко от жилого дома, в иные дни у меня от этого головная боль. На террасе в Распельере приятнее, туда ветерок приносит аромат роз, но не такой одуряющий». Я обернулся к ее невестке: «Это благоухание роз, поднимающееся к террасам, – сказал я ей, желая угодить ее модернистскому вкусу, – это же сущий „Пелеас“. Музыка так пропитана ароматом, что я, с моей сенной лихорадкой и аллергией на розы, всякий раз чихал, когда слушал эту сцену»[158]. – «„Пелеас“ – это воистину шедевр! – воскликнула г-жа де Камбремер, – я в него просто влюблена», и, надвинувшись на меня с ужимками дикарки, решившей со мной пококетничать, она, перебирая пальцами по воображаемым клавишам, замурлыкала какие-то звуки, которые, по ее мнению, должны были, вероятно, изображать прощание Пелеаса, и продолжала с яростной настойчивостью, словно то, что г-жа де Камбремер именно сейчас напоминала мне эту сцену, было очень важно, хотя, впрочем, она скорее хотела показать, что сама ее помнит. «Я думаю, что это еще прекрасней, чем „Парсифаль“, – добавила она, – потому что в „Парсифале“ чудные красоты окружены клубами мелодичных фраз, обветшавших уже в силу своей мелодичности». – «Знаю, что вы замечательная музыкантша, мадам, – сказал я вдовствующей гранд-даме. – Очень хотелось бы вас послушать». Г-жа де Камбремер-Легранден стала смотреть на море, не желая участвовать в разговоре. Она полагала, что то, что играет ее свекровь, никакая не музыка и что признанный всеми талант маркизы, мнимый, по ее разумению, а на самом деле выдающийся, сводился к нудной виртуозности. Правда, единственная доныне живая ученица Шопена справедливо указывала, что сумела передать манеру игры и «чувство» мэтра только г-же де Камбремер; но для сестры Леграндена играть как Шопен было не лучшей рекомендацией: она до глубины души презирала польского композитора. «Они улетают, улетают!» – воскликнула Альбертина, указывая мне на чаек, которые, вмиг из неведомых цветов превратившись в птиц, все вместе взмыли к солнцу. «Гигантские крыла мешают им ходить», – произнесла г-жа де Камбремер, путая чаек с альбатросами[159]. «Я их очень люблю, я видела их в Амстердаме, – сказала Альбертина. – Они чувствуют море, они прилетают подышать морем даже сквозь камни мостовых». – «О, вы были в Голландии, а с Вермеером вы знакомы?» – властно спросила г-жа де Камбремер-младшая тем же тоном, каким спросила бы: «А с Германтами вы знакомы?», потому что снобизм, меняя предмет разговора, не меняет интонации. Альбертина ответила, что нет, не знакома, она решила, что речь о живом человеке. Но этого никто не заметил. «Я была бы счастлива поиграть для вас, – сказала мне старая маркиза. – Но знаете, я ведь играю только музыку, которая уже не интересует ваше поколение. Меня воспитывали в преклонении перед Шопеном», – добавила она, понизив голос, потому что побаивалась невестки и знала, что та не считала Шопена за музыку, так что хорошее или плохое исполнение были для нее пустыми словами. Она признавала, что свекровь владеет техникой и блестяще исполняет трудные пассажи. «Но никогда вы меня не убедите, что она музыкантша», – заключала г-жа де Камбремер. Считая себя, по ее собственным словам, «передовой» и «крайне левой» (только в отношении искусства), она воображала, будто в музыке существует прогресс, более того, прогресс прямолинейный, так что Дюбюсси – это что-то вроде сверх-Вагнера, что-то еще более передовое, чем Вагнер. Она не отдавала себе отчета в том, что Дебюсси кое в чем все же зависит от Вагнера (хотя через несколько лет ей предстояло в это уверовать): ведь чтобы преодолеть влияние побежденного соперника, мы неизбежно пользуемся отнятым у него оружием, – однако Дебюсси ясно понимал, что публика уже почти пресытилась слишком совершенными произведениями, в которых все сказано, и теперь нуждается в чем-то совсем другом. Это ощущение, разумеется, тут же подкрепляли всякие теории; так в политике приходят на помощь то законы против конгрегаций[160], то восточные войны[161] (противоестественное образование, желтая опасность и т. д., и т. п.). Говорили, что нашей торопливой эпохе подходит стремительное искусство – точно так же говорили, что будущая война продлится не больше двух недель или что с появлением железных дорог придут в запустение мирные уголки, куда так охотно ездили в дилижансах, но автомобили вновь введут их в моду. Советовали не утомлять внимание слушателей – а оно ведь бывает разное, и от артиста зависит, сумеет ли он разбудить самое благоговейное внимание. Ведь те самые люди, что зевают от усталости после десяти строк посредственной статьи, каждый год возвращаются в Байрёйт послушать тетралогию. Впрочем, недалек уже был тот день, когда Дебюсси будет объявлен таким же недолговечным, как Массне, а дрожь Мелизанды низведена до содроганий Манон[162]. Ведь теории и направления, как микробы и кровяные тельца, пожирают друг друга и своей борьбой обеспечивают продолжение жизни. Но тогда это время еще не пришло.

Подобно тому как на бирже, когда акции идут вверх, дорожают целые пакеты ценных бумаг, так немалому числу писателей, которыми раньше все пренебрегали, пошла на пользу реакция – не то потому что они не заслуживали пренебрежения, не то читатели сперва пренебрегали ими вполне заслуженно, а теперь стали превозносить за то, что это было нечто новенькое. Люди даже принялись выискивать в прошлом отдельные случаи независимых талантов, на чью репутацию, казалось бы, не должно было повлиять нынешнее движение, но чье имя с одобрением упомянул один из новых мэтров. Часто дело оказывается в том, что мэтр, каким бы он ни был, какое бы исключительное литературное течение он сейчас ни представлял, исходит из чувства, которое испытал когда-то впервые, и отдает должное таланту, где бы он его ни обнаружил, и даже не столько самому таланту, сколько приятному приливу вдохновения, который испытал когда-то в отрочестве, в минуту, которая ему поныне дорога. А иногда оказывается, что мэтр обнаружил в произведении автора минувшей эпохи нечто похожее на то, что хотел бы написать сам. Тогда этот старинный литератор представляется ему своего рода предшественником, и в его произведении, написанном совсем по-другому, наш мэтр восхищается кратким обрывочным проблеском родственной мысли. В полотнах Пуссена попадается подчас фрагмент Тернера, в прозе Монтескью – фраза Флобера[163]. А иногда этот ропот любви и восхищения, исходивший от мэтра, оказывался результатом ошибки, неизвестно откуда взявшейся и распространившейся среди приверженцев его направления в искусстве. Но и в этом случае упомянутое слово попадало под покровительство литературной или художественной школы, причем очень вовремя: ведь если мэтр в своем выборе свободен и вдохновляется собственным вкусом, то школы руководствуются исключительно теорией. Так разум, следуя обычным своим путем, который ведет вперед, но с множеством отклонений то в одну, то в другую сторону, вновь озарил горним светом некоторые музыкальные произведения, к которым – из потребности не то в справедливости, не то в обновлении, или благодаря вкусу Дебюсси, или по его капризу, или под впечатлением от похвал, которых он, возможно, и не произносил никогда, – публика добавила музыку Шопена. Эту музыку превозносили судьи, которым все доверяли, ею восхищались не меньше, чем «Пелеасом» – и она вновь обрела былую славу, так что даже тем, кто давно ее не слушал, до того захотелось ее полюбить, что они стали ее поклонниками наперекор себе, хоть и воображая, будто сделали выбор сами. Но г-жа де Камбремер-Легранден часть года проводила в провинции. И даже в Париже она часто оставалась у себя в комнате, потому что болела. Правда, несообразности проскакивали у нее главным образом в выборе выражений, которые казались ей модными, но были уместны скорее в письменной речи, однако этот нюанс от нее ускользал, потому что она черпала их большей частью не из разговоров, а из книг. Разговоры необходимы для того, чтобы знать не столько мнения окружающих, сколько новые выражения. Однако о новом расцвете «ноктюрнов» еще не объявила критика. Новость распространялась только посредством толков среди «молодежи». Г-жа де Камбремер-Легранден еще о ней не знала. Я не отказал себе в удовольствии сообщить ей, хоть и обращаясь к ее свекрови (так в бильярде играют от борта, чтобы ударить по шару), что Шопен совершенно не вышел из моды, а наоборот, это любимый композитор Дебюсси. «Как занятно», – сказала мне с тонкой улыбкой невестка, словно услыхала еще один парадокс, высказанный автором «Пелеаса». И все же было ясно, что отныне она будет слушать Шопена с почтением и даже с удовольствием. А лицо старой дамы, для которой мои слова означали, что пробил час избавления, озарилось благодарностью и, главное, радостью. Ее глаза сверкали, как у Латюда в пьесе «Латюд, или Тридцать пять лет в неволе»[164], а грудь вздымалась, вдыхая морской воздух, – Бетховен так прекрасно передал это в «Фиделио», где у него узники вдыхают наконец «живительный воздух»[165]. Мне показалось, что старая дама сейчас прижмется к моей щеке своим усатым ртом. «Так вы любите Шопена? Он любит Шопена, он любит Шопена», – страстно прогнусавила она примерно так, как могла бы произнести: «Так вы тоже знакомы с госпожой Франкто?», с той разницей, что мои отношения с г-жой де Франкто были ей глубоко безразличны, а вот знакомство мое с Шопеном повергло ее в артистическое исступление. Повышенного слюноотделения тут было мало. Даже не пытаясь вникнуть в то, какую роль сыграл Дебюсси в возрождении Шопена, она просто уловила, что я о нем высокого мнения. Ее охватил музыкальный восторг. «Элоди! Элоди! Он любит Шопена!» – грудь ее вздымалась, она размахивала руками. «А я ведь почувствовала, что вы музыкант, – воскликнула она. – Понимаю, почему вы его любите, вы ведь сами артист. Как это прекрасно!» И голос у нее был такой скрежещущий, как будто она, желая выразить мне всю свою пылкую любовь к Шопену, в подражание Демосфену затолкала в рот всю гальку на пляже. Затем начался отлив, доплеснувший даже до вуалетки, промокшей насквозь, поскольку маркиза не успела ее откинуть, и наконец старая дама утерла вышитым платочком следы пены, которой воспоминание о Шопене увлажнило ее усы.

«Боже, – сказала мне г-жа де Камбремер-Легранден, – боюсь, моя свекровь слишком задержалась, она забывает, что к обеду мы ждем дядю де Шнувиля. И Канкан, кстати, ждать не любит». Про Канкана я не понял и решил, что, вероятно, имеется в виду собака. Что касается семьи Шнувилей, дело тут вот в чем. С годами молодой маркизе приелось удовольствие, которое она ощущала когда-то, произнося их имя именно таким образом. А ведь в свое время именно ради этого удовольствия она вышла замуж. В других светских кругах, когда речь заходила о Шнувилях, обычно (по крайней мере всякий раз, когда частице «де» предшествовало слово, кончавшееся на гласную, потому что в противном случае редуцировать «де» не следовало, ведь язык не терпит произношения «госпожа д’Шнонсо») все пропускали немое «э» в частице. Говорили: «господин д’Шенувиль». У Камбремеров было принято наоборот, но тоже строго обязательно. Из Шенувилей изымалось в любом случае немое «э»: Шнувиль. «Кузен» стоял перед фамилией или «кузина», все равно говорили не «Шенувиль», а «Шнувиль». (Про отца этих Шнувилей говорили «наш дядюшка», потому что обитатели Фетерна были недостаточно сливками общества, чтобы произносить «дядь», как Германты, которые нарочно говорили на таком ломаном языке, так проглатывали согласные, так офранцуживали иностранные имена, что понимать их речь было не легче, чем старофранцузский или современный местный говорок.) Всех, кто входил в семью, сразу же предупреждали насчет Шнувилей, но мадмуазель Легранден-Камбремер в этом не нуждалась. Однажды в гостях она услышала, как какая-то девушка говорит: «тетя д’Юзе», «дядь де Руан», – и не сразу распознала прославленные имена, которые привычно произносила «Юзес» и «Роган»; она удивилась, смутилась, застыдилась, как будто обнаружила перед собой на столе какую-то вилку совсем новой формы, которой она не умеет пользоваться и не смеет приняться за еду. Однако уже на другой вечер и далее она с упоением повторяла «моя тетя д’Юзе», с опущением конечного «с», и даром что накануне это опущение ее ошеломило, теперь ей представлялось так вульгарно этого не знать, что, когда какая-то приятельница упомянула при ней об одном из бюстов герцогини д’Юзес, мадмуазель Легранден высокомерно отрезала: «Уж говорили бы, как положено: мам д’Юзе». С тех пор она поняла, что в силу преобразования материи, состоящей из все более и более неуловимых и летучих элементов, значительное и добытое самым почтенным образом состояние, доставшееся ей от отца, блестящее образование, усердные занятия в Сорбонне на лекциях Каро[166] и Брюнетьера[167], посещение концертов Ламурё[168], – всё это должно подвергнуться последней возгонке и воплотиться в радости обронить невзначай: «моя тетя д’Юзе». По ее понятию, это не мешало ей навещать приятельниц, во всяком случае первое время после свадьбы, – не тех, которых она любила и заранее смирилась с тем, что ими придется пожертвовать, а других, нелюбимых, которым ей хотелось сказать в один прекрасный день: «Я представлю вас моей тетке д’Юзе» (для того она и замуж выходила), а когда обнаружилось, что это почти невозможно, то хотя бы «я представлю вас моей тете де Шнувиль» и «я приглашу вас обедать с Юзе». Брак с г-ном де Камбремером дал мадмуазель де Легранден возможность произносить первую из этих фраз, но не вторую: общество, в которое были вхожи родители ее мужа, было не совсем то, что ей представлялось и о чем она по-прежнему мечтала. Вот почему, заговорив со мной о Сен-Лу и, кстати, прибегнув к любимому выражению Робера (поскольку я в беседе с ней использовал выражения Леграндена, то она инстинктивно отвечала мне тем же и пускала в ход наречие Робера, не зная, что оно заимствовано у Рашели), она сложила вместе большой и указательный пальчики, прикрыла глаза, словно вглядываясь в бесконечно мелкий и тонкий предмет, который ей с трудом удавалось удержать в поле зрения, и заметила: «у него прелестный склад ума», а потом принялась так пылко его превозносить, будто была в него влюблена (впрочем, поговаривали, что когда-то, во времена Донсьера, Робер состоял с ней в любовной связи); на самом деле ей просто хотелось, чтобы я передал ему ее слова, а в конце она прибавила: «Вы очень дружны с герцогиней Германтской. Я болею, почти не выхожу из дому и знаю, что она замкнулась в круге избранных друзей – по-моему, это прекрасно, – да я и знаю ее очень мало, но понимаю, что она необыкновенная женщина». Я знал, что г-жа де Камбремер с ней почти не знакома, и, желая показать, что я нисколько не лучше моей собеседницы, я не поддержал этой темы и ответил маркизе, что зато я хорошо знаком с ее братом, г-ном Легранденом. Слыша это имя, она уклонилась от разговора так же, как я от разговора о герцогине Германтской, и даже не скрывая неудовольствия, потому что вообразила, будто я хочу принизить ее, а не себя самого. Неужели ее снедает отчаяние оттого, что она урожденная Легранден? Во всяком случае, так утверждали сестры и невестки ее мужа, знатные провинциальные дамы, ни с кем не знакомые и ничего не знавшие; они завидовали уму г-жи де Камбремер, ее образованию, богатству, привлекательной внешности, которой она была наделена, пока не начала хворать. «Она ни о чем другом не думает, это ее и убивает», – твердили эти злюки, как только о ней заходил разговор, особенно с собеседником из простых; если он был тщеславным дураком, они тем самым подчеркивали, какую любезность ему оказывают, несмотря на его постыдно низкое происхождение, а если это был человек робкий и деликатный, относивший их пренебрежение на свой счет, им приятно было, что, оказывая гостю ласковый прием, они отпускают ему завуалированную колкость. Но если эти дамы воображали, что говорят о родственнице правду, то они заблуждались. Она не страдала оттого, что родилась в семье Легранден, – она об этом уже позабыла. Мое напоминание ее уязвило; она замолчала, словно не поняла моих слов, и не сочла нужным ни поправить меня, ни подтвердить услышанное.

«Мы вынуждены прервать наш визит не только из-за родственников, – сказала мне вдовствующая г-жа де Камбремер, которой, вероятно, куда больше, чем ее невестке, приелось удовольствие говорить „Шнувиль“. – Вот этот господин, – продолжала она, кивнув на адвоката, – не желая утомлять вас чрезмерным наплывом гостей, не посмел привести с собой жену и сына. Они гуляют по пляжу, поджидают нас и уже, должно быть, начинают скучать». Я попросил, чтобы мне их показали, и поспешил за ними. У жены лицо было круглое, как некоторые цветы из семейства лютиковых, а в уголке глаза довольно большое пятно, какие иногда высыпают на пораженных листьях. А поскольку поколения людей хранят одни и те же характерные черты, подобно семействам растений, то под глазом у сына вздувалось точно такое же пятно, как на поблекшей физиономии матери, указывавшее на его принадлежность к той же разновидности. Адвокат был тронут моей предупредительностью по отношению к его жене и сыну. Он проявил интерес к моему пребыванию в Бальбеке. «Вы, наверно, чувствуете себя немного неуютно, потому что здесь все больше иностранцы». И, произнося эту фразу, он смотрел на меня, потому что не любил иностранцев, хотя многие из них были его клиентами, и ему хотелось убедиться, что его ксенофобия меня не отталкивает; в этом случае он бы пошел на попятный и добавил бы: «разумеется, госпожа Икс – прелестная женщина. Тут дело в принципах». Я в те времена не имел своего мнения об иностранцах и не проявил неодобрения, так что он почувствовал под ногами твердую почву. Дошло до того, что он пригласил меня как-нибудь заглянуть к нему в Париже, чтобы посмотреть его коллекцию Ле Сиданера, и захватить с собой Камбремеров, с которыми, по его впечатлению, меня связывала тесная дружба. «Я приглашу вас вместе с Сиданером, – сказал он мне, убежденный, что отныне я буду жить в ожидании этого благословенного дня. – Вот увидите, что это за человек. А его картины вас очаруют. Конечно, я не могу соперничать с великими коллекционерами, но полагаю, что собрал больше его любимых полотен, чем другие. После Бальбека вам будет еще интереснее, потому что это морские пейзажи, во всяком случае большей частью». Жена и сын, с их растительной внешностью, благоговейно слушали. Ясно было, что их парижский особняк – своего рода храм Ле Сиданера. Подобные храмы небесполезны. Когда божество сомневается в себе, оно запросто затыкает щелочки в своем самоуважении неопровержимыми свидетельствами поклонников, посвятивших его творчеству всю жизнь.

По знаку золовки г-жа де Камбремер поднялась со словами: «Раз уж вы отказываетесь поселиться в Фетерне, не хотите ли хотя бы пообедать с нами на этой неделе, например завтра?» И по доброте душевной добавила для вящей убедительности: «Вы найдете у нас графа де Кризнуа»[169], хотя я и не думал терять этого графа потому хотя бы, что был с ним незнаком. Между тем она продолжала расписывать мне другие ждавшие меня соблазны, как вдруг осеклась на полуслове. Дело в том, что ее повсюду исподтишка разыскивал председатель, который вернулся в гостиницу, узнал о ее приходе, стал ее дожидаться, а затем, притворившись, что случайно ее увидал, подошел поприветствовать. Я понял, что г-жа де Камбремер не собирается распространить на него приглашение на обед, которым только что меня осчастливила. А между тем он был знаком с ней гораздо дольше, чем я; годами он был завсегдатаем приемов в Фетерне, на которые я в первый мой приезд так жаждал попасть. Но для светских людей срок давности – это еще не все. И свои обеды они приберегают скорее для новых знакомых, которые еще возбуждают их любопытство, особенно когда их появлению предшествует пылкая рекомендация от людей значительных, таких как Сен-Лу. Г-жа де Камбремер прикинула, что председатель, скорее всего, не слышал ее последних слов, но, чтобы успокоить свою совесть, заговорила с ним донельзя любезно. В солнечном сиянии, затопившем золотистое побережье Ривбеля на горизонте, обычно невидимое, мы различили долетавшие из окрестностей Фетерна, почти неотделимые от светоносной лазури, исходившие, казалось, от воды и от роз, серебристые и неуловимые перезвоны angelus[170]. «Ни дать ни взять „Пелеас“, верно? – заметил я г-же де Камбремер-Легранден. – Вы же понимаете, какую сцену я имею в виду»[171]. – «Думаю, что да, понимаю», – но в голосе и на лице ее не мелькнуло воспоминание, а улыбка, ни на что не опираясь, повисла в воздухе, внятно говоря: «Понятия не имею». Вдовствующая г-жа де Камбремер очнулась от того, что навевали ей колокола, и, вспомнив о времени, встала. «И впрямь, – сказал я, – обычно из Бальбека не видно тот берег и не слышно оттуда ничего. Для этого нужна такая погода, чтобы горизонт вдвое расширился. Хотя может быть, колокольный звон нарочно пришел за вами, не зря же вы уходите: это для вас вроде колокольчика, созывающего к обеду». Председатель, равнодушный к колокольному звону, украдкой поглядывал на мол и огорчался, что там нынче вечером так малолюдно. «Вы истинный поэт, – сказала мне г-жа де Камбремер. – Вы такой трепетный, такой артистичный; приходите, я поиграю вам Шопена», – добавила она, восторженно вздымая руки и произнося слова глухо, словно шевелила во рту камешки. За этим последовало глотание слюны, и старая дама машинально утерла платком тонкую щеточку усов (такие усы называют американскими). Председатель невольно оказал мне огромную услугу, подхватив маркизу под руку и провожая ее к экипажу, благо некая смесь вульгарности, отваги и бахвальства диктовала ему поведение, на которое не отваживались другие, а между тем в свете его вполне одобряют. Впрочем, за много лет он куда больше, чем я, привык вести себя именно так. От души благословляя его, я не посмел брать с него пример и пошел рядом с г-жой де Камбремер-Легранден, которой захотелось посмотреть, что за книгу я держу в руке. Видя имя мадам де Севинье, она надулась и, используя слово, мелькавшее в газетах, но в разговоре, да еще в женском роде и применительно к автору XVII века звучавшее странно, спросила: «Вы в самом деле считаете ее талантливой?» Маркиза дала лакею адрес кондитера, к которому собиралась заглянуть перед тем, как выехать на розовую от вечерней пыли дорогу, за которой синела растянувшаяся гряда округлых скал. Она спросила у старика кучера, достаточно ли согрелась одна из лошадей, которая легко замерзала, и не болит ли копыто у другой. «Я вам напишу насчет дела, о котором нам нужно сговориться, – сказала она мне вполголоса. – Я видела, что вы беседовали о литературе с моей невесткой, она очаровательна», – добавила она, даром что так не думала, а произносила эти слова по привычке и по доброте душевной, чтобы никто не подумал, будто ее сын женился на деньгах. «И потом, – добавила она, в последний раз вдохновенно пожевав губами, – она такая аррртиссстичная!» Потом она села в экипаж, покачивая головой и высоко держа рукоятку зонтика, и укатила по бальбекским улицам, тяжело нагруженная знаками своего сана, словно старый епископ, собравшийся на конфирмацию.

«Она пригласила вас на обед, – сурово сказал мне председатель, когда экипаж отъехал и я с моими приятельницами вернулся в дом. – Мы с ней в натянутых отношениях. Ей кажется, что я ею пренебрегаю. Господи, да я человек уживчивый. Когда во мне нуждаются, я всегда на месте и готов ответить „здесь“. Но они захотели меня подчинить. А уж этого, – произнес он с хитрым видом, поднимая палец, будто собирался не то установить различие, не то выдвинуть довод, – этого я не позволю. Это уже покушение на мою каникулярную свободу. Мне пришлось сказать „стоп“. Судя по всему, вы с ней в добрых отношениях. Когда вам будет столько лет, сколько мне сейчас, вы поймете, что светское общество – это не бог весть что, и пожалеете, что придавали такое значение всем этим пустякам. Что ж, пойду-ка я пройдусь перед ужином. Прощайте, дети мои», – крикнул он всем нам, словно уже отошел шагов на пятьдесят.

Я распрощался с Розмондой и Жизелью, и они с удивлением посмотрели на Альбертину, которая не двинулась с места. «Ну же, Альбертина, иди скорей, ты знаешь, который час?» – «Идите сами, – повелительным тоном отозвалась она. – Мне надо с ним поговорить», – добавила она, покорно кивнув в мою сторону. Розмонда и Жизель смотрели на меня с небывалым почтением. Я наслаждался чувством, что пускай на одну минуту, причем на глазах у Розмонды и Жизели, но все же оказался для Альбертины важнее, чем возвращение домой вовремя и чем подруги, и что между нами даже могут существовать важные секреты, в которые этих подруг нельзя посвятить. «Мы увидимся сегодня вечером?» – «Не знаю, это зависит от него. Завтра точно увидимся». – «Поднимемся ко мне в номер», – сказал я, когда подруги отошли. Мы зашли в лифт; при лифтере мы хранили молчание. Лифтерам приходится прибегать к личному наблюдению и дедукции, чтобы узнать о мелких делах постояльцев, этих странных людей, которые между собой беседуют, а с ними не говорят; поэтому у «служащих» (так у лифтера называется прислуга) развивается более изощренная проницательность, чем у «начальства». По мере того как возрастает или уменьшается потребность в разных органах, эти органы или становятся более сильными или ловкими, или атрофируются. С тех пор как появились железные дороги, необходимость успеть к поезду приучила нас считать минуты, а древние римляне, у которых не только астрономия была более приблизительной, но и жизнь не такой торопливой, было самое смутное представление не только о минутах, но и об определенных часах. Таким образом лифтер сумел понять и собирался рассказать товарищам, что мы с Альбертиной были чем-то озабочены. Но он болтал с нами без умолку, потому что был лишен такта. И все же я заметил, что на его лице вместо обычного дружелюбия и радостной готовности прокатить меня на своем лифте отразились крайняя унылость и тревога. Я не знал, что его гнетет, и, хотя мои мысли были заняты Альбертиной, я, чтобы как-то его отвлечь, объяснил ему, что даму, которая только что уехала, зовут маркиза де Камбремер, а не Камамбер. В это время мы проезжали этаж, на котором я заметил кошмарную горничную с подушкой в руках; она почтительно поклонилась, надеясь, что, уезжая, я оставлю ей чаевые. Мне хотелось узнать, не та ли это горничная, которую я так пылко желал в вечер моего первого приезда в Бальбек, но утверждать это с уверенностью я никак не мог[172]. С искренностью большинства лжесвидетелей, но никак не отрешаясь от своего уныния, лифтер заверил меня, что маркиза велела объявить ее именно под именем Камамбер. И правду говоря, было вполне естественно, что ему послышалось слово, которое он уже знал. Потом, подобно многим и далеко не только лифтерам, имея о знати и природе имен более чем смутное представление, он предположил, что имя Камамбер вполне правдоподобно, ведь этот сыр широко известен, так что не приходится удивляться, что его громкая слава принесла кому-то титул и владения маркиза, а может, наоборот: титул знаменитого маркиза дал название сыру. Тем не менее, он видел, что я не собираюсь признавать свою ошибку, и понимал, что господам нравится, когда слуги повинуются их самым ничтожным капризам и соглашаются с их самой очевидной ложью, а потому, как образцовый слуга, пообещал мне отныне говорить «Камбремер». Правда, ни один лавочник в городе и ни один крестьянин в округе, где имя Камбремеров было хорошо известно, никогда бы не совершили такую ошибку. Но служащие Гранд-отеля «Бальбек» были не местные. Вместе со всем оборудованием их присылали прямиком из Биаррица, Ниццы и Монте-Карло; часть их направляли в Дувиль, другую в Динар, а третью приберегали для Бальбека.

Но болезненная тревога лифтера все возрастала. Он даже забывал подтверждать свою преданность мне привычными улыбками, а для этого нужно было, чтобы его постигло настоящее горе. Может быть, его «послали». Я решил, что в этом случае добьюсь, чтобы его оставили, благо директор обещал мне одобрять все, что я решу в отношении персонала. «Делайте что хотите, я заранее согласен». И вдруг, выходя из лифта, я понял, чем вызваны отчаяние лифтера и его безутешный вид. Из-за присутствия Альбертины я не дал ему ста су, которыми обычно наделял его, пока мы поднимались. А этот дурак, не понимая, что я не хочу демонстрировать чаевые посторонним, затрепетал, вообразив, что все кончено навсегда и я ему больше никогда ничего не дам. Он уже воображал, что я впал в «нищету» (как сказал бы герцог Германтский), и это предположение пробудило в нем не жалость ко мне, а жестокое эгоистичное разочарование. Я подумал, что не так уж я был безрассуден, как полагала мама, когда постеснялся не дать кому-то такое же неоправданно щедрое, но лихорадочно им ожидаемое вознаграждение, какое дал накануне. К тому же, если до сих пор я ни на минуту не сомневался, что если на чьем-нибудь лице обычно отражается радость, то это свидетельствует о его преданности вам, то теперь я уже был в этом не вполне уверен. Видя, как лифтер в отчаянии готов броситься вниз с шестого этажа, я раздумывал: допустим, наши роли в обществе поменяются, например, вследствие революции, и лифтер превратится в буржуа, – что, если вместо того, чтобы любезно управлять для меня лифтом, он столкнет меня с этого лифта и что, если некоторым слоям простого народа свойственно больше двуличия, чем хорошему обществу, где, конечно, за спиной у нас люди позволяют себе говорить о нас обидные слова, но если у нас несчастье, оскорблять нас не станут.

Хотя нельзя сказать, что лифтер был корыстнее других в бальбекском отеле. С этой точки зрения персонал разделялся на две категории: с одной стороны – те, кто к разным постояльцам относился по-разному и больше ценил скромные чаевые старого дворянина (способного, впрочем, освободить их от двадцати восьми дней военных сборов, замолвив за них словцо генералу де Ботрельи), чем рассеянную щедрость парвеню, чье расточительство изобличает его в незнании правил поведения, которое называют добротой только в его присутствии. С другой стороны – те, для кого не существовали ни знатность, ни ум, ни известность, ни положение в обществе, ни манеры, – все это перекрывалось цифрой доходов. Для этих существовала только одна иерархия, основанная на деньгах, которыми обладает человек, или, вернее, которые он раздает. Пожалуй, к этой категории принадлежал даже Эме, даром что служил во множестве отелей и претендовал на глубокое знание света. Вдобавок он придавал такого рода суждениям оттенок знания общества и знатных семейств, говоря, например, о принцессе Люксембургской: «А что, там много денег?» (вопросительный знак означал, что он ищет или проверяет сведения о постояльце, которому хочет найти в Париже «шеф-повара» или отвести ему в Бальбеке столик слева от входа с видом на море). Хотя если он ничего на этом не зарабатывал, то не выставлял напоказ дурацкого отчаяния, как лифтер. В сущности, наивность лифтера даже упрощала дело. Большой отель или дом, в котором когда-то состояла Рашель, тем и удобны, что стофранковая или на худой конец тысячефранковая банкнота безо всяких посредников вызывает на неприветливом до того лице служащего (или девицы) многообещающую улыбку. В политике или в отношениях между любовниками, напротив, слишком много преград воздвигнуто между деньгами и уступчивостью. Этих преград столько, что даже те, кого деньги в конце концов заставляют улыбнуться, часто оказываются неспособны последовать захватившему их душевному порыву, не без оснований полагая себя слишком щепетильными. И это очищает вежливые разговоры от фраз в духе «что ж, мне ничего другого не остается, завтра меня найдут в морге». Вот почему в среде вежливых людей так мало романистов, поэтов и прочих возвышенных личностей, говорящих именно о том, о чем говорить не следует.

Едва мы остались одни в коридоре, Альбертина мне сказала: «За что вы мной недовольны?» Похоже, что суровость, которой я ее обдавал, была мучительна для меня самого. Может быть, это была с моей стороны просто бессознательная хитрость в расчете на то, что моя подруга испугается, начнет меня умолять, и это даст мне повод ее допросить и, возможно, узнать, какая из двух гипотез насчет нее, сложившихся у меня уже давно, окажется верной? Как бы то ни было, услышав ее вопрос, я вдруг ощутил прилив счастья, словно достиг давно желанной цели. Прежде чем ответить, я повел ее к двери в номер. Дверь распахнулась, и из нее хлынул розовый свет, затоплявший комнату и к вечеру превращавший белый муслин натянутых занавесок в закатный дамаст. Я подошел к окну; чайки опять опустились на волны, но теперь они были розовые. Я обратил на это внимание Альбертины. «Не переводите разговор, – сказала она, – будьте со мной откровенны, как я с вами». Я солгал. Я объявил, что надо было бы ей сперва услышать признание в том, что я с некоторых пор страстно влюблен в Андре, – и я поведал ей это с искренностью и простотой, достойных театра, хотя в жизни так признаются только в той любви, которой не испытывают. Повторяя с некоторыми изменениями ложь, которую в свое время пустил в ход с Жильбертой перед моим первым приездом в Бальбек, я собирался сказать ей, что разлюбил ее, а чтобы она лучше мне поверила, я даже как будто проговорился, что когда-то и впрямь чуть в нее не влюбился, но с тех пор прошло слишком много времени и теперь она для меня просто добрая подружка: при всем желании я уже не смогу питать к ней более пылкие чувства. Так я уверял Альбертину в своей холодности, но, подчиняясь только одному определенному обстоятельству, преследуя лишь одну намеченную цель, все больше подчеркивал и выставлял напоказ тот бинарный ритм, который бывает присущ любви у всех, кто слишком в себе сомневается, чтобы поверить, что его может любить женщина и что он сам может любить ее по-настоящему. Такие люди достаточно хорошо себя знают, чтобы понимать, что рядом с самыми разными девушками они испытывают те же надежды, выдумывают те же романы, произносят те же слова, чтобы убедиться, что их чувства и поступки не так уж тесно и неразрывно связаны с любимой женщиной, а огибают ее стороной, забрызгивают грязью, обтекают, подобные потоку, который несется вдоль скал, и чувство их собственной неустойчивости еще усиливает в них недоверие к этой женщине, которая их не любит, а ведь они так жаждали ее любви. И ведь она оказалась на пути наших брызжущих во все стороны вожделений совершенно случайно, так почему же судьба не захотела, чтобы мы сами оказались для нее желанной целью? Кроме того, нам очень нужно обрушить на нее все эти чувства, такие разные, простые человеческие чувства, какие внушает нам наш ближний, и совершенно особенные чувства, вызванные влюбленностью, но, после того как мы сделаем шаг вперед и признаемся любимой женщине в нашей нежности, в наших надеждах, мы тут же начнем бояться, что мы ей не угодили, начнем смущаться при мысли, что язык, которым мы с ней заговорили, не был создан для нее одной, что он служил и будет служить нам для других собеседников, что если она нас не любит, то не сможет нас понять, и тогда окажется, что мы говорили с ней безвкусно и бесстыдно, словно педант, обращающийся к невеждам с изощренными фразами, которые для них не годятся, – и этот страх, этот стыд порождают другой, противоположный ритм, отлив, потребность сперва вернуться назад, поскорее отобрать у нее симпатию, в которой недавно признались, и вновь перейти в наступление, и вновь отвоевать уважение и право на господство; так, в разные периоды одной и той же любви, в каждый период каждой любви, похожей на эту, у всех людей, которые лучше умеют себя анализировать, чем ценить, проступает этот двойной ритм. И если в речи, которую я держал перед Альбертиной, этот ритм был подчеркнут несколько сильнее обычного, то это лишь для того, чтобы позволить мне быстрее и энергичнее перейти к противоположному ритму, который задаст моя нежность.

Я притворялся, будто мучительно пытаюсь убедить Альбертину, что не в силах вновь ее полюбить, потому что мы слишком долго не виделись, и подкреплял эту свою странность примерами моих отношений с другими девушками, когда я по их или по своей вине упускал время, а потом при всем желании уже не мог найти в себе былого чувства. Я как будто просил у нее прощения, как за невежливость, за то, что не в силах вновь ее полюбить, и одновременно объяснял ей психологические причины этого бессилия, которым якобы повиновался. Я изощрялся в объяснениях, распространялся об истории с Жильбертой, с которой у меня в самом деле вышло именно то, что я говорил, вот только к Альбертине это было совершенно не приложимо, и я лишь старался придать своим словам как можно больше убедительности, притворяясь, будто сам не очень-то верю в то, что они способны ее убедить. Я чувствовал, что Альбертина ценит то, что она принимала за мою «откровенность», и признает очевидную справедливость моих выводов, – и я просил прощения за то, что так откровенен, за то, что говорю голую правду, а это позиция невыгодная, да и правда моя должна ей казаться невразумительной. Но нет, она поблагодарила меня за искренность и добавила, что прекрасно понимает мое умонастроение, оно совершенно понятно и естественно.

Признавшись Альбертине в воображаемой любви к Андре и в равнодушии к ней самой, я не хотел, чтобы в моем признании ей послышались неискренность или преувеличение, а потому добавил как бы между прочим, просто из вежливости, что не следует понимать мои слова слишком буквально, – и теперь мог, не опасаясь, что в моих словах ей почудится любовь, позволить себе в разговоре нежность, которую давно себе запретил, и это было восхитительно. Я только что не ласкал мою наперсницу; пока я говорил с ней о ее подруге и о своей любви к ней, на глаза мои наворачивались слезы. Но под конец я перешел к делу и сказал, что ей знакома любовь, знакомы любовные волнения и страдания, так что, может быть, как мой старый друг, она сочтет своим долгом прекратить мучения, которые она мне причиняет, – прекратить не напрямую, потому что люблю-то я не ее (позволю себе это повторить, если не слишком ее задеваю), а косвенно, сравнявшись со мной в любви к Андре. Тут я оборвал себя и засмотрелся на большую проворную одинокую птицу, а потом указал на нее Альбертине; птица вдали ритмично била по воздуху крыльями, с огромной скоростью пролетая над пляжем, испещренным тут и там отблесками, похожими на клочки изорванной красной бумаги, и пересекала его из конца в конец, не замедляя движения, не отвлекаясь, не уклоняясь от маршрута, как вестовой, доставляющий на огромное расстояние срочное и безмерно важное донесение. «Она по крайней мере летит прямо к цели!» – с упреком заметила Альбертина. «Вы мне все это говорите потому, что не знаете, что я собираюсь вам сказать. Но это так трудно, что лучше я промолчу; я уверен, что вы рассердитесь, и кончится тем, что с той, которую люблю всем сердцем, я ничуть не буду счастливее, чем с вами, и вдобавок потеряю верную подружку». – «Но я же вам клянусь, что не буду сердиться». Она была такая ласковая, такая печально послушная, так ждала от меня того, что было для нее счастьем, что я еле удержался, чтобы с тем же удовольствием, с каким целовал маму, не расцеловать это ее новое лицо, с которого исчезло стыдливое и проказливое выражение своенравной и плутоватой кошечки с задранным кверху розовым носиком, и теперь от полноты невыносимой печали это лицо словно истекало медленными тяжелыми струями, переплавляясь в доброту. Я отстранился от своей любви, как от хронического безумия, не имеющего отношения к Альбертине, и расчувствовался, ставя себя на место этой славной девушки, привыкшей, чтобы с ней обращались ласково и по-честному, а я-то, кого она считала верным товарищем, уже не первую неделю подвергаю ее мучениям, которые дошли теперь до кульминации. Мне было глубоко жаль Альбертины, и жалость моя была бы слабее, если бы я ее не любил, но смотрел-то я на нее чисто по-человечески, словно со стороны, оттуда, где улетучивалась моя ревнивая любовь. Это ритмичное раскачивание от объяснения в любви до ссоры – самое опасное, самое надежное средство, чтобы этими движениями туда и обратно завязать узел, который не распутаешь, крепко-накрепко привязывающий нас к другому человеку; а впрочем, сто́ит ли, пока происходит движение обратно, составляющее один из двух элементов ритма, различать в этом движении промельки человечной жалости, что идут наперекор любви, даром что восходят, скорее всего, к той же причине и уж наверняка приводят к тем же результатам? Вспоминая задним числом все, что сделал для женщины, часто понимаешь, что поступки, вызванные желанием доказать ей свою любовь, влюбить ее в себя, добиться от нее милостей, ты совершал ничуть не чаще, чем те, которые предпринял, чтобы загладить обиду, нанесенную любимому созданию, под влиянием простого нравственного долга, как будто и не влюблен вовсе. «И все-таки, в чем я могла провиниться?» – спросила Альбертина. В дверь постучали, это был лифтер; мимо отеля проезжала тетка Альбертины и на всякий случай остановилась узнать, не здесь ли племянница, и привезти ее домой. Альбертина велела передать, что выйти к тетке не может и чтобы садились обедать без нее, а в котором часу она вернется – не знает. «Но ваша тетушка рассердится?» – «Да что вы, ничуть! Она все поймет». Таким образом, по крайней мере в эту минуту, которая, возможно, больше не повторится, разговор со мной благодаря стечению обстоятельств оказался для Альбертины делом такой несомненной важности, что ради него можно было пожертвовать всем остальным; наверняка моя подруга инстинктивно обратилась к прецедентам из семейной истории и сообразила, что в интересах карьеры г-на Бонтана позволялось даже прервать путешествие, а потому она не сомневалась, что тетка спокойно смирится с ее опозданием к обеду. Альбертина протянула и передала мне это постороннее время, которое проживала без меня в семейном кругу; я мог располагать им, как захочу. Я в конце концов осмелился ей признаться, что слышал кое-что о ее образе жизни, и, хотя женщины, отмеченные пороком, о котором шла речь, внушали мне глубокое отвращение, я не обращал внимания на слухи, пока мне не назвали имя ее сообщницы; нетрудно себе представить, как мне было больно, ведь я люблю Андре. Было бы наверно умнее сказать Альбертине, что мне называли и других женщин, но до них мне не было дела. Внезапное и ужасное разоблачение, услышанное мной от Котара, все целиком, как есть, грызло меня изнутри, но дальше я не заходил. Ведь мне самому никогда не пришло бы в голову, что Альбертина влюблена в Андре или хотя бы ласкает ее как бы в шутку, если бы Котар не обратил мое внимание на то, как они держатся во время вальса, – и точно так же я бы не сумел перейти от этой мысли к другой, совершенно с моей точки зрения отдельной от предыдущей, что ничем не извинимые чувства могут связывать Альбертину не только с Андре, но и с другими женщинами. Альбертина поначалу даже не стала убеждать меня, что это неправда, а, как всякий человек, узнавший, что о нем такое говорили, впала в ярость, расстроилась и стала гневно допытываться, кто этот неведомый клеветник, чтобы сойтись с ним лицо к лицу и вывести его на чистую воду. Правда, она заверила, что на меня она не сердится. «Если бы это было правдой, я бы вам призналась. Но мы с Андре обе тоже ненавидим все это. Мы уже достаточно взрослые, чтобы знать, что бывают стриженые женщины с мужскими манерами, которые ведут себя так, как вы сказали, и нас это бесконечно возмущает». Это были просто слова, безапелляционные, но ничем не подтвержденные слова. Однако именно они лучше всего меня успокаивали, ведь ревность принадлежит к семье болезненных сомнений, которые энергичным утверждением устранить гораздо проще, чем правдоподобным. Таково, впрочем, свойство любви: она делает нас одновременно подозрительнее и доверчивее, заставляет подозревать любимую женщину скорее, чем какую угодно другую, и легче верить ее оправданиям. Чтобы беспокоиться из-за того, что не все женщины порядочные, чтобы, так сказать, догадаться об этом, нужно любить; чтобы пожелать встречи с такой женщиной, то есть убедиться, что она существует на самом деле, тоже нужно любить. Человеку свойственно стремиться к страданию и тут же от него избавляться. Когда нам предлагают средства, позволяющие этого достичь, мы легко на них соглашаемся: кто же придирается к болеутоляющему, если оно помогает. И потом, при всей многоликости любимого существа, уж во всяком случае оно способно предъявить нам две своих основных ипостаси, то представая нам как наше, родное, то стремясь душой подальше от нас. Первая из этих ипостасей обладает особым могуществом, мешающим нам поверить в реальность второй, особым тайным средством для облегчения страданий, которые причиняет нам эта вторая. Любимое существо оборачивается то болью, то лекарством, останавливающим и исцеляющим боль. Конечно, я легко поддавался тревоге, да и пример Сванна, мощно воздействовавший на мое воображение, давно уже подготовил меня к тому, что следует доверять своим страхам, а не желаниям. Поэтому приятное чувство, возникшее после заверений Альбертины, внезапно чуть не оказалось под угрозой, как только я вспомнил историю Одетты. Но я себе сказал, что, даже если готовиться к худшему было правильно не только в те времена, когда я, чтобы понять страдания Сванна, пытался встать на его место, но и теперь, когда речь идет обо мне самом и я ищу истину, словно речь идет о ком-то другом, – все равно не следует из жестокости к себе, подобно солдату, который выбирает не ту позицию, на которой он может принести больше пользы, а ту, где опаснее, принимать на веру ту, а не иную гипотезу, только потому, что она самая мучительная. Разве между Альбертиной – юной девушкой из приличной буржуазной семьи – и Одеттой – кокоткой, которой с детства торговала мать, не пролегла пропасть? Слово одной не идет в никакое сравнение со словом другой. Вдобавок у Альбертины не было тех причин меня обманывать, какие были у Одетты, чтобы обманывать Сванна. И все равно Одетта созналась в том, что Альбертина только что отрицала. Значит, я бы совершил такую же серьезную (хотя обратную) ошибку в рассуждениях, как та, что склоняла меня к одной какой-нибудь гипотезе только потому, что именно от этой гипотезы я бы страдал меньше, чем от остальных, не принимая во внимание, насколько разные эти два случая, и представляя себе реальную жизнь моей подруги только исходя из того, что знал об Одетте. Передо мной была новая Альбертина, правда, я уже мельком видел ее несколько раз под конец моего первого сезона в Бальбеке: искренняя, добрая, эта Альбертина была ко мне привязана так, что даже прощала мне мои подозрения и старалась их развеять. Она усадила меня рядом с собой на кровать. Я поблагодарил ее за все, что она мне сказала, я заверил ее, что мы помирились и что я никогда больше не буду с ней груб. Я сказал Альбертине, что она все-таки должна вернуться домой к обеду. Она спросила, неужели мне плохо с ней. Она притянула мою голову к себе для ласки, которую еще ни разу со мной не пробовала, – наверно, я был обязан этим опытом нашему примирению после ссоры – и легонько провела языком по моим губам, пытаясь их разомкнуть. Я для начала их не разжал. «Какой вы злюка!» – сказала она.

Лучше бы я ушел в тот вечер и никогда больше ее не видел. Я уже тогда предчувствовал, что в неразделенной любви – вернее, просто в любви, потому что есть люди, которым разделенная любовь никогда не дается, – можно испытать только иллюзию счастья, и она была мне дана в одно из тех единственных в своем роде мгновений, когда доброта женщины, или ее каприз, или случай безукоризненно совпадают с нашими желаниями и любимое существо говорит и ведет себя с нами так, как будто и вправду нас любит. Насколько разумнее было бы с любопытством наблюдать и с наслаждением принимать эту маленькую частичку счастья: ведь без нее я бы так и умер, не подозревая, что приуготовано для сердец менее разборчивых или более удачливых; насколько разумнее было бы догадаться, что эта частичка огромного, прочного счастья приоткрылась мне только однажды, и, чтобы завтрашний день не показал всю обманчивость этой ловушки, не пытаться выпрашивать еще и еще милостей после той единственной, которая перепала мне лишь подобно вспышке фейерверка на одну исключительную минуту. Лучше бы я уехал из Бальбека, заперся в одиночестве и, умиротворенный, вслушивался в последние отзвуки голоса, в котором на одно мгновение зазвучала влюбленность; и потом я бы ничего уже не требовал от этого голоса – разве что не заговаривать со мной больше, потому что мне было бы страшно, как бы новым словом, неизбежно каким-нибудь другим, он не внес болезненный диссонанс в хрупкую тишину, в которой, словно взяли педаль, для меня бы долго еще замирала тональность счастья.

Объяснение с Альбертиной меня успокоило, и я опять стал проводить больше времени с мамой. Она рада была тихо беседовать со мной о временах, когда бабушка была моложе. Она опасалась, как бы я не начал упрекать себя в том, что омрачил огорчениями конец бабушкиной жизни, и охотно обращалась к годам, когда мои первые школьные успехи приносили ей радость, о которой до сих пор мне никогда не рассказывали. В разговорах мы возвращались к Комбре. Мама сказала, что там я хотя бы читал и в Бальбеке тоже хорошо бы мне приняться за чтение, раз уж я не работаю. Я ответил, что мне как раз и хотелось бы окружить себя воспоминаниями о Комбре и о прекрасных расписных тарелках, поэтому хорошо бы перечесть «Тысячу и одну ночь». Когда-то в Комбре мама дарила мне на день рождения книги, и однажды она сделала мне сюрприз: тайком заказала сразу и «Тысячу и одну ночь» Галлана, и «Тысячу и одну ночь» Мардрюса[173]. Заглянув в оба перевода, она захотела, чтобы я принялся за Галлана, но она уважала интеллектуальную свободу и боялась на меня влиять, ей хотелось избежать неуклюжего вмешательства в жизнь моей мысли, а кроме того, ей казалось, что поскольку она женщина, то недостаточно разбирается в литературе и, с другой стороны, ей не следует судить о том, какое чтение подходит молодому человеку, руководствуясь тем, что шокирует ее саму. Иногда ей попадались сказки, возмущавшие ее аморальностью сюжета и непристойностью языка. Но главное, она хранила, как драгоценные реликвии, не только бабушкину брошку, зонтик, накидку, томик мадам де Севинье, но и образ ее мыслей и манеру изъясняться; при всяком удобном случае она задумывалась, что бы об этом сказала ее мать, и не сомневалась, что она бы вынесла приговор книге Мардрюса. Мама помнила, что в Комбре перед тем, как идти гулять в сторону Мезеглиза, я читал Огюстена Тьерри[174], и бабушка одобряла и мое чтение, и мои прогулки, однако возмущалась, что тот, чье имя навсегда связано с полустишием «Там правил Меровей»[175], назван Меровингом, и хранила верность Карловингам, отказываясь именовать их Каролингами. В конце концов я рассказал ей, что́ бабушка думала о греческих именах, которые Блок черпал из Леконта де Лиля, награждая ими гомеровских богов и превращая для себя самые простые задачи в священный долг: он воображал, что литературный талант состоит в том, чтобы пользоваться греческой орфографией. Например, когда он хотел сказать, что вино, которое пьют у него дома, – истинный нектар, он писал «нектар» с греческим «к», что давало ему право ухмыляться при имени Ламартина[176]. И если «Одиссея» без имен Улисса и Минервы была уже для бабушки не «Одиссея»[177], что бы сказала она при виде «Тысячи и одной ночи», где даже заглавие на переплете изуродовано: мы уже не найдем написанных так, как она привыкла за всю жизнь их называть, бессмертных и привычных имен Шахерезады и Динарзады[178] – их окрестили заново (если можно так выразиться применительно к мусульманским сказкам), а очаровательного калифа и всемогущих Гениев насилу можно узнать, потому что теперь один из них зовется халифом, а другие джиннами? Но мама все-таки подарила мне оба издания, и я сказал, что буду читать их в те дни, когда почувствую себя слишком усталым для прогулок.

Впрочем, такие дни выпадали нечасто. Как когда-то, мы всей компанией – Альбертина с подругами и я – устраивали пикник на скале или на ферме Марии-Антуанетты. Но иногда Альбертина меня осчастливливала. Она говорила: «Сегодня я хочу немного побыть с вами наедине, приятнее же будет повидаться только вдвоем». Тогда она говорила, что у нее дела, а впрочем, она никому не обязана отчитываться, и, чтобы другие нас не заметили, если все-таки отправятся без нас гулять и лакомиться, мы, словно любовники, отправлялись совсем одни в Багатель или в Ла Круа д’Элан, а компании нашей и в голову не приходило нас там искать; они никогда туда не ходили и до бесконечности сидели на ферме Марии-Антуанетты, надеясь на наше появление. Помню, какая тогда стояла жара; на ферме со лба у кого-нибудь из парней, работавших на солнце, срывались капли пота и падали вертикально, ритмично, через равные промежутки, как капли воды из бака; они чередовались с падением спелого плода, срывавшегося с дерева на соседнем участке, огороженном забором; эти дни, вместе с тайной женщины, прячущейся от постороннего взгляда, остались для меня самой существенной частью каждой любви. Когда мне рассказывают о женщине, о которой я бы ни на секунду не задумался, я отменяю все встречи на неделе, чтобы с ней познакомиться, если на этой неделе стоит такая же жара и встретиться с этой женщиной мне предстоит на отдаленной ферме. И пускай мне известно, что такая погода и такие свидания не имеют к ней отношения, это приманка, к тому же прекрасно мне знакомая, но я каждый раз на нее клюю и попадаюсь на крючок. Знаю, что в холодную погоду, в городе, я бы мог ее возжелать, но без всякого романтического чувства, без влюбленности; а если уж любовь благодаря стечению обстоятельств накинула на меня свои цепи, она от этого не становится слабее, – но в ней больше меланхолии, пропитывающей обыкновенно наши чувства к людям, когда мы постепенно начинаем чувствовать, что мы все меньше и меньше им нужны и что новая любовь не продлится долго, как бы нам того ни хотелось, что она утекает, так же как наша жизнь, и будет для нас последней.

В Бальбеке было еще мало народу, мало девушек. Иногда я видел, как та или другая из них останавливается на пляже, ничем не примечательная, а между тем множество совпадений подтверждает, что она та самая, к которой мне хотелось подойти, когда она с подругами выходила из манежа или из гимнастической школы, но, к моему отчаянию, тогда это было невозможно. Если это была в самом деле она (а с Альбертиной я остерегался о ней заговаривать), значит той девушки, которая показалась мне упоительной, не существовало. Но я не мог быть в этом совершенно уверен, потому что лицо девушки на пляже занимало немного места, и форма его была не постоянна, оно искажалось, расплывалось, преображалось от моего ожидания, от беспокойных желаний или блаженства, не нуждающегося в посторонней помощи, от смены туалетов, от проворной ходьбы или неподвижности. Однако вблизи две или три девушки казались мне прелестными. Всякий раз, как я видел одну из них, мне хотелось увести ее на авеню Тамарисков, или в дюны, а еще лучше на скалу. Но хотя желание отличается от равнодушия тем, что в нем заложена отвага, а это уже начало осуществления, пускай одностороннее, тем не менее у меня между желанием и поступком, например просьбой ее поцеловать, простирался беспредельный «пробел» из колебаний и застенчивости. Тогда я входил в кафе-кондитерскую и выпивал один за другим семь-восемь бокалов портвейна. И сразу же вместо лакуны между желанием и поступком, которую невозможно заполнить, воздействие алкоголя проводило черту, их соединявшую. Ме́ста колебаниям или страхам не оставалось. Я воображал, что девушка сейчас подлетит ко мне по воздуху. Я к ней подходил, и с губ моих сами собой срывались такие слова: «Я был бы рад с вами прогуляться. Не сходить ли нам на скалу? Там за рощицей, которая защищает от ветра сборный дом, сейчас необитаемый, никто нас не побеспокоит». Все жизненные помехи были устранены, никаких больше не было препятствий для того, чтобы наши тела переплелись. Для меня, во всяком случае, не было. Она-то не пила портвейна, поэтому для нее препятствия не развеивались. А если бы пила, если бы вселенная в ее глазах хотя бы отчасти утратила реальность, мечта, которую она долго лелеяла, внезапно показалась бы ей осуществимой, и она бы, может быть, упала в мои объятия.

Девушек было мало, к тому же в этот сезон, когда настоящий «сезон» еще не начался, они и приезжали ненадолго. Помню одну, с огненным румянцем цвета колеуса, зеленоглазую, обе щеки усыпаны веснушками, ее двойственная, легкомысленная фигурка была похожа на крылатые семена некоторых деревьев. Не знаю, какой ветерок занес ее в Бальбек и какой унес прочь. Это было так внезапно, что несколько дней я горевал и когда понял, что она уехала навсегда, даже посмел признаться в своем горе Альбертине.

Надо сказать, что многих девушек я совсем не знал или не видел уже много лет. Часто до того, как с ними встретиться, я им писал. Если их ответ вселял надежду на возможность любви – какая радость! В начале дружбы с женщиной, даже если потом ничего не будет, невозможно расстаться с первыми ее письмами. Хочется, чтобы они все время были под рукой, как прекрасные цветы, полученные в подарок, совсем еще свежие, на которые смотришь без конца, просто чтобы быть к ним поближе и как следует вдохнуть их аромат. Фразу, которую знаешь наизусть, приятно перечитывать, а в тех, которые не затвердил слово в слово, стараешься понять, насколько нежен какой-нибудь оборот. Написала ли она: «Ваше милое письмо»? И маленькое разочарование: письмо не настолько дышит нежностью, как вам показалось, не то потому что вы слишком быстро читали, не то почерк у вашей корреспондентки неразборчивый, но написала она не «Ваше милое письмо», а «Получив ваше письмо». Но в остальном письмо такое ласковое. Ах, пускай завтра пришлют такие же цветы. А потом этого уже недостаточно, нужно с написанными словами сличить взгляды, голос. Вы уславливаетесь о встрече и – хотя она, быть может, ничуть не изменилась – вместо феи Вивианы[179], которую надеялись увидать, судя не то по чужому описанию, не то по собственным воспоминаниям, обнаруживаете Кота в сапогах. На другой день вы все равно договариваетесь с ней о встрече, ведь это же она, и это она пробуждала в вас желание. Для того, чтобы желать женщину, о которой вы уже мечтали, вовсе не обязательно, чтобы черты ее лица были прекрасны. Вам просто желанно именно это существо, не другое; туманное как духи, как стиракта была желанна Профирее, шафран – Эфиру, ароматы желанны Гере, как смирна была благовонием магов, манна – желанием Нике, фимиам – благовонием моря. Но благовоний, воспетых в «Орфических гимнах»[180], куда меньше, чем богов, которых они ублажают. Смирна – аромат магов, но еще и Протогона, Посейдона, Нерея, Лето; фимиам – аромат моря, но также и прекрасной Дике, Фемиды, Цирцеи, девяти Муз, Эос, Дня, Мнемозины, Справедливости. Можно до бесконечности перечислять богов, вдыхающих стиракс, манну и благовония, – так их много. Амфиет[181] владеет всеми ароматами, кроме фимиама, а Гея отвергает лишь бобы и ароматические вещества. Так же было и с желаниями, которые будили во мне девушки. Желаний было меньше, чем девушек, они превращались в разочарования и похожие на них печали. Мне никогда не хотелось смирны. Ее я уступал Жюпьену и принцессе Германтской, потому что смирна – желание Протогона «двусущного, с ревом бычачьим, таинственного, неизречимого, блестящего, с громом и свистом летящего, ликуя, к оргиофантам на таинство их»[182].

Но скоро сезон уже был в разгаре, каждый день приезжали новые люди; частота моих прогулок внезапно возросла, заменив собой чудесное чтение «Тысячи и одной ночи», и на то была своя безрадостная причина, отравлявшая мне все прогулки. Пляж теперь был полон девушек, а мысль, подсказанная мне Котаром, не то чтобы толкала меня на новые подозрения, но все же я в этом смысле сделался более чувствительным и уязвимым; заботясь о том, чтобы не впасть в дурное настроение, как только в Бальбек приедет еще одна молодая женщина, я увлекал Альбертину в самые долгие прогулки, лишь бы она не познакомилась с приезжей, а если познакомится, не пригласила ее к себе. Естественно, я еще больше опасался тех, что были известны невоспитанностью или дурной репутацией; я пытался, скорее всего бессознательно, убедить подругу, что дурная репутация незнакомки ни на чем не основана, что все это клевета, потому что инстинктивно боялся, вдруг ей захочется подружиться с развратницей, вдруг она жалеет, что я мешаю им подружиться, или, видя вокруг столько примеров этого порока, полагает, что ничего в нем нет дурного. Настаивая на невинности каждой подозреваемой, я ни больше ни меньше как пытался доказать, что сафизм не существует. Альбертина соглашалась со мной, что та или другая дама ни в чем не виновата: «Нет, по-моему, это у нее просто такие манеры, она притворяется». И тогда я чуть не сожалел, что настаивал на невиновности этой особы: мне не нравилось, что Альбертина, раньше такая строгая, допускает теперь, что в таких «манерах» может быть что-то привлекательное и интересное настолько, чтобы женщина, не обладающая подобными склонностями, притворялась, будто они у нее есть. Мне бы хотелось, чтобы женщины вообще больше не приезжали в Бальбек; как раз тогда к Вердюренам должна была явиться баронесса де Пютбюс, и я трепетал при мысли, что ее горничная, чьи склонности открыл мне Сен-Лу, на прогулке доберется до пляжа и попытается соблазнить Альбертину, если в этот день я не окажусь рядом с ней. Поскольку Котар не скрыл от меня, что Вердюрены очень мною дорожат и, не желая, по его словам, в открытую вокруг меня увиваться, многим бы пожертвовали ради того, чтобы я у них бывал, то я даже задумывался, почему бы не пообещать им, что в Париже приведу к ним всех Германтов на свете в обмен на обещание г-жи Вердюрен под любым предлогом предупредить г-жу Пютбюс, что она больше не может оставаться у Вердюренов и ей следует немедленно уехать. Но больше всего меня беспокоило присутствие Андре, и, несмотря на все эти мысли, меня по-прежнему утешали заверения Альбертины; к тому же я знал, что скоро меньше буду нуждаться в утешениях, ведь как раз в то время, когда все съезжаются в Бальбек, Андре вместе с Розмондой и Жизелью уедут и с Альбертиной им остается пробыть не больше недели-другой. К тому же Альбертина тем временем, казалось, делала и говорила все, что могла, чтобы развеять мои подозрения, а если они исчезли, то не дать им возродиться. Она устраивалась так, чтобы никогда не оставаться наедине с Андре, а когда мы возвращались, требовала, чтобы я ее провожал до самых дверей и заходил за ней, когда мы куда-нибудь собирались вместе. Андре вроде бы тоже старалась избегать Альбертину. Между ними царило очевидное взаимопонимание, и это явно указывало, что Альбертина наверняка посвятила подругу в наш разговор и попросила, чтобы она была так добра и успокоила мои абсурдные подозрения.

Тем временем в бальбекском Гранд-отеле грянул скандал, не давший моим терзаниям отклониться с прежнего пути. С некоторых пор у сестры Блока завязались тайные отношения с одной бывшей актрисой, и вскоре тайна стала их тяготить. Им казалось, что, если на них будут смотреть, это добавит остроты их радостям, они жаждали выставлять свои опасные любовные утехи напоказ. Началось с ласк в салоне для игры в карты за партией баккара – это, в сущности, могло сойти за дружескую фамильярность. Потом подруги осмелели. И наконец как-то вечером в отнюдь не темном уголке танцевального зала они беззастенчиво устроились на канапе и повели себя как в собственной постели. Два офицера, присутствовавших там с женами, пожаловались директору. Сперва показалось, что их протесты подействовали. Но офицеров подвело то, что они жили в Нетольме и приехали в Бальбек на один вечер, то есть директору не было от них никакой пользы. А между тем над мадмуазель Блок, даже без ее ведома, несмотря на несколько замечаний, которые ей сделал директор, простиралось покровительство г-на Ниссима Бернара. Объясним, в чем дело. Г-н Ниссим Бернар был в высшей степени поборником семейных добродетелей. Каждый год он снимал в Бальбеке великолепную виллу для племянника, и никакое приглашение не могло ему помешать вернуться к ужину к себе домой, то есть туда, где они жили все вместе. Но обедал он всегда вне дома. Каждый день в полдень он бывал в Гранд-отеле. Дело в том, что он, как другие содержат начинающую балерину, содержал одного «приказчика», весьма похожего на тех посыльных, о которых мы уже говорили, тех самых, что напоминали нам юных израэлитов из «Эсфири» и «Гофолии». Правду сказать, от посыльного г-на Ниссима Бернара отделяло сорок лет, и вряд ли эта связь доставляла юнцу удовольствие. Но, как с присущей ему мудростью говорит Расин в тех же хорах:

Как непосильны те дороги,

Что к добродетели невинного ведут!

Какие перед ним, взалкавшим мира в Боге,

Преграды грозные встают![183]

Даром что юный рассыльный был «взращен вдали от мира», в бальбекском храме-дворце, он не последовал совету Иоада:

Владыке мудрому, речет Господь, негоже

Своей опорою сокровища считать…[184]

Наверно, он смирился, сказав себе: «Грешникам числа нет»[185]. Как бы то ни было, несмотря на то что г-н Ниссим Бернар не ожидал столь быстрого успеха с первого же дня

И то ль им двигал страх, то ль ласки он просил,

Но крепко обнял он его что было сил[186].

И на другой день г-н Ниссим Бернар прогуливался с рассыльным, «его ни злом ни скверной не пятная»[187]. С тех пор жизнь мальчика изменилась. Хоть он и разносил хлеб и соль по команде шеф-повара, все его лицо пело:

Так пусть цветут цветы и плещет смех,

Запретных нет утех.

Уж раз недолго нам идти земным путем,

Без дум и без забот упьемся днем бегущим.

…Едва ли при дворе, где произвол – закон,

Где нужно к сильному ласкаться,

Защитник может отыскаться

Тем, кто безвинно притеснен![188]

С того дня г-н Ниссим Бернар исправно являлся занять свое место за обедом (как уселся бы в партере человек, который содержит фигурантку вполне определенного толка, еще ожидающую своего Дега). В зале ресторана до самого дальнего его конца, где восседала кассирша, г-н Ниссим Бернар с удовольствием следил за перемещениями отрока, расторопно обслуживавшего всех клиентов, кроме разве г-на Ниссима Бернара, с тех пор как тот его содержал, – не то этот мальчик из хора не считал нужным обходиться так же приветливо с человеком, который, кажется, и так его достаточно любит, не то эта любовь его раздражала, а может, он опасался, что если себя выдаст, то лишится других возможностей. Но эта холодность даже нравилась г-ну Ниссиму Бернару благодаря всему, что за ней скрывалось; не то из древнееврейского атавизма, не то из профанации христианского чувства ему доставляла странное удовольствие расиновская обрядность, все равно – иудейская или католическая. Будь это настоящим представлением «Есфири» или «Гофолии», г-н Бернар пожалел бы, что из-за разницы в веках не в силах познакомиться с автором, Жаном Расином, и добиться для своего протеже роли побольше. Но обряд трапезы не сочинял ни один писатель, и г-н Бернар довольствовался тем, что поддерживал добрые отношения с директором и Эме, чтобы «юного израэлита» возвысили до той должности, которой он жаждал, – повара или даже шеф-повара. Предлагали ему пост виночерпия. Но г-н Бернар заставил юношу отказаться, ведь тогда он не мог бы смотреть каждый день, как тот носится по зеленому залу ресторана и прислуживает ему, как постороннему. А это было такое сильное удовольствие, что г-н Бернар приезжал в Бальбек каждый год и обедал в ресторане; г-н Блок усматривал в первой из этих привычек поэтическое пристрастие к красивому освещению, ведь закаты на этом побережье прекраснее всех других, а во второй – косную причуду старого холостяка.

Правду сказать, это заблуждение родственников г-на Ниссима Бернара, не подозревавших истинной причины его ежегодных приездов в Бальбек и того, что на языке педантичной г-жи Блок называлось «отлучками на кухню», по сути было как раз истиной, но подспудной, так сказать, истиной второй инстанции. Ведь г-н Ниссим Бернар сам не знал, сколько любви к бальбекскому пляжу, к виду на море, к ресторану на побережье и к маниакальным привычкам было в его страстном желании содержать, словно не совсем обычную балеринку, на которую еще не нашлось своего Дега, одного из местных лакеев, которые были, в сущности, девицами. Кроме того, г-н Ниссим Бернар поддерживал с директором театра, каким был бальбекский отель, и с его режиссером, бутафором, костюмером и декоратором Эме (кстати, роль обоих во всем этом деле была не вполне ясна) превосходные отношения. Ведь в один прекрасный день придется интриговать ради получения большой роли, возможно, должности метрдотеля. Покамест поэтическое и безмятежно-созерцательное удовольствие г-на Ниссима Бернара несколько напоминало чувства дамского угодника (такого, как Сванн в прежние времена), знавшего, что, посещая общество, он повстречает свою любовницу. Стоило г-ну Ниссиму Бернару присесть, как ему представал предмет его желаний, который нес по сцене поднос с фруктами или сигарами. А каждое утро он сперва целовал племянницу, осведомлялся о работе моего друга Блока и протягивал своим лошадям по кусочку сахара на ладони, а затем лихорадочно торопился на обед в Гранд-отель. Случись у него пожар, случись у племянницы удар, он бы, несомненно, все равно ушел. Кроме того, он, как чумы, боялся насморка, который укладывал его в постель, поскольку он был ипохондриком, ведь тогда ему пришлось бы просить Эме, чтобы тот до полдника прислал к нему его юного друга.

А еще он любил лабиринт коридоров, тайных кабинетов, гостиных, гардеробов, кладовых для провизии, галерей, из которых состоял бальбекский отель. Он любил серали (это был у него атавизм восточного человека) и, уходя по вечерам, украдкой исследовал все закоулки этого дома[189].

Он даже осмеливался заглядывать в подвалы, стараясь все же проскользнуть незамеченным, чтобы избежать скандала, и занимался поисками юных левитов, напоминая мне стихи из «Иудейки»[190]:

О Бог моих отцов,

Мы молим о спасенье,

Сойди к нам и, любя,

Даруй нам утешенье!

А я тем временем, наоборот, поднимался в комнату двух сестер, горничных, сопровождавших в Бальбек старуху-иностранку. На гостиничном языке они назывались посыльными, а на языке Франсуазы, воображавшей, что посыльный или посыльная – это те, кто бегает по поручениям, они именовались порученками. Отели же гордо задержались в эпохе, когда распевали куплет: «Вот посыльный скачет с депешей»[191].

Постояльцу не так просто проникнуть в комнату посыльных, и наоборот, но, несмотря на это, очень скоро с обеими молодыми женщинами, мадмуазель Мари Жинест и г-жой Селестой Альбаре[192], меня связала задушевная, хотя и совершенно невинная дружба. Они родились у подножия высоких гор в центральной Франции, на берегах ручьев и горных рек (вода протекала даже через их родной дом, там она приводила в действие мельницу, а дом время от времени разоряли наводнения), и в обеих осталось что-то родственное этому краю. Мари Жинест часто бывала быстра и порывиста, Селеста Альбаре – более мягкая и томная, спокойная, как озеро, но временами яростно вскипала, и неистовство ее напоминало об опасных паводках и водоворотах, которые все рушат и влекут за собой. По утрам они часто навещали меня, пока я был еще в постели. В жизни я не видел, чтобы люди были так упрямо невежественны, чтобы в школе они совершенно ничему не научились, и в то же время они разговаривали поразительно литературным языком, так что, если бы не естественность их интонаций, доходившая чуть не до грубости, их речь казалась бы нарочитой. Селеста говорила мне с фамильярностью, которую я не приукрашиваю, несмотря на то что в ее словах содержались вроде бы и похвалы (привожу их не для того, чтобы покрасоваться, а чтобы показать, как прекрасен удивительный дар Селесты), и упреки, столь же неуместные, но очень искренние; я макал круассан в молоко, а Селеста говорила: «Ах вы черный чертенок, и волос-то черный, как воронье гнездо, хитрая вы бестия! И о чем только ваша мамаша думала, когда рожала, – вы же сущая птичка! Глянь, Мари, ведь похоже, будто он приглаживает себе перышки и вертит головкой по-птичьи, и весь такой легенький, вот-вот научится летать. Ах, повезло вам, что вы у богачей родились, – иначе что бы с вами сталось, транжира вы, транжира! Задел круассаном за одеяло и весь круассан выкидывает. Да еще молоко пролил, погодите, я вам салфетку повяжу, вам-то никак не справиться, уж такой вы глупый и неуклюжий – в жизни таких не видала». Тут раздавалось более размеренное бурление горной речки – это Мари Жинест выговаривала сестре: «Ну, Селеста, придержи язык! С ума ты сошла такое ему говорить?» Селеста в ответ только улыбалась; я ненавидел, когда мне повязывали салфетку, поэтому она продолжала: «Нет, Мари, ты только погляди, раз – и вытянулся как змея. Настоящая змея, говорят тебе». Она и вообще расточала мне зоологические сравнения: ее послушать, так я неизвестно когда спал, всю ночь порхал, как мотылек, а днем сновал шустро, как белки, «знаешь, Мари, как у нас, такие проворные, что за ними даже взглядом не поспеваешь». – «Но, Селеста, ты же знаешь, что он не любит повязывать салфетку, когда ест». – «Он не то что не любит, просто его невозможно переупрямить. Он барин и хочет показать, что он барин. Если надо будет, ему десять раз перестелют постель, но он не уступит. Вчерашнее сдали в стирку, а сегодняшнее только-только постелили, и уже надо менять. Да, не зря я говорила, что среди бедняков ему не следовало рождаться. Глянь, как у него волосы топорщатся, они от ярости раздуваются, как птичий хохолок. Бедный лохмашка!» Тут возмутилась не только Мари, но и я сам, ведь я вовсе не чувствовал себя барином. Но Селеста никогда не верила в искренность моей скромности и перебивала меня: «Ах ты нечистая сила! Все бы ему миндальничать! Каверзный какой! Ну и хитрец, ну и вредина! Ишь, Мольер нашелся!» (Это было единственное известное ей имя писателя, и, называя им меня, она имела в виду его талант как к писанию пьес, так и к разыгрыванию их на сцене.) «Селеста!» – раздавался властный окрик Мари; она не знала, кто такой Мольер, и опасалась, что это новое оскорбление. Селеста вновь расцветала в улыбке: «А ты разве не видела в ящике стола его детскую фотографию? Он пытался нас уверить, что его одевали всегда очень просто. А сам при маленькой тросточке, весь в мехах да кружевах – что твой принц. Но это бы ладно, главное – сколько в нем величия, а доброты еще больше». – «Так ты теперь еще и роешься у него в столе!» – рокотала бурная Мари. Чтобы ее успокоить, я спрашивал, чем, по ее мнению, занимается г-н Ниссим Бернар. «Ах, месье, я просто никогда бы не поверила, что так бывает, если бы сюда не приехала», и, ухитрившись наконец утереть нос Селесте глубиной высказанной мысли, добавляла: «Ах, месье, знаете, чего только в жизни не бывает, не знаешь, чего и ожидать». Желая сменить тему, я заговорил с ней о жизни моего отца, трудившегося день и ночь. «Ах, месье, в такой жизни ничего не остается для себя, ни одной минутки, ни одной радости; все, вообще все только жертва ради других, это жизнь, отданная другим». – «Глянь, Селеста, вот он просто положил руку на одеяло и взял круассан, а до чего изысканно это у него вышло! Он может делать самые пустяки, а кажется, будто в каждом его движении живет вся французская знать до самых Пиренеев».

Я молчал, сраженный этим описанием, так мало на меня похожим; Селесте виделась в этом новая хитрость: «Ах, этот лобик, такой чистый, а сколько за ним таится, эти дружелюбные свежие щечки, словно миндальный орешек изнутри, а ручки – атласные, такие мягонькие, а ногти как коготки, – и тому подобное. – Глянь, Мари, как благоговейно он пьет молоко: прямо помолиться хочется. Да какой серьезный! Надо бы его сфотографировать в эту минуту. Ни дать ни взять ребенок. Вот вы пьете молоко, как дитя, может, потому у вас и цвет лица такой чистый, детский? Ах, юность! Какая прелесть эта кожа! Вы никогда не постареете. Счастливчик, вам никогда ни на кого не придется поднять руку, ведь вы умеете навязать свою волю одним взглядом. А вот он и рассердился. Вскочил на ноги, прямой как стрела».

Франсуаза очень не любила, когда ко мне приходили поболтать эти две искусительницы, как она их называла. Директор, по чьему поручению служащие следили за всем, что происходило в отеле, даже заметил мне строгим тоном, что болтать с посыльными не к лицу постояльцам. По мне, «искусительницы» были достойнее всех постояльцев отеля, и я просто-напросто расхохотался ему в лицо, потому что моих объяснений он бы все равно не понял. А сестры все ходили ко мне. «Смотри, Мари, какие у него черты лица тонкие. Прекрасная миниатюра, лучше самых дорогих, какие в витрине выставляют, ведь он и шевелится и слова говорит такие, что так бы и слушала день и ночь».

Каким-то чудом их увезла с собой одна иностранка, ведь они не знали ни истории, ни географии и от всей души ненавидели англичан, немцев, русских, итальянцев, всех иностранных «паразитов» и, за редкими исключениями, любили только французов. Их лица были словно сырая и податливая глина из их речек: как только речь заходила о каком-нибудь остановившемся в отеле иностранце, Селеста и Мари, пересказывая его слова, словно надевали поверх собственных лиц его лицо, свои губы и глаза подменяли его губами, его глазами – эти театральные маски так и хотелось сохранить. Селеста притворялась, что только повторяет то, что сказал директор или такой-то мой приятель, а сама вставляла в свой рассказ выдуманные слова, в которых, не подавая вида, насмешливо изобличала все недостатки Блока, или председателя суда, или еще кого-нибудь. Под видом отчета о простом поручении она любезно предлагала мне неподражаемый портрет. Сестры никогда ничего не читали, даже газет. Но как-то раз они нашли у меня в кровати книгу. Это были великолепные, но трудные для понимания стихи Сен-Леже Леже[193]. Селеста прочла несколько страниц и сказала: «А вы вправду уверены, что это стихи, а не загадки?» Особе, выучившей в детстве единственное стихотворение, «Здесь вянет вся сирень»[194], это было не по силам. По-моему, сестры так упрямо не хотели узнавать новое потому, что выросли в нездоровом климате. Однако у них было не меньше таланта, чем у какого-нибудь поэта, и притом гораздо больше скромности, чем у поэтов. Когда Селеста говорила нечто примечательное, а я не успевал это запомнить и просил ее повторить, она уверяла, что все забыла. Они никогда не будут читать книги, но и писать тоже не будут.

На Франсуазу произвело большое впечатление, что оба брата этих простушек женились один на племяннице архиепископа Турского, а другой на родственнице епископа Родезского[195]. Директору это ничего бы не сказало. Селеста время от времени упрекала мужа, что он ее не понимает, а я удивлялся, как он ее терпит.

Дело в том, что в иные минуты она была невыносима: тряслась, злилась, крушила все вокруг. Иные считают, что соленая жидкость, которая течет в наших жилах и называется кровью, представляет собой пережиток первобытной морской стихии. А я полагаю, что Селеста не только в ярости, но и в часы депрессии жила в ритме ручьев своего родного края. Когда у нее кончались силы, она словно иссыхала. В это время ничто не могло ее оживить. Потом внезапно в ее высоком, легком, пышном теле восстанавливалась циркуляция. Под опаловой прозрачностью ее голубоватой кожи струилась вода. Она улыбалась солнцу, и в ней проступало еще больше синевы. В эти минуты в ней появлялось что-то небесное.

Семья Блока так и не догадывалась, почему дядя никогда не обедал дома; с самого начала все решили, что это причуда старого холостяка, возможно объяснимая связью с какой-нибудь актрисой; все, что касалось г-на Ниссима Бернара, было для директора бальбекского отеля «табу». Поэтому он, ни слова не говоря дядюшке, решил в конце концов не обвинять племянницу, а просто посоветовал ей быть осмотрительнее. А девушка и ее подруга несколько дней ожидали, что их выставят из казино и из Гранд-отеля, но, видя, что все уладилось, стали радостно демонстрировать отцам семейства, державшим их на отдалении, что могут безнаказанно позволять себе все, что угодно. Они, конечно, не устраивали больше публично сцен, подобных той, которая всех возмутила. Но постепенно они вновь взялись за старое. И как-то вечером, когда я выходил из казино, где уже погасла половина ламп, вместе с Альбертиной и Блоком, которого мы там встретили, девицы прошли мимо нас в обнимку, то и дело целуясь, и, поравнявшись с нами, принялись хихикать, хохотать и визжать непристойным образом. Блок потупился, притворяясь, что не узнал сестру, а я испытал истинную муку при мысли, что этот странный и отвратительный призыв обращен, быть может, к Альбертине.

Еще больше моя тревога сосредоточилась на Гоморре после другого случая. На пляже я заметил красивую молодую женщину, стройную и бледную; ее глаза испускали с геометрической точностью из единой точки во все стороны такие яркие лучи, что на ум невольно приходило сравнение с созвездием. Я думал, насколько эта молодая особа красивей Альбертины и насколько разумнее было выбрать ее, а не Альбертину. Вдобавок по лицу этой красивой молодой женщины словно прошелся невидимый рубанок неизбывной жизненной грязи, постоянного примирения с вульгарными уловками, и глаза ее, в которых достоинства оставалось все-таки больше, чем в других чертах лица, горели только алчностью и вожделением. На другой день в казино эта молодая женщина оказалась очень далеко от нас, но я видел, что она то и дело метала в Альбертину пламенные взгляды, которые то вспыхивали, то гасли, то вновь загорались. Казалось, она подавала Альбертине сигналы, словно маяком. Я мирился с тем, что моя подруга замечала ее знаки внимания, и опасался, что эти беспрестанно вспыхивающие взгляды – условные знаки сговора о завтрашнем любовном свидании. Кто знает, возможно, это свидание уже не первое. Может быть, молодая особа с яркими глазами приезжала в Бальбек в прошлом году. Вероятно, Альбертина раньше уже уступила ухаживаниям этой или другой дамы, поэтому незнакомка позволяет себе посылать ей эти пылкие сигналы. Они не просто требуют от нее чего-то сейчас, они делают это с намеком на минувшие часы удовольствий.

В таком случае это свидание будет уже не первым, оно лишь продолжит увеселения прошлых лет. В самом деле, взгляды не вопрошали: «Хочешь?» Как только молодая женщина заметила Альбертину, она открыто повернулась к ней и озарила ее взглядами, полными воспоминаний, словно ее пугало и изумляло, что моя подруга все забыла. Альбертина прекрасно ее видела, но невозмутимо застыла на месте, а та, другая, сдержанно, как мужчина, который видит свою прежнюю любовницу с другим любовником, отвела от нее глаза и перестала обращать на нее внимание, как будто ее здесь не было.

Но спустя несколько дней у меня появились доказательства наклонностей этой молодой дамы и того, что, по-видимому, они с Альбертиной были знакомы прежде. Часто в зале казино, когда двух девиц охватывало взаимное желание, между ними вспыхивало какое-то сияние, какая-то фосфоресцентная дорожка протягивалась от одной к другой. Заметим между прочим, что именно благодаря таким неуловимым материальным следам, благодаря таким звездным знакам, воспламеняющим изрядную часть небес, рассеянная по миру Гоморра в каждом городе, в каждой деревне норовит собрать своих разлученных обитателей, восстановить библейский город, и повсюду люди, тоскующие по прошлому, лицемеры, а то и отважные изгнанники из Содома, непрестанно пытаются отстроить его заново.

Однажды я видел незнакомку, которую Альбертина якобы не узнала, в ту минуту, когда мимо проходила кузина Блока. Глаза молодой женщины вспыхнули, как звезды, но видно было, что она не знакома с юной израэлиткой. Она увидела ее впервые, явно к ней потянулась, но без той уверенности, с какой она смотрела на Альбертину: на дружбу Альбертины она, кажется, так твердо рассчитывала, что, заметив ее холодность, удивилась, как удивляется приезжий, который не живет в Париже, но часто там бывает и вдруг, приехав туда на несколько недель, обнаруживает, что на месте маленького театра, где он часто и с удовольствием проводил вечера, построили банк.

Кузина Блока присела у стола и стала смотреть журнал. Скоро к ней с рассеянным видом подсела та самая молодая женщина. А под столом скоро стали прижиматься друг к другу, а потом переплелись и их ноги и руки. Затем они заговорили, завязалась беседа, и наивный муж молодой женщины, искавший ее повсюду, с удивлением обнаружил, что она строит планы на вечер с незнакомой девицей. Жена представила ему кузину Блока как подругу детства и неразборчиво пробормотала имя, потому что забыла узнать, как ее зовут. Но присутствие мужа сблизило их еще больше; они были на «ты», поскольку познакомились в монастыре, – позже они очень смеялись над этим обстоятельством и над одураченным мужем, и веселье послужило прелюдией к новым нежностям.

Что до Альбертины, не скажу, что где бы то ни было, в казино или на пляже, она вела себя с кем-нибудь из девушек неподобающим образом. И та и другая проявляли даже чрезмерные холодность и пренебрежение, в которых мне виделось не просто хорошее воспитание, а хитрость, предназначенная для того, чтобы усыпить подозрения. Альбертина мгновенно отвечала девице пристойным и равнодушным тоном: «Да, к пяти часам я пойду на теннис. Купаться я буду завтра часов в восемь утра» – и немедленно отходила от той, кому предназначались эти слова, но казалось, все это делается только для отвода глаз, а на самом деле они назначают друг другу свидание или уже договорились о нем потихоньку, а теперь громко произносят ничего не значащую фразу, чтобы «никто ничего не подумал». А потом, видя, как Альбертина вскакивает на велосипед и на полной скорости мчится вперед, я невольно предполагал, что она поехала на встречу с той, с которой едва сказала два слова.

К тому же, если на краю пляжа из автомобиля выходила какая-нибудь красивая молодая особа, Альбертина не могла не оглянуться на нее. И сразу же объясняла: «Я смотрю, возле купален повесили новый флаг. Напрасно они поскупились. Старый был совсем невзрачный. Но этот, честное слово, еще безобразней».

В один прекрасный день Альбертина не ограничилась холодностью, но я от этого почувствовал себя еще несчастнее. Она знала, что я беспокоюсь, как бы она не повстречала одну приятельницу ее тетки, особу «предосудительного поведения», приезжавшую иногда дня на два, на три в гости к г-же Бонтан. Альбертина великодушно сказала мне как-то раз, что больше не станет с ней здороваться. А когда эта женщина приезжала в Энкарвиль, Альбертина говорила: «Кстати, знаете? Она здесь. Вам сообщили?» – словно демонстрируя мне, что не виделась с этой дамой тайком. Однажды к этим словам она добавила: «Да, я встретилась с ней на пляже и нарочно чуть не задела ее, проходя мимо, а потом еще грубо толкнула». Когда Альбертина мне это сказала, мне пришла на ум фраза г-жи Бонтан, которую я никогда раньше не вспоминал: однажды она сказала при мне г-же Сванн, что ее племянница Альбертина большая нахалка (это прозвучало как похвала), а жене какого-то чиновника она сказала, что отец Альбертины повар. Но слова той, кого мы любим, недолго хранят свежесть – они портятся, они гниют. Спустя один или два вечера мне вновь припомнилась фраза Альбертины, и теперь уже мне в ней почудилось не дурное воспитание, которым хвасталась моя подруга и которое только смешило меня, теперь это было нечто другое: видимо, Альбертина без определенной цели, а просто чтобы пощекотать чувствительность той дамы или коварно напомнить ей о ее заигрываниях в прошлом, на которые она тогда, может быть, отзывалась, задела ее на мгновение, а потом спохватилась, что я мог об этом узнать, поскольку дело было при всех, и попыталась заранее предвосхитить невыгодное для нее истолкование.

Впрочем, ревность моя к женщинам, которых, быть может, любила Альбертина, внезапно улеглась.

* * *

Мы с Альбертиной стояли напротив железнодорожной станции Бальбек, где останавливался поезд местного значения. Из-за плохой погоды от гостиницы нас довез омнибус. Недалеко от нас стоял г-н Ниссим Бернар, у него был подбит глаз. Недавно он изменил юному хористу из «Гофолии» с работником ближней, весьма богатой фермы «Под вишнями». Парень был краснолицый, с грубым лицом, и его голова поразительно напоминала помидор. Точно такой же помидор служил головой его брату-близнецу. Для непредвзятого наблюдателя в этом идеальном сходстве двух близнецов таилась своеобразная красота: казалось, природа, словно ненадолго переняв приемы у промышленности, наштамповала одинаковые изделия. К сожалению, г-н Ниссим Бернар смотрел на это иначе и сходство было чисто внешним. Помидор номер два исступленно предавался наслаждениям исключительно с дамами, помидор номер один не прочь был снизойти к предпочтениям некоторых господ. И каждый раз, когда старый израэлит непроизвольно вздрагивал при воспоминании о блаженных часах в обществе помидора номер один и приезжал на ферму «Под вишнями», играя (о чем сам не подозревал) роль Амфитриона[196], он, по своей близорукости (хотя и без близорукости близнецов было нетрудно перепутать), обращался к другому брату со словами: «Не встретиться ли нам с тобой нынче вечером?» И тут же получал хорошую трепку. Не окончив трапезы, он даже получал еще одну трепку, затевая со вторым помидором разговор, начатый с первым. В конце концов из-за этой истории ему по ассоциации идей так опротивели помидоры, даже съедобные, что каждый раз, когда рядом с ним в Гранд-отеле какой-нибудь приезжий их заказывал, г-н Бернар шептал ему: «Простите, что обращаюсь к вам, не будучи знаком. Но я слышал, вы заказали помидоры. Они несвежие. Мне-то все равно, но в ваших интересах это знать, я бы их ни за что не заказал». Приезжий бурно благодарил соседа, бескорыстного филантропа, подзывал официанта и делал вид, что передумал: «Нет, знаете, томатов не надо». Эме, которому эта сцена была знакома, посмеивался и думал: «Старый пройдоха этот господин Бернар, опять ухитрился изменить заказ». Г-н Бернар ждал запаздывающего трамвая и не жаждал поздороваться с нами из-за своего подбитого глаза. Нам еще меньше хотелось с ним разговаривать. Однако это было бы почти неизбежно, если бы в этот момент в нас не врезался на всей скорости велосипед, с которого соскочил запыхавшийся лифтер. Оказывается, вскоре после нашего отъезда позвонила г-жа Вердюрен и пригласила меня на послезавтрашний обед (скоро мы узнаем почему). Подробно пересказав телефонный разговор, лифтер тут же с нами расстался со словами «я спешу назад, а то, знаете, начальство…» – как все «служащие»-демократы, которые подчеркнуто независимо ведут себя с буржуа, а внутри своего сословия блюдут иерархию, парень имел в виду, что привратник и кучер могут проявить недовольство.

Подруги Альбертины на какое-то время уехали. Мне хотелось ее развлечь. Я догадывался, что даже если она будет счастлива проводить каждый день в Бальбеке только со мной, ее счастье никогда не будет полным; в возрасте Альбертины (которого некоторые никогда не перерастают) человек еще не понимает, что эта ущербность зависит от того, кто испытывает счастье, а не от того, кто его дарит, и у моей подруги может возникнуть соблазн обвинить в своем разочаровании меня. Я бы предпочел, чтобы она обвиняла в нем обстоятельства, которые я бы подстроил таким образом, чтобы нам было как можно труднее оставаться наедине и в то же время чтобы ей не удавалось бывать в казино и на молу без меня. Потому я ее и попросил в тот день съездить со мной в Донсьер, где мне хотелось повидать Сен-Лу. Кроме того, опять-таки чтобы ее занять, я посоветовал ей вернуться к живописи, которой она когда-то училась. За этим занятием она бы не задумывалась, счастлива она или нет. Кроме того, я бы с удовольствием брал ее время от времени на обед к Вердюренам и Камбремерам; и те и другие, конечно, с удовольствием принимали бы у себя мою подругу, только надо будет заранее удостовериться, что г-жа Пютбюс уже уехала из Распельера. Но убедиться в этом я мог только на месте; зная заранее, что послезавтра Альбертине нужно поехать куда-то по соседству с теткой, я воспользовался этим и отправил г-же Вердюрен записку с вопросом, не может ли она принять меня в среду. Если г-жа Пютбюс там, я как-нибудь увижусь с ее горничной, пойму, грозит ли мне ее приезд в Бальбек, и если да, то когда, чтобы в этот день увезти Альбертину куда-нибудь подальше. Теперь небольшой поезд местного значения, на котором мы ездили с бабушкой, совершал полный круг и заезжал в Донсьер-ла-Гупи, большую станцию, с которой идут поезда дальнего следования, в том числе экспресс, которым я ездил из Парижа, а потом обратно, повидать Сен-Лу. По случаю плохой погоды нас с Альбертиной довез до остановки поезда Бальбек-пляж омнибус из Гранд-отеля.

Местный состав еще не прибыл, но виден был ленивый и медлительный клуб дыма, который он оставлял за собой по дороге: теперь этот дым, превратившийся, в сущности, в неповоротливое облако и ни на что больше не способный, медленно взбирался по зеленым склонам утеса Крикто. Наконец, после дыма, стремившегося теперь не вперед, а вверх, медленно подъехал и поезд. Пассажиры, собиравшиеся в него сесть, отошли, давая ему место, зная, что имеют дело с добродушным и даже отчасти человечным существом, которое, словно велосипед у новичка, движется по снисходительной подсказке начальника вокзала, под неусыпной опекой машиниста, так что не рискует ни на кого наехать и остановится там, где полагается.

Телефонный звонок Вердюренов объяснялся моей запиской и пришелся как нельзя кстати, тем более что по средам (а послезавтра как раз была среда) г-жа Вердюрен, где бы она ни оказалась, в Распельере или в Париже, давала большой обед, о чем я не знал. У госпожи Вердюрен это называлось не «обед», а «среда». Каждая среда была произведением искусства. Зная, что ее средам нет равных, г-жа Вердюрен замечала тончайшие различия между ними. «Последняя среда недотягивала до предыдущих, – говорила она. – Но сдается мне, что следующая будет самой удачной за все время». Иногда доходило до того, что она замечала: «Эта среда была недостойна остальных. Зато к следующе я приберегаю для вас потрясающий сюрприз». В последние недели парижского сезона перед отъездом за город Хозяйка возвещала конец средам. Это был повод подхлестнуть верных: «Осталось только три среды, осталось только две, – говорила она таким тоном, словно близится конец света. – Не пропустите следующую, заключительную, среду». Но заключительность оказывалась мнимой, потому что Хозяйка предупреждала: «Теперь официально сред больше не будет. Сегодняшняя была последней в году. Но я все равно буду по средам дома. Будем проводить среды в своем кругу, и кто знает, может быть, эти скромные интимные среды окажутся даже приятнее». В Распельере среды неизбежно оказывались скромнее; встречая кого-нибудь из приезжавших на время друзей, их приглашали на вечер, так что чуть не каждый день превращался в среду. «Я плохо помню имена приглашенных, но знаю, что среди них госпожа маркиза де Камамбер», – сказал мне лифтер; наши объяснения касательно Камбремеров не сумели прочно вытеснить из его памяти название сыра, привычные и осмысленные звуки слова «камамбер» приходили на помощь юному служащему, когда ему не удавалось вспомнить трудное имя, и он тотчас же с облегчением их подхватывал, причем не от лени, не оттого, что память об ошибке оказалась неистребима, а оттого, что они удовлетворяли его потребность в логике и ясности.

Мы поспешили, пытаясь захватить пустой вагон, где бы я мог всю поездку целовать Альбертину. Нам это не удалось и мы заняли купе, где уже устроилась разряженная в пух и прах безобразная старая дама с огромным лицом, с мужеподобной миной, погруженная в чтение «Ревю де Дё Монд». При всей ее вульгарности, вкусы у нее были претенциозные; я развлекался тем, что гадал, к какой социальной категории она принадлежит, и мгновенно заключил, что это, должно быть, содержательница большого публичного дома, путешествующая сводня. Я только не знал раньше, что эти дамы читают «Ревю де Дё Монд». Альбертина кивнула мне на нее, усмехнувшись и подмигнув. Дама держалась с огромным достоинством; и поскольку про себя-то я знал, что на завтра приглашен на конечной остановке скромного местного маршрута к знаменитой г-же Вердюрен, а на промежуточной станции меня ждет Робер де Сен-Лу, а немного дальше я, к величайшей радости г-жи де Камбремер, поеду погостить в Фетерн, глаза мои искрились иронией при виде этой важной дамы, явно полагавшей, что благодаря ее изысканному туалету, перьям на шляпке и «Ревю де Дё Монд» она более значительная особа, чем я. Я надеялся, что дама поедет не дальше, чем г-н Ниссим Бернар, и выйдет самое позднее в Тутенвиле, но не тут-то было. Поезд остановился в Эпревиле – она продолжала сидеть. То же самое в Монмарен-сюр-Мер, в Парвиль-ла-Биньяр, в Инкарвиле; когда поезд миновал Сен-Фришу, последнюю станцию перед Донсьером, я принялся обнимать Альбертину, не обращая внимания на даму. В Донсьере Сен-Лу приехал встречать нас на вокзал, это стоило ему больших усилий, сказал он: телеграмму он получил в последний момент, потому что жил у тетки, и не успел заранее договориться, так что сможет мне уделить только один час. Увы, этот час показался мне очень долгим, потому что едва мы вышли из вагона, все внимание Альбертины сосредоточилось на Сен-Лу. Со мной она не говорила, едва отвечала, когда я к ней обращался, отстранила меня, когда я подошел к ней поближе. Зато с Робером она смеялась соблазнительным смехом, болтала с ним без умолку, играла с его собакой и, к негодованию этой собаки, нарочно задевала ее хозяина. Помню, в тот день, когда Альбертина дала мне поцеловать себя в первый раз, я улыбнулся с благодарностью неведомому соблазнителю, который произвел в ней такие глубокие изменения и так упростил мне задачу. Теперь я думал о нем с ненавистью. Робер, должно быть, понял, что Альбертина мне не безразлична: он не отвечал на ее приставания, но от этого она только на меня разозлилась; потом он стал со мной говорить, как будто я был один; когда она это заметила, я снова вырос в ее глазах. Робер спросил, не хочу ли я встретиться с теми друзьями, с которыми мы с ним обедали каждый вечер, когда я гостил в Донсьере, и которые все еще здесь. При этом он взял нестерпимо нравоучительный тон, который сам осуждал в людях: «Зачем ты так упорно очаровывал их, если потом тебе даже не хочется увидеть их еще раз?» – но я отклонил его предложение: мне не хотелось рисковать и уходить от Альбертины, а кроме того, теперь я от них уже отдалился. От них, то есть от себя. Мы страстно желаем, чтобы существовала другая жизнь, в которой мы останемся такими же, как здесь. Но мы не задумываемся о том, что, не дожидаясь даже этой другой жизни, в нашей, той, которую мы проживаем здесь, через каких-нибудь несколько лет мы изменим себе, тем, какими мы были прежде и хотели остаться на веки вечные. Даже если не предполагать, что смерть изменит нас больше, чем события, происходящие с нами в течение жизни, если бы в этой другой жизни мы встретили то «я», которым мы были прежде, мы бы отвернулись от себя, как от тех людей, с которыми дружили когда-то, но потом долго их не видели, – например, от друзей Сен-Лу, с которыми я так любил встречаться каждый вечер в «Золотом фазане», а теперь беседа с ними была бы для меня только несносной помехой. Так что, поскольку я предпочитал не идти на поиски того, что нравилось мне когда-то, прогулка по Донсьеру могла показаться мне предвосхищением рая. Мы часто мечтаем о рае, или, вернее, о том, как один рай сменяется другим, другой третьим и так далее, но задолго до того, как мы умрем, оказывается, что любой рай – потерянный, и мы бы в нем чувствовали себя потерянными.

Сен-Лу расстался с нами на вокзале. «Но тебе, наверно, придется прождать около часа, – предупредил он. – Если подождешь здесь, наверняка увидишь моего дядю Шарлюса: он сегодня едет в Париж поездом на десять минут раньше твоего. Я с ним уже попрощался, потому что мне надо вернуться раньше, чем отходит его поезд. О тебе я ему не сказал, потому что еще не получил твоей телеграммы». Когда Сен-Лу нас покинул, я стал упрекать Альбертину, но она ответила, что нарочно была со мной холодна, потому что хотела на всякий случай развеять мнение, которое могло возникнуть у него на ее счет, если бы во время остановки поезда он увидел, как я наклонился к ней и обнимаю ее за талию. Он и вправду заметил мою позу (на которую я сам не обратил внимания, иначе я бы отодвинулся) и успел шепнуть мне на ухо: «Вот они какие, эти ваши девицы-кривляки, о которых ты мне говорил, что они не хотели водиться с мадмуазель де Стермариа, так как она ведет себя небезупречно?» Я и впрямь говорил Роберу, причем совершенно искренне, когда приезжал к нему в Донсьер из Парижа и речь зашла о Бальбеке, что с Альбертиной ничего не поделаешь: она сама добродетель. А теперь, когда много времени спустя я сам узнал, что это не так, мне еще сильнее хотелось, чтобы Робер верил, что это правда. Мне достаточно было сказать Роберу, что я люблю Альбертину. Он был из тех, кто умеет отказаться от развлечения, чтобы избавить друга от страданий, которые он сам бы чувствовал, как свои. «Да, она совершенный ребенок. А ты ничего о ней не знаешь?» – добавил я с опаской. «Ничего, я только видел, что вы вели себя как влюбленные».

«Ваша холодность ничего не исправила», – заметил я Альбертине, когда Сен-Лу ушел. «Да, правда, – согласилась она, – неловко получилось, я вас расстроила, это меня огорчает куда сильнее, чем вас. Вот увидите, я больше никогда не буду так себя вести, простите меня», – заключила она, уныло протянув мне руку. В этот миг из глубины зала ожидания, где мы сидели, медленно вышел г-н де Шарлюс, за которым на некотором расстоянии носильщик нес чемоданы.

В Париже я встречал его только вечером, неподвижного, затянутого в черный фрак, гордо выпрямившегося, красующегося перед всеми, блистающего красноречием, отчего фигура его принимала строго вертикальное положение, и не отдавал себе отчета, насколько он постарел. Теперь на нем был светлый дорожный костюм, который его полнил, шел он вразвалку, колыхая жирным животом и задом, приобретавшим чуть не символическую значительность, и беспощадный дневной свет разрушал румяна у него на губах, рисовую пудру на кончике носа, державшуюся благодаря слою кольдкрема, черноту крашеных усов эбенового цвета, контрастировавшего с сединой в волосах, – все, что при искусственном освещении казалось бы чуть заметным усилием прихорошиться у молодого еще человека.

Я поговорил с ним, но недолго, потому что поезд его скоро отходил, а сам поглядывал на вагон Альбертины, чтобы подать ей знак, что сейчас приду. Когда я вновь повернулся к г-ну де Шарлюсу, он попросил меня оказать ему услугу, позвать его родственника, военного, находившегося с другой стороны железнодорожного пути, как будто он собирался сесть в наш же поезд, но направлявшийся в другую сторону, то есть удалявшийся от Бальбека. «Он играет в полковом оркестре, – сказал мне г-н де Шарлюс. – Вы имеете счастье быть молодым, а я, увы, стар, так что вам легко избавить меня от необходимости перейти через пути на ту сторону». Я счел своим долгом подойти к указанному мне военному; в самом деле, на воротнике у него я увидел вышитые лиры, знак его принадлежности к оркестру. Я уже готов был приступить к исполнению данного мне поручения, но каково же было мое удивление, и даже радость, когда я узнал Мореля, сына дядиного лакея – того самого молодого человека, который о многом мне напоминал. Поручение г-на де Шарлюса вылетело у меня из головы. «Как, вы в Донсьере?» – «Да, меня прикомандировали к полковому оркестру». Ответ его прозвучал сухо и высокомерно. Он стал чрезвычайно претенциозен, и, разумеется, мой вид напоминал ему об отцовской профессии, а значит, был неприятен. Внезапно к нам кинулся г-н де Шарлюс. У него явно лопнуло терпение, потому что я задерживался. «Мне бы желалось нынче вечером послушать немного музыки, – сказал он Морелю без малейшего вступления, – плачу пятьсот франков за вечер, возможно, это заинтересует кого-нибудь из ваших друзей-музыкантов, если они у вас имеются». Даром что дерзость г-на де Шарлюса была уже мне известна, меня поразило, что он даже не поздоровался со своим молодым другом. Впрочем, барон не оставил мне времени на размышления. Он благодушно протянул мне руку и сказал: «До свидания, друг мой», что означало, что мне следует уйти. Впрочем, я и так уже слишком надолго покинул в одиночестве мою милую Альбертину. «Видите ли, – сказал я ей, садясь в вагон, – курортная жизнь, равно как и жизнь на колесах, доказывают мне, что если рассматривать мир как театр, то в этом театре декораций меньше, чем актеров, а актеров меньше, чем „положений“». – «К чему вы мне это говорите?» – «Да к тому, что вот сейчас, на перроне этого самого вокзала, господин де Шарлюс попросил меня подозвать к нему одного приятеля, а я узнал в нем собственного знакомого». Произнося эти слова, я ломал себе голову, откуда барон знает о несравненно более низком общественном положении музыканта, о котором я и не думал. Сперва я решил, что от Жюпьена: мы же помним, что его дочка была, кажется, неравнодушна к скрипачу. Но меня изумило, что барон, собираясь через пять минут уехать в Париж, желает послушать музыку. Однако, восстановив в памяти облик дочки Жюпьена, я было заподозрил, что, напротив, «узнавания» представляли бы собой важную часть жизни, если бы мы умели добраться до романной правды, как вдруг меня осенило: я понял, до чего был наивен. Г-н де Шарлюс абсолютно не знал Мореля, а Морель г-на де Шарлюса, барон восхищался военным с лирами на воротнике, но в то же время робел перед ним и в порыве чувств потребовал, чтобы я привел ему этого человека, не подозревая, что я с ним знаком. Как бы то ни было, 500 франков, по-видимому, возместили Морелю неудобство общения с незнакомцем: я видел, что они продолжали беседовать, не обращая внимания на то, что стояли возле нашего вагона. Вспомнив, каким образом г-н де Шарлюс очутился рядом со мной и Морелем, я улавливал его сходство с некоторыми его родственниками, когда они подцепляли на улице женщину. Разве что объект, на который он нацелился, был другого пола. Начиная с определенного возраста, какие бы изменения в нас ни происходили, чем больше мы становимся сами собой, тем сильнее в нас проявляются семейные черты. Дело в том, что природа, не переставая ткать гармоничный узор своей шпалеры, перебивает монотонность композиции разнообразием переплетенных фигур. В сущности, высокомерие, с которым г-н де Шарлюс смерил взглядом скрипача, относительно: все зависит от вашей точки зрения. Его бы одобрили три четверти светских людей, привыкших кланяться, но не префект полиции, который спустя несколько лет установил за ним слежку.

«Поезд на Париж отправляется», – сказал носильщик. «Да не поеду я этим поездом, какого черта! Сдайте вещи в камеру хранения», – произнес г-н де Шарлюс, протягивая двадцать франков носильщику, потрясенному переменой планов и очарованному чаевыми. Щедрость барона немедленно привлекла цветочницу. «Купите гвоздики, господин хороший, гляньте, какая роза, она вам удачу принесет». Г-н де Шарлюс нетерпеливо протянул ей сорок су, цветочница в ответ осыпала его благословениями и опять стала совать цветы. «Боже, когда уже она оставит нас в покое, – плачущим голосом, одновременно ироническим и раздраженным, произнес г-н де Шарлюс, обращаясь к Морелю, у которого ему приятно было искать поддержку, – нам и без нее предстоит нелегкий разговор». Возможно, железнодорожный служащий еще не успел отойти достаточно далеко, а лишние слушатели были г-ну де Шарлюсу ни к чему, может быть, эти случайные слова помогали ему, в его высокомерной робости, не приступать с чрезмерной прямотой к просьбе о свидании. Музыкант непринужденно обернулся к цветочнице с повелительным и требовательным видом, поднял руку, словно отстраняя ее и давая понять, что цветы не нужны и ей следует поскорее убираться. Г-н де Шарлюс с восхищением смотрел на этот властный и мужественный жест изящной руки, непривычной к таким усилиям, к такой тяжеловесной резкости, – жест неожиданно твердый и гибкий у безбородого отрока, похожего на юного Давида, готового к битве с Голиафом. При всем восхищении барон невольно улыбался, как улыбаемся мы при виде ребенка, серьезного не по годам. «Вот с кем бы мне хотелось путешествовать, вот кто бы мог помогать мне в делах. Как бы это упростило мою жизнь», – подумал г-н де Шарлюс.

Парижский поезд уехал, барон так и не сел в него. Затем мы с Альбертиной сели в наш поезд, и я так и не узнал, что было дальше с г-ном де Шарлюсом и Морелем. «Давайте больше никогда не сердиться друг на друга, я еще раз прошу у вас прощения, – твердила мне Альбертина, имея в виду инцидент с Сен-Лу. – Мы оба должны хорошо себя вести, – нежно продолжала она. – А если вы думаете, что ваш друг Сен-Лу хоть немного меня интересует, вы совершенно не правы. Мне в нем нравится только, что он, судя по всему, очень вас любит». – «Он очень славный малый, – отозвался я, остерегаясь приукрашивать достоинства Робера, хотя в разговоре с кем бы то ни было, кроме Альбертины, я бы не преминул из дружбы превознести его до небес. – Он безупречен: искренний, преданный, верный, и на него во всем можно положиться». Удерживаемый ревностью, я остерегался говорить о Сен-Лу правду, хотя то, что я сказал, несомненно было правдой. А она говорила о нем точно теми же словами, которыми описывала его г-жа де Вильпаризи, когда я, еще не зная его, воображал, что он совсем другой, надменный, и думал про себя: «Он всем нравится, потому что он такой знатный». Точно так же, когда маркиза мне сказала: «Он будет очень рад», я, заметив его перед отелем, когда он брал вожжи, садясь рядом с кучером, решил, что слова его тетки – банальность светской дамы, желающей мне польстить. А позже я понял, что она говорила искренне, думая о том, что меня интересует, о моем чтении, ведь она знала, что Сен-Лу тоже это любил; вот так мне позже случалось искренне говорить человеку, писавшему историю своего предка Ларошфуко, автора «Максим», и хотевшего обратиться к Роберу за советом: «Он будет так рад!»[197] К тому времени я его уже хорошо знал. Но, видя его в первый раз, я не поверил, что из такой элегантности в одежде и такой изысканности манер могут развиться ум и понимание, родственные моим. По оперению я принял его тогда за птицу другой породы. Теперь Альбертина, отчасти, видимо, потому что Сен-Лу, заботясь обо мне, обошелся с ней весьма холодно, сказала мне то, что я и сам раньше думал: «Ах, какая преданность! То-то я замечаю, что, если человек из Сен-Жерменского предместья, за ним признают массу достоинств». Я за все последние годы ни единого разу больше не вспомнил, что Сен-Лу из Сен-Жерменского предместья: освободившись от аристократического ореола, он явил мне свои добродетели. Наши взгляды на людей, с которыми мы подружились, меняются куда сильнее, чем при простом знакомстве, а еще несравненно сильнее в любви: желание, обуревающее влюбленного, меняется в огромном диапазоне, возрастает пропорционально малейшим знакам холодности со стороны любимой; мне достаточно было бы куда меньшей холодности, чем та, которую в тот первый день проявил Сен-Лу, чтобы решить, что Альбертина меня презирает, вообразить, что ее подруги – на удивление бесчеловечные создания, а когда Эльстир сказал об их стайке совершенно с тем же чувством, что г-жа де Вильпаризи о Сен-Лу: «Они славные девушки», приписать его суждение снисходительности, которую мы питаем к красоте и изяществу. Да ведь я и сам высказал бы с удовольствием то же самое суждение, что Эльстир, когда Альбертина говорила: «Предан он вам или нет, я в любом случае надеюсь больше с ним не видеться, ведь из-за него мы поссорились. Давайте больше не будем сердиться друг на друга. Это так обидно». Благодаря тому, что ей, кажется, приглянулся Сен-Лу, я на какое-то время отделался от невыносимой мысли, что она любит женщин. В дождевике она словно переменилась, превратилась в кого-то другого, в неутомимую странницу, что бродит по дорогам в дождливые дни; теперь ее облегал серый податливый дождевик и, казалось, не столько защищал ее одежду от воды, сколько сам пропитался водой, ее покрывавшей; он словно пристал к телу моей подруги, чтобы снять с него отпечаток для какого-нибудь скульптора; я сорвал эту пелену, ревниво приставшую к ее вожделенной груди, и привлек Альбертину к себе:

А мы, скиталица, с тобою на пороге

Пастушьей хижины пробудем вечер весь[198], —

сказал я, обхватив ее голову обеими руками и показывая ей просторные, залитые водой, безмолвные поля, простиравшиеся в вечерних сумерках до самого горизонта, который загораживали параллельные цепи далеких голубоватых холмов.

Через день, в вышеупомянутую среду, я опять сел в Бальбеке в тот же поезд с намерением ехать на обед в Распельер; я изо всех сил старался не упустить Котара, садившегося в Гренкур-Сен-Васт, о чем предупредила меня по телефону г-жа Вердюрен. Он должен был ехать тем же поездом и предупредить меня об остановке, где будут ждать экипажи, присланные за нами на вокзал из Распельера. Причем Гренкур был первой станцией после Донсьера и поезд останавливался там всего на минуту, так что я заранее стал в дверях, опасаясь, что не увижу Котара или он не увидит меня. Напрасные опасения! Я и не представлял себе, какое единообразие придавала тесная компания всем своим «завсегдатаям», которые к тому же ожидали на перроне при полном параде и их мгновенно можно было узнать по особой уверенности в себе, элегантности и непринужденности, по их взглядам, пронзавшим тесный строй пошлой публики, словно пустое пространство, где ничто не привлекает внимания, и караулившим появление очередного завсегдатая, севшего в поезд на одной из предыдущих станций и уже трепетавшего в предвкушении приятной беседы. Этот знак избранности, которым привычка обедать вместе отметила членов маленького кружка, выделял их не только когда они собирались достаточно многочисленной толпой, образуя блистающее пятно посреди стада пассажиров (Бришо называл их «pecus»)[199], на чьих унылых лицах не отражалось ни малейшего представления о Вердюренах, ни малейшей надежды когда-нибудь обедать в Распельере. Впрочем, эти пошлые путешественники заинтересовались бы меньше, чем я, если бы при них прозвучали имена (иной раз весьма почтенные) тех «верных», которые, к моему удивлению, продолжали обедать в гостях, даром что многие из них ездили на такие обеды, насколько я слышал от людей, еще до моего рождения, во времена настолько отдаленные, настолько туманные, что меня так и подмывало еще больше преувеличить их древность. То, что они всё еще живы и даже ничуть не одряхлели, противоречило исчезновению множества моих друзей, канувших в вечность, и меня охватило такое чувство, как будто среди новостей «последнего часа» я прочел в газете известие, которого ждал меньше всего, например о чьей-нибудь безвременной смерти, и она показалась мне неожиданной, потому что я понятия не имел о ее причинах. Это чувство говорит нам, что смерть не постигает всех людей без разбора; бегущая впереди волна, самая высокая и страшная, уносит одну из множества жизней, которые были все удалены от нее на равное расстояние, а следующие волны, набегая, их пощадят. Впрочем, позже мы увидим, как разнообразна бывает незримо реющая смерть, влекущая за собой те особые неожиданности, о которых сообщают газетные некрологи. Впоследствии я замечал, что со временем проявляются и добиваются признания не только настоящие таланты, которые могут уживаться с самыми пошлыми разговорами: этих же вершин достигают и посредственности, поскольку в наших детских представлениях они связаны с несколькими знаменитыми стариками, хотя этим старикам в свое время и не снилось, что их ученики сами станут мэтрами и будут внушать окружающим те же почтение и трепет, которые когда-то испытывали сами. Но хотя имена «верных» были черни неизвестны, они бросались ей в глаза благодаря своей внешности. Когда случайно то, чем им всем предстояло заниматься в этот день, сводило их вместе, то даже в поезде, где им оставалось подхватить на одной из следующих станций лишь одного-другого отдельного гостя, вагон, в котором они все собрались, отмеченный локтем скульптора Ски[200], украшенный, словно знаменем, газетой Котара, издали бросался в глаза, как роскошный автомобиль, подбирая на том или ином вокзале запоздалого товарища. Единственный, от кого могли ускользнуть эти знаки обетования, был подслеповатый Бришо. Но кто-нибудь из завсегдатаев брался добровольно подкарауливать появление слепца и как только замечал его соломенную шляпу, зеленый зонт и синие очки, нежно и поспешно препровождал его в купе для избранных. Так что немыслимо было, чтобы кто-то из «верных», не навлекая на себя тяжких подозрений в пьянстве или в том, что приехал не поездом, не нашел других во время поездки. Иногда происходило обратное: кому-нибудь из «верных» днем приходилось отлучиться в далекую поездку, а оттуда проделать часть пути до Распельера в одиночестве, пока к нему не присоединятся остальные; но даже в одиночестве ему, единственному в своем роде, чаще всего удавалось произвести на окружающих впечатление. Он словно был отмечен будущим, навстречу которому спешил, и пассажир на банкетке напротив говорил себе: «Это не простой человек»; он различал вокруг мягкой шляпы Котара или скульптора Ски смутный ореол и не слишком удивлялся, когда на следующей станции, если это был их пункт назначения, элегантная толпа встречала его попутчика у выхода из вагона и все вместе направлялись к одному из поджидавших экипажей, причем всем им низко кланялся дувильский железнодорожный служащий – а если станция была промежуточная, та же толпа заполняла купе. Отряд под предводительством Котара именно так и поступил: из-за того, что многие явились с опозданием, когда поезд уже прибыл на вокзал и готов был к отправке, все стремительно ринулись к вагону, из окна которого я им махал. Бришо, принадлежавший к этой компании, за минувшие годы, пока другие приверженцы теряли в усердии, стал еще более «верным». Из-за неуклонно слабевшего зрения ему даже в Париже приходилось постепенно отказываться от вечерних занятий[201]. Впрочем, он не слишком любил Новую Сорбонну, где гуманизм мало-помалу сдавал позиции под натиском научной точности на немецкий манер. Теперь он ограничивался исключительно собственным курсом и участием в экзаменационных комиссиях, так что мог гораздо больше времени посвящать светской жизни. Это значило – вечерам у Вердюренов или у тех, которые устраивал иногда для Вердюренов, трепеща от волнения, кто-нибудь из «верных». Правда, любви дважды чуть не удалось то, что не по силам было работе – оторвать Бришо от тесной компании. Но г-жа Вердюрен смотрела в оба и привыкла блюсти интересы своего салона, так что в конце концов привыкла находить бескорыстное удовольствие в подобных драмах и наказаниях: она непоправимо ссорила профессора с опасной особой, умея, по ее собственному выражению, «навести порядок» и «выжечь зло каленым железом». С одной из опасных особ ей было особенно легко справиться: это оказалась всего-навсего прачка Бришо, а г-жа Вердюрен была вхожа в жилище профессора, вспыхивавшего от гордости всякий раз, когда она благоволила взобраться к нему на шестой этаж, так что она запросто выставила эту женщину за дверь. «Как, – сказала Хозяйка, – такая женщина, как я, оказывает вам честь своим посещением, а вы принимаете у себя вот это существо?» Бришо никогда не забывал услуги, которую оказала ему г-жа Вердюрен, не допустив его на старости лет скатиться в грязь, и привязывался к ней все больше, а Хозяйка, заранее уверенная в его покорности, начинала уставать от слишком послушного «верного». Но на Бришо благодаря его тесной дружбе с Вердюренами ложился особый отблеск, выделявший его среди всех коллег по Сорбонне. Их ослепляли его рассказы об обедах, на которые их никогда не пригласят, упоминания о нем такого-то писателя в газетах, его портрет в Салоне кисти такого-то художника – другие профессора факультета словесности ценили таланты этих знаменитостей, но не имели ни малейшего шанса привлечь их внимание; наконец, их ослепляла элегантная одежда светского философа, чью элегантность они сперва принимали за неаккуратность, пока один доброжелательный коллега не объяснил им, что во время визита цилиндр ставят на пол, а для загородных обедов, даже самых изысканных, его полагается сменить на мягкую шляпу, которую прекрасно можно носить вместе со смокингом. Когда компания ворвалась в вагон, первые секунды я не мог даже заговорить с Котаром, потому что он задыхался – не столько из-за того, что ему пришлось бежать, чтобы не опоздать на поезд, сколько от восторга, что так удачно успел в него вскочить. Он не просто радовался успеху – он веселился, словно ему удалась забавнейшая проделка. «Вот это да! – произнес он, когда пришел в себя. – Еще бы чуть-чуть – и все! Черт меня побери, вот что называется в последнюю минуту!» – добавил он, подмигнув, но не от неуверенности в уместности данного выражения (теперь-то он в себе ничуть не сомневался), а от удовольствия. Наконец он отдышался и представил меня другим членам тесной компании. Мне было досадно, что все они в смокингах (так называют в Париже этот костюм)[202]. Я совсем позабыл, что Вердюрены уже начали робкий разворот в сторону светского общества – его замедлило дело Дрейфуса и ускорила «новая» музыка; сами они упорно опровергали этот разворот до тех самых пор, пока он не завершился успехом: так генерал не оглашает цели, поставленной перед армией, пока эта цель не будет достигнута, чтобы в случае неудачи не подать виду, что потерпел поражение. Впрочем, светское общество, со своей стороны, было вполне готово идти им навстречу. Оно по-прежнему считало, что светские люди к Вердюренам не ездят, но что они об этом ничуть не жалеют. Салон Вердюренов считался храмом музыки. Утверждали, что у них черпал вдохновение и находил поддержку Вентейль. Сонату Вентейля по-прежнему никто не понимал и почти никто не знал, но его имя, окруженное необыкновенным почитанием, уже воспринималось как имя величайшего композитора современности. Наконец несколько молодых людей из Сен-Жерменского предместья спохватились, что им полагается быть не менее образованными, чем молодым буржуа; трое из них занимались музыкой и чрезвычайно высоко ценили сонату Вентейля. Приходя домой, они рассказывали о ней матерям, достаточно умным, чтобы поощрять их приобщение к культуре. Эти матери интересовались успехами сыновей и, бывая в концертах, с изрядным почтением взирали на г-жу Вердюрен в ложе первого яруса, следившую за исполнением по партитуре. До сих пор латентная светскость Вердюренов сказывалась только в двух вещах. С одной стороны, г-жа Вердюрен говорила о принцессе де Капрарола[203]: «Это умница, приятная женщина. А вот кого не выношу, так это дураков, скучные люди сводят меня с ума». Людей мало-мальски проницательных эти слова наводили на мысль, что принцесса де Капрарола, дама самого высшего общества, нанесла г-же Вердюрен визит. Принцесса даже назвала ее имя, когда приезжала с визитом к г-же Сванн, чтобы выразить ей соболезнование по поводу кончины супруга, и спросила, знает ли она этих людей. «Как вы сказали?» – с внезапной печалью в голосе отвечала Одетта. «Вердюрен». – «Ах да, конечно, – скорбно отозвалась Одетта, – я их не знаю, вернее, знаю, но, в сущности, и не знаю, когда-то давно я их встречала у друзей, приятные люди». Когда принцесса де Капрарола уехала, Одетта пожалела, что не сказала попросту правду. Но мгновенная ложь вырвалась у нее не под влиянием расчета, это был голос ее страхов, ее желаний. Она отрицала не то, что было бы полезно отрицать, а то, про что хотела, чтобы этого не было никогда, даром что собеседница могла через какой-нибудь час узнать, что на самом деле это было. Очень скоро самоуверенность к ней вернулась, и она даже говорила, не дожидаясь вопросов, чтобы никто не подумал, будто она их боится: «Как же, как же, госпожа Вердюрен – я очень близко была с ней знакома», – с подчеркнутым смирением гранд-дамы, упоминающей, что ехала в трамвае. «С некоторых пор о Вердюренах то и дело говорят», – замечала г-жа де Сувре. С ласковым презрением, подобающим герцогине, Одетта отвечала: «О да, в самом деле, кажется, о них все говорят. Вот так время от времени в обществе появляются новые люди», – забывая, что она и сама как нельзя более новая. «Принцесса де Капрарола у них обедала», – подхватила г-жа де Сувре. «Вот как, – отозвалась Одетта, улыбаясь все откровеннее, – это меня не удивляет. Такие вещи всегда начинаются с принцессы де Капрарола, а потом ее сменяет кто-нибудь другой, например графиня Моле». Одетта говорила с таким видом, будто глубоко презирала этих двух дам из высшего общества, которые вечно маялись по недавно открывшимся салонам. По тону ее было ясно, что они, Одетта и г-жа де Сувре, не из тех, кого можно заманить на эти галеры.

После того как г-жа Вердюрен признала принцессу де Капрарола умницей, вторым признаком того, что Вердюрены сознавали, как меняется их судьба, оказалось их настоятельное желание, чтобы отныне к ним приходили ужинать в вечерних туалетах (хотя вслух они это желание, разумеется, не выражали); теперь с г-ном Вердюреном мог не стыдясь здороваться его племянник, тот, что вечно «продувался вдрызг»[204].

Среди тех, кто сел в мой вагон в Гренкуре, был Саньет; в свое время Форшвиль, его родственник, изгнал его из дома Вердюренов[205], но потом он вернулся. Его недостатки с точки зрения светской жизни были когда-то – несмотря на его огромные достоинства – примерно такими же, как у Котара: робость, стремление нравиться, бесполезные попытки всем угодить. Но с течением времени разница между ними становилась все очевиднее: у Вердюренов Котар вел себя почти так же, как раньше, поскольку, когда мы вновь оказываемся в среде, нам издавна привычной, прошлое вновь забирает над нами власть, а вот с пациентами, на работе в больнице, в Медицинской академии под влиянием прожитых лет доктор приобрел замашки человека холодного, высокомерного, сурового, причем это становилось еще заметнее, когда он изрекал свои каламбуры в кругу почтительных учеников, и ясно было, что между прежним и нынешним Котаром пролегла пропасть; а у Саньета те же недостатки, напротив, тем больше усугублялись, чем старательней он пытался от них избавиться. Чувствуя, что часто докучает обществу, что его не слушают, он вместо того, чтобы по примеру Котара говорить медленно и властно и тем привлекать к себе внимание, пытался шутливым тоном искупить чрезмерную серьезность своих речей, а главное, тараторил, глотал слова и куски фраз, сокращал все, что можно, стараясь быть кратким и как можно лучше осведомленным о предмете беседы, но слушателям казался невнятным и чрезмерно многословным. Его уверенность в себе была совершенно не та, что у Котара, наводившего ужас на своих больных, которые возражали знакомым, расхваливавшим его любезность и обходительность: «Когда он принимает вас в своем кабинете и усаживает так, что на вас падает свет, а сам он, оставаясь в полутьме, пронзает вас взглядом, – это совершенно другой человек». Саньет не подавлял авторитетом, в нем чувствовалась такая застенчивость, как будто в любую минуту он был готов пуститься наутек. Друзья всегда ему говорили, что он слишком мало себе доверяет, и правда, у него на глазах люди, которых он справедливо считал во всех отношениях ниже себя, легко его оттесняли и достигали успеха; начиная рассказывать забавную историю, он заранее улыбался, опасаясь, что, если сохранит серьезность, его истории не оценят как должно. Иногда, поскольку сам он явно находил забавным то, что собирался рассказать, все снисходительно умолкали и выслушивали его с доверием. Но рассказ не имел ни малейшего успеха. Иной раз кто-нибудь из сотрапезников, наделенный добрым сердцем, пытался его потихоньку, почти украдкой подбодрить улыбкой одобрения, – незаметно, не привлекая чужого внимания, как исподтишка суют человеку в руку денежную купюру. Но никто не смел взять на себя ответственность и, рискнув общей поддержкой, позволить себе рассмеяться. А безутешный Саньет еще долго посмеивался в одиночестве после того, как его история прозвучала и провалилась, будто еще раз проверял на себе удовольствие от нее, казавшееся ему вполне бесспорным, но не оцененное другими. Что до скульптора Ски (получившего свое прозвище из-за того, что его польскую фамилию было не выговорить, да и сам он, с тех пор как принадлежал к какому-никакому обществу, не желал, чтобы его путали с весьма достойными, но несколько скучными и страшно многочисленными родственниками), он в свои сорок пять лет был безумно некрасив, но любил всякие ребячества и питал страсть к выдумкам: это осталось у него с детства, потому что лет до десяти он был самым прелестным на свете вундеркиндом и дамским любимчиком. Г-жа Вердюрен утверждала, что вдохновения в нем больше, чем в Эльстире. Впрочем, сходство между ними было чисто внешнее. Этого сходства было достаточно, чтобы Эльстир, один раз встретившись со Ски, проникся к нему глубоким отвращением, какое внушают нам не те, кто во всем от нас отличается, а те, кто похож на нас своими дурными чертами, в ком заметны наши самые нехорошие качества, чьи недостатки, от которых мы сами излечились, некстати напоминают нам, какими нас видели окружающие до того, как мы переменились и стали такими, как теперь. Но г-жа Вердюрен полагала, что в Ски больше жизненной энергии, чем у Эльстира, потому что ему с легкостью давалось любое искусство, и она была убеждена, что не будь он таким лентяем, эта его легкость обернулась бы талантом. Его лень даже казалась Хозяйке еще одним даром, ведь она была противоположностью труду, который представлялся ей уделом бездарностей. Ски расписывал все, что угодно, – хоть запонки, хоть панно над дверью. Он распевал «композиторским» голосом, играл по памяти так, что рояль звучал словно оркестр, правда, не столько благодаря виртуозности исполнителя, сколько из-за фальши в басовых нотах, указывавшей на бессилие пальцев изобразить в нужном месте корнет-а-пистон, который приходилось имитировать голосом и губами. В разговоре он словно подыскивал слова, чтобы выглядеть пооригинальнее, а взяв аккорд, долго его держал, а потом произносил: «Туру-ру», изображая трубы; благодаря всему этому он производил впечатление необыкновенно умного человека, но на самом деле в голове у него было две-три мысли, и те коротенькие. Репутация несерьезного типа его раздражала, он вбил себе в голову, что добьется, чтобы его признали человеком практическим, положительным, и ради этого истово щеголял напускной пунктуальностью, напускным здравым смыслом, еще и преувеличивая эти мнимые добродетели, потому что на самом деле памяти у него не было и в помине, а сведения, которыми он располагал, всегда оказывались неточными. Движения его головы, шеи, ног показались бы грациозными, будь он девятилетним ребенком с золотистыми локонами, в большом кружевном воротничке и красных кожаных сапожках. Они с Котаром и Бришо приехали на гринкурский вокзал слишком рано и, оставив Бришо в зале ожидания, пошли прогуляться. Когда Котар хотел вернуться на вокзал, Ски возразил: «А куда нам торопиться? Сегодня придет не местный поезд, а дальнего следования». Видя, что подобная точность в деталях впечатлила Котара, он добавил, говоря о себе в третьем лице: «Да, из-за того, что Ски любит искусство и лепит из глины, все считают его непрактичным. Никто не знает железную дорогу так, как я». Всё же они вернулись на вокзал, но тут Котар внезапно заметил приближающийся дым поезда-«кукушки» и возопил: «Берем ноги в руки, живо!» И впрямь они подоспели в последнюю минуту, потому что разница между местным и департаментским поездом существовала только в воображении Ски. «А разве принцесса не этим поездом едет?» – взволнованным голосом спросил Бришо, чьи огромные очки, сияющие, как зеркальца, которые ларингологи укрепляют на лбу, чтобы освещать горло больных, словно жили одной жизнью с глазами профессора и, возможно, из-за усилий, которые он предпринимал, чтобы приспособить к ним зрение, даже в самые незначительные моменты смотрели с каким-то неослабевающим и необыкновенно пристальным вниманием. Впрочем болезнь, постепенно отнимавшая у Бришо зрение, открыла ему красоту этого чувства; так иной раз стоит нам расстаться с какой-нибудь вещицей, например, подарить ее кому-нибудь, и вот уже мы начинаем на нее смотреть, жалеть о ней, восхищаться ею. «Нет, нет, принцесса поехала провожать гостей госпожи Вердюрен в Менвиль на парижский поезд. Не исключено даже, что у госпожи Вердюрен дела в Сен-Мар и она уехала вместе с принцессой! Тогда она вернется домой нашим поездом, это будет чудесно. Надо только не зевать и смотреть в оба, когда будем проезжать Менвиль. Ну и ну, а мы ведь чуть не влипли. Когда я увидел поезд, я был ошарашен. Вот что называется появиться в критический момент. Представьте, что мы вдруг опаздываем на поезд! И госпожа Вердюрен обнаруживает, что экипажи вернулись без нас! Вот это был бы номер! – добавил доктор, еще не опомнившись от возбуждения. – Приключение из ряду вон! Послушайте, Бришо, что вы думаете о нашей славной эскападе?» – не без гордости спросил доктор. «По правде сказать, – отвечал Бришо, – если бы вам больше не удалось сесть ни в один поезд, это и впрямь была бы, как сказал бы покойный Вильмен, такая чертова незадача, что дальше ехать некуда!»[206] В первый миг меня отвлекли эти незнакомые мне люди, но внезапно я вспомнил, что сказал мне Котар в танцевальном зале маленького казино, и словно невидимое связующее звено могло объединить человеческий орган и образы, оживающие в памяти, образ Альбертины, прижимающейся грудями к грудям Андре, вызвал у меня в сердце ужасную боль. Эта боль сразу прошла: с позавчерашнего дня, когда Альбертина принялась заигрывать с Сен-Лу, мне стало очевидно, что у моей подруги не может быть связей с женщинами: новая ревность к Роберу заставила меня забыть о старой. Подобно многим, я наивно полагал, что одна склонность неизбежно вытесняет другую. В Арамбувиле, поскольку поезд был переполнен, в наше купе вошел фермер в синей куртке, у которого билет был всего лишь в третий класс. Доктор испугался, что принцесса не сможет путешествовать в одном купе с ним, позвал служащего, предъявил карту врача крупной железнодорожной компании и добился, что начальник вокзала изгнал фермера из купе. Эта сцена настолько огорчила и устрашила Саньета, что с самого ее начала он, видя на перроне множество крестьян, испугался, как бы она не переросла в жакерию, и притворился, что у него болит живот; чтобы на него не возложили частичную ответственность за учиненное доктором насилие, он отправился по проходу в конец вагона, притворяясь, будто ищет место, которое у Котара называлось «ватерклозет». Не найдя его, он посмотрел на пейзаж, видневшийся позади пригородного поезда. «Если вы только дебютируете у госпожи Вердюрен, – сказал мне Бришо, жаждавший продемонстрировать «новенькому» свои таланты, – вы увидите, что в этой среде лучше, чем где бы то ни было, начинаешь чувствовать „сладость жизни“, как говаривал один из тех, кто изобрел дилетантизм, наплевизм и множество других „измов“, которые наши снобки считают модными, короче, господин князь Талейран»[207]. Когда Бришо говорил о знатных господах прошлого, ему казалось остроумным перед титулом произносить «господин»: говорить «господин герцог де Ларошфуко, господин кардинал де Рец»; время от времени у него проскальзывало «Этот struggle for lifer Гонди»[208], этот «буланжист» де Марсийяк; он полагал, что такие словечки передают «колорит эпохи». А говоря о Монтескье, он никогда не забывал улыбнуться и назвать его «господин президент Сегонда де Монтескье»[209]. У тонкой натуры такое педантство, отдающее школой, вызвало бы раздражение. Но в безупречных манерах светского человека, упоминающего о князе, тоже есть свое педантство, выдающее его принадлежность к определенной касте, в которой имя Вильгельм предваряют словом «император», а к высочеству обращаются в третьем лице. «Да, этого человека, – продолжал Бришо, имея в виду „господина князя де Талейрана“, – нужно приветствовать нижайшим поклоном. Это предтеча». «Прелестный кружок, – сказал мне Котар, – здесь вы найдете все, что угодно, ведь госпожа Вердюрен привечает всех: и знаменитых ученых вроде Бришо, и высшую знать, например, княгиню Щербатофф, русскую гранд-даму, подругу великой княгини Евдокии, которая принимает ее одну в часы, когда ее дом для всех закрыт». И в самом деле великую княгиню Евдокию не заботило, что княгиню Щербатофф давно нигде не принимают; чтобы княгиня не встретилась у нее с другими гостями, она приглашала ее приезжать пораньше, когда у ее светлости не бывал никто из друзей, которым было бы так же неприятно столкнуться с княгиней, как ей с ними. Вот уже три года, уехав от великой графини пораньше, словно маникюрша, г-жа Щербатофф направлялась к г-же Вердюрен, которая едва успевала проснуться, и больше уже с ней не расставалась; можно сказать, что преданностью княгиня бесконечно превосходила даже Бришо, усердно являвшегося на все ее среды, на которых он с удовольствием воображал себя каким-нибудь Шатобрианом в Аббеи-о-Буа[210]; к тому же, бывая за городом, он сам себе казался кем-то вроде гостя г-жи де Шатле, которого с хитростью и удовлетворением высокообразованного человека всегда именовал «господином де Вольтером»[211].

Из-за того, что у княгини Щербатофф не было знакомств, она вот уже несколько лет хранила такую верность Вердюренам, что была уже не просто «верной», а образцом верности, идеалом, который долгие годы представлялся г-же Вердюрен недостижимым; теперь, дожив до критического возраста, она нашла наконец его воплощение в этой даме, пополнившей ряды ее друзей. Как бы ревность ни терзала временами Хозяйку, никогда еще не бывало, чтобы самые усердные из ее «верных» ни разу ее не подвели. Самые завзятые домоседы иной раз соблазнялись путешествием; самые сдержанные пускались в любовную интрижку; самым крепким случалось подхватить грипп, самых праздных подчас призывали на военные сборы, самые равнодушные уезжали, чтобы закрыть глаза умирающей матери. И напрасно г-жа Вердюрен говорила им, как римская императрица[212], что она, как Христос или кайзер, – единственный полководец, которому обязан повиноваться ее легион, что если кто-то любит отца с матерью не меньше, чем ее, и не готов их бросить и последовать за ней, то этот человек ее недостоин, что вместо того чтобы чахнуть в постели или позволять какой-нибудь шлюхе водить себя за нос, им следует оставаться при ней, ибо она и единственное лекарство, и единственный источник неги. Но судьба любит подчас скрашивать слишком долгую жизнь; она ниспослала г-же Вердюрен княгиню Щербатофф. С семьей княгиня была в ссоре, с родиной рассталась, знала только баронессу Пютбюс и великую княгиню Евдокию, но с знакомыми баронессы она водиться не желала, а великая княгиня сама не хотела, чтобы ее друзья общались с княгиней Щербатофф, и принимала ее только по утрам, пока г-жа Вердюрен еще спала; с тех пор как княгиня болела корью в возрасте двенадцати лет, она ни на один день не укладывалась в постель, и когда 31 декабря г-жа Вердюрен, беспокоясь, как бы не остаться в одиночестве, спросила у подруги, не останется ли она невзначай дома, чтобы отоспаться в первый день нового года, та возразила: «Что может мне помешать навестить вас в любой день? К тому же этот день положено проводить с родными, а вы мне как родная»; жила она в пансионе и, когда Вердюрены переезжали, тоже перебиралась в другой пансион, ездила за ними на курорты и с такой полнотой соответствовала в глазах г-жи Вердюрен стиху Альфреда де Виньи:

«Я всё, чего ищу, обрел в тебе одной»[213],

что председательница тесной компании, мечтая сохранить себе эту «верную» до самого конца, условилась с ней, что та из них, которая переживет другую, велит похоронить себя рядом с ней. Перед чужими – среди которых всегда следует числить и того, кому мы больше всего лжем, потому что именно его презрение нам было бы мучительней всего стерпеть (а лжем больше всего мы сами себе), – княгиня Щербатофф старательно выставляла напоказ свои три единственные дружбы – с великой княгиней, с Вердюренами и с баронессой Пютбюс – не как те единственные, что ей удалось сохранить, когда независимо от ее воли рухнуло и оказалось утрачено все остальное, а как те, которые она сознательно предпочла любым другим отношениям и знакомствам и которыми ограничивалась из любви к одиночеству и простоте. «Кроме них, я ни с кем не вижусь», – говорила она так непреклонно, как будто сама установила для себя это правило, а не подчинилась неизбежности. И добавляла: «Я посещаю только три дома» (так драматурги объявляют, что их пьесу будут играть только три вечера, опасаясь, что четвертого представления ей и не выдержать). Верили г-н и г-жа Вердюрен в эту выдумку или не верили, но они помогли княгине внедрить ее в умы «верных». А те верили, что из тысячи знакомств, между которыми могла выбирать княгиня, она выбрала одних Вердюренов, а также что Вердюрены, чьей дружбы понапрасну домогается вся высшая знать, в виде исключения снизошли только к одной княгине.

По их представлениям, княгиня томилась в своей исконной среде, поскольку была там на голову выше всех остальных, и вот потому-то среди множества людей, с которыми могла бы поддерживать отношения, она избрала одних Вердюренов, а они, глухие к авансам всей аристократии, жаждавшей их дружбы, готовы были делать исключение лишь для одной великосветской дамы, княгини Щербатофф, которая была умнее и тоньше всего своего окружения.

Княгиня была очень богата; на все премьеры она брала большую ложу бенуара и с позволения г-жи Вердюрен приглашала туда «верных», но никого больше. Люди показывали друг другу эту загадочную бледную даму, состарившуюся, но не поседевшую, а скорее порыжевшую, как сморщенные, но стойкие ягоды в живой изгороди. Все восхищались ее могуществом и ее смирением, ведь при ней всегда состояли академик Бришо, один знаменитый ученый, Котар, лучший пианист нашего времени, а позже еще и г-н де Шарлюс, и тем не менее она всегда старалась заказать самую темную ложу, сидела в глубине, совершенно не интересовалась зрительным залом и оставалась исключительно в распоряжении небольшой компании, которая незадолго до конца представления удалялась вслед за своей странной повелительницей, не лишенной застенчивой, чарующей, поблекшей красоты. Г-жа Щербатофф не смотрела в зал и пряталась в тени потому, что пыталась забыть о существовании настоящего света, с которым страстно желала и не могла познакомиться; «тесная компания» в бенуаре была для нее сродни той мертвой неподвижности, которой спасаются некоторые животные, почуяв опасность. И все-таки из любопытства и из любви к новизне светские люди, пожалуй, обращали на эту загадочную незнакомку больше внимания, чем на знаменитостей в передних ложах, которым все наносили визиты. Люди воображали, что она отличается от их знакомых и что кружок выдающихся личностей собирается вокруг нее благодаря ее восхитительному уму и божественной доброте. Если с княгиней о ком-нибудь заговаривали или кого-нибудь ей представляли, она была вынуждена напускать на себя ледяной вид, чтобы поддерживать легенду о том, что она ненавидит свет. Тем не менее при поддержке Котара или г-жи Вердюрен кому-то все же удавалось с ней познакомиться, и она так упивалась новым знакомством, что забывала легенду о добровольном затворничестве и не жалела сил, чтобы угодить новому лицу. Если новый знакомый оказывался посредственностью, все удивлялись. «Какая странная эта княгиня, никого знать не желает, а для этого невыразительного существа сделала исключение». Но такие освежающие знакомства выпадали ей редко, и княгиня жила затворницей в тесном кругу «верных».

Котар гораздо чаще говорил: «Я его увижу в среду у Вердюренов», чем «Я его увижу во вторник в Академии». Он упоминал о средах как о таком же важном и неотменимом занятии. Впрочем, Котар был из тех не слишком популярных в обществе людей, которым последовать приглашению в гости представляется таким же непременным долгом, как исполнение приказа вроде призыва на военную службу или вызова в суд. Пропустить среду у Вердюренов он мог только ради очень важного визита к пациенту; впрочем, важность зависела скорее от ранга больного, чем от тяжести заболевания. Так что при всем своем добродушии Котар отказывался от радостей среды не ради рабочего, у которого случился удар, а ради насморка у министра. Да и в этом случае он говорил жене: «Ты уж извинись за меня как следует перед госпожой Вердюрен. Предупреди, что я опоздаю. Его превосходительство мог бы выбрать для своей простуды другой день». Однажды в среду их кухарка перерезала себе вену на руке, и Котар, уже в смокинге, готовый ехать к Вердюренам, только плечами пожал, когда жена робко попросила его перевязать страдалицу. «Я не могу, Леонтина, – взвыл он, – ты же видишь, я уже в белом жилете». Чтобы не сердить мужа, г-жа Котар поспешно послала за главным врачом клиники. Тот, спеша на вызов, взял автомобиль, и когда он въезжал во двор, автомобиль Котара как раз выезжал оттуда, чтобы везти хозяина к Вердюренам, и они добрых пять минут никак не могли разъехаться. Г-жа Котар сконфузилась, понимая, что главный врач видел своего начальника в вечернем костюме. Котар проклинал задержку, а может, и терзался угрызениями совести, и уехал в отвратительном настроении, так что все радости среды насилу его развеселили.

Если кто-нибудь из пациентов спрашивал Котара: «А вы иногда встречаетесь с Германтами?», профессор со всей искренностью отвечал: «Может быть, не с самими Германтами, не знаю. Но я вижу весь высший свет в гостях у моих друзей. Вы, конечно, слыхали о Вердюренах. Они знакомы со всеми. И потом, это не какие-нибудь облезлые аристократы. У них за душой кое-что имеется. Состояние г-жи Вердюрен оценивают примерно в тридцать пять миллионов. Да уж, тридцать пять миллионов – это вам не что-нибудь. Так что она обходных путей не ищет. Вот вы упомянули герцогиню Германтскую. Я вам объясню разницу. Г-жа Вердюрен – гранд-дама, а герцогиня Германтская, небось, еле сводит концы с концами. Улавливаете оттенки? Одним словом, ездит к ней герцогиня Германтская или не ездит, госпожа Вердюрен принимает и всяких там Щербатофф, и всяких там Форшвилей и tutti quanti, птиц самого высокого полета, всю знать Франции и Наварры, и я с ними болтаю запанибрата. Кстати, эта публика так и ищет знакомства со светилами науки», – добавлял он с улыбкой, исполненной польщенного самолюбия, расцветавшей у него на устах от ощущения удовлетворенной гордыни – и не столько оттого, что теперь к нему применяли выражение, которое когда-то приберегали для Потена, Шарко и так далее, сколько оттого, что сам он теперь научился правильно употреблять все выражения, освященные обычаем, и после упорных трудов прекрасно ими овладел. Так, назвав мне среди тех, кого принимала г-жа Вердюрен, княгиню Щербатофф, Котар добавлял, подмигивая: «Чувствуете, что это за дом? Понимаете, что я имею в виду?» Он хотел сказать, что дом самый что ни на есть элегантный. Хотя принимать у себя русскую даму, знакомую только с великой княгиней Евдокией, было не бог весть каким успехом. Но даже если бы княгиня Щербатофф вообще не была с ней знакома, это бы не заставило Котара думать хуже о несравненном великолепии салона Вердюренов и меньше радоваться тому, что он там принят. Великолепие, осеняющее в наших глазах людей, с которыми мы общаемся, так же истинно, как великолепие театральных актеров, на чьи костюмы директору нет нужды тратить сотни тысяч франков, чтобы купить настоящие наряды и неподдельные драгоценности, ведь они совершенно не произведут впечатления, а вот великий художник-декоратор создаст впечатление в тысячу раз более роскошного великолепия, заставив искусственный луч играть на камзоле из грубого холста, усеянном стеклянными бриллиантами, и на бумажном плаще. Бывает, что человек провел жизнь среди великих мира сего, но для него они были скучными родственниками или надоедливыми знакомыми, потому что привычка, усвоенная с колыбели, лишила их в его глазах малейшего обаяния. Но зато стоит этому же человеку случайно замешаться в толпу ничем не примечательных личностей, и вот уже бесчисленные Котары живут, ослепленные очарованием титулованных дам, и воображают, что их салоны – средоточие аристократической изысканности, хотя на самом деле этим дамам далеко даже до г-жи де Вильпаризи и ее подруг (деклассированных аристократок, что воспитывались в среде знати, которая теперь не хочет их видеть), чьей дружбой гордилось многие, но если бы те, что ими восхищались, опубликовали свои мемуары и привели в них имена этих дам и их гостей, оказалось бы, что этих имен не помнит никто и г-жа де Камбремер не больше, чем герцогиня Германтская. Но что за беда! Зато у какого-нибудь Котара появилась своя маркиза, правда, он титуловал ее «баронессой», точь-в-точь как ту «баронессу» в пьесе Мариво, которую никогда не называют по имени и даже неизвестно, имеется ли у нее какое-нибудь имя вообще[214]. Но Котар верит, что в этой даме воплощается вся аристократия (которая о ней понятия не имеет), тем более что чем сомнительнее титул, тем больше корон красуется на бокалах, на столовом серебре, на почтовой бумаге, на сундуках. Множество Котаров, воображающих, будто прожили свой век в самом средоточии Сен-Жерменского предместья, были, вероятно, сильнее очарованы феодальными грезами, чем те, кто в самом деле жил среди коронованных особ; так скромному коммерсанту, который по воскресеньям отправляется иной раз осматривать «древние» здания, самыми «средневековыми» кажутся дома, сложенные из современного камня, чьи своды ученики Виолле-ле-Дюка[215] покрасили в синий цвет и усеяли золотыми звездами. «Княгиня будет в Менвиле, – продолжал Котар. – Она поедет в одном поезде с нами. Но я вас не стану сразу знакомить. Лучше пускай это сделает госпожа Вердюрен. Разве что мне представится предлог. Уж я его тогда не упущу». – «О чем вы говорили?» – осведомился Саньет, притворяясь, будто выходил подышать воздухом. «Я процитировал хорошо вам известные слова самого выдающегося человека конца века (я, разумеется, имею в виду восемнадцатый), – пояснил Бришо, – которого зовут Шарль-Морис, аббат де Перигор[216]. Вначале он был многообещающим журналистом. Но сбился с пути, я хочу сказать – стал министром! Такие каверзы строит нам жизнь. Бессовестный, в сущности, политик, этот высокородный вельможа с великолепным пренебрежением не стеснялся, когда вздумается, работать и на наших и на ваших, о чем нельзя не упомянуть, и умер в лоне левоцентризма».

В Сен-Пьер-дез-Иф в вагон вошла ослепительная девушка, к сожалению не принадлежавшая к тесной компании. Я не мог глаз отвести от ее кожи цвета магнолии, черных глаз, высокого стана и изумительных форм. Через секунду ей захотелось открыть окно, потому что в купе было жарковато, но она не стала спрашивать разрешения у всех, а обратилась ко мне, потому что я один был без пальто, и живо, бодро и весело проговорила: «Вы не возражаете против свежего воздуха, месье?» Мне хотелось ответить: «Поедемте с нами к госпоже Вердюрен» или «Скажите мне ваше имя и адрес». Но вместо этого я сказал: «Нет, мадмуазель, свежий воздух мне не мешает». Тогда, не делая ни малейшей попытки встать с места, она осведомилась: «Вашим друзьям не помешает дым?» и закурила папиросу. Через три станции она выпорхнула. На другой день я спросил у Альбертины, кто бы это мог быть. Как это ни глупо, полагая, что можно любить только кого-то одного, и ревнуя Альбертину к Роберу, я перестал ревновать ее к женщинам. Альбертина мне ответила, кажется, вполне искренне, что она не знает. «Мне бы так хотелось с ней встретиться еще раз», – воскликнул я. «Успокойтесь, все рано или поздно встречаются», – возразила Альбертина. Но на этот раз она ошиблась, я никогда больше не встречал красивую девушку с папироской и так и не узнал, кто она такая. Впрочем, вы узнаете, почему мне пришлось надолго отказаться от попыток ее разыскать. Но я ее не забыл. Часто, когда я о ней думаю, меня охватывает неодолимое влечение. Но такие вспышки желания наводят нас на мысль, что, если нам хочется испытать ту же радость при новой встрече с одной из таких девушек, нужно бы вернуться в тот же год, а ведь за ним прошел еще десяток лет, за которые девушка успела поблекнуть. Человека иногда можно найти, но отменить время невозможно. А рано или поздно настанет непредвиденный, печальный день, когда вы уже не будете искать ни эту девушку, ни любую другую и мысль о такой встрече даже вас испугает. Ведь вы уже не считаете себя настолько привлекательным, чтобы нравиться, и не чувствуете в себе силы любить. И не то чтобы вы были бессильны в прямом смысле слова. И любить вы способны не хуже, чем раньше. Но слишком мало сил осталось у вас для такого огромного начинания. Вечный покой уже намекает о себе паузами, когда не хочется ни выходить из дому, ни говорить. Поставишь ногу на нужную ступеньку и понимаешь, что это такой успех, будто ты избежал смертельного падения. И даже если лицо ваше не изменилось и волосы белокуры, как в юности, лучше, чтобы любимая девушка не видела вас в таком состоянии! Поспевать за юностью уже слишком утомительно для вас. А если плотское желание не притупилось, а стало вдвое сильней, ничего не поделаешь! Ради него можно пригласить женщину, которой вы не стремитесь понравиться: она разделит ваше ложе всего на один вечер, и больше вы ее никогда не увидите.

«Что-то давно мы не получали вестей о скрипаче», – сказал Котар. Животрепещущей новостью у тесной компании было исчезновение любимого скрипача г-жи Вердюрен. Он проходил военную службу под Донсьером, трижды в неделю получал увольнительную до полуночи и приезжал обедать в Распельер. Но пару дней назад «верные» впервые не обнаружили его в поезде. Предположили, что он опоздал. Но напрасно г-жа Вердюрен посылала за ним к следующему поезду, потом к последнему – экипаж возвращался пустой. «Его, небось, посадили на гауптвахту, больше никак его отлучку не объяснить. Эх, господа, в военном деле хватит одного лейтенанта-брюзги – и готово». – «Если сегодняшний вечер он тоже пропустит, – заметил Бришо, – госпоже Вердюрен это будет как нож острый: ведь наша милая хозяйка сегодня впервые ждет к обеду соседей, которые сдали ей Распельер, маркиза и маркизу де Камбремер». – «Сегодня вечером маркиз и маркиза де Камбремер! – воскликнул Котар. – А я-то понятия не имел! Конечно, я знал, как все вы, что когда-нибудь они приедут, но не знал, что так скоро. Черт меня побери, – продолжал он, обернувшись ко мне, – что я вам говорил: княгиня Щербатофф, маркиз и маркиза де Камбремер. – Он повторял эти имена, словно убаюкивая себя ими. – Как видите, нам неплохо живется, – сказал он мне. – А вы попали в яблочко, даром что в первый раз. Компашка будет блестящая как никогда. – И, обернувшись к Бришо, добавил: – Хозяйка, небось, в ярости. Мы прибудем очень кстати, чтобы ее поддержать».

С тех пор как г-жа Вердюрен обосновалась в Распельере, она всячески внушала «верным», что, как бы ей ни было неприятно, она обязана во что бы то ни стало пригласить в гости хозяев замка. Тогда на будущий год ей предложат более выгодные условия, говорила она, намекая, что действует из корыстных соображений. При этом она притворялась, будто кошмарный обед в обществе людей, не принадлежащих к тесной компании, внушает ей ужас, и все время откладывала его на потом. Он и в самом деле ее немного пугал по причинам, которые она с некоторыми преувеличениями излагала, хотя в то же время и приводил в восторг тем, что льстил ее снобизму, о котором она предпочитала помалкивать. Словом, ее страхи были наполовину искренни: тесная компания представлялась ей неповторимой, подобные собрания, думала она, складываются раз в несколько столетий, и она трепетала при мысли, что в их круг явятся провинциалы, не имеющие понятия о тетралогии и о «Мейстерзингерах»[217], не умеющие вести свою партию в концерте общей беседы и способные своим появлением у г-жи Вердюрен разрушить одну из славных сред, несравненных и хрупких шедевров, подобных сосудам из венецианского стекла, готовым разбиться от одной фальшивой ноты. «И наверняка они самые что ни на есть антидрейфусары и реакционеры», – говорил г-н Вердюрен. «Ну, это мне, положим, все равно, вся эта политика уже у всех в зубах навязла», – отвечала г-жа Вердюрен; сама она была искренней дрейфусаркой, но ей хотелось бы, чтобы перевес дрейфусаров в ее салоне приносил ей преимущества в свете. Между тем дрейфусарство торжествовало в политике, но не в светском обществе. Для аристократов Лабори, Ренак, Пикар, Золя по-прежнему оставались предателями, которые могли только оттолкнуть великосветскую публику от тесной компании. Поэтому после небольшого набега на политику г-же Вердюрен хотелось вернуться к искусству. «Кстати же, Д’Энди и Дебюсси ведь тоже оказались не за Дрейфуса?» – «Что до Дрейфуса, надо будет просто-напросто усадить их рядом с Бришо, – сказала г-жа Вердюрен (профессор, единственный из «верных», был на стороне генерального штаба, что сильно повредило ему в ее глазах). – Мы же не обязаны бесконечно рассуждать о деле Дрейфуса. Но что правда, то правда, Камбремеры меня раздражают». «Верных» будоражило непреодолимое желание познакомиться с Камбремерами, но в то же время они верили в демонстративное нежелание г-жи Вердюрен звать Камбремеров в гости, а потому каждый день в разговорах с ней они перебирали неблаговидные доводы, которые она же сама приводила в подтверждение того, что это приглашение неизбежно, и старались, чтобы эти доводы звучали как можно неопровержимее. «Решитесь уже наконец, – твердил Котар, – и снимете жилье на хороших условиях, они сами заплатят садовнику, вы получите в свое распоряжение лужайку. Ради этого можно и поскучать вечерок. Я только о вашей пользе радею», – добавлял он, хотя, когда, сидя в карете г-жи Вердюрен, встречался на дороге с экипажем старой г-жи де Камбремер, и тем более, когда на вокзале оказывался рядом с маркизом и чувствовал, как его самого унижают железнодорожные служащие, у него начиналось сердцебиение. Сами же Камбремеры жили слишком далеко от светской суеты, а потому даже не подозревали, что многие утонченные дамы говорят о г-же Вердюрен с некоторым почтением; они воображали, будто эта особа водит знакомство только с богемой, не состоит в законном браке и, кроме них самих, никогда не видела людей из «хорошего» общества. С предстоящим обедом они смирились только ради добрых отношений с женщиной, которая снимает у них замок и будет снимать, даст бог, еще много лет, – тем более в прошлом году они узнали, что она унаследовала много миллионов. К роковому дню они готовились в молчании, без шуточек дурного тона. «Верные» уже и не надеялись, что этот день наступит – столько раз г-жа Вердюрен при них назначала дату обеда, а потом опять откладывала. Целью этих колебаний было не только продемонстрировать, какую тоску наводит на нее предстоящий обед, но и держать в напряжении тех членов тесной компании, что жили по соседству и иногда были способны «подвести». Едва ли Хозяйка догадывалась, что «великий день» так же им желанен, как ей самой, но раз уж она убедила их, что предстоящий обед для нее сущая каторга, теперь она могла взывать к их преданности. «Не бросите же вы меня один на один с этими варварами! Наоборот, пускай нас будет побольше, чтобы легче выдержать скуку. Мы, конечно, не сможем разговаривать ни о чем интересном. Среда будет неудачная, ну что поделаешь!»

– В самом деле, – отозвался Бришо, обращаясь ко мне, – полагаю, что госпожа Вердюрен не так уж и рада принимать у себя этих знатных дураков-провинциалов, ведь она такая умница и с таким вкусом готовит свои среды. Вдовствующую маркизу она так и не решилась пригласить и удовольствовалась сыном и невесткой.

– Ах, так мы увидим маркизу де Камбремер? – произнес Котар с улыбкой, в которую ему показалось уместным вложить каплю порочности и жеманства, даром что он понятия не имел, хороша собой маркиза или нет. Но ее титул навеял ему чарующе галантные образы. «А, я ее знаю», – произнес Ски, который как-то раз ее встретил, прогуливаясь с г-жой Вердюрен. «Но вы ее не познали в библейском смысле», – впившись в собеседника двусмысленным взглядом из-под лорнета, отозвался доктор, обожавший эту шутку. «Она умна, – сказал мне Ски. – Разумеется, – продолжал он, видя, что я помалкиваю, и с улыбкой нажимая на каждое слово, – она и умна, и в то же время не умна, ей недостает воспитания, она легкомысленна, но у нее есть чутье к красивым вещам. Она лучше промолчит, но глупость не скажет. И потом, какие краски! Вот уж чей портрет было бы занятно писать!» – добавил он, полуприкрыв глаза, словно глядя на позирующую модель. Я-то был ничуть не согласен с мнением Ски, которое он выразил с таким изяществом, поэтому просто добавил, что она сестра г-на Леграндена, известного инженера. «Ну вот, вас представят красивой женщине, – сказал мне Бришо, – и никогда не знаешь, что из этого может воспоследовать. Клеопатра, например, даже гранд-дамой не была, глупенькая и страшненькая, героиня нашего Мельяка[218], а поглядите, чем это обернулось не только для простофили Антония, но и для всего античного мира». – «Я уже представлен г-же де Камбремер», – возразил я. «Вот как! Ну, тогда вы окажетесь на знакомой почве». – «Буду рад ее повидать, – отвечал я, – тем более что она обещала мне книгу прежнего комбрейского кюре о географических названиях нашего региона, и я смогу напомнить ей о ее обещании. Меня интересует и этот кюре, и этимология названий»[219]. – «Не слишком доверяйтесь толкованиям кюре, – возразил Бришо. – Эта книга хранится в Распельере, я от скуки ее полистал и не вычитал ничего существенного, в ней полным-полно ошибок. Вот вам пример. В некоторые местные географические названия входит слово „брик“. Наш милый священник додумался до нелепой идеи, будто оно происходит от слова „брига“, что значит „высота“ или „укрепленное место“. Он обнаруживает это слово еще в названиях кельтских племен – латобриги, неметобриги и так далее, и даже в именах, таких как Бриан, Брион и так далее… Но возьмем хотя бы ту местность, по которой мы сейчас едем: Брикбок якобы значит „лес в вышине“, Бриквиль – „высокое селение“, а Брикбек, где мы сейчас сделаем остановку перед Менвилем, – „высота над ручьем“. Так вот, ничего подобного: „брик“ – древнескандинавское слово, и значит оно просто-напросто „мост“. А „флёр“, который протеже г-жи де Камбремер изо всех сил пытается связать то со скандинавскими словами „флуа“, „фло“, то с ирландскими „э“ и „эр“, – это и вовсе датское „фьорд“ и означает „порт“. Кроме того, наш дорогой пастырь полагает, что станция Сен-Мартен-ле-Ветю, та, что рядом с Распельером, означает „Старый Сен-Мартен“, потому что „ветус“ по-латыни „старый“. Слово „Вьё“, несомненно, сыграло большую роль в местной топонимике. Хотя „Вьё“ обычно происходит от „вадум“ и означает „брод“, у англичан это называется „форд“: Оксфорд, Херефорд. Но в нашем случае „вьё“ происходит не от „ветус“, а от „вастатус“, что значит „голое, обворованное место“. Здесь неподалеку расположен „Сотваст“ – разоренное место Сетольда, и Брийваст, то есть разоренное место Берольда. Я уверен, что кюре ошибается, недаром же Сен-Мартен-ле-Вье назывался когда-то Сен-Мартен-дю-Гаст и даже Сен-Мартен-де-Тергат. А „в“ и „г“ в этих словах – одна и та же буква. Не случайно же мы говорим и „оголить“, и „обворовать“. Так что Тергат – это „разоренное место“. А Сен-Марс когда-то звучал как Сен-Морд, но к морде, конечно, никакого отношения не имеет, изначально это Сен-Медард или, иначе, Сен-Мард, Сен-Марк, Сен-Марс и даже Даммас. Кроме того, не следует забывать, что по всей округе есть места, чьи названия связаны с именем бога Марса и эти названия имеют чисто языческое происхождение; язычество живо в наших краях, но дорогой наш кюре отказывается это признавать. Очень много горных вершин, посвященных богам, например, гора Юпитера, Жемонт. Ваш кюре не желает всё это видеть – зато всюду, где оставило след христианство, он этого следа не замечает. Он добрался до Локтюди и утверждает, что это название осталось от варваров, а на самом деле это Locus sancti Tudeni, то есть место святого Тюдения, и точно так же в Саммарколе он не разглядел святого Марциала. Ваш кюре, – продолжал Бришо, видя, как я заинтересовался, – производит слова на – хон, – хом, – хольм от слова holl (hullus), то есть „холм“, а на самом деле они происходят от древнескандинавского „хольм“, остров, нам это хорошо знакомо по названию „Стокгольм“ и по распространенным в наших местах таких названиях, как Ульм, Ангом, Таум, Робеом, Неом, Кеттон и так далее». Эти названия напомнили мне день, когда Альбертина пожелала съездить в Анфревиль-ла-Биго (который носит имя двух сеньоров, правивших им в разные годы), а потом предложила пообедать вместе в Робеоме. Тем временем мы как раз приближались к Монмартену. «А Неом там же, где Каркетюи и Клитурп?» – «Совершенно верно, причем Неом – это ольм, остров или полуостров знаменитого виконта Нигеля, чье имя увековечено в названии городка Невиля. Каркетюи и Клитур, о которых вы говорите, дали ученому протеже госпожи де Камбремер повод для очередных заблуждений. Он, конечно, прекрасно знает, что „карк“ – это церковь, по-немецки Kirche. Вы же знаете Керквиль, не говоря о Дюнкерке. А возьмем пресловутое словцо „дюн“, или „дун“, – у кельтов оно означало возвышенность, возвышение. И вы обнаружите его по всей Франции. Вашего аббата заворожил Дюнвиль в департаменте Эр и Луар, но он бы мог найти Шатодён в департаменте Шер, Дюно в Сарте, Ден в Арьеже, Дюн-ле-Плас в Ньевре и так далее, и тому подобное. Этот Дён вводит его в забавное заблуждение относительно Довиля, где мы должны выходить и где нас ждут комфортабельные экипажи госпожи Вердюрен. Дувиль по-латыни donvilla, говорит наш кюре. И впрямь, Дувиль расположен у подножия гор. Но наш всезнайка-кюре чувствует все же, что совершил промашку. В самом деле, в старинной книге церковных доходов он обнаружил название Домвилла. И он поправляется: Дувиль, по его мнению, оказывается владением аббата, Domino Abbati, на горе Сен-Мишель. Он доволен, что само по себе странно, как подумаешь о скандальной жизни, которую вели обитатели горы Сен-Мишель, согласно капитулярию деревни Сен-Клер-сюр-Эпт, и это не должно нас удивлять больше того, что властителем всего этого побережья был король Дании и под его властью жители поклонялись не столько Христу, сколько Одину. С другой стороны, предположение, что „н“ изменилось на „м“, меня не смущает и вызывает куда меньше беспокойства, чем отменно правильный Лион, который тоже происходит от слова „дун“ (Лугдунум). Но тут аббат как раз ошибается. Дувиль никогда не был Довилем, это был Дувиль, Eudonis Villa, то есть селение Эда. Дувиль когда-то назывался Эскальклиф, лестница на склоне. Около 1233 года Эд-Кравчий, сеньор Эскальклиффа, отправился в Святую землю; перед отъездом он передал церковь аббатству Бланшланд. В качестве ответной любезности селение получило его имя, откуда и произошло нынешнее название Дувиль. Но добавлю, что топонимика, в которой я, впрочем, совсем не разбираюсь, – наука неточная; не будь у нас этих исторических сведений, Дувиль можно было бы с тем же успехом возвести к слову д’Увиль, то есть „во́ды“. Буква „э“ в начале слова, как в названии Эг-Морт, восходящая к латинскому aqua, часто меняется на „о“ или „у“. Рядом с Дувилем были знаменитые воды. Надо полагать, что кюре был в восторге, когда обнаружил там следы христианства, хотя этот край евангелизировался с большим трудом: этот труд брали на себя по очереди святой Урсал, святой Годфруа, святой Барсанор и святой Лаврентий Бревдантский, уступивший наконец поле деятельности монахам Бобека. Но касательно „тюи“ автор ошибается, он усматривает в нем форму слова „тофт“, хижина, как в „Крикто“, „Экто“, „Ивето“, а на самом деле это „твейт“, что значит „раскорчеванный участок“, „расчищенная земля“, как в „Брактюи“, „Тюи“, „Реньтюи“ и так далее. Точно так же он справедливо усматривает к названии „Клитурп“ нормандское thorp, что значит деревня, но считает, что первая часть названия происходит от clivus, склон, а на самом деле она произошла от cliff, скала. Но самые грубые ошибки он допускает не от невежества, а из-за своих предрассудков. Каким бы он ни был французским патриотом, разве можно отрицать очевидное и принимать Сен-Лоран-ан-Брэ за имя римского святого, когда на самом деле имеется в виду святой Лоуренс О’Тул, архиепископ Дублина? Но религиозные предубеждения вашего друга толкают его на грубейшие ошибки еще больше, чем его патриотизм. Например, неподалеку от Распельер, где поселились наши друзья, имеются два Монмартена – Монмартен-сюр-Мер и Монмартен-ан-Грэнь. С Грэнь наш кюре не ошибся, он же знает, что Грэнь, на латыни Grania, по-гречески cгепе, значит пруды, болота – на память приходит множество всяких Креме, Кронов, Гремвилей, Лангронов. Но Монмартен ваш мнимый лингвист упорно трактует как приход, поименованный в честь святого Мартена. Он ссылается на то, что святой Мартен их покровитель, но не понимает, что покровителем его признали уже потом, вернее, нашего кюре ослепляет ненависть к язычеству и он не желает осознать, что если бы имелся в виду святой Мартен, то название звучало бы „Мон-Сен-Мартен“, как „Мон-Сен-Мишель“, а название „Монмартен“ восходит к языческим временам по аналогии с храмами, посвященными богу Марсу; правда, от этих храмов ничего не осталось, но о том, что когда-то они существовали, в любом случае бесспорно свидетельствуют остатки римских военных поселений. Так что сами понимаете, книжечка, которую вы найдете в Распельере, не слишком удачна». Я возразил, что в Комбре этот кюре иногда излагал нам интересные этимологии. «Возможно, в своей местности он разбирался лучше, а переезд в Нормандию сбил его с толку». – «Переезд ему не помог, – добавил я, – он приехал с неврастенией, а уехал с ревматизмом». – «Ну, значит, виновата неврастения. После неврастении он впал в филологию, как сказал бы мой славный мэтр Поклен[220]. А скажите, Котар, неврастения может пагубно повлиять на филологию, а филология оказать успокоительное воздействие на неврастению, а излечение от неврастении вызвать ревматизм?» – «Вполне возможно, ведь ревматизм и неврастения – две взаимозамещающие формы невротического артрита. Одна может перейти в другую путем метастазирования». – «Наш выдающийся профессор, – заметил Бришо, – изъясняется, господи прости, на французском, к которому примешано столько латыни и греческого, что и господину Пургону впору, если помянуть лишний раз Мольера. Недаром же мой дядюшка, наш общий герой Сарсе…»[221] Но закончить фразу ему не удалось. Доктор подскочил и взвыл дурным голосом. «Тысяча чертей, – проговорил он, когда смог перейти к членораздельной речи, – мы проехали Менвиль (ха-ха!) и даже Ренвиль». Он только что заметил, что поезд останавливается в Сен-Мар-ле-Вье, где выходят почти все пассажиры. «Не могла же она пропустить поезд. Мы заговорились о Камбремерах и отвлеклись». – «Погодите, Ски, послушайте, я вам скажу „важную вещь“, – произнес Котар, которому полюбилось это выражение, принятое в некоторых медицинских кругах. – Княгиня уже в поезде, просто она нас не видела и села в другом купе. Пошли ее искать. Лишь бы мы все не перессорились!» И он увлек нас на поиски княгини Щербатофф. Он нашел ее в уголке пустого вагона за чтением «Ревю де Дё Монд». Из страха перед унизительными отказами она уже много лет хранила привычку и в жизни, и в поездах смирно сидеть на месте, в своем углу, и ждать, пока с ней поздороваются и протянут ей руку. Когда «верные» вошли в вагон, она продолжала читать. Я сразу ее узнал; эта женщина, которая, хоть и лишилась положения в обществе, происходила все же из знатного рода и была как-никак украшением салона Вердюренов, оказалась той самой особой, которую я позавчера видел в том же поезде и принял за содержательницу публичного дома. Ее общественное положение, такое для меня непостижимое, тут же прояснилось, как только я узнал ее имя, – вот так мы ломаем себе голову над загадкой, но как только узнаем разгадку, тут же нам становится понятным все, что до сих пор было окутано тайной; для человека разгадка – это его имя. А узнать спустя два дня, кто такая особа, рядом с которой ты ехал в поезде, ломая голову над ее положением в обществе, – это воистину сюрприз, причем куда занятнее, чем прочитать в свежем выпуске журнала разгадку головоломки, напечатанной в предыдущем выпуске. Большие рестораны, казино, пригородные поезда – все это семейный музей социальных загадок. «Княгиня! Мы вас упустили в Менвиле! Разрешите нам устроиться в вашем купе?» – «Ну разумеется», – отвечала княгиня; она перевела взгляд с журнальной страницы на Котара только после того, как он к ней обратился, точь-в-точь как г-н де Шарлюс, хотя так же, как он, разве что с большей деликатностью, прекрасно замечала человека, о присутствии которого якобы не догадывалась. Котар, посчитав, что для меня достаточной рекомендацией послужит то, что меня пригласили одновременно с Камбремерами, после недолгого колебания решился представить меня княгине, и она кивнула мне весьма учтиво, но с таким видом, будто слышит мое имя впервые. «О дьявольщина, – воскликнул Котар, – жена забыла сменить пуговицы на моем белом жилете. О чем только они думают, эти женщины! Не женитесь никогда, друг мой», – обратился он ко мне. Видимо, он считал эту шутку уместной, когда больше сказать нечего, потому что быстро окинул взглядом княгиню и других «верных», а они заулыбались в восторге от его добродушия и простоты в обращении, ведь он как-никак был профессор и академик. Княгиня поведала нам, что молодой скрипач нашелся. Накануне он не вставал с кровати из-за мигрени, но сегодня приедет и привезет старого друга отца, которого встретил в Донсьере. Она узнала это от г-жи Вердюрен нынче утром за завтраком, пояснила она торопливой скороговоркой, почти проглатывая раскатистое русское «р», так что оно звучало скорее как «л», а не как «р». «Вот как, вы сегодня утром с ней завтракали, – сказал Котар княгине, поглядывая не на нее, а на меня, потому что хотел мне показать, какие близкие отношения у княгини с Хозяйкой. – Да, уж вы верная из верных!» – «Да, я люблю этот клужок умных людей, такой плиятный, добложелательный, плостой, и ни капли снобизма, зато моле остлоумия». – «Что за чертовщина, я, кажется, билет потерял», – воскликнул Котар, впрочем не слишком беспокоясь. Он знал, что в Дувиле, где нас будут ждать два ландо, железнодорожник выпустит его без билета и даже поклонится пониже, как бы поясняя таким приветствием причину своей снисходительности, то есть показывая, что признал в Котаре постоянного гостя Вердюренов. «Ну, не сдадут же меня за это в полицию», – заключил доктор. «Кажется, вы говорили, – обратился я к Бришо, – что неподалеку расположены превосходные воды, откуда вы о них узнали?» – «Это ясно из названия следующей станции, да и другие источники это подтверждают. Курорт называется Ферваш». – «Я не ласслышала», – проворчала княгиня таким тоном, будто из любезности сказала мне: «Вот зануда, правда?» «Княгиня, Ферваш означает теплые воды, fervidae aquae… Кстати, о скрипаче, – продолжал Бришо, – я забыл поделиться с вами, Котар, потрясающей новостью. Знаете ли вы, что наш бедный друг Дешамбр, в прошлом любимый пианист госпожи Вердюрен, недавно умер? Ужасно». – «Он был еще молод, – отозвался Котар, – но что-то у него было не то с печенью, какая-то у него там завелась дрянь, и последнее время он был не в себе». – «Не так уж он был и молод, – заметил Бришо, – в те времена, когда Эльстир и Сванн ходили к госпоже Вердюрен, он был уже парижской знаменитостью, причем любопытно, за границей он тогда еще не стяжал никаких лавров. Да уж, не был он приверженцем евангелия от святого Барнума»[222]. – «Вы путаете, не мог он в те времена ходить к госпоже Вердюрен, он был еще младенцем». – «Если только моя стариковская память мне не изменяет, Дешамбр, по-моему, играл сонату Вентейля для Сванна, когда этот клубмен рассорился с аристократией и еще не подозревал, что ему предстоит обуржуазиться и стать принцем-консортом при нашей достославной Одетте». – «Не может быть, сонату Вентейля играли у госпожи Вердюрен гораздо позже, когда Сванн к ней уже не ходил», – сказал доктор, который был похож на всех усердных тружеников, полагающих, что держат в памяти много полезных, по их мнению, сведений: они часто забывают многое другое, а потому восхищаются памятью бездельников. «А вы не цените ваших познаний, да и до дряхлости вам еще далеко», – с улыбкой возразил он профессору. Бришо согласился, что был не прав. Поезд остановился. Это была Ла-Сонь. Название меня заинтриговало. «До чего бы мне хотелось знать, что означают все эти названия», – сказал я Котару. «Спросите у господина Бришо, может быть, он знает». – «Ла-Сонь – это же Сигонь, Сикония», – объяснил Бришо, и я загорелся желанием расспросить его о многих других названиях.

Г-жа Щербатофф забыла, что прячется в своем углу, и любезно предложила мне поменяться с ней местами, чтобы без помех беседовать с Бришо, раз уж я хочу расспросить его об этимологии названий, которые меня интересовали; она заверила, что ей все равно, как ехать – лицом по ходу поезда или против, да хоть стоя… Пока она не знала намерений новых знакомых, она держалась настороже, но теперь, когда поняла, что люди они доброжелательные, изо всех сил старалась угодить каждому. Поезд наконец остановился на станции Дувиль-Фетерн, которая находилась почти точно посередине между деревней Фетерн и Довилем и по причине этой особенности носила двойное название. «Черт меня побери, не могу найти билет, кажется, я его потерял!» – воскликнул доктор Котар, когда мы очутились перед заграждением, где проверяли билеты; он сделал вид, будто сию минуту обнаружил пропажу. Но контролер, сняв фуражку, заверил, что это совершенно не важно, и почтительно улыбнулся. Княгиня усадила меня и Бришо в один из экипажей и давала наставления кучеру, точь-в-точь как фрейлина г-жи Вердюрен, которая на сей раз из-за Камбремеров, против обыкновения, не приехала на вокзал. В другие экипажи уселись доктор, Саньет и Ски.

Молоденький кучер был на самом деле у Вердюренов главным кучером, он единственный состоял в этой должности и днем возил их повсюду, благо знал все дороги, а вечером привозил и отвозил «верных». Кроме него, в случае надобности нанимали временных кучеров, которых он же и выбирал. Он был славный парень, скромный и расторопный, но с лица его не сходило уныние, а неподвижный взгляд означал, что он расстраивается по пустякам и чуть ли не впадает в меланхолию. Но сейчас он был совершенно счастлив, потому что ему удалось пристроить брата, тоже отличного парня, на службу к Вердюренам. Сперва мы пересекли Дувиль. Заросшие травой холмы спускались к морю широкими уступами; насыщенные влагой и солью, а потому пышные и бархатистые на вид, они сверкали необыкновенно яркими красками. Островки и изрезанный берег Ривбеля были отсюда гораздо ближе, чем из Бальбека, эта часть моря выглядела для меня по-новому и напоминала рельефную карту. Мы миновали маленькие шале, которые снимали главным образом художники; потом свернули на дорогу, где на добрых десять минут нам преградили путь пасущиеся на свободе коровы – они испугались сами и напугали наших лошадей, – а затем наш экипаж покатил по горному карнизу. «Но давайте-ка, ради бессмертных богов, – предложил внезапно Бришо, – вернемся к бедняге Дешамбру; как вам кажется, госпожа Вердюрен знает? Ей сказали?» Г-жа Вердюрен, как почти все светские люди нуждаясь в обществе себе подобных, ни дня не думала о тех, кто уже умер, ведь они не могли больше приходить ни по средам, ни по субботам, ни обедать запросто, по-домашнему. В этом смысле тесная компания была подобием всех салонов: о ней никак нельзя было сказать, что в ней больше покойников, чем живых, ведь стоило кому-нибудь умереть, получалось так, будто его никогда и не было. Но чтобы избежать досадной необходимости говорить о покойниках или даже отменять из-за траура обеды (а это для Хозяйки было недопустимо), г-н Вердюрен притворялся, будто смерть «верных» так огорчает его жену, что ради ее здоровья не следует с ней об этом говорить. Кстати, чужая смерть представлялась ему бесповоротным и вульгарным несчастным случаем, и вероятно, именно потому идея его собственной смерти внушала ему такой ужас, что он избегал всякой мысли на эту тему. А Бришо был человек простодушный и свято верил всему, что г-н Вердюрен рассказывал о жене, поэтому боялся, что она слишком разволнуется от такого горя. «Да, сегодня утром она обо всем узнала, – сказала княгиня, – мы больше не могли от нее скрывать». – «Да поразит меня Зевс-громовержец! – вскричал Бришо. – Это же для нее страшный удар, двадцать пять лет дружбы! Он же был один из наших!» – «Разумеется, разумеется, но что вы хотите, – отозвался Котар. – Такие обстоятельства всегда мучительны, но госпожа Вердюрен женщина сильная и при всей своей впечатлительности весьма рассудительная». – «Я не вполне согласна с доктором, – возразила княгиня, как всегда, скороговоркой и с вечным своим рокочущим «р», из-за чего казалось, что она не то обижается, не то капризничает. – У госпожи Вердюрен под внешней холодностью таятся бездны чувствительности. Господин Вердюрен сказал мне, что с большим трудом удержал ее от поездки в Париж на церемонию. Ему пришлось ее уверить, что все произойдет за городом». – «Боже, она хотела ехать в Париж! Нет, я знаю, что она добросердечна, быть может, даже слишком добросердечна. Бедный Дешамбр! Двух месяцев не прошло, как господин Вердюрен говорил мне: „По сравнению с ним Планте, Падеревский, даже Рислер[223] – пустое место“. Ах, он бы мог сказать с бо́льшим правом, чем Нерон, который даже немецкую науку сумел оставить в дураках: „Qualis artifex pereo!“[224] Но Дешамбру по крайней мере выпала судьба скончаться по завершении своего высокого служения, в ореоле священнодейственного поклонения Бетховену, я твердо в этом уверен; по правде говоря, этот апостол немецкой музыки достоин был испустить дух под звуки мессы ре мажор[225]. И в конце концов с него сталось бы встретить курносую трелью, ведь он, гениальный исполнитель, а по происхождению опарижанившийся выходец из Шампани, способен был на изысканное молодечество французского гвардейца».

Мы оказались на такой высоте, что море уже было похоже не на волнистые горные хребты, как если смотреть из Бальбека, а наоборот, на голубоватый ледник или сияющую долину, когда на них смотришь сверху вниз с самого высокого пика или с дороги, петляющей в горах. Дробящиеся волны и расходившиеся от них концентрические круги словно застыли навеки; даже эмалевое море, незаметно менявшее цвет, на дне бухты, там, где дно углубилось под влиянием морских течений, обретало голубовато-молочную белизну, в которой чернели, словно застрявшие мухи, неподвижные паромы. Мне казалось, что больший простор просто не может открыться ниоткуда. Но с каждым поворотом дороги нам представал еще более обширный вид, а когда мы подъехали к дувильской заставе, отодвинулся отрог скалы, скрывавший от нас половину бухты, и слева я вдруг увидел такой же глубокий залив, как тот, что виднелся впереди раньше, только пропорции его изменились и он стал вдвое прекраснее. Воздух на этой высоте был такой, что его свежесть и чистота опьяняла. Я любил Вердюренов; то, что они прислали за нами экипажи, представлялось мне трогательным проявлением доброты. Мне хотелось расцеловать княгиню. Я сказал ей, что никогда не видел такой красоты. Она поклялась мне, что ей тоже нравятся эти края больше любых других. Но я чувствовал, что для нее, как для Вердюренов, главное было не любоваться наподобие туристов, а вкусно есть в этом месте, принимать у себя в гостях тех, кто им по душе, писать там письма, читать, словом, жить и лениво позволять здешней красоте себя овевать, не обращая на нее особого внимания.

После заставы, когда экипаж на мгновение остановился так высоко над морем, что от вида на светло-голубую бездну, словно от взгляда с вершины вниз, слегка кружилась голова, я открыл окошко; в отчетливо слышном шуме каждой разбивающейся о берег волны, таком нежном и таком четком, было что-то возвышенно-прекрасное. Ведь опрокидывая наш обычный взгляд на вещи, он, пожалуй, словно измерительный прибор, подсказывал нам, что расстояние по вертикали, вопреки нашим привычным понятиям, можно уподобить расстоянию по горизонтали, и что, хотя небо становится к нам ближе, но оба эти расстояния не так уж огромны, а для звука, который их пробегает, как, например, ропот морской зыби, они еще меньше, потому что среда, которую он должен пересечь, чище и прозрачней. И в самом деле, если вернуться назад на каких-нибудь два метра до заставы, уже не слышен будет этот ропот волн, но когда на его пути не стоит двухсотметровая скала, ничто не мешает ему звучать с нежной, тонкой и мягкой определенностью. Я думал о том, что он бы восхитил бабушку, ведь ее восхищали все проявления природы и искусства, в простоте которых сквозило величие. Восторгу моему не было пределов, он возвышал все вокруг. Меня умиляло, что Вердюрены прислали за нами на вокзал экипажи. Я сказал об этом княгине, но она, кажется, подумала, что я чересчур преувеличиваю простую вежливость. Я знаю, позже она призналась Котару, что я показался ей очень восторженным, а он ответил, что я слишком возбудим и мне бы следовало принимать успокоительные и заниматься вязанием. Я обращал внимание княгини на каждое деревце, на каждый домик, утопающий в розах, я призывал ее всем любоваться и рад был бы заключить в объятия ее самое. Она заметила мне, что я, по-видимому, наделен даром к живописи и странно, что мне этого еще никто не сказал. Но она признала, что местность эта и впрямь живописна. Мы проехали через взобравшуюся высоко-высоко деревеньку Англесквиль, Engleberti Villa, как сказал нам Бришо. «Но вы уверены, княгиня, что сегодняшний обед состоится, несмотря на смерть Дешамбра?» – спросил он, не сообразив, что коль скоро мы уже сидим в экипажах, которые приехали за нами на вокзал, то это и есть ответ на его вопрос. «Да, – отвечала княгиня, – господин Вельдюлен настаивал на том, чтобы обед не откладывали, чтобы помешать жене пледаваться всяким мыслям. И потом, она столько лет принимала по средам, никогда не пропуская этого дня, что отказ от этой привычки может на нее подействовать. Она последнее время ужасно нервничает. Господин Вердюрен очень радовался, что вы приедете обедать нынче вечером, потому что знал, что для госпожи Вердюрен это послужит большим утешением, – сказала она мне, забыв, что немного раньше притворилась, будто никогда обо мне не слышала. – Мне кажется, что будет лучше, чтобы вы ничего такого не говорили при госпоже Вердюрен», – добавила княгиня. «Хорошо, что вы предупредили, – простодушно заметил Бришо. – Я передам ваш совет Котару». На мгновение экипаж остановился. Потом он опять тронулся с места, но колеса теперь катились бесшумно, хотя, пока ехали по деревне, они громыхали. Мы уже ехали по аллее, ведущей к замку, и на крыльце нас поджидал г-н Вердюрен. «Хорошо, что я надел смокинг, – сказал он, с удовольствием отметив, что „верные“ тоже в смокингах, – ведь у меня такие элегантные гости». Я извинился за мой пиджак, а он ответил: «Да ладно вам, все прекрасно. Мы тут обедаем по-товарищески. Я бы предложил вам один из моих смокингов. Но вам он не подойдет». Войдя в вестибюль замка Распельер, Бришо сердечно пожал Хозяину руку с намеком на соболезнования по случаю смерти пианиста, но тот никак на это не отозвался. Я сказал ему, что восхищен здешними краями. «Вот и прекрасно, хотя вы еще ничего не видели, мы все вам покажем. Почему бы вам не погостить у нас какое-то время? Воздух тут отменный». Бришо опасался, что смысл его рукопожатия ускользнул от г-на Вердюрена. «Ну что вы скажете! Бедный Дешамбр!» – произнес он вполголоса, опасаясь, что г-жа Вердюрен где-то недалеко. «Ужасно», – бодро откликнулся хозяин дома. «Такой молодой», – продолжал Бришо. Г-н Вердюрен, в раздражении от того, что приходится тратить время на ненужные разговоры, торопливо отозвался с тоненьким стоном, в котором звучало не горе, а нетерпение: «Да, но что вы хотите, мы тут бессильны, от наших слов он не воскреснет, не правда ли?» И тут же к нему вернулось веселое дружелюбие: «Что ж, дорогой мой Бришо, избавляйтесь от ваших вещей. Сегодня у нас буйабес, а он ждать не любит. Главное, ради всего святого, не говорите о Дешамбре с госпожой Вердюрен! Вы знаете, она умело скрывает свои чувства, но она воистину болезненно чувствительна. Клянусь вам, когда она узнала, что Дешамбр умер, она чуть не разрыдалась, – язвительно добавил г-н Вердюрен. Можно было подумать, что жалеть о друге, которого знаешь тридцать лет, – признак слабоумия; с другой стороны, нетрудно было догадаться, что неразрывный союз г-на Вердюрена и его жены не обходился без постоянного осуждения с его стороны и что нередко она его раздражает. – Если вы с ней об этом заговорите, ей опять станет дурно. Только этого не хватало, ведь прошли какие-нибудь три недели после ее бронхита. А роль сиделки в таких случаях достается мне. Сами понимаете, я уже сыт этим по горло. Печальтесь о судьбе Дешамбра в душе, сколько вам будет угодно. Думайте о нем, но не надо о нем говорить. Я его очень любил, но жену люблю еще больше и надеюсь, вы меня не осуждаете. Кстати, вот Котар, спросите хоть у него». В самом деле, он знал, что семейный врач умеет оказать множество небольших услуг, например дать совет не предаваться печали.

Котар послушно сказал Хозяйке: «Попереживайте еще – и завтра вы порадуете меня температурой в тридцать девять градусов». Как кухарке он мог бы сказать: а ну-ка порадуйте меня завтра говядиной с рисом. Когда медицина не в силах исцелить, она занимается тем, что меняет смысл глаголов и местоимений.

Вердюрен был рад отметить, что Саньет не сбежал из тесной компании, несмотря на щелчки по носу, которыми его осыпали позавчера. И впрямь, от праздной жизни г-жа Вердюрен и ее муж дали волю накопившейся жестокости, для которой слишком редко выпадали достойные поводы. Им удалось поссорить Одетту со Сванном, Бришо с его любовницей. Теперь, разумеется, следовало перейти к новым жертвам. Но случай для этого выпадал не каждый день. А Саньет, чувствительный до трепета, робкий до трусости и легко теряющий голову, оказывался удобной мишенью для ежедневных издевательств. Поэтому, боясь, как бы он не сбежал, его приглашали в любезнейших, убедительнейших выражениях, как второгодники в лицее или «деды» в полку заманивают новичка, чтобы потом его схватить с единственной целью защекотать и наиздеваться всласть, когда он уже не сможет убежать. «Главное, – напомнил Котар профессору, который не слышал г-на Вердюрена, – при госпоже Вердюрен молчок!» – «Не беспокойтесь, о Котар, вы толкуете с мудрецом, как сказал Феокрит[226]. К тому же господин Вердюрен прав: что пользы от наших сетований, – добавил он, поскольку, прекрасно усваивая словесные формы и связанные с ними идеи, но, не обладая чуткостью, он восхищался в словах г-на Вердюрена бесстрашным стоицизмом. – Так или иначе, нас покинул великий талант». – «Как, вы все еще говорите о Дешамбре? – вмешался г-н Вердюрен, который ушел вперед и, видя, что мы за ним не поспеваем, вернулся к нам. – Слушайте, – обратился он к Бришо. – Не нужно преувеличивать. Из-за того, что он умер, не нужно объявлять его гением, которым он не был. Играл он хорошо, ничего не скажешь, а главное, он хорошо сюда вписался; пересадите его на другую почву, и от него ничего не осталось бы. Жена моя была от него без ума и создала ему репутацию. Вы же знаете, какая она. Более того, в интересах его репутации скажу, что он умер вовремя, точь-в-точь как каннские барышни, поджаренные по несравненным рецептам Пампий[227], которые, надеюсь, не пересохнут, если вы прекратите свои иеремиады и перестанете топтаться в этом сарае, открытом всем ветрам. Не хотите же вы, чтобы мы все померли с голоду, раз уж Дешамбр нас покинул, хотя последний год перед каждым концертом ему приходилось играть гаммы, чтобы хоть ненадолго, совсем ненадолго, пальцы его обрели былую гибкость. Кстати, нынче вечером вы услышите другого артиста, Мореля, юношу, которого открыла моя жена (как в свое время Дешамбра, Падеревского и многих других); во всяком случае, вы с ним познакомитесь, потому что после обеда этот шельмец частенько предпочитает искусству карты. Этот парень еще не приехал. Мне придется послать за ним экипаж к последнему поезду. Он приезжает со старым другом семьи, которого недавно повстречал; это друг ужасно ему надоел, но если бы он не взял его с собой, ему бы пришлось остаться с ним в Донсьере, чтобы отец его не бранил; этого друга зовут барон де Шарлюс». «Верные» вошли в дом. Г-н Вердюрен задержался со мной, пока я снимал верхнюю одежду, и шутливо подхватил меня под руку, как поступает хозяин дома на званом обеде, когда вам не хватило гостьи, которую бы вы могли повести к столу. «Вы довольны поездкой?» – «Да, господин Бришо рассказывал мне очень интересные вещи», – сказал я, имея в виду этимологию и помня, что г-н Вердюрен, по слухам, очень уважает Бришо. «Странно было бы, если бы он ничего вам не рассказал, – отвечал г-н Вердюрен, – хотя он такой скромник и слишком мало рассказывает о том, что знает». Этот комплимент показался мне не вполне справедливым. «Он меня очаровал», – сказал я. «Да, чудесный, восхитительный человек, ничуть не педант, с фантазией, непринужденный, моя жена его тоже обожает», – отозвался г-н Вердюрен с преувеличенным восторгом, словно отвечая урок. И только тут я понял, что все эти похвалы – ирония. И мне подумалось, что г-н Вердюрен, пожалуй, с давних времен, о которых я знал понаслышке, изрядно пошатнул владычество жены.

Скульптор очень удивился, узнав, что Вердюрены согласились принять г-на де Шарлюса. В Сен-Жерменском предместье, где г-н де Шарлюс был прекрасно известен, никогда не упоминалось о его нравственности (большинство об этом ничего не знало, некоторые что-то подозревали, однако верили, что все дело в слишком пылкой, но платонической дружбе, в безрассудном поведении, а те немногие, кто был посвящен, обо всем молчали и лишь пожимали плечами, когда какая-нибудь злыдня Галлардон осмеливалась делать намеки); но если в кругу, где он вращался, о его поведении знала лишь горсточка близких, то вне этого круга оно служило мишенью постоянных пересудов: так иной раз пушечные залпы вследствие интерференции достигают слуха с опозданием. Кстати, в буржуазной и артистической среде, где он слыл воплощением порока, были совершенно неизвестны его блестящее положение в свете и знатное происхождение; этот феномен сродни тому, в силу которого в румынском народе Ронсар известен как знатный сеньор, а его поэзия совершенно неизвестна. Более того, убеждение, что Ронсар происходит из знатного румынского рода, основано на ошибке[228]. Точно так же г-н де Шарлюс пользовался среди художников и актеров скверной репутацией по недоразумению: его путали с неким графом Леблуа де Шарлюсом, который или вообще не состоял с ним в родстве, или родство это было весьма далеким, а сам граф, возможно ошибочно, был однажды задержан полицией. Этот случай приобрел широкую известность. Словом, все сплетни, ходившие о г-не де Шарлюсе, относились вовсе не к нему. Многие мужчины нестрогих правил клялись, что вступали в отношения с г-ном де Шарлюсом, причем не лгали, а в самом деле думали, что лже-Шарюс и есть настоящий Шарлюс, а лже-Шарлюс, возможно, поощрял путаницу, чтобы не то похвастаться знатностью, не то скрыть собственную порочность, между тем настоящему Шарлюсу то есть нашему знакомому барону, эта путаница долго вредила, а затем, когда он покатился по наклонной плоскости, пришлась кстати, потому что теперь он тоже мог сказать: «Это не я». Но тогда уже в самом деле говорили не о нем. Лживость пересудов об истинном положении дел (то есть о нравственности барона) усугублялась еще и тем, что г-н де Шарлюс состоял в тесной и совершенно невинной дружбе с одним писателем, который неизвестно почему слыл в театральном мире человеком сомнительной репутации, хотя ничуть ее не заслуживал. Когда этих двоих видели на какой-нибудь премьере вместе, говорили: «ну, вы же понимаете»; точно так же болтали, что герцогиня Германтская состоит в предосудительных отношениях с принцессой Пармской, и с этой легендой ничего нельзя было поделать, потому что она могла бы развеяться только вблизи этих двух гранд-дам, но люди, повторявшие сплетню, бесспорно, никогда к ним не приближались, а только лорнировали их в театре и нашептывали клевету зрителю в соседнем кресле. Из того, что г-н де Шарлюс вел себя, по слухам, неподобающим образом, скульптор, не располагавший ни малейшими сведениями ни о семье г-на де Шарлюса, ни о его титуле, ни о его имени, делал вывод, что положение барона в свете, по-видимому, весьма незавидно. Точно так же, как Котару казалось, будто всем известно, что звание доктора медицины ничего не значит, а врач-интерн будет рангом повыше, так и светские люди заблуждаются, воображая, будто все оценивают общественное значение их имени так же, как они сами и люди их круга.

Принц д’Агридженте казался прохиндеем клубному лакею, которому задолжал двадцать пять луидоров, и только в Сен-Жерменском предместье, где жили три его сестры-герцогини, он был окружен уважением, потому что знатный сеньор производит впечатление на людей блестящих, понимающих, с кем имеют дело, а не на скромную публику, которая вас ни во что не ставит. Кстати же, г-ну де Шарлюсу начиная с того же вечера предстояло убедиться, что у Хозяина было весьма поверхностное представление о самых что ни на есть блестящих герцогских семействах. Скульптор был убежден, что Вердюрены совершают оплошность, соглашаясь ввести в свой изысканный салон господина с подмоченной репутацией, и решился отвести Хозяйку в сторонку. «Вы глубоко заблуждаетесь; впрочем, я никогда не верю россказням, и потом, уверяю вас, даже будь это правда, меня бы это не так уж скомпрометировало!» – яростно возразила г-жа Вердюрен, ведь Морель был центральной фигурой ее сред, и важнее всего для нее было его не рассердить. Выяснить же мнение Котара на сей счет не удалось, потому что он как раз попросил позволения удалиться «по одному дельцу» в «уединенное местечко», а затем заглянуть в спальню г-на Вердюрена, чтобы написать очень срочное письмо больному.

Явился с визитом выдающийся парижский издатель; он ожидал, что его будут удерживать, но быстро и невежливо ушел, понимая, что для тесной компании он недостаточно элегантен. Был он высокий и плотный, смуглый и черноволосый, трудолюбивый и колючий. Он был похож на эбеновый нож для разрезания страниц[229].

Г-жа Вердюрен была в своем огромном салоне, где добытые в тот же день колоски, маки, полевые цветы соседствовали с повторяющимся узором гризайлью, который два столетия тому назад исполнил некий художник, обладавший отменным вкусом; она оторвалась от карт, в которые играла с каким-то старым другом, поднялась навстречу гостям и попросила у нас разрешения за разговором с нами доиграть партию. Между прочим, я поделился с ней впечатлениями, но они лишь отчасти пришлись ей по вкусу. Прежде всего, меня возмущало, что они с мужем каждый день возвращаются домой задолго до заката, который был воистину прекрасен, если смотреть на него с ближней скалы, а еще лучше с террасы замка Распельер; ради такого вида я бы преодолел многие мили. «Да, вид несравненный, – небрежно согласилась г-жа Вердюрен, взглянув на огромные створки застекленной двери. – Мы не устаем на него смотреть, даром что видим все это каждый день», – и перевела взгляд на карты. Между тем от восторга я становился все требовательнее. Я посетовал, что из гостиной не вижу скал Дарнеталя, про которые Эльстир мне говорил, что они изумительны, когда на них преломляются все цвета заката. «Ну, отсюда вы их не увидите, для этого нужно пройти в конец парка, к „Виду на залив“. Там скамья, с которой открывается вся панорама. Но не ходите один, вы заблудитесь. Я вас провожу, если хотите», – томно добавила она. «Ну уж нет, хватит того, что на днях у тебя были такие боли, ты хочешь повторения. Он приедет в другой раз и полюбуется видом на залив». Я не настаивал; Вердюренам явно было довольно того, что закат солнца наподобие великолепной картины или драгоценной японской эмали у них в гостиной или столовой оправдывает огромную цену, по которой они снимали Распельер со всей обстановкой, а смотрели они на все это редко; им важно было получать удовольствие от жизни, гулять, вкусно есть, принимать симпатичных друзей, которых развлекали забавными партиями в бильярд, отменными трапезами, веселыми чаепитиями. Позже, однако, я узнал, с каким пониманием дела они заранее изучили этот край, на какие небанальные прогулки водили друзей, – недаром и дома у них всегда исполняли небанальную музыку. В жизни г-на Вердюрена цветы замка Распельер, дорожки вдоль моря, старинные дома, неведомые церкви играли столь значительную роль, что люди, знавшие его только по Парижу и предпочитавшие городскую роскошь жизни у моря, в деревне, с трудом понимали, как он представляет себе свою жизнь и насколько радости этой жизни возвышали его в собственных глазах. Возвышали тем больше, что, по убеждению Вердюренов, замок Распельер, который они собирались купить, был единственным в своем роде имением. Их самолюбие приписывало Распельеру превосходство, которое оправдывало в их глазах мой восторг, иначе бы мое восхищение их несколько раздражало: ведь оно было чревато разочарованиями (недаром же когда-то меня разочаровало выступление Берма), и в своих разочарованиях я сам честно им признавался.

Внезапно Хозяйка пробормотала: «Слышу, как возвращается экипаж». Прямо скажем, г-жа Вердюрен, не говоря уж о неизбежных изменениях, связанных с возрастом, не похожа была на ту, какой была во времена, когда Сванн и Одетта слушали у нее в гостях музыкальную фразу. Даже когда эту фразу играли, она больше не считала себя обязанной изнемогать от восхищения, как когда-то, потому что теперь на ее лице постоянно лежала печать изнеможения. Под воздействием бесчисленных невралгий, которыми измучила ее музыка Баха, Вагнера, Вентейля и Дебюсси, ее лоб стал огромным – так изменяются части тела, изуродованные ревматизмом. С ее висков, словно с двух прекрасных пылающих полушарий, наболевших, молочно-белых, в которых затаилась бессмертная гармония, ниспадали с обеих сторон серебряные пряди, вещавшие от имени Хозяйки, так что ей уже и говорить не нужно было: «Знаю, что ждет меня нынче вечером». Ее черты уже не давали себе труд выражать одно за другим слишком сильные эстетические впечатления: они были запечатлены постоянным выражением ее изможденного и высокомерного лица. Г-жа Вердюрен покорно принимала страдание, неотвратимо настигавшее ее после наслаждения Прекрасным, и мужественно наряжалась, едва оправившись от последней сонаты, а потому, даже слушая самую беспощадную музыку, хранила на лице презрительную невозмутимость и даже две чайные ложки аспирина принимала украдкой.

«Ах, вот и они!» – с облегчением воскликнул г-н Вердюрен, когда отворилась дверь и вошел Морель, а за ним г-н де Шарлюс. Для барона обед у Вердюренов был не выходом в свет, а вылазкой в сомнительное место, поэтому он робел как школьник, впервые явившийся в публичный дом и полный почтения к его содержательнице. А над постоянным желанием г-на де Шарлюса казаться мужественным и холодным возобладало, едва он перешагнул порог, понятие традиционной учтивости, которое просыпается, как только обдуманное притворство рушится под напором робости и на поверхность всплывает бессознательное. Когда в каком-нибудь Шарлюсе, не важно, дворянин он или буржуа, пробуждается инстинктивная наследственная учтивость по отношению к незнакомым людям, это всегда означает, что душа какой-нибудь родственницы женского пола приняла на себя роль богини-покровительницы или воплотилась в виде двойника и ввела его в новый салон, контролируя его поведение вплоть до мига, когда он будет представляться хозяйке дома. Некий молодой художник, воспитанный набожной кузиной-протестанткой, войдет с перекошенным лицом, с дрожащими губами, вцепившись руками в невидимую муфту, живо представляя себе ее форму и чувствуя, как она охраняет его и помогает оробевшему живописцу преодолеть агорафобию и пройти по пространству между двух бездн, отделяющее переднюю от малой гостиной. Вот так благочестивая родственница, память о которой руководит им сегодня, входила в дом много лет тому назад с таким жалобным видом, будто собиралась сообщить о страшном несчастье, но с первых же ее слов все понимали, что она, как сегодняшний художник, ее воспитанник, явилась с благодарственным визитом. И тот же самый закон повелевал, чтобы ради еще не совершенного поступка жизнь обрекала на постоянное вырождение, использовала, извращала самое почтенное, иной раз самое священное, а то так попросту самое невинное наследие прошлого и порождала какие-нибудь отличные от прежних формы; так, один из племянников г-жи Котар, приводивший родню в отчаяние своей женоподобностью и своими знакомствами, врывался в дом всегда весело, сияя от счастья, словно приготовил вам сюрприз или собирается сообщить о наследстве, и напрасно было бы у него допытываться, чему он радуется: причина крылась в унаследованном бессознательном и в не соответствующей ему сексуальности. Он шел на цыпочках, видимо сам удивляясь, что в руке у него нет книжки для визитных карточек, протягивал руку, сложив губы сердечком, – он видел, что так делала тетушка, – и бросал один-единственный беспокойный взгляд в зеркало, словно проверял, ровно ли сидит на нем шляпа (вот так когда-то г-жа Котар спрашивала у Сванна, ровно ли сидит на ней шляпка), хотя шляпы на нем не было. А г-ну Шарлюсу опыт жизни в обществе предлагал в эту критическую минуту самые разные примеры, всяческие витиеватые любезности и полезное в некоторых случаях правило, гласящее, что по отношению к людям простым и незнатным следует проявлять самую немыслимую учтивость, какую мы обычно приберегаем про запас; раскачиваясь на ходу, шагая манерно и вместе с тем широко, такой походкой, словно подчинение женским чарам и подгоняло его, и стесняло в движениях, он приблизился к г-же Вердюрен с видом польщенным и благодарным, как будто честь представиться ей была для него наивысшей милостью. На его лице, слегка склоненном, от удовольствия покрывшемся мелкими морщинками, радость спорила с благопристойностью. Казалось, это идет г-жа де Марсант – настолько проступала в его облике женщина, по ошибке природы оказавшаяся в теле г-на де Шарлюса. Несомненно, барон не жалея сил пытался скрыть эту ошибку и выглядеть мужчиной. Но едва ему это удавалось, как привычка ощущать себя женщиной вновь придавала ему женственный вид, ведь пристрастия у него оставались прежние, на сей раз не в силу наследственности, а благодаря его собственной натуре. Даже об отношениях между людьми он умудрялся, сам того не замечая, судить по-женски: ведь мы перестаем замечать свою ложь не только когда лжем другим, но и когда лжем сами себе, а потому, входя в дом Вердюренов, он хотел всем телом изобразить учтивость аристократа и важной персоны, но тело, прекрасно понимая то, чего г-н Шарлюс уже не замечал, выставляло напоказ все чары гранд-дамы; можно было даже сказать, что он заслуживал эпитета lady-like[230]. Хотя разве можно провести резкую границу между обликом г-на де Шарлюса и тем фактом, что сыновья не всегда похожи на отцов и даже если они не питают склонности к особам своего пола, а наоборот, интересуются женщинами, в сходстве их лица с материнским проскальзывает поругание матери? Но оставим тему поруганной матери, заслуживающую отдельной главы.

Хотя этим преображением г-на де Шарлюса руководили и другие обстоятельства, и чисто физические причины видоизменяли его тело, мало-помалу превращая его из мужского в женское, но нынешняя перемена была духовного происхождения. Тот, кто возомнил себя больным, заболевает, худеет, ему недостает сил встать с постели, у него на нервной почве развивается энтерит. Тот, кто с нежностью думает о мужчинах, превращается в женщину, и ходить ему мешает воображаемое платье. Навязчивая мысль может не только подорвать здоровье, но и повлиять на пол человека. Морель, который вошел вслед за бароном, поздоровался со мной. Он произвел на меня дурное впечатление из-за того, что изменился в двух отношениях (увы, я не замечал этого раньше), и вот почему. Я уже сказал, что, когда Морель добился независимости от отца, он усвоил презрительное и вместе с тем фамильярное поведение. В тот день, когда он принес мне фотографии, он ни разу не обратился ко мне «месье» и говорил со мной сверху вниз. Каково же было мое удивление, когда в гостях у г-жи Вердюрен он очень низко мне поклонился, только мне и никому другому, и, прежде чем произнести хоть что-нибудь еще, обратился ко мне с самыми что ни на есть почтительными словами – я думал, что подобные слова никак не могут слететь с его языка или выйти из-под его пера. Мне тут же подумалось, что он хочет о чем-то меня попросить. Спустя минуту он отвел меня в сторону: «Вы бы оказали мне огромнейшую услугу, месье, – сказал он, снизойдя на сей раз до обращения „месье“, – если бы полностью обошли молчанием ту профессию, которую исполнял мой отец при вашем дяде. Лучше было бы сказать, что он состоял при вашей семье в должности управляющего владениями, столь значительными, что это возводило его в ранг, почти равный рангу ваших родных». Просьба Мореля меня чрезвычайно стеснила, и не потому что он просил приукрасить положение его отца, – это мне было совершенно безразлично, – но мне бы пришлось преувеличить не бог весть какое состояние моего отца, а это уж было смехотворно. Однако у него был такой несчастный вид, он так явно изнывал, что я согласился. «Только, пожалуйста, месье, найдите любой предлог, чтобы отвести в сторонку госпожу Вердюрен», – умоляющим тоном добавил он. И я так и сделал, причем постарался как можно ярче расписать достоинства Мореля-отца, не слишком преувеличивая «образ жизни» и «недвижимость» моих родителей. Все прошло как по маслу, хотя вызвало удивление у г-жи Вердюрен, которая когда-то немного знала моего деда. А поскольку она была лишена такта и ненавидела семейные узы, подрывавшие единство тесной компании, она сперва упомянула, что когда-то видела моего прадеда, и отозвалась о нем как о круглом дураке, ничего не понявшем в их кружке и, как она выразилась, «совершенно для него непригодном», а потом сказала: «Вообще, семья – это так скучно, все только и мечтают из нее вырваться»; и тут же она рассказала мне об отце моего дедушки то, о чем я понятия не имел, хотя и подозревал нечто подобное (сам я его не знал, но дома о нем много говорили): я имею в виду его редкую скупость, разительно отличавшуюся от неуемной щедрости двоюродного дедушки, того самого, кто дружил с дамой в розовом и кому прислуживал отец Мореля): «Раз уж у ваших родных был такой блестящий управляющий, ясно, что в вашей семье были люди всех мастей. Отец вашего деда был так скуп, что к концу жизни, когда он почти выжил из ума (между нами, он и никогда умом не блистал, вы единственный умница у себя в семье), он не мог смириться с тем, что за омнибус надо платить аж три су. Приходилось кому-нибудь ездить вместе со старым скрягой и потихоньку платить кондуктору, а его уверять, что его друг, государственный министр господин де Персиньи[231], выхлопотал ему бесплатный проезд в омнибусах. Короче говоря, я рада, что отец нашего Мореля оказался таким приятным человеком. Мне казалось, он преподаватель лицея, не важно, я плохо расслышала. Впрочем, какая разница, уверяю вас, мы здесь ценим личные достоинства, личный вклад, то, что я бы назвала участием в общем деле. Мы все ценим искусство, у нас тут своего рода братство, а остальное нас мало беспокоит». Насколько мне удалось узнать, Морель любил и женщин и мужчин настолько, что всегда знал, как доставить удовольствие и тем и другим благодаря умениям, которые всякий раз черпал у пола, противоположного объекту ухаживания; позже мы в этом убедимся. Но вот что самое интересное: как только я пообещал ему поговорить с г-жой Вердюрен, а главное, как только я это сделал и отменить наш разговор было уже невозможно, «почтение» Мореля к моей особе улетучилось, как по волшебству, вежливые обороты исчезли, и он даже некоторое время меня избегал, всем своим видом пытаясь показать, что он меня презирает; если г-жа Вердюрен просила меня передать ему что-нибудь, попросить, чтобы он сыграл какую-нибудь пьесу, он продолжал беседовать с кем-то из «верных», потом подходил к другому и всячески меня сторонился. Если мы оказывались не одни, окружающим приходилось раза три-четыре обращать его внимание на то, что я с ним говорю, и только тогда он мне отвечал – нехотя, коротко. А когда вокруг никого не было, он становился общительным и дружелюбным, ведь ему не чуждо было известное обаяние. Словом, в тот первый вечер я пришел к выводу, что душа у него подлая, что он не колеблясь пойдет на любую низость и не знает, что такое благодарность. В этом он был похож на большинство людей. Но во мне было что-то от моей бабушки, я получал удовольствие оттого, что люди такие разные, и ничего от них не ждал, ни на что не злился, поэтому я не обратил внимания на его непорядочность, мне нравилось, что он такой веселый и даже то, что, пересмотрев все свои мнимые знания человеческой натуры, он в общем начал понимать (хотя временами в нем еще взыгрывала его изначальная слепая дикость), что мое благожелательное к нему отношение бескорыстно и что снисходительность моя вызвана не отсутствием проницательности, а тем, что у него называлось добротой, но главное, что мне, несмотря на то что в духовном смысле он не был истинным музыкантом, по душе его дар, причем не в смысле отменной виртуозности: я просто был благодарен ему за то, что услышал от него столько прекрасной музыки, совсем новой или той, которую знал раньше, – и, сообразив это, он проникся ко мне искренней дружбой. К тому же в лице г-на де Шарлюса он обрел импресарио (об этом его таланте я не подозревал, хотя герцогиня Германтская, знавшая его совсем другим в молодости, уверяла, что он сочинил для нее сонату, расписал веер и так далее) – который был скромен в том, что касалось его истинных высоких достоинств, но великолепно умел поставить его виртуозность на службу многогранному артистизму и значительно преумножить этот артистизм. Вообразите себе отменно ловкого танцовщика из «русских балетов», которого вышколил, выучил, во всех отношениях развил г-н Дягилев.

Передав г-же Вердюрен то, что просил ей сказать Морель, я беседовал с г-ном де Шарлюсом о Сен-Лу; тут в гостиную вошел Котар и возвестил, словно о пожаре, о прибытии Камбремеров. Г-жа Вердюрен не хотела показать при новеньких, то есть при г-не де Шарлюсе (которого Котар не заметил) и при мне, что визит Камбремеров имеет для нее такое значение: она не двинулась с места, не ответила на сообщение об их приезде и довольствовалась тем, что, грациозно обмахиваясь веером, сказала доктору фальшиво, как какая-нибудь маркиза во Французском театре: «Барон как раз нам рассказывал…» Для Котара это было чересчур! Он вскричал, не так бурно, как когда-то (все же наука и привычка к хорошему обществу научили его некоторой сдержанности), но тем не менее с воодушевлением, которое возвращалось к нему при Вердюренах: «Барон! Где, где барон? Где барон?» – и стал озираться с удивлением и чуть ли не с недоверием. Г-жа Вердюрен с подчеркнутым безразличием хозяйки дома, у которой слуга при гостях разбил дорогой бокал, и неестественно повысив голос, словно лучшая выпускница консерватории в пьесе Дюма-сына, отвечала, указав веером на покровителя Мореля: «Да как же, барон де Шарлюс, которому я вас сейчас представлю… Господин профессор Котар». Впрочем, г-же Вердюрен скорее было приятно разыгрывать из себя даму. Г-н де Шарлюс протянул Котару два пальца, которые тот пожал с благосклонной улыбкой «светила науки». Но, видя, как входят Камбремеры, он запнулся; г-н де Шарлюс тем временем увлек меня в сторону, желая мне что-то сказать и между тем ощупывая мои мускулы, как это принято в Германии. Г-н де Камбремер вовсе не похож был на старую маркизу. Как она с нежностью говорила, он «весь в папу». Тех, кто знал его только по чужим рассказам или даже по его письмам, занятным и прекрасно написанным, его внешность поражала. К ней, пожалуй, следовало привыкнуть. Его нос пристроился вкривь и вкось повыше рта, причем образовал единственную косую линию, которую никому не пришло бы в голову наметить у него на лице, и выражала она самую обычную глупость, усугубленную нормандским яблочно-алым румянцем. Возможно, в глазах г-на де Камбремера и сквозило из-под век немного котантенского[232] неба, которое бывает таким нежным в ясные солнечные дни, когда гуляющий любуется замершими вдоль дороги тенями сотен тополей, но эти тяжелые, гноящиеся, неплотно смыкающиеся веки не пропускали ни единой искры ума. Ошеломленный узкой полоской голубизны, пробивавшейся из-под этих век, наблюдатель сосредоточивался на огромном кривом носе. Образно говоря, г-н де Камбремер смотрел носом. Причем нос г-на де Камбремера не был безобразен, скорее он был слишком хорош, слишком велик, слишком горд своим величием. Украшенный горбинкой, лоснящийся, блестящий, он так и рвался возместить недоумочность взгляда; к сожалению, коль скоро глаза есть орган, иногда излучающий разум, то нос (каковы бы ни были интимная взаимосвязь между чертами лица и неожиданное взаимовлияние одних на другие) – нос есть орган, лучше всего выражающий глупость.

Г-н де Камбремер всегда, даже с утра, был облачен в приличный темный костюм, успокаивавший тех, кого ослепляла и раздражала нахальная яркость пляжных нарядов на людях, которых они не знали, но все равно непонятно было, с какой стати жена председателя суда, с проницательным и властным видом особы, имеющей побольше, чем вы, опыта в общении с алансонским высшим светом, уверяла, что в г-не де Камбремере немедленно, даже если вы еще не знаете, кто он такой, чувствуется человек достойнейший, отменно воспитанный, изменивший атмосферу Бальбека; словом, человек, рядом с которым легко дышится. Для нее, задыхавшейся среди массы бальбекских туристов, не знавших ее мира, он был словно флакон с ароматической солью. А мне показалось, наоборот, что он был из тех людей, которых бабушка с первого взгляда сочла бы «никуда не годными», и, не понимая, что такое снобизм, удивлялась бы, конечно, как это ему удалось взять в жены мадмуазель Легранден, ведь она, сестра такого достойного человека, должно быть, умеет распознать изысканность. К тому же в вульгарной некрасивости г-на де Камбремера было, пожалуй, нечто местное, коренившееся в старине здешнего края; его неправильные черты хотелось выправить, а при взгляде на них вспоминались имена маленьких нормандских городишек, в этимологии которых мой кюре заблуждался, потому что крестьяне плохо выговаривали или неверно понимали нормандские и латинские слова, от которых произошли их названия, и в конце концов закрепляли искажение смысла или ошибку произношения во всяких варваризмах, зафиксированных затем, как сказал бы Бришо, в каких-нибудь старинных сборниках актов. Впрочем, жизнь в этих городишках имеет свою прелесть, да и г-н де Камбремер, вероятно, обладал какими-то достоинствами: пускай то, что старая маркиза любила его больше, чем невестку, объяснялось материнскими чувствами, но ведь она часто повторяла, что маркиз – лучший в их семье, хотя детей у нее было несколько, и по меньшей мере двое из них обладали известными заслугами. За недолгое время его военной службы товарищи решили, что имя Камбремер слишком длинное и присвоили ему прозвище Канкан, которого он, впрочем, нисколько не заслуживал. Он умел украсить званый обед, восклицая, когда подавали рыбу (пускай даже несвежую) или другое блюдо: «Вы только посмотрите, что за красота». А его жена, войдя в семью, усвоила все, что, по ее мнению, соответствовало обычаям этого круга, следовала примеру друзей мужа и, видимо, старалась ему угодить, словно когда-то была ему подружкой и участвовала в его холостяцкой жизни; в разговорах с офицерами она непринужденно произносила: «Вы увидитесь с Канканом. Канкан уехал в Бальбек, но к вечеру вернется». Она была в ярости, что придется запятнать себя обедом у Вердюренов, и поехала к ним только по просьбе свекрови и мужа, радевших о том, чтобы сдать имение. Однако, уступая им в воспитании, она не упускала из виду цель поездки и последние две недели потешалась с подругами над этим обедом. «Представьте, мы едем обедать к нашим жильцам. Право, за это стоит поднять им арендную плату. В сущности, мне любопытно взглянуть, что они сделали с нашим бедным замком Распельер (словно она там родилась и хранила все воспоминания своей родни). Наш старый сторож сказал мне еще вчера, что имение уже не узнать. А что творится внутри, страшно подумать. Пожалуй, перед возвращением нам лучше будет все продезинфицировать». Она явилась мрачная и высокомерная – высокородная дама, чей замок в ходе войны занял неприятель, но она все равно чувствует себя дома и намерена показать победителям, что они захватчики. Сперва г-жа де Камбремер меня не увидела, потому что я стоял сбоку, в проеме окна, с г-ном де Шарлюсом и он мне говорил, что, по утверждению Мореля, отец молодого музыканта был «управляющим» у моих родных, но он, Шарлюс, рассчитывает, что мое благоразумие и великодушие (излюбленное слово и его, и Сванна) не позволят мне опуститься до низкого и мелочного удовольствия, от которого на моем месте не отказались бы пошлые ничтожества и дураки (это было предупреждение), – открыть нашим хозяевам подробности, возможно принижающие заинтересованное лицо. «Одно то, что я интересуюсь этим человеком и беру его под свое покровительство, придает ему значительность и отменяет прошлое», – заключил барон. Я выслушал его и обещал молчать (я промолчал бы даже без его обещания считать меня за это умным и великодушным), а сам тем временем смотрел на г-жу де Камбремер. И я с трудом узнавал в этой твердокаменной даме, черствой, как вчерашняя нормандская лепешка, в которую «верные» напрасно пытались запустить зубы, ту сочную, пикантную штучку, что недавно сидела неподалеку от меня во время полдника на бальбекской террасе. Ее заранее бесило то, с каким добродушием, унаследованным от матери, ее муж станет притворяться, будто польщен знакомством с сообществом «верных», но при этом она жаждала исполнять обязанности светской дамы: когда ей представили Бришо, ей захотелось познакомить его с мужем, потому что так поступали ее самые элегантные приятельницы, но, поскольку досада и гордыня в ней были сильнее, чем жажда блеснуть знанием хорошего тона, она вместо того, чтобы сказать, как полагается: «Позвольте представить вам моего мужа», произнесла: «Представляю вас моему мужу», вопреки обыкновению Камбремеров радея о блеске их семьи: как она и предвидела, маркиз отвесил Бришо нижайший поклон. Но тут же настроение г-жи де Камбремер переменилось: она заметила г-на де Шарлюса, которого знала в лицо. Даже во времена ее романа со Сванном ей никак не удавалось быть ему представленной. Ведь г-н де Шарлюс всегда принимал сторону женщин – своей невестки против любовниц герцога Германтского, Одетты, которая уже давно была подругой Сванна, хотя еще не была замужем, против его новых увлечений – и вообще был суровым моралистом и верным хранителем семейных уз, а потому дал Одетте (и сдержал) слово, что никогда не допустит, чтобы его знакомили с г-жой де Камбремер. Эта последняя, разумеется, и не подозревала, что познакомится наконец с этим неприступным человеком в гостях у Вердюренов. Г-н де Камбремер знал, что для нее это будет огромная радость, да и сам растрогался, и взгляд, которым он посмотрел на жену, означал: «Ну как, рады, что согласились поехать, не правда ли?» Обычно он говорил мало, зная, что женился на женщине, которая во всем его превосходит. «Я недостоин», – твердил он и любил цитировать басни Лафонтена и Флориана, которые, по его мнению, соответствовали такому невежде, как он, но в то же время в лестной форме, хоть и с оттенком пренебрежения, показывали ученым мужам, не принадлежавшим к Жокей-клубу, что можно увлекаться охотой и все же помнить наизусть басни. Беда в том, что он помнил их только две. Поэтому они часто повторялись. Г-жа де Камбремер была неглупа, но ее многочисленные привычки способны были вывести из себя. Она коверкала имена, причем отнюдь не из аристократического высокомерия. Куда ей было до герцогини Германтской (хотя от герцогини, в силу ее происхождения, меньше, чем от г-жи де Камбремер, можно было ожидать этой нелепой ошибки), которая, притворяясь, будто ей незнакомо недостаточно блестящее имя Жюльена де Моншато (теперь-то его носит одна из самых недосягаемых женщин), сказала: «дамочка… как бишь… Пико делла Мирандола»[233]. Нет, когда г-жа де Камбремер коверкала чье-нибудь имя, она это делала из лучших чувств, пытаясь скрыть, что она что-то знает, или проговариваясь в порыве искренности и воображая, будто скроет это благодаря оговорке. К примеру, защищая какую-нибудь женщину, но не желая лгать собеседнице, умолявшей ее сказать правду, она пыталась утаить, что госпожа такая-то на самом деле любовница г-на Сильвена Леви, и говорила: «Нет… я про нее совершенно ничего не знаю, но кажется, ей ставили в вину, что она внушила страсть одному господину, только я забыла, как его звали, не то Кан, не то Кон или Кун; впрочем, этот господин вроде бы давным-давно умер и между ними никогда ничего не было». Это напоминает прием лжецов – и обратный ему: рассказывая любовнице или просто другу о том, что делали, они вносят в свой рассказ изменения и воображают, будто слушательница или слушатель не заметят сразу же подмены, не заметят, что эта фраза двусмысленна и выбивается из повествования.

Г-жа Вердюрен спросила мужа на ухо: «Мне подать руку барону де Шарлюсу? Ты поведешь г-жу де Камбремер, выйдет обмен любезностями». – «Нет, – возразил г-н Вердюрен, – другой наш гость выше рангом (имея в виду, что г-н де Камбремер маркиз), а господин де Шарлюс, в сущности, менее знатен». – «Хорошо, я предложу ему место рядом с княгиней». И г-жа Вердюрен представила г-ну де Шарлюсу г-жу Щербатофф; они молча обменялись поклоном с таким видом, будто наслышаны друг о друге и обещают помалкивать о том, что им известно. Г-н Вердюрен представил меня г-ну де Камбремеру. Еще до того как маркиз заговорил со мной, громко и с легким заиканием, его высокий стан и яркий румянец уже нерешительно выразили воинственные сомнения командира, который, желая вас ободрить, произносит: «Мне говорили, но мы все уладим; я велю отменить ваше наказание; мы не кровопийцы, все обойдется». И, пожав мне руку, он сказал: «По-моему, вы знакомы с моей матушкой». Он счел, что сдержанное «по-моему» лучше годится для первого знакомства, но явно был уверен, что это так и есть, поскольку добавил: «Она передала мне для вас письмо». Г-н де Камбремер простодушно радовался при виде места, где так долго жил. «Я словно вернулся домой», – сказал он г-же Вердюрен, с восхищением узнавая расписанные цветами панно над дверьми и мраморные бюсты на высоких мраморных цоколях. Правда, он мог и не узнать родных мест, потому что г-жа Вердюрен привезла с собой много прекрасных старинных вещей. В этом смысле, хотя Камбремерам могло показаться, что г-жа Вердюрен все перевернула вверх дном, она оказалась не революционеркой, а разумным консерватором, что было им непонятно. Напрасно они обвиняли ее в том, что она терпеть не могла старый дом и бесчестила его скромными тканями вместо их пышного плюша, – так невежественный кюре упрекает епархиального архитектора за то, что он вернул на место старинную резьбу по дереву, которую уже убрали с глаз долой, поскольку церковнослужитель предпочел заменить ее орнаментами, купленными на площади Сен-Сюльпис. А перед замком вместо клумб, составлявших предмет гордости не только Камбремеров, но и их садовника, уже был разбит небольшой садик с цветами и фруктами. Садовник признавал своими хозяевами только Камбремеров и так стонал под игом Вердюренов, будто в имении расположился неприятель с ордой наемников; он втайне ходил жаловаться к изгнанной владелице замка и возмущался, что араукарии, бегонии, заячья капуста и двойные георгины оказались в небрежении и что в таком великолепном имении выращивают такие простенькие цветы, как пупавка и венерин волос. Г-жа Вердюрен чувствовала это глухое сопротивление; она уже решила, что если снимет надолго или вообще купит Распельер, то выставит условием увольнение садовника, которым старая владелица как раз очень дорожила. Он работал у нее в трудные времена за гроши и обожал ее, но с непостижимой непоследовательностью, присущей простым людям, в силу которой глубочайшее презрение вклинивается в пылкое почтение, перекрывающее старые обиды, хотя обиды эти и не забываются; в семидесятом году г-жа де Камбремер оказалась в своем замке на востоке страны, так что нашествие немцев застало ее там врасплох, и ей пришлось целый месяц с ними уживаться; так вот, садовник часто повторял: «Госпожу маркизу многие упрекали, что в войну она стала на сторону пруссаков и даже поселила их у себя. В другое время я бы ее понял, но во время войны негоже ей было это делать. Нехорошо это». Словом, он был ей верен до гроба, почитал ее за ее доброту – и соглашался, что она виновна в предательстве. Г-жу Вердюрен задело, что г-н де Камбремер утверждал, будто прекрасно узнает Распельер. «Все же вы, вероятно, заметили кое-какие перемены, – возразила она. – Бронзовые пугала Барбедьена[234] и потешные плюшевые креслица я сразу же отправила на чердак, хотя там им тоже не место». После этого язвительного выпада она подала г-ну де Камбремеру руку и повела его к столу. Он немного поколебался, говоря себе: «Мне как-то неловко идти впереди г-на де Шарлюса». Потом решил, что, раз барону не отводят почетного места, значит, он старинный друг дома, и решился взять предложенную руку и сказать г-же Вердюрен, как лестно ему быть принятым в ее сенакле (так он именовал тесную компанию, удовлетворенно посмеиваясь при мысли, что это слово ему известно). Котар сидел рядом с г-ном де Шарлюсом, рассматривал его сквозь пенсне, желая сломать лед, и подмигивал упорнее обычного, хотя не без робости. Его приветливые взгляды, подкрепленные улыбками, не умещались в стеклышках пенсне и выплескивались из них со всех сторон. Барон, повсюду узнававший таких, как он сам, решил, что Котар один из них и строит ему глазки. Тут же он напустил на себя ледяной вид, ведь такие, как он, обычно презирали тех, кому они приглянулись, зато усердно обхаживали тех, кто приглянулся им самим. Разумеется, хотя каждый лжет о том, что судьба вечно отказывает ему в радости быть любимым, всеобщий закон, распространяющийся далеко не на одних Шарлюсов, состоит в том, что человека, которого мы не любим и который любит нас, мы терпеть не можем. Этому человеку, например, женщине, о которой мы не скажем, что она нас любит, а скажем, что она нам надоедает, мы предпочитаем общество любой другой, у которой не будет ни обаяния той, первой, ни ее привлекательности, ни остроумия. Все это мы за ней признаем, когда она нас разлюбит. А потому, когда такого, как Шарлюс, раздражает мужчина, который ему не нравится и при этом хочет с ним сблизиться, в этом раздражении можно усмотреть смехотворное преобразование все того же всеобщего правила. Но раздражается он гораздо сильней. Кроме того, если большинство людей пытается скрыть это обуревающее их раздражение, мужчина, подобный Шарлюсу, неумолимо дает его почувствовать тому, на кого раздражается; с женщиной он бы, конечно, так не обошелся; например, г-н де Шарлюс не раздражался на принцессу Германтскую, чья влюбленность ему докучала, но и льстила ему. Но когда такие люди видят, что особый интерес к ним испытывает мужчина, то, как правило, они не признают в нем родственную душу, а подчас его интерес служит им досадным напоминанием о том, что такая склонность считается в обществе порочной, даром что они-то ее разделяют и, когда испытывают сами, видят в ней нечто возвышенное; а то еще, надеясь обелить себя в глазах окружающих, они вспыхивают от негодования, которое им недорого стоит, либо теперь, когда они не ослеплены страстью, толкающей их на череду безумств, опасаются, как бы себя не выдать, либо впадают в ярость – ведь двусмысленное положение, в которое поставил себя другой человек, может навлечь на них те самые неприятности, которые они бы, не задумываясь, обрушили на него, если бы он им приглянулся, – словом, те люди, что готовы идти за приглянувшимся молодым человеком, минуя улицу за улицей, или не отрывать от него взгляда прямо в театре, не считаясь с тем, что он окружен друзьями, с которыми такое назойливое внимание может его поссорить; так вот, эти самые люди, коль скоро на них заглядится тот, кто им не нравится, произносят: «Месье, за кого вы меня принимаете (хотя их принимают именно за тех, кто они есть)? Я вас не понимаю, отстаньте от меня, вы ошиблись адресом», а если надо, то и оплеуху отвесят и с возмущением жалуются знакомым неосмотрительного поклонника: «Как, вы знакомы с этим чудовищем? Как он смеет? Что за манеры!» Так далеко г-н де Шарлюс не зашел, однако напустил на себя оскорбленный и неприступный вид, свойственный порядочным женщинам (а еще чаще непорядочным), когда их принимают за непорядочных. Кстати, один человек необычных пристрастий узнает в другом не только свой собственный обидный портрет, который был бы невыносим для его самолюбия, даже будь он изображен на холсте, но и свое второе «я», живое, ведущее себя таким же образом, как он сам, а значит, способное ранить его чувства. Им, так сказать, руководит инстинкт самосохранения, когда он дурно отзывается о возможном сопернике в разговоре с людьми, которые могут этому сопернику навредить (причем гомосексуал № 1 не опасается прослыть лжецом, очерняя гомосексуала № 2 в глазах людей, возможно, знающих о его собственных вкусах), или с молодым человеком, которого он «подцепил» и теперь боится, как бы его не «увели», а потому спешит его уговорить, что то, чем юноше повезло заниматься с ним самим, обернется для него огромным несчастьем, если вдруг он займется этим с кем-нибудь другим. Г-ну де Шарлюсу, вообразившему, будто Котар, чью улыбку он неверно истолковал, представляет для Мореля угрозу, этот несимпатичный ему тип, явно принадлежавший к той же породе, что и он сам, показался не просто карикатурой на него, а явным соперником. Представим себе коммерсанта, что приехал в провинциальный городок, намереваясь осесть там навсегда; он открыл мастерскую, ресторанчик или лавку – и вдруг обнаруживает на той же площади, прямо напротив, такое же заведение, принадлежащее конкуренту; вот так был обескуражен г-н де Шарлюс, надеявшийся скрыть свою любовь в укромном месте и в самый день приезда заметивший насельника здешних мест (не важно, дворянина или парикмахера), чья внешность и манеры не оставляют сомнений. Коммерсант в таком случае часто проникается ненавистью к конкуренту; иной раз ненависть перерождается в меланхолию и при малейшей наследственной предрасположенности у такого коммерсанта в маленьком городке постепенно развивается безумие, которое можно излечить разве что если продать свое «дело» и переехать из города. Еще неотвязнее гнев человека необычных вкусов. Он понял, что дворянин и парикмахер с первой секунды возжелали его спутника. Напрасно он сто раз на дню повторяет юноше, что парикмахер и дворянин бандиты и знакомство с ними его опозорит, – ему, как Гарпагону[235], приходится постоянно сторожить свое сокровище и вскакивать по ночам, чтобы убедиться, что его не похитили. Именно поэтому, а не только благодаря влечению или общности привычек, но более всего благодаря собственному опыту (единственному надежному советчику) человек особых склонностей распознает себе подобного с почти неизбежными точностью и быстротой. На мгновение он может ошибиться, но тут же проницательность открывает ему правду. Вот и заблуждение г-на де Шарлюса было недолгим. Божественный разум немедленно открыл ему, что Котар не такой, как он, и что авансов от него ждать не приходится ни ему, которого они бы взбесили, ни Морелю, что было бы ему гораздо тяжелее. Он успокоился, но, в восторге от прохождения андрогинной Венеры[236], временами слабо улыбался Вердюренам, не разжимая губ, а лишь слегка растягивая уголки рта, и в глазах его то и дело вспыхивала мимолетная нежность, так что видно было, до чего он похож на свою невестку, герцогиню Германтскую, – а ведь он так помешан был на мужественности. «Вы часто ездите на охоту, месье?» – пренебрежительно осведомилась г-жа Вердюрен у г-на де Камбремера. «А рассказывал ли вам Ски, какая с нами история приключилась?» – спросил у Хозяйки Котар. «Я обычно охочусь в лесу Певчие Сороки», – отвечал г-н де Камбремер. «Нет, ничего я не рассказывал», – отозвался Ски. «И что, этот лес не зря так назвали?» – поинтересовался Бришо у г-на де Камбремера, покосившись на меня, ведь он обещал мне побеседовать об этимологии, не преминув попросить, чтобы я утаил от Камбремеров, какое презрение вызывают у него толкования комбрейского кюре. «Я, наверно, чего-то не уловил, но мне не вполне понятен ваш вопрос», – произнес г-н де Камбремер. «Я имею в виду – много ли там певчих сорок?» – пояснил Бришо. Тем временем Котар страдал: ведь г-жа Вердюрен так и не узнала, что они чуть не опоздали на поезд. «Ну что же ты? – сказала г-жа Котар мужу, побуждая его к действию, – расскажи свою одиссею». – «История и впрямь из ряда вон, – подтвердил доктор и приступил к рассказу. – Когда я увидел, что поезд подошел к перрону, я остолбенел. А виноват во всем Ски. Вы, мой дорогой, чуть меня с ума не свели своими указаниями! А тем временем Бришо ждал нас на вокзале!» – «Я полагал, – отозвался ученый муж, обводя слушателей подслеповатым взглядом и растянув тонкие губы в улыбке, – что вы задержались в Гренкуре из-за какой-нибудь жрицы любви». – «Ни слова больше! Чего доброго, жена услышит! – изрек доктор. – Супружница у меня ревнивая». – «Уж этот мне Бришо! – вскричал Ски, традиционно развеселившись от игривой шуточки Котара, – всегда верен себе, хотя на самом деле понятия не имел, вправду ли Бришо такой шутник. И добавляя к традиционной реплике ритуальный жест, он притворился, будто ему неудержимо хочется ущипнуть профессора за ляжку. – И ведь не меняется ни в какую, – добавил Ски, не замечая, что подслеповатость профессора придает его словам трагикомический оттенок: – Ему бы только поглазеть на женщин». – «Вот видите, – сказал г-н де Камбремер, – что значит поговорить с ученым. Пятнадцать лет охочусь в лесу Певчие Сороки и ни разу не задумался, что значит это название». Г-жа де Камбремер строго посмотрела на мужа – ей не хотелось, чтобы он унижался перед Бришо. Еще больше она рассердилась из-за того, что в ответ на каждое устойчивое выражение, которое употреблял Канкан, обнаруживая тем самым свою глупость, Котар, изучивший подобные выражения подробнейшим образом, поскольку долго и усердно их зубрил, брался доказать маркизу, что они ровным счетом ничего не значат: «Почему „глуп как пробка“? Разве пробка глупее других вещей? Или: „сто раз повторять одно и то же“ – почему именно сто раз? Почему „спать как бревно“? Почему „черт побери мои галоши с сапогами“? Почему „пуститься во все тяжкие“?» Тут на защиту г-на де Камбремера встал Бришо, который объяснил истоки каждого речения. Но г-жа де Камбремер больше всего интересовалась тем, какие изменения внесли Вердюрены в Распельер, – теперь она сможет что-то покритиковать, что-то перенять для Фетерна, а что-то и покритиковать, и перенять. «Ума не приложу, что это за люстра, почему она висит вкривь и вкось. Мой старый Распельер прямо не узнать», – добавила она тоном свойским и в то же время аристократическим, как говорила бы со слугой, если бы желала не столько подчеркнуть его возраст, сколько сказать, что он помнит, как она родилась. «Вы уверены, Шошот, что Певчие Сороки означают поющих сорок?» – добавила она, демонстрируя, что как великолепная хозяйка дома участвует сразу во всех разговорах. «Расскажите мне что-нибудь об этом скрипаче, – обратилась ко мне г-жа де Камбремер, – он меня заинтересовал; я обожаю музыку и, кажется, уже что-то о нем слышала, – пополните же мое образование!» Узнав, что Морель приехал с г-ном де Шарлюсом, она хотела его пригласить к себе, чтобы ближе познакомиться с бароном. Но, желая скрыть от меня свое истинное желание, она добавила: «Господин Бришо тоже меня интересует». Она, конечно, была весьма культурной особой, но, подобно тому как люди, склонные к полноте, ограничивают себя в еде, целыми днями ходят пешком и все равно неудержимо толстеют, так и г-жа де Камбремер, особенно пока жила в Фетерне, даром что все глубже вникала в самую замысловатую философию и в донельзя мудреную музыку, за пределами этих занятий плела интриги, направленные на то, чтобы покончить с буржуазными дружбами своей юности и завязать отношения в других кругах; сперва ей казалось, что в этих кругах вращается ее новая семья, но потом она поняла, что они расположены куда выше и гораздо дальше. Недостаточно для нее современный философ Лейбниц когда-то сказал, что долог переход от мышления к сердцу[237]. Г-жа де Камбремер еще меньше была способна совершить этот переход, чем ее брат. Она отрывалась от чтения Стюарта Милля только ради Жюля Лашелье[238] и, по мере того как все больше разуверялась в реальности внешнего мира, все яростнее старалась, покуда жива, завоевать себе в нем прочное положение. Она увлекалась реалистичным искусством, и ни один предмет не казался ей слишком ничтожным, чтобы послужить моделью художнику или писателю. От светских картин и романов ее тошнило; мужик Толстого и крестьянин Милле представлялись ей пределом, которого не имеет права переступать ни один писатель или художник. Но целью всех ее усилий было преодолеть границу, очерчивавшую ее собственный круг общения, и возвыситься до дружбы с герцогинями, потому что духовная обработка, которой она себя подвергала, изучая шедевры искусства, была бессильна в борьбе с присущим ей врожденным болезненным снобизмом. В конце концов этот снобизм даже излечил ее от известной склонности к скупости и супружеским изменам, которую она питала в молодости; в этом он был похож на необычные и постоянные патологические состояния, которые словно оберегают тех, кто ими страдает, от других заболеваний. Признаться, я, слушая ее, хоть и не получал особого удовольствия от беседы, но не мог не отдать должного изысканности ее выражений. В каждую эпоху выражениями такого рода пользуются люди одного и того же склада ума, так что любое изысканное выражение, наподобие дуги окружности, немедленно позволяет дорисовать всю окружность целиком и установить ее границы. Кроме того, эти выражения действуют на меня таким образом, что с дамами, которые их употребляют, мне тотчас становится скучно, будто я их уже знаю насквозь, несмотря на их репутацию утонченных натур и на то, что мне их рекомендовали как восхитительных, бесценных соседок. «Вам известно, мадам, что лесные массивы часто называют по животным, в них обитающим. Рядом с лесом Певчие Сороки есть лесок Певчая Королева». – «Не знаю, что это за королева, но что-то вы с ней фамильярно обошлись», – заметил г-н де Камбремер. «Вот вам, Шошот, – сказала г-жа Вердюрен. – А благополучно ли вы доехали?» – «Видели по дороге только скопище каких-то непонятных людей в поезде. Но дайте мне ответить господину де Камбремеру; королева в этом случае – не жена короля, а лягушка. В здешнем краю она долго сохраняла это наименование, что подтверждает название станции Карольвиль, которое следовало бы писать Королевиль». – «Сдается мне, что тут у вас сплошная красота, – сказал г-н де Камбремер г-же Вердюрен, кивая на рыбу. Это был один из комплиментов, которыми он старался поддержать общее веселье и блеснуть любезностью. («Их приглашать ни к чему, – часто говорил он жене о каких-нибудь друзьях. – Они были счастливы, что мы у них побывали. Не знали, как меня благодарить».) – Кстати, должен заметить, что уже многие годы езжу в Карольвиль чуть не каждый день, но лягушек видел где угодно, только не там, – продолжал г-н де Камбремер. – Госпожа де Камбремер приглашала сюда кюре из прихода, где у нее большое имение, так вот, у него, кажется, такой же склад ума, как у вас. Он написал книгу». – «О да, я прочел ее с огромным интересом», – лицемерно отозвался Бришо. Его ответ косвенным образом настолько польстил г-ну де Камбремеру, что он закатился долгим смехом. «Ну так вот, автор этой, с позволения сказать, географии, этого глоссария, долго распространяется о названии одного городка, когда-то находившегося, с позволения сказать, в наших владениях, – это Понт-а-Кобр. Я, разумеется, всего лишь вульгарный невежда по сравнению с этим кладезем знаний, но я сотни раз ездил в Понт-а-Кобр, а не один раз, как этот кюре, и черт меня побери, если я хоть раз видел там кобру или любую другую проклятущую змею – я говорю проклятущую, а ведь наш славный Лафонтен ей посочувствовал» («Человек и змея» была одна из двух басен, которые он знал). – «Вы ее не видели, и вы правы, – отвечал Бришо. – Разумеется, автор, о котором вы говорите, знает свою тему во всех тонкостях и написал прекрасную книгу». – «И более того! – воскликнула г-жа де Камбремер. – Эта книга, скажу я вам, воистину труд египетский!» – «Он, конечно, просмотрел несколько книг церковных доходов (так называются списки бенефиций и приходские книги каждой епархии) и сумел почерпнуть оттуда имена мирян – покровителей и жертвователей, а также священнослужителей, раздававших бенефиции. Но есть и другие источники. Ими пользовался один из моих самых ученых друзей. Он обнаружил, что этот населенный пункт звался также Понт-а-Перит. Это странное название навело его на дальнейшие изыскания, при которых обнаружился латинский текст, где мост, согласно гипотезе вашего друга кишащий кобрами, называется Pons cui aperit. Это мост, вход на который был постоянно закрыт и отворялся только после справедливого вознаграждения. Сам я среди столь ученых людей чувствую себя, как лягушка перед ареопагом»[239] (это была вторая басня), – добавил Канкан; он частенько, заливаясь смехом, пускал в ход эту шутку, благодаря которой надеялся со всем смирением и в то же время не без находчивости признаться в собственном невежестве и одновременно блеснуть познаниями. Что до Котара, то молчание г-на де Шарлюса его заморозило, и он попробовал поискать развлечений с другой стороны: повернувшись ко мне, он задал мне один из тех вопросов, которые поражали пациентов, если попадали в цель, и доказывали, что доктор видит собеседника насквозь, а если вопрос был некстати, то это позволяло Котару уточнить какую-нибудь теорию или углубить старые взгляды на какой-нибудь предмет. «Замечаете ли вы, что, когда поднимаетесь на относительно большую высоту, вот как сейчас, это усиливает вашу склонность к одышке?» – спросил он меня, уверенный, что или изумит меня своей проницательностью, или пополнит свои знания. Г-н де Камбремер услыхал его вопрос и усмехнулся. «Ну до чего же мне забавно слышать, что у вас одышка», – сказал он мне через стол. Причем он вовсе не имел в виду, что моя одышка его радует, хотя на самом деле он был рад. Этот превосходный человек не мог слышать о чужом несчастье без удовольствия и вспышки веселья, хотя они быстро сменялись жалостью, потому что сердце у него было доброе. Но его слова имели другой смысл, что стало понятно из дальнейших его слов: «Мне это показалось забавно, потому что у моей сестры тоже одышка». В сущности, его радость была сродни чувству, которое мы испытываем, когда выясняется, что собеседник дружен с одним из наших близких приятелей. «Как тесен мир» – я прочел на его улыбающемся лице эту мысль, которая сложилась у него в уме, пока доктор говорил со мной о моей одышке. Так что после этого обеда одышка стала для нас чем-то вроде связующего звена, и г-н де Камбремер никогда не забывал о ней осведомиться, иной раз просто для того, чтобы пересказать эти новости сестре. Я отвечал на вопросы его жены о Мореле, а сам размышлял о разговоре, который произошел у меня с мамой этим днем. Она не отговаривала меня ездить к Вердюренам, если это доставит мне удовольствие, но напомнила, что их окружение не понравилось бы дедушке и он бы воскликнул: «На страже! На страже!»; а еще мама добавила: «Послушай, президент Турней с женой сказали, что завтракали с госпожой Бонтан. Меня ни о чем не спрашивали. Но я так поняла, что ее тетя мечтает, чтобы вы с Альбертиной поженились. По-моему, в сущности, дело в том, что ты просто им очень симпатичен. Но, кроме того, они верят, что благодаря нашим связям, о которых они почему-то имеют представление, ты можешь обеспечить ей безбедную жизнь, и это, наверно, играет для них какую-то роль, пускай не главную. Я бы об этом не упоминала, мне это не важно, но думаю, с тобой об этом будут говорить, так что лучше уж я заранее тебя предупрежу». – «Но тебе-то она нравится?» – спросил я у мамы. «А что я? Ведь не мне же на ней жениться. Конечно, ты мог бы заключить куда более блестящий брак. Но думается мне, что твоей бабушке не понравилось бы, чтобы на тебя влияли. Сейчас я не могу тебе сказать, насколько мне нравится Альбертина: я ее почти не знаю. Скажу тебе словами госпожи де Севинье: „В ней много хорошего, во всяком случае, я на это надеюсь. Но пока что я могу ее хвалить только отрицаниями: она и не такая, и не сякая, и выговор у нее не бретонский. Со временем я, вероятно, скажу: она вот такая. И если с ней ты будешь счастлив, она всегда будет мне нравиться“»[240]. Этими словами мама словно передавала мне право самому решать, что для меня лучше, но они ввергли меня в сомнения, как это уже было, когда отец позволил мне идти на «Федру», а еще больше – когда я получил разрешение стать писателем; тогда я внезапно почувствовал, что ответственность непомерно тяжела для меня, что мне страшно его огорчить, и на меня навалилась меланхолия, какую мы испытываем, когда нам больше не нужно слушаться чьих-то приказаний, изо дня в день прячущих от нас грядущее, и мы понимаем, что наконец у нас началась настоящая, взрослая жизнь, единственная, данная каждому из нас.

Наверно, лучше было бы немного подождать, начать опять видеться с Альбертиной, как когда-то, чтобы разобраться, в самом ли деле я ее люблю. Чтобы ее развлечь, я мог бы привезти ее к Вердюренам, и это мне напомнило, что нынче вечером я туда ездил только ради того, чтобы узнать, не приехала ли г-жа Пютбюс и не ожидается ли ее приезд. Так или иначе, за обедом ее не было. «Кстати, о вашем друге Сен-Лу, – сказала мне г-жа де Камбремер, и в этом „кстати“ было больше последовательности, чем можно было от нее ожидать, ведь когда она говорила со мной о музыке, она думала о Германтах. – Вы слыхали, что все твердят о том, что он женится на племяннице принцессы Германтской? Что до меня, скажу вам откровенно, все эти светские сплетни нисколечко меня не занимают». Мне стало не по себе, когда я вспомнил, что говорил при Робере об этой девице с ее вымученной оригинальностью, о ее ограниченности и дурном характере. Чуть не любая новость, которую мы узнаём, заставляет нас пожалеть о каких-нибудь наших словах. Я ответил г-же де Камбремер, что ничего об этом не знал (это было чистой правдой) и что невеста, по-моему, слишком молода. «Может быть, поэтому о помолвке пока не объявляли, но как бы то ни было, об этом много говорят». – «Я хотела вас предупредить, – сухо сказала г-жа Вердюрен г-же де Камбремер, слыша, что та заговорила со мной о Мореле, и решив, когда та, понизив голос, перевела разговор на помолвку Сен-Лу, что мы продолжаем беседовать на ту же тему. – Мы тут не просто играем всякие мотивчики. Представьте, верные посетители моих сред (для меня они все мои дети) – неслыханно тонкие ценители искусства, – добавила она со смесью гордости и ужаса в голосе. – Я им говорю иногда: „Дети мои, мне, вашей предводительнице, за вами не угнаться, хотя никто никогда не видел, чтобы я пугалась новаторства“. С каждым годом они идут все вперед, и вперед и недалек тот день, когда они оставят позади Вагнера и д’Энди». – «Как прекрасно ценить передовое искусство, чем смелее идешь вперед, тем лучше», – отозвалась г-жа де Камбремер, шаря глазами по каждому уголку столовой и пытаясь отличить вещи, оставленные свекровью, от тех, что привезла с собой г-жа Вердюрен, чтобы поймать эту последнюю на дурном вкусе. Между тем ей хотелось поговорить со мной о г-не де Шарлюсе – этот предмет интересовал ее больше всего. Она была тронута тем, что он покровительствовал скрипачу. «В нем виден ум». – «Блестящий ум, удивительный в таком немолодом человеке», – отозвался я. «Немолодом? Но он не выглядит немолодым, вы только посмотрите, грива как у юноши». (Последние три-четыре года какой-то безвестный говорун, мастер создавать моду на литературные обороты начал вместо «волос» говорить «грива», и теперь все окружение г-жи де Камбремер с многозначительной улыбкой следовало его примеру. Сейчас все продолжают говорить «грива», причем так часто, что скоро опять вернутся к «волосам».) «Интереснее всего, – добавила она, – что в господине де Шарлюсе угадывается дар. Признаться, я невысоко ценю знания. То, что можно выучить, меня не интересует». Эти слова не противоречили тому, что особое обаяние г-жи де Камбремер основывалось на подражании и выучке. Просто сейчас собеседнику требовалось усвоить, что знание – ничто и не стоит выеденного яйца по сравнению с оригинальностью. Среди всего прочего г-жа де Камбремер заучила, что ничего не следует заучивать. «Поэтому, – объяснила мне она, – Бришо интересует меня гораздо меньше, хотя человек он занятный и обладает кое-какой пикантной эрудицией – я вовсе от этого не отмахиваюсь». А Бришо тем временем был озабочен только одним: слыша, что разговор зашел о музыке, он трепетал, как бы это не напомнило г-же Вердюрен о смерти Дешамбра. Ему хотелось сказать что-нибудь, чтобы прогнать это печальное воспоминание. И случай для этого ему представился благодаря вопросу г-на де Камбремера: «Значит, лесным угодьям всегда присваивают имена животных?» – «Далеко не всегда, – отвечал Бришо, радуясь возможности блеснуть знаниями перед многочисленными новыми слушателями, среди которых, как я ему сказал, хотя бы один проявит интерес к его словам. – Но обратим внимание, что во многих человеческих фамилиях, как папоротник в угле, сохранились названия деревьев. Один из наших столпов общества носит имя де Сольс де Фрейсине[241], а это означает, если не ошибаюсь, место, где растут salix et fraxinetum, что переводится с латыни как ивы и ясени; его племянник господин де Сельв вобрал в себя еще больше деревьев, потому что на латыни его имя звучит как sylva, то есть лес». Саньет радовался, что разговор так оживился. Благодаря тому, что Бришо разглагольствовал без умолку, он мог помалкивать, не навлекая на себя язвительные шутки г-на Вердюрена и его супруги. Он так радовался избавлению, что растрогался, слыша, как г-н Вердюрен указывает дворецкому поставить возле г-на Саньета графин с водой, поскольку он не пьет других напитков. (Генералы, по воле которых убивают больше всего солдат, следят, чтобы их получше кормили.) И даже г-жа Вердюрен улыбнулась Саньету. В этот миг трапезу прервал еще один гость, которого я забыл упомянуть, знаменитый норвежский философ[242], говоривший по-французски превосходно, но очень медленно, по двум причинам: во-первых, он выучил французский недавно, так что не хотел ошибиться (хотя иногда все же ошибался) и сверял каждое слово со своим внутренним словарем; во-вторых, будучи метафизиком, он, пока говорил, обдумывал то, что хотел сказать, а это замедляет речь даже у прирожденных французов. В остальном это был очаровательный человек, похожий, впрочем, на многих других, за одним только исключением. Он, так медленно говоривший и делавший паузу после каждого слова, исчезал с головокружительной быстротой, как только успевал попрощаться. Такая поспешность наводила на мысль, что у него началась колика или возникла другая еще более настоятельная надобность.

«Дорогой – коллега, – сказал он Бришо, прикинув в уме, насколько годится слово „коллега“, – у меня есть – желание знать, имеются ли другие деревья – в словаре вашего прекрасного – французского – латинского – нормандского языка. Госпожа (он хотел сказать г-жа Вердюрен, хотя не смел на нее взглянуть) сказала, что вы все знаете. Не настало ли время?» – «Нет, сейчас время обедать», – перебила г-жа Вердюрен, видя, что обед никак не кончается. «Хорошо, – с печальной улыбкой отвечал скандинав, смиренно уткнувшись в тарелку, – но я должен заметить госпоже, что я лишь потому позволил себе этот расспрос – виноват, это вопрошение – что завтра возвращаюсь в Париж, где мне предстоит обед в Серебряной башне или в отеле Мерис. Мой французский – коллега – господин Бутру – будет рассказывать о сеансах спиритизма – виноват, о спиртовых заклинаниях, которые он проверял». – «Серебряная башня – очень посредственный ресторан, – в ярости заметила г-жа Вердюрен. – Меня там отвратительно кормили». – «Но я ведь не ошибусь, если скажу, что еда, которой нас кормят у госпожи, – это самая утонченная французская кухня?» – «Боже мой, – смягчившись, отвечала г-жа Вердюрен, – это, пожалуй, и в самом деле не так уж плохо. А если вы придете в будущую среду, то будет еще лучше». – «Но я уезжаю в понедельник в Алжир, а оттуда на Мыс Доброй Надежды. А на Мысе я уже не смогу встретиться с моим знаменитым коллегой – виноват, с моим собратом». И, представив эти ретроспективные извинения, он послушно принялся поглощать пищу с головокружительной быстротой. Но Бришо был в восторге, что может привести еще больше растительных этимологий, и принялся их перечислять, а норвежец так заинтересовался, что вновь перестал есть и подал знак, что его полную тарелку можно унести и подать следующее блюдо. «Один из сорока бессмертных, – говорил Бришо, – носит фамилию Уссе, что значит „заросли остролиста“; в имени остроумного дипломата д’Ормессона мы распознаем вяз, по латыни ulmus, дерево, любезное Вергилию, давшее название городу Ульму, в имени его коллеги господина де Ла Буле – латинское betula, березу, в имени д’Оне – alnus, ольху, в имени де Бюссьера – buxea, букс, в имени Альбаре – albus, заболонь (я обещал себе, что расскажу об этом Селесте)[243], де Шоле – caulis, капусту, а Ла Помре – pomerium, яблоню – это тот самый Ла Помре, чьи лекции – вы же помните, Саньет, – мы слушали в те времена, когда славного Пореля услали на край света проконсулом в Одеонию?[244]» Когда Бришо назвал по имени Саньета, г-н Вердюрен бросил на жену и Котара иронический взгляд, который привел робкого архивиста в замешательство. «Вы сказали, что Шоле произошел от капусты, – сказал я Бришо, – а станция Сен-Фришу, которую я недавно проезжал по дороге в Донсьер, тоже происходит от капусты?» – «Нет, Сен-Фришу – это Sanctus Fructuosus; точно так же Sanctus Ferreolus превратился в Сен-Фарго, но это совсем не нормандские названия». – «Слишком много он знает, это уже скучно, – со смешком шепнула княгиня. – Интересных названий очень много, но не могу же я вас обо всем расспросить за один день». Я обернулся к Котару и спросил: «А госпожа Пютбюс приехала?» – «Нет, слава богу, – отозвался г-н Вердюрен, слышавший мой вопрос. – Я постарался отклонить ее курортный маршрут в сторону Венеции, так что в этом году мы от нее избавлены». – «Я тоже скоро получу право на два дерева, – сказал г-н де Шарлюс, – я уже почти снял домик между Сен-Мартен-дю-Шен и Сен-Пьер-дез-Иф». – «Это же очень близко отсюда, надеюсь, вы часто будете нас навещать вместе с Шарли Морелем. Вам только надо будет сговориться с нашей маленькой компанией о поезде, вы в двух шагах от Донсьера», – сказала г-жа Вердюрен, ненавидевшая, когда к ней приезжают разными поездами и не в те часы, когда она посылала экипажи. Она знала, как труден подъем к Распельеру, даже если добираться в объезд, по лабиринту дорожек позади Фетерн, что отнимало лишних полчаса времени, и опасалась, что те, кто решит добираться самостоятельно, не найдут экипажа, который бы их довез, или даже останутся дома, а ей скажут, что не нашли экипажа на станции Дувиль-Фетерн и не решились идти в гору пешком. Г-н де Шарлюс ответил на приглашение безмолвным поклоном. «С ним не всегда легко иметь дело, какой-то он высокомерный, – шепнул скульптору Котар; сам он, несмотря на поверхностный налет высокомерия, держался очень просто и не собирался скрывать, что Шарлюс смотрит на него сверху вниз. – Не знает, наверно, что на всех курортах и даже в парижских клиниках врачи, для которых я, конечно, „большой начальник“, за честь почитают представить меня всем знатным пациентам, а те передо мной трепещут. Для меня это одна из курортных радостей, – добавил он легкомысленным тоном. – В Донсьере военный врач, который лечит самого полковника, даже приглашал меня пообедать в его обществе и говорил, что при моем положении я достоин обедать и с генералом. Еще неизвестно, насколько древняя дворянская грамота у этого барона». – «Не беспокойтесь, дворянство у него не ахти какое, – вполголоса отвечал Ски и добавил нечто неразборчивое, мне послышалось что-то вроде задница, но я не расслышал как следует, потому что одновременно прислушивался к тому, что Бришо говорил Шарлюсу: «Нет, мне жаль, но, скорее всего, у вас только одно дерево: Сен-Мартен-дю-Шен, по всей вероятности, означает Sanctus Martinus juxta quercum, но зато „Иф“, надо думать, – это просто корень ave, eve, что значит „сырой, влажный“, как в названиях Авейрон, Лодев, Иветт и даже в слове е́vier, означающем мойка, раковина. Это „вода“, которая на бретонском звучит как Стер, Стермариа, Стерлаэр, Стербоуэст, Стер-ан-Дреушен». Конца я не услышал, потому что при всем удовольствии, которое доставляло имя Стермариа, я невольно слушал Котара, стоявшего рядом, пока он, понизив голос, говорил, обращаясь к Ски: «Вот как! Я и не знал. Как видно, этот господин умеет по-всякому себя подать. Так, значит, он принадлежит к братству! А ведь не скажешь, чтобы у него глаза были с красными веками и без ресниц. Надо бы мне быть поосторожнее, когда я буду сидеть рядом с ним, а то как бы он не принялся щипать мне ноги под столом. Впрочем, меня это лишь отчасти удивляет. Я вижу немало знатных пациентов, когда они принимают душ в костюме Адама, всем им более или менее присущи черты вырождения. Я с ними не беседую, ведь, в сущности, я должностное лицо, и это могло бы мне навредить. Но они прекрасно знают, кто я такой». Саньет было испугался, когда к нему обратился Бришо, но теперь вздохнул свободно, как человек, который боится грозы и вдруг видит, что за молнией не последовало никакого грома, но тут раздался вопрос г-на Вердюрена, который впился в беднягу неподвижным взглядом, ошеломившим Саньета и лишившим его всяких мыслительных способностей: «Саньет, а ведь вы скрывали от нас, что бываете на утренних спектаклях в Одеоне?» Саньет затрепетал, как новобранец перед мучителем-сержантом, и пролепетал, стараясь, чтобы его слова прозвучали как можно незначительнее, в надежде, что это хоть немного убережет его от кары: «Один раз, на „Искательнице“». – «Что я слышу, – взревел г-н Вердюрен, вкладывая в свой рев одновременно отвращение и ярость и хмуря брови, будто всей силы его интеллекта недостает на то, чтобы понять подобную невнятицу. – Во-первых, вас невозможно понять, что за каша у вас во рту?» – продолжал г-н Вердюрен с возрастающим гневом, намекая на невнятную дикцию Саньета. «Бедный Саньет, не нужно его огорчать», – произнесла г-жа Вердюрен с лицемерной жалостью, не желая, чтобы присутствующие догадались о свирепых умыслах ее мужа. «Я смотрел Ис… Ис…» – «Ис, ис, говорите разборчиво, я вас вообще не понимаю». Чуть не все «верные» покатились со смеху, они были похожи на орду каннибалов, которые почуяли запах крови при виде раненого белого человека. Ведь обществом точно так же, как толпой, управляют инстинкт подражания и трусость. И все смеются над человеком, который навлек на себя насмешки, даром что лет через десять те же люди будут преклоняться перед ним в кругу, где все им восхищаются. Точно так же народ прогоняет королей или единодушно их приветствует. «Будет вам, это не его вина», – сказала г-жа Вердюрен. «Но и не моя тоже, нечего ездить в гости, если разучился внятно говорить». – «Я был на „Искательнице ума“ Фавара»[245]. – «Ах вот как! „Искательницу ума“ вы называете „Искательницей“? Замечательно, я сто лет мог бы безуспешно ломать себе голову», – воскликнул г-н Вердюрен, хотя сам бы поспешил объявить необразованным, неискушенным в искусстве и вообще не принадлежащим к «нашему» кругу того, кто всегда полностью называет некоторые произведения. Например, следовало говорить «Больной», «Мещанин», а те, кто добавлял «Мнимый» или «во дворянстве», изобличали себя в том, что затесались не в свою компанию; подобным же образом гость, говорящий в салоне не «господин де Монтескью», а «господин де Монтескью-Фезансак», доказывает этим, что человек он не светский. «Но в этом нет ничего особенного», – возразил Саньет, задыхаясь от волнения и через силу улыбаясь. Тут г-жа Вердюрен взорвалась. «Ну уж нет, – вскричала она со смешком. – Уверяю вас, что никто не свете не догадался бы, что вы имеете в виду „Искательницу ума“». Г-н Вердюрен мягко добавил, обращаясь одновременно к Саньету и Бришо: «Между прочим, „Искательница ума“ – прелестная пьеса». Саньет выслушал эту простую фразу, произнесенную серьезным тоном без тени злобы, с огромным облегчением и благодарностью, словно ему сказали что-то очень приятное. Не в силах вымолвить ни слова, он застыл в блаженстве. Бришо оказался разговорчивее. «Так и есть, – отвечал он г-ну Вердюрену, – и если выдать ее за произведение какого-нибудь сармата или скандинава, можно было бы выдвинуть „Искательницу ума“ в кандидаты на звание шедевра. Но не примите это за неуважение к духу любезного Фавара, ибсеновским темпераментом он не обладал. (На этих словах он покраснел до ушей, вспомнив о норвежском философе, но тот сидел с несчастным видом, напрасно пытаясь разобраться, что это за растение – букс, который Бришо недавно упомянул, говоря о Бюссьере.) К тому же сатрапия Пореля теперь захвачена ортодоксальным чиновником-толстовцем, так что, возможно, под одеоновским архитравом мы увидим „Анну Каренину“ и „Воскресенье“»[246]. – «Я знаю портрет Фавара, которого вы имеете в виду, – сказал г-н де Шарлюс. – Я видел прекрасный снимок с него у графини Моле». Имя графини Моле произвело на г-жу Вердюрен сильное впечатление. «Ах, вы бываете у госпожи де Моле!» – воскликнула она. Ей казалось, что «графиня Моле», «госпожа Моле» говорится или просто для краткости, как «Роганы», или из презрения, как она сама говорила «госпожа Ла Тремуйль». Она не сомневалась, что графиня Моле, знакомая с королевой Греции и принцессой де Капрарола, как никто другой имеет право на частицу «де», и теперь, раз в кои-то веки, ей не захотелось опускать эту частицу, упоминая столь блестящую особу, которая обошлась с ней так любезно. Она жаждала показать, что употребила «де» нарочно, и, не желая лишать графиню этой частицы, она продолжила: «Но я понятия не имела, что вы знакомы с госпожой де Моле!», как будто то, что г-н де Шарлюс знаком с этой дамой, и то, что г-жа Вердюрен об этом не знает, было вдвойне удивительно. А ведь светское общество или, по крайней мере, то, что г-н де Шарлюс подразумевал под светским обществом, представляет собой относительно однородное и замкнутое единство. Легко можно понять, почему в огромной и разношерстной среде буржуазии какой-нибудь адвокат говорит знакомому, знающему его приятеля по коллежу: «Откуда, ради бога, вы знаете такого-то?», но удивляться, какой случай свел вместе г-на де Шарлюса и графиню Моле, – все равно что изумляться, откуда какой-нибудь француз знает слова «храм» или «лес». И даже если бы такое знакомство не вытекало естественным образом из светских законов и в самом деле было неожиданностью, с какой стати удивляться, что г-жа Вердюрен об этом не знает? Ведь она видела г-на де Шарлюса впервые в жизни и его знакомство с графиней было далеко не единственной подробностью, которой она о нем не знала; в сущности, ей было неизвестно о нем вообще ничего. «И кто же играл в этой „Искательнице ума“, милейший Саньет?» – осведомился г-н Вердюрен. Бывший архивист чувствовал, что гроза миновала, но не решался ответить. «Помилуй, ты его запугал, – заметила г-жа Вердюрен, – ты высмеиваешь каждое его слово и хочешь, чтобы он отвечал. Ну скажите, кто же там играл? Я вам дам с собой заливное». Это был обидный намек на разорение Саньета, настигшее его, когда он пытался помочь своим разорившимся друзьям. «Я помню только, что Зербину играла госпожа Самари»[247], – сказал Саньет. «Зербину? Откуда там Зербина?» – вскричал г-н Вердюрен, словно громом пораженный. «Это роль из старинного репертуара, вроде Матамора или Педанта из „Капитана Фракасса“»[248]. – «Сами вы педант. Зербина… Нет, он совсем свихнулся», – воскликнул г-н Вердюрен. Г-жа Вердюрен со смехом обвела взглядом присутствующих, словно в оправдание Саньета. «Он воображает, будто каждый тут же сообразит, что за Зербина. Вы прямо господин Лонжпьер, самый глупый из моих знакомых, он на днях как ни в чем не бывало толковал нам про какой-то Банат. Никто понятия не имел, о чем речь. В конце концов оказалось, что это провинция в Сербии». Чтобы положить конец мукам Саньета, которые причиняли мне больше страданий, чем ему самому, я спросил у Бришо, не знает ли он, что означает Бальбек. «Бальбек, вероятно, это искаженное „Дальбек“, – отвечал он. – Надо бы посмотреть хартии королей Англии, сюзеренов Нормандии, потому что Бальбек принадлежал к Дуврской баронии, поэтому часто говорили Заморский Бальбек и Береговой Бальбек. Но Дуврская барония сама зависела от аббатства Байё, и хотя на короткое время аббатство перешло в руки тамплиеров, со времен Луи д’Аркура, патриарха Иерусалимского и епископа Байё, раздатчиками бенефиций в Бальбеке были епископы этого диоцеза. Мне это объяснил довильский настоятель, лысый, красноречивый фантазер и гурман, чья жизнь проходит в почитании Брийя-Саварена[249]; он изложил мне в несколько расплывчатых словах свое сомнительное учение, потчуя превосходной жареной картошкой». Бришо улыбался, желая подчеркнуть, как остроумно объединять такие разные предметы и в ироническом смысле описывать обычные вещи возвышенным языком, а тем временем Саньет пытался вставить какую-нибудь остроту, которая бы оправдала его недавний провал. Острота была одной из разновидностей игры слов, которая все время менялась, потому что каламбуры претерпевают такую же эволюцию, как литературные жанры: они вспыхивают, как эпидемии, а потом сменяются другими и исчезают. Когда-то игрой слов был «верх». Но теперь он уже устарел, и все его забыли, кроме Котара, который иногда посреди игры в пикет провозглашал: «Знаете ли вы, что такое верх рассеянности? Принимать композитора Бизе за пирожное». «Верхи» сменились прозвищами. В сущности, это была все та же игра слов, но, поскольку прозвища были в моде, никто этого не замечал. К несчастью для Саньета, он не сам придумывал свои каламбуры, тесная компания их не знала, а произносил он их так застенчиво, что никто их не понимал, несмотря на то что в конце он сам начинал смеяться, чтобы все уловили их юмористическую окраску. А если остроту он придумывал сам, то обычно успевал рассказать ее кому-нибудь из «верных» заранее, тот пересказывал ее другим уже как свою, и все считали, что ее придумал не Саньет. И когда он пересказывал свою шутку от собственного имени, его уличали в плагиате. «И вот, – продолжал тем временем Бришо, – „Бек“ по-нормандски значит ручей, есть даже аббатство дю Бек; Мобек значит „болотный ручей“, потому что „мор“ или „мер“ значит болото, как в названии „Морвиль“ или в „Брикмар“, „Альвимар“, „Камбремер“; Брикбек значит „Ручей с вершины“, это имя происходит либо от „Брига“, что значит укрепленное место, как в именах Брикбек, Брикбоск, ле Брик, Бриан, либо от „брис“, что значит „мост“ – по-немецки это „брук“ (Инсбрук), а по-английски „бридж“ – таким образом оканчивается много географических названий, Кембридж и так далее. А в Нормандии еще много названий содержат в себе „бек“: Кодбек, Больбек, ле Робек, ле Бек-Хэллоуин, Бекерель. Это нормандская форма немецкого слова „Бах“ – Оффенбах, Аншпрах; Варагубек произошел от древнего слова „варен“, или „гарен“, что значит „лес“ или „заповедный пруд“. Ну а „даль“, – продолжал Бришо, – это вариант слова „таль“, „долина“: Дарнеталь, Розендаль и даже Бекдаль, тот, что близ Лувье. Кстати, река, которая дала имя Дальбеку, очаровательна. Если смотреть на нее со скал (по-немецки „скала“ – „фельз“, здесь, неподалеку, есть премилый городок Фалез), она протекает совсем рядом с колокольней церкви, которая на самом деле отстоит от нее на дальнее расстояние, и кажется, что шпицы колокольни отражаются в речной воде». – «По-моему, этот эффект очень любит Эльстир, – заметил я. – Я видел у него несколько набросков в этом роде». – «Эльстир! Вы знакомы с Тишем? – воскликнула г-жа Вердюрен. – Представьте, мы были с ним безумно близкими друзьями. Спросите хоть у Котара, у Бришо, у него было свое место за нашим столом, он приходил каждый день. Вот уж кому расставание с нашей тесной компанией не пошло на пользу. Я вам сейчас покажу, какие цветы он для меня написал; увидите, как это отличается от его нынешней манеры, которая мне совершенно не нравится, ну ничуть не нравится! Да что говорить! Я заказала ему портрет Котара, уж не говоря обо всех, которые он написал с меня». – «А профессору он сделал сиреневые волосы, – вступила г-жа Котар, забыв, что в те времена ее муж еще не сдал экзамена, дающего право на это звание. – Как вам кажется, месье, разве у моего мужа сиреневые волосы?» – «Не важно, – возразила г-жа Вердюрен, вздернув подбородок в знак презрения к г-же Котар и восхищения художником, о котором шла речь, – это было решение отважного колориста и прекрасного художника. Уж я и не знаю, – продолжала она, вновь обращаясь ко мне, – насколько можно назвать живописью все эти непомерно огромные композиции, эти помпезные полотна, которые он выставляет с тех пор, как перестал бывать у меня. По мне, это мазня, сплошные штампы, и потом, ни следа выразительности, никакой индивидуальности. Какая-то мешанина». – «Он воссоздает изящество восемнадцатого века, но в современной манере, – внезапно выпалил Саньет, ободренный и вдохновленный моей благожелательностью. – Хотя мне больше нравится Эллё»[250]. – «Эллё тут совершенно ни при чем», – возразила г-жа Вердюрен. «Ну почему же, это восемнадцатый век, объятый лихорадкой. Это Ватто эпохи паровых машин», – сказал Саньет и расхохотался. «Слыхали, сто лет уже слыхали, и все одно и то же, – проговорил г-н Вердюрен, который и впрямь давно уже слышал эту фразу от Ски, которого считал ее автором. – Не везет вам: в кои-то веки внятно сказали что-то забавное – и то не сами придумали». – «Мне жаль, – продолжала г-жа Вердюрен, – у него был истинный артистический темперамент, он зря растратил свои способности. Ах, если бы он остался с нами! Впрочем, я не удивляюсь: человек он был приятный, но вульгарный. В сущности, он был посредственностью. Признаться, я его сразу разгадала. В сущности, он никогда меня не интересовал. Я ему очень симпатизировала, вот и все. Кстати, он был грязнуля. Вот вы, например, любите людей, которые никогда не моются?» – «Что это за штуку такого красивого оттенка мы едим?» – спросил Ски. «Это называется клубничный мусс», – объяснила г-жа Вердюрен. «Изу-ми-тель-но. Надо бы открыть бутылки Шато-Марго, Шато-Лафита, портвейна». – «До чего он забавный, сказать не могу, а ведь не пьет ничего, кроме воды», – сказала г-жа Вердюрен, вроде бы одобряя его фантазию, а на самом деле пугаясь воображаемых расходов. «Но это же не для питья, – возразил Ски, – вы наполните все наши бокалы, велите принести прекрасные персики, огромные брюньоны, разложить и расставить все это на фоне заката; зрелище будет роскошное, как лучшие полотна Веронезе». – «И стоить будет почти так же дорого», – пробормотал г-н Вердюрен. «Но уберите эти сыры такого безобразного цвета», – продолжал Ски, пытаясь забрать тарелку хозяина, изо всех сил оборонявшего свой грюйер. «Как вы поняли, я не жалею об Эльстире, – сказала мне г-жа Вердюрен. – У Ски дарование совсем другого рода. Эльстир – это труд, это человек, который не в силах оторваться от рисования, даже если захочет. Он лучший ученик, зубрила. А Ски слушается только своей фантазии. С него станется закурить сигару посреди обеда». – «Не пойму, почему вы не захотели принимать его жену, – сказал Котар. – Тогда бы он приходил сюда и сейчас». – «Ну, знаете, это уже невежливо. Я не принимаю потаскушек, господин профессор», – возразила г-жа Вердюрен, которая на самом деле сделала все, что могла, чтобы вновь залучить Эльстира, пускай даже и с женой. Но до того, как они поженились, она пыталась их рассорить, говорила Эльстиру, что любимая им женщина дура, неряха, потаскушка, воровка. Однако на этот раз ей не удалось их разлучить. Эльстир предпочел порвать со всем салоном Вердюренов и радовался этому; так новообращенные благословляют болезнь или невзгоды, которые обрекли их на уединение и открыли им путь к спасению души. «Наш профессор – просто чудо. Почему бы не объявить, что наш салон – это дом свиданий? Можно подумать, вы не знаете, что собой представляет госпожа Эльстир. Уж лучше я буду принимать последнюю девку! Ну нет, я на это не пойду. Кстати, терпеть его жену было бы тем глупее, что муж меня уже ни капли не интересует больше, он старомоден, он даже рисовать разучился». – «Это все же удивительно для такого умного человека», – заметил Котар. «Ну нет, – возразила г-жа Вердюрен, – даже в те времена, когда талант был еще при нем (ведь у этого болвана был дар, и немалый!), меня в нем раздражала непроходимая глупость». Этот приговор Эльстиру г-жа Вердюрен вынесла еще до того, как рассорилась с ним и охладела к его живописи. Беда в том, что даже когда Эльстир принадлежал к тесной компании, ему случалось время от времени проводить целые дни в обществе какой-нибудь женщины, которую г-жа Вердюрен с основанием или без считала «гусыней», а это, на ее взгляд, было недостойно умного человека. «Нет, – объявила она с беспристрастным видом, – полагаю, что он и его жена созданы друг для друга. Видит Бог, я не знаю более скучной особы и сошла бы с ума, доведись мне провести в ее обществе два часа. Но говорят, он считает ее умницей. Прямо скажем, наш Тиш, вне всякого сомнения, ужасно глуп! Помню, как он приходил в восторг от совершенно невообразимых личностей, от законченных идиоток, которых мы не потерпели бы в нашей маленькой компании. А он, Эльстир, как ни в чем не бывало писал им, рассуждал с ними о том о сем! Но при этом бесспорно огромное обаяние – да, безграничное обаяние и, конечно, восхитительная нелепость». Г-жа Вердюрен была убеждена, что по-настоящему выдающиеся люди совершают всякие безумства. Это была ложная идея, но какая-то правда в ней была. Разумеется, человеческие «безумства» несносны. Но неуравновешенность, приоткрывающаяся только со временем, – следствие того, что в человеческий мозг проникают тонкости, для которых он, вообще говоря, не создан. Поэтому странности замечательных людей раздражают, но замечательных людей без странностей не бывает. «Постойте, я могу прямо сейчас показать вам его цветы», – сказала она, видя, как муж подал ей знак, что можно вставать из-за стола. И тут она взяла г-на де Камбремера под руку. Г-н Вердюрен хотел принести г-ну де Шарлюсу извинения, как только тот отошел от г-жи де Камбремер, и объяснить, почему хозяева совершили неловкость; он уже предвкушал радость от беседы о светских тонкостях с титулованной особой, на краткий миг занявшей по распоряжению несведущих хозяев положение ниже полагавшегося. Но прежде он жаждал показать г-ну де Шарлюсу, что глубоко уважает его ум, а потому и мысли не допускает, будто он обратил внимание на такие пустяки. «Прошу прощения, что говорю о таких мелочах, – начал он. – Ведь вы, полагаю, придаете им очень мало значения. На них обращают внимание буржуазные умы, но другие, артистические натуры, „из наших“, не принимают их всерьез. А я с первых же слов, которыми мы обменялись, понял, что вы „из наших“». Г-н де Шарлюс, понимавший это выражение совершенно по-другому, отпрянул. После взглядов, которые бросал на него доктор, оскорбительное прямодушие хозяина поразило его в самое сердце. «Не возражайте, дорогой, вы „из наших“, это ясно как день, – продолжал г-н Вердюрен. – Заметьте, я не знаю, занимаетесь ли вы каким-нибудь видом искусства, но это и не обязательно. А иногда этого недостаточно. Недавно скончавшийся Дешамбр прекрасно играл, обладал мощной техникой, но он был не из наших, и это сразу чувствовалось. И Бришо не из наших. А Морель из наших, и моя жена, и я чувствую, что и вы тоже…». – «Что вы имеете в виду?» – перебил г-н де Шарлюс; он уже начал успокаиваться насчет того, что подразумевал г-н Вердюрен, но предпочел бы, чтобы собеседник не выкрикивал во весь голос эти двусмысленные слова. «Мы же посадили вас слева», – пояснил г-н Вердюрен. Г-н де Шарлюс с понимающей, добродушной и дерзкой улыбкой отозвался: «Да полноте! Какое значение это имеет здесь!» И он издал особый, присущий ему смешок, вероятно доставшийся ему от какой-нибудь баварской или лотарингской бабки, которая унаследовала его в том же виде от какой-нибудь своей прародительницы, так что смешок этот звучал в неизменном виде уже немало столетий при маленьких европейских дворах, и его драгоценным звуком люди наслаждались, словно звуком некоторых старинных, нынче крайне редких музыкальных инструментов. Иногда, чтобы запечатлеть чей-нибудь облик с достаточной полнотой, необходимо к описанию присоединить фонетическую имитацию, и изображение такого персонажа, как г-н де Шарлюс, будет неполным без его смешка, такого тихонького, легонького, – точно так же некоторые произведения Баха невозможно правильно сыграть, когда в оркестре недостает «малых труб» с их совершенно своеобразным звуком, для которых автор написал ту или другую партию. «Но это же нарочно, – обиженно объяснил г-н Вердюрен. – Я не придаю никакого значения дворянским титулам, – добавил он с пренебрежительной улыбкой, которую я никогда не замечал ни у мамы, ни у бабушки, но видел на губах у множества знакомых, когда заходил разговор о том, чего у них нет: такая улыбка, как им казалось, не позволяла тем, кто этим обладает, чувствовать свое превосходство над ними. – Но ведь господин де Камбремер, что ни говори, маркиз, а вы только барон…» – «Позвольте, – надменно возразил изумленному г-ну Вердюрену г-н де Шарлюс, – я еще и герцог Брабантский, дамуазо де Монтаржи, принц Олеронский, Карансийский, Виареджийский и Дюнкеркский. Впрочем, это совершенно неважно. Не терзайте себя, – заключил он, вновь улыбнувшись своей тонкой улыбкой, которая делалась все шире, пока он произносил последние слова, – я сразу заметил, что вы не очень-то в этом разбираетесь».

Подошла г-жа Вердюрен, чтобы показать мне цветы Эльстира. Я уже давно был равнодушен к обедам в гостях, но сегодняшний обед принял совершенно новую форму: это было и путешествие вдоль побережья, и подъем в экипаже на двести метров над уровнем моря, и все это меня опьянило, причем упоение не рассеялось и в Распельере. «Нет, вы только поглядите, – сказала мне Хозяйка, указывая на толстые роскошные розы Эльстира; маслянисто-алые, белоснежно-пенные, они выпукло вздымались над жардиньеркой и неправдоподобно лоснились. – Как вы думаете, сегодня у него бы хватило на это мастерства? А ведь недурно! И какие они материальные, так и хочется их потеребить. Не могу передать, до чего занятно было смотреть на него за работой. Так и чувствовалось, как ему важно было добиться именно этого эффекта». И взгляд Хозяйки мечтательно задержался на подарке художника, в котором соединились его большой талант и их долгая дружба, сохранившаяся только в воспоминаниях, уцелевших от этой дружбы; за цветами, что когда-то он собрал для г-жи Вердюрен, ей словно привиделась красивая рука, запечатлевшая их как-то поутру во всей свежести; одни были на столе, другие прислонены к креслу в столовой, как будто за завтраком Хозяйки сошлись вместе еще живые розы и их портрет, лишь наполовину достигшие сходства. Наполовину – потому что Эльстир, видя цветок, непременно переселял его первым делом в тот внутренний сад, где мы обречены оставаться навсегда. На этой акварели он изобразил явление роз, которые увидел, но без него никто бы никогда о них не узнал; это была, так сказать, новая разновидность, обогатившая семейство роз благодаря усилиям художника, подобного искусному садоводу. «Он человек конченый с того дня, как покинул нашу тесную компанию. Можно подумать, что наши обеды представлялись ему потерянным временем и что я вредила развитию его гения, – сказала она с иронией. – Можно подумать, что общение с такой женщиной, как я, не влияет благотворно на человека искусства», – высокомерно воскликнула она. Г-н де Камбремер в двух шагах от нас успел уже сесть, но при виде стоявшего г-на де Шарлюса шевельнулся, как будто хотел встать и уступить ему свой стул. Возможно, это просто был машинальный порыв вежливости, и ничего другого маркиз не имел в виду. Г-н де Шарлюс предпочел истолковать его движение как долг простого дворянина по отношению к принцу; на его взгляд лучшим способом утвердить свое право на этот знак уважения было отклонить его. Вдобавок он воскликнул: «Ну что вы! Прошу вас! Не беспокойтесь!» В самом тоне этого коварного и пылкого протеста было уже нечто весьма «германтское», а затем обе руки г-на де Шарлюса властным, бесполезным и фамильярным движением опустились на плечи г-на де Камбремера, словно силой принуждая его сесть, хотя тот и не думал вставать: «Полно, мой дорогой, – настойчиво продолжал барон, – только этого не хватало! С какой стати? В наше время такая честь полагается только принцам крови». Я больше не радовал ни Камбремеров, ни г-жу Вердюрен тем, как восхищался их домом, – красоты, на которые они мне указывали, оставляли меня холодным; волновали меня только смутные ассоциации; иногда я даже не скрывал от хозяев разочарования, потому что не находил ничего соответствующего образам, которые подсказывало мне воображение. Я возмутил г-жу де Камбремер, заметив, что ожидал чего-то более деревенского. Зато я остановился и с упоением вдохнул струю свежего воздуха, которым тянуло из-за двери. «Вижу, вы любите сквозняки», – сказали мне хозяева. Не больше успеха снискала и моя похвала лоскуту зеленого люстрина, которым заткнули разбитое оконное стекло: «Это же ужасно!» – воскликнула маркиза. Но окончательно я себя уронил, когда признался: «Больше всего я восхитился сразу после приезда. Мои шаги так гулко отдавались в галерее, что мне показалось, будто я вхожу в помещение какой-нибудь деревенской мэрии, где висит карта кантона». На сей раз г-жа де Камбремер решительно от меня отвернулась. «Не правда ли, все это выглядит не так страшно? – спросил у нее муж с заботой и сочувствием в голосе, будто осведомлялся, как жена перенесла какую-нибудь печальную церемонию. – Есть красивые вещи». Но когда ваша неприязнь не стеснена строгими правилами безошибочного вкуса, навязывающими ей неодолимые границы, она всегда найдет, что покритиковать – людей, которые выжили вас из дому, или обстановку, которая их окружает. «Да, но эти вещи стоят не на своих местах. Да и так ли уж они хороши?» – «А вы заметили, – печально, но довольно твердо откликнулся г-н де Камбремер, – из обивки нитки торчат, и все в этой гостиной такое ветхое!» – «А это одеяльце в огромных розах, как деревенское покрывало», – подхватила г-жа де Камбремер, чья фальшивая культурность распространялась исключительно на идеалистическую философию, импрессионистскую живопись и музыку Дебюсси. И от аргументов, основанных на изъянах роскоши, перейдя к изъянам вкуса, добавила: «А занавесочки на нижней половине окна! До чего дурной стиль! Что вы хотите, эти люди ни о чем понятия не имеют, да и откуда им знать? Наверно, это богатые коммерсанты, удалившиеся от дел. Для них и это неплохо». – «Канделябры, по-моему, красивые», – заметил маркиз, по непонятной причине делая для канделябров исключение; впрочем, точно так же, когда речь заходила о какой-нибудь церкви, будь то Шартрский, Реймсский, Амьенский собор или церковь в Бальбеке, он всякий раз немедленно объявлял, до чего хороши «органный корпус, кафедра и благотворительность». – «О саде и говорить не стоит, – продолжала г-жа де Камбремер. – Его загубили. Чего стоят эти аллеи, проложенные вкривь и вкось!» Пока г-жа Вердюрен подавала кофе, я улучил минуту и заглянул в письмо, которое передал мне г-н де Камбремер; этим письмом его мать приглашала меня на обед. С помощью капельки чернил почерк старой маркизы передавал мне ее индивидуальность, которую отныне невозможно было спутать ни с какой другой, даром что строить гипотезу о каких-то особых перьях было бесполезно – ведь и живописец не нуждается в каких-то редких секретных красках, чтобы передать свое ви́дение мира. Даже паралитик, страдающий аграфией после апоплексического удара, понял бы, несмотря на то что буквы он воспринимает как простой рисунок и не в силах их читать, что старшая г-жа де Камбремер принадлежит к старинному роду, который ради освежения своих аристократических традиций с восторгом вникает в литературу и искусство. Кроме того, он бы догадался, в какие годы маркиза училась одновременно писать и играть Шопена. То была эпоха, когда воспитанные люди придерживались правила быть любезными и так называемого правила трех эпитетов. Г-жа де Камбремер придерживалась обоих этих правил. Не довольствуясь одним хвалебным эпитетом, она с небольшим промежутком нанизывала на него второй, а затем, после другого небольшого промежутка, третий. Но особенностью ее манеры было то, что, невзирая на светскую или литературную цель записок, ею написанных, последовательность трех эпитетов в них шла не по восходящей, а, так сказать, diminuendo. В первом своем письме г-жа де Камбремер писала мне, что виделась с Сен-Лу и больше, чем когда бы то ни было, оценила его достоинства – «уникальные – редкие – несомненные» и что скоро он приедет опять вместе с другом (тем самым, что был влюблен в ее невестку), так что если я захочу с ними или без них пообедать в Фетерне, она будет «в восторге – счастлива – довольна». Может быть, живость воображения и богатство словаря у этой дамы недотягивали до желания быть любезной, а потому она неукоснительно испускала три восклицания, но второе и третье оказывались только слабеющим отзвуком первого. Если бы в ее письме прибавился четвертый эпитет, а три первых исчезли, то от изначальной любезности не осталось бы и следа. Наконец, из-за некоторой утонченной простоты, которая подчас производила порядочное впечатление на родных и даже на круг знакомых, г-жа де Камбремер привыкла заменять слово «искренний», которое могло бы кому-то показаться не вполне правдивым, словом «воистину». А чтобы поубедительнее доказать, что ее письмо и в самом деле вполне искренне, она нарушала привычный порядок слов, согласно которому «воистину» полагалось ставить в начале фразы, и храбро ставила его в самый конец. Вот как завершались ее письма: «Примите уверения в моей дружбе воистину», «Примите уверения в моей симпатии воистину». К сожалению, этот прием со временем превратился в обычную форму вежливости, и подчеркнутое чистосердечие гораздо больше отдавало фальшивой вежливостью, чем старинные формулы, в значение которых никто не вдумывается. Впрочем, читать мне мешал гул разговоров, в котором выделялся высокий голос г-на де Шарлюса; упорно держась за тему беседы, он говорил г-ну де Камбремеру: «Пытаясь уступить мне место, вы мне напомнили одного господина, сегодня утром приславшего мне письмо, адресованное „Его светлости барону де Шарлюсу“ и начинавшееся с обращения „Монсеньор“». – «И впрямь ваш корреспондент несколько перебрал», – признал г-н де Камбремер, сдержанно рассмеявшись. Г-н де Шарлюс, сам вызвавший у него этот приступ веселья, и не думал между тем его разделить. «Однако по существу, дорогой мой, – возразил он, – заметьте, что в геральдическом смысле он прав. Вы же понимаете, я ни на кого не в претензии. Но ничего не поделаешь, история есть история, и не нам ее менять. Не стану вам приводить в пример императора Вильгельма, который в Киле обращался ко мне не иначе как именуя меня монсеньором. До меня доходили слухи, что он именует таким образом всех французских герцогов, что, пожалуй, уже слишком, но по всей видимости за этим утонченным вниманием стоит его отношение к Франции». – «Утонченным и более или менее искренним», – отозвался г-н де Камбремер. «Я, пожалуй, с вами не соглашусь. Заметьте, что монарх самого последнего разбора, как этот Гогенцоллерн, к тому же протестант, лишивший трона моего кузена короля Ганновера, не может мне нравиться, – добавил г-н де Шарлюс, которого, казалось, Ганновер волновал больше, чем Эльзас и Лотарингия. – Но склонность императора к нам представляется мне глубоко искренней. Дураки вам скажут, что это бутафорский император. На самом деле он поразительно умен, он не разбирается в живописи, он заставил г-на Чуди[251] изъять работы Эльстира из национальных музеев. Но ведь и Людовик XIV не любил голландских мастеров[252], питал пристрастие к пышности и тем не менее был бесспорно великим королем. А Вильгельм II, не в пример Людовику XIV, вооружил страну, укрепил армию и флот, и надеюсь, его царствование никогда не постигнут невзгоды, омрачившие последние годы монарха, носившего пошлое прозвище „король-солнце“. По моему мнению, республика допустила огромную ошибку, отклонив дружбу Гогенцоллерна или принимая ее слишком холодно. Сам он отлично это понимает и говорит с присущим ему красноречием: „Мне не нужен небрежный кивок, мне нужно рукопожатие“. Человек он дрянной: лучших друзей покинул, предал, отверг в обстоятельствах, когда с его стороны промолчать было настолько же подло, насколько с их стороны – великодушно, – продолжал г-н де Шарлюс, которого уже понесло в сторону дела Ойленбурга; он помнил, что сказал ему один из самых высокопоставленных обвиняемых: «Как видно, император верил в нашу скромность, если уж допустил подобный процесс. Впрочем, он не ошибся и недаром полагался на нашу сдержанность. Мы бы держали язык за зубами вплоть до эшафота». Впрочем, я совершенно не об этом хотел сказать, а о том, что в Германии к нам, медиатизированным принцам, обращаются Durchlaucht[253], а во Франции нас величают высочествами. Сен-Симон утверждает, что мы присвоили себе это обращение незаконно, но это явное заблуждение. Он подтверждал это тем, что Людовик XIV повелел нам звать его не христианнейшим королем, а просто королем, но это доказывает лишь то, что мы ему подчиняемся, а вовсе не то, что мы не имеем права на титул принца. Иначе пришлось бы отказать в нем герцогу Лотарингскому и многим другим. Кстати, многие наши титулы перешли Лотарингскому дому от моей прабабки Терезы д’Эпинуа, она была дочерью дамуазо де Коммерси. – Тут г-н де Шарлюс заметил, что Морель его слушает, и стал излагать причины своих притязаний еще подробнее. – Я поставил на вид брату, что справка о нашей семье должна находиться не в третьей части Готского альманаха, а во второй или даже в первой, – произнес он, не догадываясь, что Морель не имеет понятия о Готском альманахе[254]. – Но это его дело, он глава семьи, и если его такое положение вещей устраивает, мне остается только закрыть на это глаза». – «Мне очень интересно было слушать господина Бришо», – пряча письмо от г-жи де Камбремер в карман, сказал я г-же Вердюрен, стоявшей рядом. «Отточенный ум и славный человек, – холодно отвечала она. – Пожалуй, ему не хватает оригинальности и вкуса, и память у него ужасная. О „предках“ людей, которые сегодня у нас в гостях, об эмигрантах, говорили, что они ничего не забыли. Но их оправдывало хотя бы то, что они ничему не научились, – добавила она, выдавая остроту Сванна за свою[255]. – А Бришо все знает и за обедом забивает нам голову содержимым горы словарей. Пожалуй, вы уже знаете все, что только возможно, о том, что значит название такого-то города и такой-то деревни». Пока она говорила, я думал о том, что собирался что-то у нее спросить, но не мог вспомнить, что именно. «Я уверен, что вы говорите о Бришо, – сказал Ски. – Вы подумайте, и Шантепи, и Фресине – не пожалел он вас, ничего не пропустил. Смотрел я на вас, милая моя Хозяйка, и все видел, и еле удержался от хохота». Сегодня я уже не упомню, как была одета в тот вечер г-жа Вердюрен. Может быть, я и тогда ничего не замечал, наблюдательностью я не отличаюсь. Но я видел, что ее наряд несколько претенциозен, и сказал ей нечто любезное и даже восторженное. Она, как почти все женщины, воображала, будто комплимент, который ей сказали, – чистая правда, беспристрастное, невольно вырвавшееся суждение, как будто хвалили произведение искусства, не имеющее отношения к отдельной личности. И я покраснел, стыдясь своего лицемерия, когда она со всей серьезностью задала мне гордый и простодушный вопрос, который обычно задают в подобных случаях: «Вам нравится?» – «Я уверен, что вы говорите о Шантепи», – произнес, подходя к нам, г-н Вердюрен. Размышляя о прекрасном зеленом люстрине и аромате древесины, я один из всех не заметил, что своим перечислением этимологий Бришо навлек на себя всеобщие насмешки. Дело в том, что другие люди не разделяли со мной впечатлений, придававших разным вещам ценность в моих глазах, или бездумно отворачивались от этих моих впечатлений, считая их неуместными, так что даже если бы я мог ими поделиться, никто бы меня не понял и презрительно от них отмахнулся, а потому они оказывались для меня бесполезны и даже пагубны, поскольку г-жа Вердюрен считала меня глупцом: ведь она видела, что я «попался на удочку»; а еще раньше точно так же разочаровалась во мне герцогиня Германтская, когда мне понравилось в гостях у г-жи д’Арпажон. Что до Бришо, то дело было не только в этом. Я не принадлежал к «тесной компании». А в любой светской, политической или литературной компании мы усваиваем манеру с отвратительной легкостью обнаруживать в каждом разговоре, каждой официальной речи, каждом сонете, каждой новелле то, что добросовестному читателю никогда бы и в голову не пришло. Сколько раз, читая с некоторым волнением какой-нибудь рассказ, ловко закрученный каким-нибудь красноречивым и слегка старомодным членом Академии, я уж готов был сказать Блоку или герцогине Германтской: «Как это славно!» – но не успевал я открыть рот, как они восклицали, каждый в своих излюбленных выражениях: «Если хотите повеселиться, почитайте рассказ такого-то. Никогда еще глупость человеческая не достигала таких высот!» Пренебрежение Блока было вызвано главным образом тем, что некоторые приятные в общем стилистические приемы выглядели слегка обветшавшими, а герцогиню Германтскую возмущало, что из рассказа следует обратное тому, что хотел сказать автор, и она подкрепляла это доводами, которые изобретала с поразительной находчивостью и которые бы никогда не пришли мне в голову. Когда мне открылось, сколько иронии таит в себе кажущаяся приязнь Вердюренов к Бришо, я был так же поражен, как несколько дней спустя, в Фетерне, когда пылко расхвалил Камбремерам Распельер, а в ответ услышал: «Не может быть, что вы искренне так думаете после всего, что они тут натворили». Правда, Камбремеры признали, что посуда хороша. Я ее не заметил – так же, как вопиющих занавесок. «По крайней мере, когда вы вернетесь в Бальбек, вы будете знать, что такое Бальбек», – с иронией заметил г-н Вердюрен. Меня-то интересовало как раз то, что рассказал Бришо. Его ум был совершенно тот же, что и в те времена, когда тесная компания им восхищалась. Он говорил с той же невыносимой легкостью, но его слова больше не попадали в цель, им приходилось бороться с враждебным молчанием или неприятными отголосками; изменилось не то, что он излагал, а акустика гостиной и настроение публики. «Берегись!» – вполголоса произнесла г-жа Вердюрен, кивая на Бришо. Слух у профессора сохранился гораздо лучше, чем зрение; он метнул на Хозяйку мгновенный взгляд, подслеповатый взгляд философа. Зрение его ослабело, но зато перед его умственным взглядом открывалось теперь более широкое поле зрения. Он видел, как мало можно ожидать от человеческих привязанностей, и смирился с этим. Конечно, он страдал. Бывает, даже человек, привыкший всем нравиться, однажды вечером в кругу знакомых догадывается, что все нашли его слишком легкомысленным, или слишком занудным, или слишком неуклюжим, или слишком развязным, и так далее, – и возвращается домой в глубоком унынии. Часто он кажется окружающим несуразным или устаревшим из-за того, что разошелся с ними во мнениях или из-за приверженности к порядку. Часто он прекрасно понимает, что эти окружающие ему в подметки не годятся. Он легко мог бы разобрать по косточкам софизмы, при помощи которых на него обрушили молчаливое осуждение, он хочет нанести визит, написать письмо, но, умудренный, ничего этого не делает, ждет приглашения, которое надеется получить на будущей неделе. Но иногда опала не кончается с концом дня, а продолжается месяц за месяцем. Переменчивость светских суждений все больше обостряет взаимную неприязнь. Ведь если кто-нибудь знает, что г-жа X его презирает, но зато его привечают в салоне г-жи Y, он объявляет, что г-жа Y гораздо лучше, и перебирается в ее салон. Впрочем, сейчас не время описывать этих людей, которые намного выше светской жизни, но не сумели себя реализовать вне ее, счастливы, когда их принимают, злятся, что не достигли известности, с годами замечают все новые изъяны в хозяйке дома, которой курили фимиам, и таланты той, которую не оценили по достоинству, рискуя потом вернуться к первой любви, когда испытают все неприятности, связанные со второй, и немного позабудут все, чего натерпелись от первой. По этим кратким периодам опалы можно представить себе горе Бришо, когда на него обрушилась последняя и окончательная. Для него не было секретом, что г-жа Вердюрен иногда прилюдно его высмеивала, подчас не щадя даже его физические изъяны, и все же, зная, как мало можно ожидать от человеческих привязанностей, он смирился и, несмотря ни на что, считал Хозяйку своим лучшим другом. Но сейчас по румянцу, покрывшему лицо профессора, г-жа Вердюрен поняла, что он ее услышал, и пообещала себе быть с ним дружелюбней этим вечером. Я не удержался и сказал ей, что она не слишком любезно обошлась с Саньетом. «Почему? Да ведь он нас обожает, вы понятия не имеете, как много мы для него значим! Муж иной раз слегка раздражается из-за его глупости, и, прямо скажем, не зря, но почему же он тогда все сносит молча, с подхалимским видом? Это не честно. Я такого не люблю. Хотя я всегда стараюсь успокоить мужа, потому что, если это зайдет слишком далеко, Саньету ничего не останется, кроме как уйти навсегда, а этого бы я не хотела, потому что, скажу я вам, у него ни гроша и надо же ему обедать. Но в конце концов, если он обидится и уйдет, это его дело; если тебе нужны люди, надо вести себя поумней». – «Герцогство Омальское долго принадлежало нашей семье, а затем перешло к французскому королевскому дому, – объяснял г-н де Шарлюс г-ну де Камбремеру при изумленном Мореле, которому на самом деле было адресовано, вернее, предназначено это рассуждение. – Мы считались знатнее всех иностранных принцев; я вам множество примеров приведу. Когда на похоронах Месье принцесса де Круа захотела преклонить колена позади моей прапрабабки, та сурово поставила ей на вид, что она не имеет права на подушечку для коленопреклонения, велела должностному лицу унести подушечку и рассказала обо всем королю, а тот велел госпоже де Круа явиться домой к герцогине Германтской и принести ей извинения. Когда герцог Бургундский явился к нам с приставами с поднятым жезлом, мы добились от короля приказа, чтобы жезл был опущен. Знаю, что невежливо распространяться о доблести собственной родни. Но всем известно, что наши всегда оказывались впереди в миг опасности. После того как мы отказались от боевого клича герцогов Брабантских, наш клич был „Пассаван“, что значит „Будь впереди“. Так что вполне справедливо, в сущности, что после нескольких столетий, когда мы отстаивали свое право быть всегда впереди на войне, мы получили то же право при дворе. И боже мой, это право всегда за нами признавалось. В доказательство я приведу вам случай с принцессой фон Баден. Она забылась до того, что пожелала оспорить привилегии у той самой герцогини Германтской, о которой я только что упоминал, и, воспользовавшись тем, что моя родственница на мгновение замешкалась, первой войти к королю (хотя никаких причин для того у нее не было), а король тут же воскликнул: „Входите, кузина, входите, госпожа фон Баден прекрасно знает, чем вам обязана“. И эти привилегии были ей положены именно как герцогине Германтской, хотя она и сама происходила из весьма знатного рода, поскольку по линии матери была племянницей королевы Польши, королевы Венгрии, курфюрста Пфальцского, принца Савойского Кариньяно и принца Ганноверского, впоследствии короля Англии». – «Mæcenas atavis edite regibus!»[256] – сказал Бришо, обращаясь к г-ну де Шарлюсу, и тот ответил на его любезность легким наклоном головы. «Что вы сказали?» – спросила г-жа Вердюрен у Бришо, перед которым ей хотелось загладить свою вину за сказанные недавно слова. «Я говорил, да простит меня Всевышний, об одном денди, принадлежавшем к сливкам общества (г-жа Вердюрен нахмурилась) приблизительно в век Августа (г-жа Вердюрен, видя, что сливки относятся к глубокой древности, успокоилась), о друге Вергилия и Горация, которые перед ним настолько пресмыкались, что приписывали ему предков не аристократических даже, а царских, одним словом, я говорил о Меценате, книжном черве, друге Горация, Вергилия и Августа. Я уверен, что господин де Шарлюс знает о Меценате решительно все». На что г-н Шарлюс ответствовал, краешком глаза благосклонно поглядывая на г-жу Вердюрен, потому что слышал, как она уславливалась с Морелем о встрече послезавтра, и опасался, что его не позовут: «Полагаю, что Меценат был античным подобием Вердюренов». Г-же Вердюрен лишь отчасти удалось изгнать с лица удовлетворенную улыбку. Она подошла к Морелю. «Друг ваших родителей – очень приятный человек, – сказала она скрипачу. – Сразу видно, образованный и безупречно воспитанный. В нашей тесной компании он придется ко двору. А где он живет в Париже?» Морель хранил гордое молчание и только попросил составить партию в карты. Г-жа Вердюрен потребовала сперва немного скрипки. Ко всеобщему удивлению, г-н де Шарлюс, никогда не упоминавший о своих великих талантах, безупречно аккомпанировал ему, когда он играл последнюю часть сонаты для рояля и скрипки Форе[257] – тревожную, бурную, шуманообразную, написанную еще до сонаты Франка. Я почувствовал, что он может дать Морелю, изумительно одаренному по части звука и виртуозности, именно то, чего ему недостает, – культуру и стиль. Но я размышлял о том, как причудливо соединяется в одном человеке физический изъян с духовным даром. Г-н де Шарлюс не очень отличался от своего брата герцога Германтского. Совсем недавно он даже говорил на таком же неуклюжем французском языке, как брат (правда, такое случалось редко). Когда он упрекал меня, что я никогда не бываю у Мореля (для того, разумеется, чтобы я как можно восторженнее отозвался о нем перед г-жой Вердюрен), а я ссылался на собственную деликатность, он мне возразил: «Но ведь об этом прошу вас я, поэтому только я мог бы предъявить вам претензии». Такое мог бы сказать герцог Германтский. Словом, г-н де Шарлюс был, в сущности, не кем иным, как Германтом. Но природа нарушила устойчивость его нервной системы, и этого оказалось достаточно, чтобы женщинам, которых любил его брат, он предпочел вергилиевского пастуха или ученика Платона и приобрел черты, чуждые герцогу Германтскому, которые нередко связаны с этой неустойчивостью: вот почему г-н де Шарлюс стал изумительным пианистом, художником-любителем, не лишенным вкуса, и красноречивым говоруном. Быстрый, тревожный, чарующий стиль, в котором г-н де Шарлюс исполнил шуманообразную часть сонаты Форе, – кто бы догадался, что не причина, нет, но отголосок этого стиля кроется в чисто физическом дефекте г-на де Шарлюса? Позже мы объясним, что мы понимаем под нервным дефектом и почему грек времен Сократа, римлянин времен Августа могли быть такими, как мы знаем, но притом совершенно нормальными мужчинами, а вовсе не мужчинами-женщинами, каких мы видим в наши дни. Кроме того, что г-н де Шарлюс обладал настоящими, хоть и не созревшими до конца талантами к разным искусствам, он гораздо сильнее, чем герцог, любил мать, любил жену и даже годы спустя, когда о них заходила речь, на глаза его наворачивались слезы, пускай не слишком обильные, как капли пота, выступающие по самой ничтожной причине на лбу толстяка. Разница только в том, что толстякам говорят: «Ах, как вам жарко!», а чужих слез все притворно не замечают. «Все» значит светские люди, потому что простой народ, если видит, что кто-то плачет, беспокоится, как будто плач опаснее кровотечения. Из-за привычки лгать в жизни г-на де Шарлюса совмещались печаль, посетившая его после смерти жены, и поведение, не совместимое с этой печалью. Позже у него даже достало низости намекать, что во время траурной церемонии он исхитрился спросить имя и адрес у мальчика из хора. И возможно, это так и было.

Когда доиграли Форе, я отважился попросить, чтобы исполнили Франка[258], но г-же де Камбремер это доставило такие муки, что я не стал настаивать. «Вам это не может нравиться», – сказала мне она. Вместо этого она попросила сыграть «Празднества» Дебюсси, и с первых же нот раздались восклицания: «Ах! Божественно!» Но Морель заметил, что знает только первые такты, и из озорства, не собираясь никого мистифицировать, заиграл марш Мейербера[259]. К сожалению, он не выдержал паузы и не объявил, какое произведение будет исполнять, так что все продолжали кричать «Божественно!». Когда Морель признался, что эта музыка создана автором не «Пелеаса», а «Роберта-дьявола», это признание было принято холодно. Г-жа де Камбремер не успела оскорбиться, потому что как раз обнаружила тетрадь Скарлатти[260] и набросилась на нее в истерическом восторге. «Ах, сыграйте это, прошу вас, это дивно хорошо», – кричала она. Причем из произведений этого автора, которого так долго презирали, а потом почтили величайшими почестями, в своем лихорадочном нетерпении она выбрала одну из тех пьес, которые так часто мешают нам всем заснуть, когда их до бесконечности повторяет безжалостная ученица этажом выше или ниже нашего. Но Морель уже пресытился музыкой, ему хотелось сыграть в карты, и чтобы поучаствовать в игре, г-н де Шарлюс предложил вист. «Только что он сказал Хозяину, что он принц, – заметил Ски г-же Вердюрен, – но это неправда, он простой буржуа, из каких-нибудь там архитекторов». – «А я желаю знать, что вы говорили о Меценате, вот так!» – еще раз потребовала г-жа Вердюрен у Бришо, которому любезность вскружила голову. Надеясь блеснуть в ее глазах и, возможно, в моих, он произнес: «Правду сказать, мадам, Меценат интересует меня главным образом потому, что он был первым из важнейших апостолов китайского бога, у которого в наши дни последователей во Франции больше, чем у Брахмы и самого Иисуса Христа, у могущественного бога На Пле Вать». В подобных случаях г-жа Вердюрен больше не довольствовалась тем, что прятала лицо в ладони. Стремительно, как насекомое-однодневка, она обрушивалась на княгиню Щербатофф; если княгиня стояла близко, Хозяйка вцеплялась ей в подмышку, вонзала в нее ногти и на несколько мгновений прятала туда лицо, как ребенок, играющий в прятки. Укрывшись за этой защитной ширмой, она как будто смеялась до слез и могла вообще ни о чем не думать, подобно тем, кто, погрузившись в долгую молитву, благоразумно прижимает обе руки к лицу. Слушая квартеты Бетховена[261], г-жа Вердюрен брала пример с этих людей, чтобы показать, что квартеты для нее все равно что молитва, и скрыть, что она спит. «Я говорю совершенно серьезно, мадам, – продолжал Бришо. – Я считаю, что в наши дни развелось слишком много людей, которые проводят время в созерцании собственного пупа, как будто это центр мироздания. Теоретически я не против непостижимой нирваны, которая вот-вот растворит нас в великом Целом (которое, как Мюнхен и Оксфорд, гораздо ближе к Парижу, чем Аньер или Буа-Коломб), но не к лицу добрым французам или даже добрым европейцам допускать, чтобы антимилитаристы-социалисты всерьез спорили о главных достоинствах верлибра, когда японцы, быть может, уже стоят у стен нашей Византии». Г-жа Вердюрен решила, что можно уже отпустить истерзанное плечо княгини, и открыла лицо, не забыв притворно утереть глаза и два-три раза всхлипнуть. Но Бришо хотел, чтобы я поучаствовал в пире; бесконечные защиты диссертаций, на которых он председательствовал, научили его, что больше всего молодежи льстит, когда к ней обращаются с нравоучениями, когда ей придают значительность, позволяя рассматривать себя как реакционера: «Мне бы не хотелось хулить богов молодежи, – сказал он, бросив на меня беглый взгляд, каким оратор украдкой окидывает кого-то в публике, называя его по имени. – Мне бы не хотелось, чтобы меня проклинали как еретика и вероотступника в часовне, посвященной Стефану Малларме, где нашему новому другу, как всем его сверстникам, доводилось служить эзотерическую мессу, как минимум в качестве мальчика из хора, и доказывать свою упадочность или свое розенкрейцерство[262]. Но воистину слишком много уже мы перевидали интеллектуалов, поклоняющихся искусству с большой буквы, которым уже мало допьяна налакаться Золя, а потому они принялись колоться Верленом. Из благоговения перед Бодлером они становятся эфироманами и, отупев от великого литературного невроза в теплой, расслабляющей атмосфере, тяжелой от нездоровых испарений и символизма опиумной курильни, уже не способны на мужественный поступок, которого рано или поздно может потребовать от них родина». Я был не в состоянии изобразить хотя бы тень восхищения нелепой и путаной тирадой Бришо; я повернулся к Ски и заверил его, что он глубоко заблуждается относительно семьи г-на де Шарлюса; он возразил, что уверен в своей правоте, и добавил, что я уверял его, будто настоящее имя барона Ганден, Ле Ганден. «Я вам сказал, – возразил я, – что госпожа де Камбремер сестра одного инженера, некоего господина Леграндена. О господине де Шарлюсе я вам никогда не говорил. Между ним и госпожой де Камбремер такое же кровное родство, как между Великим Конде[263] и Расином». – «А, ну ладно», – небрежно сказал Ски, чувствуя не больше вины за эту ошибку, чем несколько часов назад, когда из-за него мы чуть не пропустили поезд. «Вы надолго приехали на побережье?» – спросила г-жа Вердюрен у г-на де Шарлюса, предчувствуя, что он станет одним из «верных», и тревожась, не вернется ли он в Париж слишком скоро. «О господи, понятия не имею! – отвечал г-н де Шарлюс, гнусавя и растягивая слова. – Мне бы хотелось задержаться до конца сентября». – «Вы правы, – откликнулась г-жа Вердюрен, – в это время бывают чудные грозы». – «По правде вам сказать, не это определило мое решение. Некоторое время я слишком пренебрегал архангелом Михаилом, моим покровителем, и во искупление своей ошибки хотел бы побыть здесь до дня его празднования 19 сентября в аббатстве Сен-Мишель». – «Вас в самом деле так интересуют подобные дела?» – осведомилась г-жа Вердюрен, которой, быть может, удалось бы смирить свой оскорбленный антиклерикализм, если бы она не опасалась, что такая дальняя экскурсия не оторвет от нее скрипача и барона на сорок восемь часов. «Вы, кажется, страдаете приступами глухоты, – дерзко ответил г-н де Шарлюс. – Я же сказал, что святой Михаил – один из моих славных покровителей». Потом, лучась доброжелательством и восторгом, устремив глаза вдаль, он продолжал голосом, окрепшим от экзальтации, не столько эстетической, как мне показалось, сколько набожной: «Как прекрасно приношение даров, когда святой Михаил стоит перед алтарем в белых ризах, раскачивая золотую кадильницу, и так много ароматов в воздухе, что их благоухание возносится к самому Господу!» – «Мы бы могли туда поехать всей компанией», – предложила г-жа Вердюрен, несмотря на свою ненависть к попам. «В этот миг, сразу после приношения даров, – продолжал г-н де Шарлюс, который по другим причинам, чем славные ораторы в палате депутатов, но точно так же, как они, никогда не отвечал, когда его перебивали, и притворялся, что не слышал, – было бы прекрасно, если бы наш юный друг поиграл Палестрина или даже исполнил арию Баха. Дорогой наш аббат с ума бы сошел от радости, и это был бы лучший дар поклонения, во всяком случае публичного поклонения, какой я мог бы принести моему святому покровителю. Какое это было бы назидание для паствы! Мы еще поговорим об этом с нашим юным музыкальным Анжелико[264]; кстати, он ведь тоже воин, подобно святому Михаилу».

Саньета позвали на роль «болвана», но он объявил, что в вист играть не умеет. А Котар, видя, что до отхода поезда осталось не так уж много времени, тут же сел за партию в экарте с Морелем. Г-н Вердюрен, рассвирепев, безжалостно набросился на Саньета: «Вы ни во что играть не умеете!» – кричал он в ярости от того, что упустил случай сыграть в вист, и в упоении от того, что улучил случай выбранить бывшего архивиста. Тот в ужасе попытался шутить: «Ну что вы, – произнес он, – я умею играть на рояле». Котар и Морель сели друг напротив друга. «Вам начинать», – произнес Котар. «Давайте подойдем поближе к карточному столу, – предложил г-ну де Камбремеру г-н де Шарлюс, видя скрипача в обществе Котара. – Как интересно, что вопросы этикета в наше время утратили значение. Единственные доставшиеся нам короли, по крайней мере во Франции, – это короли карточные, и мне сдается, что они в изобилии стекаются в руки юного виртуоза», – добавил он вскоре, восхищаясь Морелем и всем, что он делал, даже тем, как он играет в карты, а кроме того, желая ему польстить и как-то объяснить, зачем сам он склонился над плечом скрипача. «Бьем козирём», – сказал Котар, входя в роль шулера-иностранца, и все расхохотались, как хохотали его студенты и глава клиники, когда мэтр, иной раз у постели тяжелобольного пациента, отпускал с неподвижным взглядом эпилептика одну из своих излюбленных грубоватых шуточек. «Я не слишком понимаю, как мне дальше играть», – сказал Морель, советуясь с г-ном де Камбремером. «Да как хотите, все равно он вас обыграет, так или сяк». – «Так или сяк… Адель Изаак?[265] – произнес доктор, украдкой бросив на г-жу де Камбремер вкрадчивый и благосклонный взгляд. – Вот это была воистину дива, Кармен, каких в наши дни не увидишь. Она изумительно подходила к этой роли. А еще мне нравилась Кармен в исполнении Нинон Валлен»[266]. Маркиз встал, состроив презрительно-хамскую мину, какая бывает у знатного гостя, не понимающего, что оскорбляет хозяина дома, когда дает почувствовать, что не уверен, достойны ли другие гости того, чтобы с ними общаться; такой посетитель, прикрываясь привычкой, свойственной англичанам, пренебрежительно осведомляется: «Кто этот господин, тот, который играет в карты? Какая у него профессия? Чем он торгует? Я предпочитаю знать, с кем оказался в одной компании, чтобы не знакомиться с кем попало. А когда вы любезно его мне представляли, я не расслышал имени». Если бы г-н де Вердюрен, поверив г-ну де Камбремеру, в самом деле представил его остальным гостям, маркизу бы это пришлось не по вкусу. Но, понимая, что это отнюдь не требуется, хозяин дома счел за благо напустить на себя благодушный и скромный вид, ничем не рискуя. С тех пор, как Котар стал известным профессором, г-н Вердюрен еще больше гордился тесной дружбой с доктором. Но выражалась его дружба уже не так простодушно, как когда-то. Пока Котара мало кто знал, стоило кому-нибудь заговорить с г-ном Вердюреном о лицевой невралгии его жены, он отвечал с наивным самолюбием человека, уверенного, что его знакомые сплошь известные люди и даже их семейного учителя пения знают все: «Что делать, если бы у нее был рядовой врач, можно бы поискать кого-то получше, но если вас лечит Котар (это имя он произносил как „Бушар“ или „Шарко“)[267], тут уж ничего больше не придумаешь». На сей раз г-н Вердюрен прибег к обратному методу и, уверенный, что г-н де Камбремер наверняка слышал о знаменитом профессоре Котаре, прикинулся простаком. «Это наш семейный врач, золотой человек, мы его обожаем, а он ради нас в огонь и в воду готов, это не врач, а друг; не думаю, что вы его знаете или что его имя вам что-то говорит; как бы то ни было, для нас это имя прекрасного человека и дорогого друга, Котара». Скромность, с которой он пробормотал это имя, обманула г-на де Камбремера, предположившего, что речь идет о ком-то другом. «Котар? Вы, часом, говорите не о профессоре Котаре?» До них как раз доносился голос вышеозначенного профессора, который задумался над ходом противника и говорил с картами в руке: «А Посейдон и по сей день там…» – «Да, верно, он профессор», – отозвался г-н Вердюрен. «Как, профессор Котар! Вы не ошибаетесь? Вы уверены, что это тот самый? Тот, что живет на улице дю Бак?» – «Да, на улице дю Бак, 43. Так вы его знаете?» – «Да его все знают. Это знаменитость! Все равно как если бы вы спросили, знаю ли я Буффа де Сен-Блеза, или Куртуа-Сюффи[268]. Пока я его слушал, мне стало ясно, что он не обычный человек, потому-то я и позволил себе о нем спросить». – «Ну и как же нам играть? С козырей?» – вопрошал Котар. Потом с вульгарностью, неуместной даже в отчаянном положении солдата, привычными для него словами выражающего презрение к смерти, и вдвойне нелепой в устах досужего картежника, ничем не рискующего, Котар внезапно решился, помрачнел, затем вспыхнул и, подражая тому, кто ставит на карту жизнь, пошел с козыря, воскликнув: «Да наплевать в конце-то концов!» Ход был неудачный, но за ним последовало утешение. Посреди гостиной в большом кресле г-жа Котар, не устояв против обычных для нее непреодолимых последствий обеда, после напрасной борьбы поддалась сморившему ее легкому пространному сну[269]. Напрасно она время от времени выпрямлялась, улыбалась (не то в насмешку над своей слабостью, не то из опасения, как бы не оставить без ответа какую-нибудь обращенную к ней любезность); все равно она вновь невольно впадала в неумолимый и сладостный грех. На какое-то мгновенье ее пробуждал не столько шум, сколько взгляд мужа, который эта любящая жена видела даже с закрытыми глазами и предвидела заранее, потому что эта сцена разыгрывалась каждый вечер, тревожа ее сон подобно неизбежному часу пробуждения; этим взглядом профессор обращал внимание присутствующих на уснувшую жену. Поначалу он просто смотрел на нее и улыбался, потому что хотя как врач он не одобрял послеобеденного сна (во всяком случае, так, по-научному, он объяснял, почему в конце концов начинал на нее сердиться, хотя вряд ли дело было именно в этом, потому что его точка зрения на послеобеденный сон иногда менялась), но как всемогущий насмешливый муж он был в восторге оттого, что может поиздеваться над женой и пробудить ее лишь наполовину, чтобы она опять заснула и он еще раз порадовался, что может ее разбудить.

Теперь г-жа Котар спала глубоким сном. «Эй, Леонтина, ты что, дрыхнешь?» – прикрикнул на нее профессор. «Я слушаю мою милую госпожу Сванн», – чуть слышно отозвалась г-жа Котар, вновь впадая в летаргию. «С ума можно сойти! – воскликнул Котар. – А потом она будет утверждать, что не спала. Прямо как пациенты, которые на приеме у врача уверяют, что никогда не спят». – «Наверно, им так кажется», – со смехом отозвался г-н де Камбремер. Однако доктор был не только насмешник, но и спорщик, а главное, не терпел, чтобы профаны разговаривали с ним о медицине. «Людям не кажется, будто они не спят», – непререкаемым тоном изрек он. «Вот как», – с почтительным поклонам отвечал маркиз; в прежние времена так бы ответил и сам Котар. «Сразу видно, – продолжал Котар, – что вам не доводилось, как мне, давать пациенту вплоть до двух граммов трионала, не достигая эффекта засыпания». – «Ваша правда, ваша правда, – отозвался маркиз с апломбом, – я никогда не принимал ни трионала, ни других подобных лекарств, которые быстро перестают помогать и только портят желудок. Когда поохотишься, как я, всю ночь в лесу Шантепи, уверяю вас, что заснешь и без трионала». – «Так говорят невежды, – отвечал профессор. – Трионал подчас значительно поднимает тонус нервной системы. Вот вы говорите о трионале, а понимаете ли, что это такое?» – «Ну… я слыхал, что это лекарство помогает уснуть». – «Вы не ответили на мой вопрос, – наставительно возразил профессор, трижды в неделю проводивший „опросы“ на факультете. – Я вас спрашиваю не о том, помогает он уснуть или нет, а том, что он такое. Можете вы мне сказать, сколько в нем частей амила и этила?» – «Нет, – смутившись, признался г-н де Камбремер. – Я предпочитаю бокал хорошего коньяка или даже триста сорок пятого портвейна» – «…которые в десять раз вреднее», – перебил профессор. «Что до трионала, – отважно продолжал г-н де Камбремер, – во всем этом разбирается моя жена, поговорите лучше с ней». – «Наверняка она знает не больше вашего. Как бы то ни было, если ваша жена принимает трионал, чтобы уснуть, то моей, как видите, он не нужен. Ну же, Леонтина, пошевелись, у тебя все тело занемеет, вот я же не сплю после обеда! Что с тобой будет в шестьдесят, если ты уже сейчас засыпаешь, как старушка? Ты растолстеешь, у тебя нарушится кровообращение… Она меня даже не слышит». – «Привычка вздремнуть после обеда вредит здоровью, не правда ли, доктор? – сказал г-н де Камбремер, желая оправдаться перед Котаром. – После плотной еды нужны физические упражнения». – «Выдумки! – возразил доктор. – Когда проанализировали равное количество еды из желудка собаки, которая лежала спокойно, и собаки, которая бегала, оказалось, что у первой собаки процесс пищеварения развивался быстрее». – «Значит, сон мешает пищеварению?» – «Смотря какое пищеварение имеется в виду – пищеводное, желудочное или кишечное, хотя объяснять вам бессмысленно, вы все равно не поймете, потому что не изучали медицину. Ну-ка, Леонтина, вперед… шагом марш, пора домой». Это была неправда, доктор собирался дальше играть в карты, но он надеялся более действенными средствами прервать сон бессловесной жены, от которой самыми изощренными увещеваниями никак не мог добиться ответа. По-видимому, воля к сопротивлению сохранялась у г-жи Котар даже во сне, или дело было в том, что голова ее, не находя себе опоры в кресле, механически моталась в пустоте то слева направо, то взад и вперед, как безжизненный предмет, так или иначе с этой болтающейся головой г-жа Котар, казалось, не то слушала музыку, не то пребывала в последней стадии агонии. Но там, где оказались бессильны все более пылкие увещевания ее мужа, положение спасла ее глупость: «Ванна вполне горячая, – пробормотала она, – но перья словаря… – Тут она вскрикнула и встрепенулась. – О господи, какая я дурочка! Что я говорю? Я думала о моей шляпке и, кажется, сказала глупость, еще немного – и я бы задремала, а все этот огонь в камине, будь он неладен». Все засмеялись, потому что никакого огня не было.

«Вы надо мной издеваетесь, – сказала г-жа Котар, сама заливаясь смехом, и провела рукой по лбу, стирая с него последние следы сна с легкостью магнетизера и ловкостью женщины, поправляющей прическу, – позвольте мне принести нижайшие извинения милой госпоже Вердюрен и спросить, что на самом деле произошло». Но улыбка ее тут же поблекла, потому что профессор, знавший, что жена старается ему угодить и до дрожи боится вызвать его неудовольствие, крикнул: «Да посмотри ты на себя в зеркало, вся красная, будто сыпью покрылась, похожа на деревенскую старуху». – «Согласитесь, он прелесть, – сказала г-жа Вердюрен, – есть в нем какое-то лукавое добродушие. И потом, он вернул моего мужа с того света, когда его уже приговорил весь медицинский факультет. Так что Котар для меня священен, уж поверьте, – добавила она суровым и почти угрожающим тоном, подняв руку к двум полукружиям своих музыкальных висков, украшенных седыми локонами, словно защищая доктора от наших посягательств. – Он мог бы просить у меня чего угодно. Для меня он не доктор Котар, а господь бог. Впрочем, я на него клевещу, потому что этот бог по мере сил исправляет часть того зла, которое причинил тот, другой». – «Идите с козырей», – просияв, сказал Морелю г-н де Шарлюс. «С козырей? Попробуем», – отозвался скрипач. «Надо было с самого начала ходить королем, – заметил г-н де Шарлюс, – вы рассеянны, но как хорошо играете!» – «У меня король», – сказал Морель. «Красавец-мужчина», – откликнулся профессор. «Что это за штуковина с пиками? – спросила г-жа Вердюрен, кивая г-ну де Камбремеру на великолепный резной герб над камином. – Это герб вашей семьи?» – добавила она иронически-презрительным тоном. «Нет, это не наш, – отвечал г-н де Камбремер. – У нас на золотом фоне три красных зубчатых полосы по пять зубцов каждая, над каждой золотой трилистник. Нет, это герб Аррашпелей, у нас с ними разные корни, но этот дом достался нам от них в наследство, и никто из нашего рода не захотел ничего здесь менять. У Аррашпелей (кажется, раньше их звали Пельвиленами) на золотом фоне было пять красных заостренных кольев. Когда они породнились с Фетернами, их герб изменился, но его по-прежнему украшали двадцать крестов с маленькими колышками на концах каждой перекладины и расправленными горностаевыми крыльями справа». – «Ага, попалась!» – тихо проговорила г-жа де Камбремер. «Моя прабабка была из Аррашпелей, их еще называли Рашпели, то так, то этак, оба имени можно найти в старинных хартиях, – продолжал г-н де Камбремер, бурно покраснев, потому что только теперь сообразил, что имеет в виду жена, и всполошился, как бы г-жа Вердюрен не обиделась на слова, которые вовсе в нее не метили. – Как гласит история, в одиннадцатом веке первый Аррашпель, Масэ, он же Пельвилен, во время осад с невероятной ловкостью выдергивал из земли колья. Отсюда взялось прозвище Аррашпель, что значит «вырви кол», превратившееся в имя, под которым он получил дворянское достоинство; с тех пор вот уже много столетий на гербах его предков красуются колышки. Имеются в виду колья, которые втыкали или вбивали, не знаю как лучше сказать, в землю перед укреплениями, для неприступности, и связывали между собой. Вы их называете колышками, и они не имеют ничего общего с плывущими поленьями старины Лафонтена[270]. Они считались неодолимой преградой. Конечно, когда вспомнишь современную артиллерию, это кажется смешным. Но нельзя забывать, что речь идет об одиннадцатом веке». – «Далековато от современности, – изрекла г-жа Вердюрен, – но башенка своеобразна». – «Вам везет как не скажу кому, – заметил Котар, не желая оскорблять слух присутствующих грубым словом „утопленник“. – А знаете, почему бубновый король уволен из армии?» – «Хотел бы я оказаться на его месте», – отозвался Морель, которому было скучно на военной службе. «Какой же вы негодный патриот!» – воскликнул г-н де Шарлюс и, не удержавшись, дернул его за ухо. «Нет, а вы знаете, почему бубновый король уволен из армии? – не унимался Котар, ценивший собственные шутки. – Это потому, что он одноглазый». – «Вам достался серьезный противник, доктор», – заметил г-н де Камбремер, желая показать Котару, что знает, кто он такой. «Поразительный молодой человек! – простодушно перебил г-н де Шарлюс, кивнув на Мореля. – Он играет как бог». Это замечание весьма не понравилось доктору, и он возразил: «Это мы еще посмотрим, кто тут кого перехитрит». – «Дама и туз», – победоносно возвестил Морель, которому везло. Доктор понурил голову, не в силах отрицать эту удачу, и восхищенно признался: «Прекрасная игра!» – «Нам было очень приятно обедать с господином де Шарлюсом», – сказала г-жа де Камбремер г-же Вердюрен. «А вы его раньше не знали? Очень приятный человек, оригинал, воистину наследник славного времени» (она бы затруднилась сказать, какого именно времени), – отвечала г-жа Вердюрен с довольной улыбкой дилетантки, судьи и хозяйки дома. Г-жа де Камбремер спросила меня, не приеду ли я в Фетерн с Сен-Лу. Я не в силах был сдержать восхищенный вскрик при виде луны, висевшей в воздухе, как оранжевый фонарик под сводами дубов, тянувшихся от замка. «Да это пустяки, а вот скоро луна поднимется выше, озарит долину, и тогда будет в тыщу раз прекрасней. Вот чего вы лишены там у вас в Фетерне!» – сказала она пренебрежительным тоном г-же де Камбремер, а та замялась с ответом, не желая умалять достоинства своей собственности, особенно при жильцах. «Вы еще побудете в наших местах, мадам?» – спросил г-н де Камбремер у г-жи Котар; это можно было принять за неопределенное приглашение, что избавляло хозяев от необходимости немедленно назначать дату. «Ну конечно, месье, ради детей я не пропускаю этого ежегодного библейского исхода! Что ни говори, а свежий воздух им нужен. Врачи хотели послать меня в Виши, но там такая давка, я уж лучше займусь своим желудком, когда подрастут еще немного мои взрослые мальчики. И потом, профессор принимает экзамены, а это требует такого напряжения сил, да и жара его страшно утомляет. Я считаю, если столько работаешь весь год, то потом нужен настоящий отдых. Словом, мы пробудем тут еще добрый месяц». – «Вот как! Ну, тогда как-нибудь увидимся». – «Кстати, мне и потому необходимо остаться, что муж должен съездить в Савойю и приедет сюда окончательно только через две недели». – «Вид на долину мне нравится еще больше, чем на море, – продолжала тем временем г-жа Вердюрен. – На обратном пути вас ждет прекрасная погода». – «Надо будет убедиться, что экипажи запрягли, на случай, если вы твердо намерены уехать сегодня вечером, – обратился ко мне г-н Вердюрен, – хотя я не вижу в этом необходимости. Завтра утром вас отвезут в экипаже. Погода наверняка будет ясная. Дороги превосходны». Я сказал, что это невозможно. «Но как бы то ни было, еще рано вам ехать, – объявила Хозяйка. – Оставь их в покое, у них довольно времени. Очень им поможет, если они приедут на вокзал за час до поезда. Лучше побудут здесь. А вы, мой юный Моцарт, – сказала она Морелю, не смея обратиться прямо к г-ну де Шарлюсу, – не хотите ли вы остаться? У нас есть превосходные спальни с видом на море». – «Нет, он не может, – ответил г-н де Шарлюс вместо Мореля, который погрузился в игру и ничего не слышал. – У него увольнительная до полуночи. Нужно чтобы он вернулся вовремя и лег спать, как положено послушным детям», – добавил г-н де Шарлюс самодовольным, манерным, наставительным тоном, и это невинное сравнение прозвучало, казалось, с каким-то садистским наслаждением, а слова барона, словно руки, касались и ощупывали Мореля.

Из проповеди, с которой обратился ко мне Бришо, г-н де Камбремер заключил, что я дрейфусар. Сам он был донельзя правоверный антидрейфусар, а потому из любезности к врагу принялся расхваливать мне какого-то полковника-еврея, который всегда относился очень справедливо к кузену Шевриньи, и обеспечил ему продвижение по службе, которого тот заслуживал. «А ведь мой кузен придерживался совершенно противоположных убеждений, – продолжал г-н де Камбремер, не касаясь сути этих убеждений, но я почувствовал, что они у него были такие же замшелые и бессмысленные, как его лицо, давным-давно сложившиеся в провинциальных городках в недрах определенных семейств. – И поверьте, по-моему, это прекрасно!» – заключил г-н де Камбремер. Между прочим, слово «прекрасный» он никогда не употреблял в эстетическом смысле, в отличие от матери и жены, описывавших этим словом самые разные произведения искусства. Г-н де Камбремер пользовался этим эпитетом, например, чтобы похвалить тощего знакомого за то, что он пополнел. «Неужели вы набрали три кило за два месяца? Право же, это прекрасно!» На отдельном столике были приготовлены прохладительные напитки. Г-жа Вердюрен предложила гостям-мужчинам самим выбрать напиток, какой им нравится. Г-н де Шарлюс выпил стаканчик, быстро вернулся к игорному столу и больше не трогался с места. Г-жа Вердюрен спросила: «Вы отведали моего оранжада?» Г-н де Шарлюс, беспрестанно гримасничая ртом и всем корпусом извиваясь, с ласковой улыбкой ответил хрустальным голосом, который редко пускал в ход: «Нет, я выбрал его соседку, земляничную воду, она изумительна!» Странно, что определенные тайные действия или мысли внешне выражаются в манере говорить и жестикуляции. Когда какой-нибудь господин верит или не верит в непорочное зачатие, или в невиновность Дрейфуса, или в множественность миров и желает это скрыть, ничто в его голосе или поведении не выдаст его мыслей. Но, слыша пронзительный голос г-на де Шарлюса, видя его улыбку и движения рук, пока он говорит: «Нет, я выбрал его соседку, земляничную воду», мы можем сказать: «А ведь он любит сильный пол!» с тою же уверенностью, с какой судья выносит приговор преступнику, хотя тот не сознался, или с какой врач ставит диагноз генералу-паралитику, который сам не догадывается, быть может, что болен, но по его изменившейся дикции можно определить, что через три года он умрет. Возможно, люди, по звучанию фразы «Нет, я выбрал его соседку, земляничную воду» определившие присутствие так называемой противоестественной любви, не нуждаются в такой учености. Но здесь есть наиболее прямая связь между предательским знаком и тайной. Сами себе не признаваясь, мы чувствуем, что нам отвечает ласковая и улыбчивая дама, которая кажется манерной, потому что выдает себя за мужчину, а мы не привыкли видеть у мужчин столько ужимок. И великодушнее, быть может, верить, что когда-то давным-давно некоторое количество женщин-ангелиц по ошибке оказались заточены в мужские тела, и оттуда они, изгнанницы, умеющие и обставить гостиную, и навести уют, тщетно бьют крыльями, тянутся к мужчинам, которые питают к ним физическое отвращение. Г-н де Шарлюс, не беспокоясь о том, что г-жа Вердюрен стоит, спокойно сидел в своем кресле, чтобы быть поближе к Морелю. «Как по-вашему, – сказала барону г-жа Вердюрен, – разве не преступление, что вместо того, чтобы околдовывать нас своей скрипкой, он играет в экарте? Такой скрипач!» – «Он и в карты хорошо играет, ему все удается, он такой умница», – возразил г-н де Шарлюс, следя за игрой, чтобы помогать Морелю советом. Впрочем, это была не единственная причина, по которой он не уступал своего кресла г-же Вердюрен. В его голове царила странная смесь понятий, подобающих знатному сеньору и любителю искусства, и вместо того, чтобы вести себя вежливо, как следует светскому человеку, он, следуя Сен-Симону, представлял сам для себя живые картины; сейчас для собственного развлечения он изображал маршала д'Юкселя, интересовавшего его и в других отношениях; по рассказам, этот маршал был до того горд, что, якобы охваченный ленью, не вставал с места даже перед самыми знатными придворными[271]. «Скажите-ка, Шарлюс, – обратилась к нему г-жа Вердюрен, явно начинавшая с ним осваиваться, – у вас там в вашем предместье не найдется какой-нибудь старый разорившийся дворянин, который бы согласился служить у меня привратником?» – «Почему же, найдется… – добродушно улыбаясь, отвечал г-н де Шарлюс, – но я бы вам этого не советовал». – «Почему?» – «Боюсь, ваши утонченные гости так и не пойдут дальше ложи привратника». Это была первая стычка между ними. Г-жа Вердюрен едва обратила на нее внимание. К сожалению, в Париже им предстояли новые стычки. Г-н де Шарлюс по-прежнему не вставал с места. Впрочем, он не мог удержаться от незаметной улыбки, видя, как капитуляция г-жи Вердюрен, которой он так легко добился, подтверждает его любимую мысль о величии аристократии и низости буржуазии. Хозяйка ничуть не удивилась, что барон не уступает ей кресла, и покинула его только потому, что всполошилась, видя, что в меня вцепился г-н де Камбремер. Но сперва ей хотелось уточнить, что связывает г-на де Шарлюса с графиней Моле. «Вы сказали, что знакомы с госпожой де Моле. Вы у нее бываете?» – спросила она, имея в виду, что хочет знать, принимает ли его графиня, допущен ли он в ее дом. Г-н де Шарлюс отозвался невыразительным голосом, со слегка презрительной интонацией и подчеркнутой точностью: «Да, иногда». Это «иногда» возбудило у г-жи Вердюрен подозрения, и она спросила: «Вы встречали у нее герцога Германтского?» – «Не помню». – «Вот как! – продолжала допытываться г-жа Вердюрен. – Вы не знакомы с герцогом Германтским?» – «Как я могу быть с ним не знаком?» – возразил г-н де Шарлюс, искривив губы в улыбке. Эта улыбка была иронической, но поскольку барон не желал, чтобы был виден его золотой зуб, то постарался не слишком разевать рот, так что получившаяся улыбка была полна благожелательности. «А почему вы должны быть с ним непременно знакомы?» – «Да потому, что он мой брат», – небрежно пояснил г-н де Шарлюс, повергнув г-жу Вердюрен в изумление и заставив ее теряться в догадках, издевается ли над ней гость, или он незаконный ребенок, или сын от другого брака. У нее не укладывалось в голове, что брат герцога Германтского может зваться бароном де Шарлюсом. Она направилась ко мне: «Только что я слышала, что господин де Камбремер пригласил вас обедать. Мне все равно, вы понимаете. Но я очень надеюсь, что вы не поедете, это в ваших же интересах. Во-первых, это смертельно скучно. Если вы любите обедать с провинциальными графами и маркизами, которых никто не знает, вы все это там найдете». – «Полагаю, что мне придется разок-другой к ним съездить. Видите ли, я не вполне свободен, у меня есть юная кузина, и я не могу оставить ее одну (я надеялся, что благодаря этому воображаемому родству мне будет легче брать Альбертину с собой). Но я уже представил ее Камбремерам…» – «Поступайте, как вам будет угодно. Я только хочу вас предупредить, что там крайне нездоровая местность; если вы подхватите воспаление легких или самый обыкновенный ревматизм, вам это понравится?» – «Но ведь там очень красиво?» – «Ну да… На любителя. Но я вам честно признаюсь, мне в тысячу раз больше нравится здешний вид на вот эту долину. Прежде всего, я бы ни за что не согласилась снять другой дом, даже если бы мне заплатили, потому что господина Вердюрена убивает морской воздух. Разве что ваша кузина страдает нервами… Но вы тоже, кажется, страдаете нервами, у вас одышка… Ну что ж, сами увидите! Съездите туда разок, потом на неделю потеряете сон, но это не наше дело». И, не подумав, что новая ее фраза противоречит предыдущим, добавила: «Если вам будет любопытно посмотреть на недурной дом, не то чтобы красивый, но в общем занятный, обнесенный старинным рвом, со старинным подъемным мостом, что ж, я принесу себя в жертву и разок там пообедаю, ничего не поделаешь, так что поезжайте туда, а я в тот же день привезу весь мой кружок, и это будет очень мило. Послезавтра мы собираемся в Арамбувиль в экипаже. Дорога великолепна, и сидр у нас отменный. Поезжайте с нами. Вы, Бришо, тоже едете. И вы, Ски. Муж собирался заранее позаботиться об этой вылазке. Я не очень знаю, кого он пригласил. Господин де Шарлюс, вы с нами?» Барон не слышал этой фразы и не знал, что речь идет об экскурсии в Арамбувиль; вздрогнув, он насмешливо пробормотал: «Странный вопрос», и г-жа Вердюрен почувствовала себя задетой. «Впрочем, – сказала она мне, – почему бы вам не привезти вашу кузину ко мне, не дожидаясь обеда у Камбремеров? Она любит беседы, общество мыслящих людей? А сама она приятная? Ну и чудесно, договорились. Приезжайте с ней вместе. На Камбремерах свет клином не сошелся. Понятно, почему они будут рады ее видеть у себя, им же никого не удается к себе зазвать. А у нас тут свежий воздух, всегда интересные люди. Словом, надеюсь, вы не подведете и приедете в ближайшую среду. Я слыхала, что вы были в ресторане в Ривбеле с вашей кузиной, господином де Шарлюсом и с кем-то еще. Постарайтесь привести всю эту компанию сюда, это было бы так мило – взяли бы да приехали всей толпой. Дорога донельзя удобная, виды волшебные; если надо, я позабочусь, чтобы вас встретили. Кстати, не знаю, чем вас так привлек Ривбель, там же тучи комаров. Вы, может быть, верите в репутацию тамошних блинов? Мой повар их печет куда лучше. Я-то угощу вас настоящими нормандскими блинами и песочным печеньем, об остальном пока умолчу. Ну, если вам непременно хочется отбросов, которые подают в Ривбеле, вы уж меня увольте, я моих гостей травить не буду, а если бы и захотела, мой повар не согласится готовить эту гадость и уйдет к другим хозяевам. Их блины вообще неизвестно из чего делают. Я знаю одну бедняжку, она от них заболела перитонитом и за три дня умерла. А ей было всего семнадцать. Бедная ее мать, – меланхолично добавила г-жа Вердюрен, склонив голову с седыми висками, в которых пульсировали опытность и боль. – Впрочем, поезжайте в Ривбель, если вам угодно, чтобы вас ободрали и ограбили. Только об одном прошу, выполните мое ответственное задание, с шестым ударом часов доставьте мне сюда всю вашу компанию, не позволяйте людям разбежаться по домам врассыпную. Привозите всех, кого хотите. Я такое не каждому скажу. Но я уверена, что друзья у вас милые, я сразу заметила, что мы с вами друг друга понимаем. По средам, кроме нашей тесной компании, приезжают очень приятные люди. Вы не знакомы с милейшей госпожой де Лонпон? Она очаровательна и очень остроумна, ни малейшего снобизма, вот увидите, она вам очень понравится. И она тоже должна привезти целую компанию друзей, – добавила г-жа Вердюрен, желая мне показать, что это в порядке вещей, и увлечь примером. – Посмотрим, кто окажется распорядительней и привезет больше народу, Барб де Лонпон или вы. А кроме того, по-моему, кто-то должен привезти Берготта, – добавила она неуверенно; участие знаменитости представлялось маловероятным после утренней газетной заметки, в которой говорилось, что здоровье великого писателя внушает сильное беспокойство. – Словом, вы увидите, это будет одна из самых удачных сред, и я не хочу на ней видеть зануд. И не судите по сегодняшнему вечеру, он совсем не удался. Не возражайте, как бы вы ни скучали, я скучала еще больше и считаю, что вечер получился убийственный. Но поверьте, у нас не всегда бывает так, как сегодня! О Камбремерах не говорю, они невыносимы, но я знавала очень даже приятных светских людей, хотя, конечно, сравнения с моей тесной компанией они не выдерживали. Я слыхала, как вы говорили, что Сванн умница. Прежде всего, на мой взгляд это сильно преувеличено, но даже и не говоря о его характере, мне-то этот человек всегда казался глубоко неприятным, неискренним, скрытным, но раньше он часто обедал у нас по средам. Так вот, спросите хоть у других, но Сванн был пустым местом даже по сравнению с Бришо, а Бришо как-никак хороший преподаватель второго цикла, хотя звезд с неба не хватает, и я сама пристроила его в Академию. Сванн был такой бесцветный!» Я с ней не согласился, и она продолжала: «Это так и есть. Не хочу говорить вам о нем дурно, потому что он был вашим другом; кстати, он вас очень любил, он рассказывал мне о вас с восторгом, но спросите у них, сказал ли он хоть раз что-нибудь интересное на наших обедах. А это, что ни говори, пробный камень. Так вот, уж не знаю почему, у меня Сванн никак себя не проявлял, от него не было никакого толку. И даже то немногое, на что он был способен, он позаимствовал у нас». Я стал ее уверять, что он был очень умен. «Нет, вы в это верите просто потому, что знали его не так долго, как мы. Впрочем, чтобы его понять, не нужно было много времени. Мне с ним было смертельно скучно. (Перевод: он ходил к Ла Тремуйлям и Германтам и знал, что я туда не хожу.) А я могу вытерпеть все, кроме скуки. Все, кроме скуки!» Теперь для г-жи Вердюрен отвращение к скуке было причиной, объясняющей состав ее тесной компании. Она еще не принимала герцогинь, поскольку была не в силах скучать, подобно тому как некоторые не совершают морских путешествий из-за морской болезни. То, что говорила г-жа Вердюрен, не было, как мне думалось, полной неправдой, и, даром что Германты провозгласили бы Бришо самым глупым человеком из всех, кого они встречали, я в глубине души подозревал, что он умнее не Сванна, конечно, но уж во всяком случае умнее людей, блистающих германтским остроумием и у которых хватало вкуса, чтобы избегать педантского балагурства Бришо, и скромности, чтобы от него краснеть; я раздумывал над этим, как будто природа интеллекта могла в какой-то мере проясниться для меня благодаря найденному ответу; размышления мои были серьезны, как у христианина, проникнутого духом Пор-Рояля и пытающегося постичь суть Благодати[272]. «Вот увидите, – продолжала г-жа Вердюрен, – когда сходятся вместе светские люди и настоящие интеллектуалы, люди из нашей среды, то сразу видно: даже тот, кто остроумнее всех в царстве слепых, в нашей среде оказывается не более чем кривым. Вдобавок он смущает всех присутствующих, они при нем чувствуют себя неуютно. Так что я уж себя спрашиваю, вот я пытаюсь всех объединить, и от этого один вред, а может быть, лучше устраивать отдельные вечера только для зануд, чтобы мой тесный кружок приносил нам больше радости? Остановимся на том, что вы приедете вместе с вашей кузиной. Решено. Прекрасно. Здесь вы оба по крайней мере хорошо поедите. В Фетерне голод и жажда. Ну, если вы, скажем, любите крыс, отправляйтесь туда немедленно, полакомитесь вдоволь. И оставайтесь там сколько вам будет угодно. Лишь бы не умереть с голоду. Когда я туда поеду, пообедаю перед отъездом. А чтобы было веселей, заезжайте за мной. Мы как следует перекусим, а когда вернемся, поужинаем. Любите яблочный пирог? Прекрасно, наш повар их печет изумительно. Вы же видите, не зря я говорю, что вы созданы для здешней жизни. Вот и приезжайте погостить. Поверьте, здесь гораздо больше помещений, чем кажется. Я это не разглашаю, чтобы не приманивать зануд. Можете привезти надолго вашу кузину. Она подышит совсем другим воздухом, чем в Бальбеке. Уверяю вас, здешним воздухом я излечиваю неисцелимых. Я исцеляла здесь людей, честное слово, причем уже давно. Дело в том, что когда я жила здесь неподалеку, я отыскала один домик, буквально даром, очень колоритный, хотя не такой, как Распельер. Я вам покажу это место, если пойдем гулять. Но бесспорно, воздух даже здесь воистину бодрящий. И потом, скажу без лишних слов, парижанам просто ничего не остается, как любить мой мирный уголок. Для меня это всегда было счастьем. Словом, скажите об этом вашей кузине. Мы вам отведем две чудные спальни окнами на долину, посмотрите завтра утром – солнце в дымке! А что за человек Робер де Сен-Лу, которого вы упоминали? – спросила она с беспокойным видом, потому что слышала, что я собираюсь съездить к нему в Донсьер, и опасалась, как бы из-за него мои планы не переменились. – Если он не зануда, привозите его с собой. Я слышала о нем от Мореля, кажется, они большие друзья, – продолжала она, что было уже чистым враньем, потому что Сен-Лу и Морель даже не подозревали о существовании друг друга. Но, услыхав, что Сен-Лу знаком с г-ном де Шарлюсом, она вообразила, что их познакомил Сен-Лу, и притворялась, будто все про всех знает. – Он, случаем, не занимается медициной или литературой? Вы же понимаете, что, если нужно замолвить за кого-то словечко на экзаменах, у Котара неограниченные возможности, а меня он слушается беспрекословно. Что до Академии, на будущее, потому что, насколько я понимаю, он еще слишком молод, я располагаю несколькими голосами. Ваш друг окажется здесь среди добрых знакомых, и, может быть, ему будет любопытно осмотреть дом. В Донсьере не слишком весело. Словом, делайте как вам угодно, как будет для вас удобнее», – заключила она, не настаивая, чтобы никто не подумал, что она ищет знакомств со знатью; а главное, она настаивала на том, чтобы ярмо тирании, под которым жили «верные», называлось свободой. «Да что с тобой такое? – спросила она мужа, который, потрясая руками в негодовании, выскочил на дощатую террасу, тянувшуюся вдоль салона над долиной; казалось, он задыхается от гнева и нуждается в глотке свежего воздуха. – Опять Саньет тебя вывел из себя? Ты же знаешь, что он дурак, наберись решимости, не позволяй ему тебя донимать… Не люблю я этого, – обратилась она ко мне, – это для него вредно, у него от этого бывают приливы крови. Но иной раз нельзя не признать, что требуется ангельское терпение, чтобы выносить Саньета и, главное, не забывать, что мы приглашаем его из милосердия. Я-то сама, признаться, даже радуюсь, наблюдая, как необъятна его глупость. Вы слышали небось, как он сострил после обеда: „В вист я не играю, но играю на рояле“. Недурно, не правда ли! Просто великолепно и к тому же вранье, он не умеет ни того ни другого. Но мой муж только кажется суровым, на самом деле он очень чувствительный, очень добрый, и этот эгоизм Саньета, эта его склонность во что бы то ни стало производить впечатление на окружающих просто выводит его из равновесия… Полно, мой дорогой, успокойся, ты же помнишь, как Котар предупреждал, что волноваться тебе вредно для печени. А отдуваться за все буду я, – добавила г-жа де Вердюрен. – Завтра у Саньета будет плохо с нервами, начнутся слезы. Бедняга! Он очень болен. Но это же не повод терзать окружающих. И потом, даже когда он ужасно страдает, когда хочется его пожалеть, его глупость сводит на нет всякое сочувствие. Он слишком глуп. Ты просто скажи ему очень мягко, что эти сцены наносят вред вам обоим; он так боится за свое здоровье, что это успокоит его нервы», – шепотом объяснила мужу г-жа Вердюрен.

За окнами справа еле-еле виднелось море. Зато из окон по другую сторону открывался вид на долину, на которую теперь падали снежные хлопья лунного света. Время от времени слышались голоса Мореля и Котара. «У вас козыри?» – «Да». – «Вы, наверно, шутите», – сказал Котару г-н де Камбремер, заглянув в карты доктора и видя, что у того полно козырей. «Вот вам тетка бубен, – сказал доктор. – Это козырь, знаете ли. Бью козырем и беру. Кому козырей, а кому и пузырей, – добавил он, подмигивая, чтобы все поняли, что это каламбур. – Погодите, – сказал он, кивнув на своего противника, – вот я ему сейчас задам Трафальгар»[273]. Видимо, ход был необыкновенно удачный, потому что доктор, заливаясь смехом, в восторге принялся сладострастно поводить плечами, что в семействе Котара, среди его сородичей было прямо-таки зоологическим знаком удовлетворения. В предыдущем поколении при этом еще потирали руки одну об другую, словно намыливая. Сам Котар поначалу проделывал одновременно и то и другое движение, но в один прекрасный день, неизвестно под чьим влиянием, возможно, под нажимом супруги или начальника, потирание рук прекратилось. Доктор даже в домино, если заставлял партнера взять из прикупа и вытащить шесть-шесть, что было для него величайшим удовольствием, ограничивался движением плеч. А когда он, как можно реже, на несколько дней ездил к себе на родину и встречал там родственника, который по-прежнему потирал руки, то по возвращении он говорил г-же Котар: «Бедняга Рене стал таким вульгарным». «У вас есть тузик? – спросил он, повернувшись к Морелю. – Нет? Тогда играю этим бубновым стариканом». – «У вас пять, вы выиграли!» – «Прекрасная победа, доктор», – сказал маркиз. «Пиррова победа, – отозвался Котар, повернувшись к маркизу и глядя на него поверх лорнета, чтобы оценить эффект от своих слов. – Если у нас еще есть время, – обратился он к Морелю, – я готов дать вам реванш. С меня причитается. Хотя нет, экипажи уже поданы, отложим до пятницы, и я покажу вам один потрясающий фокус». Г-н и г-жа Вердюрен проводили нас во двор. Хозяйка обласкала Саньета, чтобы быть уверенной, что завтра он придет опять. «Вы, кажется, слишком легко одеты, мой мальчик, – сказал мне г-н Вердюрен покровительственным тоном, который оправдывался его солидным возрастом. – Погода как будто переменилась». Эти слова наполнили меня радостью, как будто глубинная жизнь, разнообразные изменения в природе, которые эти слова предвещали, заодно сулили мне перемены в жизни и новые возможности[274]. Стоило только перед отъездом открыть дверь, ведущую в парк, как становилось ясно, что мгновение назад на сцену вышла другая погода; в пихтовом лесу, где когда-то мечтала о Шопене г-жа де Камбремер, задувал свежий ветерок, приносивший летнюю негу, и почти неощутимо, ласкающими плавными движениями, прихотливыми водоворотами, затевал свои легкие ноктюрны. Я отказался от одеяла, на которое в дальнейшие дни мне приходилось соглашаться ради тайных радостей и чтобы спасаться от холода. Все искали и не могли найти норвежского философа. Может, с ним приключилась колика? Или он боялся опоздать на поезд? Или вознесся на небо? Как бы то ни было, никто не успел заметить, как он скрылся, подобно божеству. «Вы не правы, – сказал мне г-н де Камбремер, – на дворе собачий холод». – «Почему собачий?» – спросил доктор. «Берегитесь одышки, – продолжал маркиз. – Моя сестра никогда не выходит из дому по вечерам. Впрочем, она сейчас вообще нехорошо себя чувствует. Не стойте с непокрытой головой, скорей наденьте шляпу». – «Эта одышка не a frigore»[275], – наставительно произнес Котар. «Вот как, – с легким поклоном отозвался г-н де Камбремер, – ну, вам лучше знать…» – «Много будешь знать…» – изрек доктор, хитро поглядывая вокруг из-за лорнета и улыбаясь. Г-н де Камбремер рассмеялся, но продолжал настаивать, уверенный в своей правоте. «Однако, – произнес он, – каждый раз, когда моя сестра выходит из дому вечером, у нее бывает приступ». – «Не будем спорить по пустякам, – возразил доктор, не замечая, что сказал грубость. – И вообще, на морском берегу я медициной не занимаюсь, если меня не позовут к больному. Я здесь на отдыхе». Отдыха у него было даже больше, чем ему, возможно, хотелось. Когда г-н де Камбремер, садясь вместе с доктором в экипаж, сказал ему: «К счастью, неподалеку от нас (не с вашей стороны залива, а с другой, но в этом месте берега сближаются) поселилась еще одна медицинская знаменитость, доктор дю Бульбон», Котар, который обычно, повинуясь деонтологии, воздерживался от критики собратьев, не выдержал и воскликнул, как в тот злосчастный день, когда мы с ним вместе заглянули в маленькое казино: «Но это же не врач! Он практикует какую-то литературную медицину, лечит как ему вздумается, чистое шарлатанство! Впрочем, мы с ним в добрых отношениях. Я бы как-нибудь сплавал на катере с ним повидаться, но мне нужно будет уехать». Но Котар говорил с г-ном де Камбремером о Бульбоне с таким видом, что ясно было: катер, на котором он бы с удовольствием навестил коллегу, напоминал бы тот корабль, который зафрахтовали доктора из Салерно, намереваясь разорить воды, открытые другим литературным врачом, Вергилием, который переманил у них всех больных; корабль тот затонул во время путешествия со всеми докторами на борту[276]. «До свидания, Саньет, дорогой мой, непременно приходите завтра, вы же знаете, что мой муж вас очень любит. Он любит ваш юмор, ваш ум, да, любит, вы сами знаете, он любит изображать грубияна, но без вас он не может обойтись. Первым делом он меня всегда спрашивает: „А Саньет придет? Я так люблю с ним общаться!“» – «В жизни такого не говорил», – сказал Саньету г-н Вердюрен с наигранной откровенностью, которая как будто примиряла слова Хозяйки с тем, как он обращался с Саньетом. Затем он взглянул на часы, явно не желая затягивать прощание в вечерней сырости, и наказал кучерам не тащиться еле-еле, но по склону ехать аккуратно, и заверил нас, что мы будем на станции раньше поезда. Поезд должен был доставить «верных» кого на одну станцию, кого на другую, я выходил последним, потому что дальше Бальбека никто не жил, а первыми покидали поезд Камбремеры. Чтобы на обратном пути не ехать на лошадях до Распельера, они сели в наш поезд на станции Донвиль-Фетерн. На самом деле ближе всех к ним была Ла-Сонь, а не эта станция, которая и от деревни была далековата, а от замка еще дальше. Прибыв на вокзал Донвиль-Фетерн, г-н де Камбремер непременно пожелал дать «на чай», по выражению Франсуазы, милейшему, мягкосердечному, меланхолическому кучеру Вердюренов, потому что г-н де Камбремер был щедр и в этом смысле пошел скорее «в маму». Но видимо, что-то он унаследовал и «от папы»: раздавая деньги, он чувствовал, что, возможно, совершает ошибку, ему было неловко не то за себя, поскольку он плохо видел и мог, например, дать один су, воображая, что дает целый франк, не то за получателя, который не поймет всю ценность полученной суммы. Поэтому он заметил кучеру: «Я дал вам франк, не правда ли?», рассматривая монету в луче света, чтобы «верные» потом могли рассказать об этом г-же Вердюрен. «Все верно? Это в самом деле двадцать су? Мы же проехали не так далеко…» Вместе с г-жой де Камбремер он покинул нас в Ла-Сонь. «Расскажу сестре, что у вас одышка, – повторил он мне, – я уверен, что это ее заинтересует». Я понял, что он имел в виду: ей будет приятно. Его жена, прощаясь со мной, произнесла, пропуская необязательные слова, две фразы из тех, которые тогда резали мне слух даже в письме; теперь-то к ним все привыкли, но в устном виде мне до сих пор чудится что-то невыносимо педантское в их нарочитой небрежности и заученной фамильярности; «Рада, что провела вечер в вашем обществе, – сказала она, – увидите Сен-Лу, передайте привет». Причем она произнесла не Сен-Лу, а Сен-Луп. Так я и не узнал, кто при ней произнес это имя таким образом и с какой стати она решила, что так и надо. Как бы то ни было, несколько недель подряд она говорила «Сен-Луп», и один человек, преклонявшийся перед ней и неразлучный с нею, говорил так же. Когда при них другие говорили: «Сен-Лу», эти двое упорно держались своего варианта и настойчиво повторяли «Сен-Луп», желая не то дать окружающим урок, не то отличаться от них. Но вероятно, более блестящие дамы, чем г-жа де Камбремер, сказали или намекнули ей, что это произношение неправильное, а то, что она принимала за оригинальность, было ошибкой, означавшей, что она не знает правил, принятых в свете, и вскоре г-жа де Камбремер опять стала говорить: «Сен-Лу», а ее поклонник тоже перестал упорствовать, не то потому, что г-жа де Камбремер сделала ему выговор, не то он сам заметил, что она перестала произносить «п» на конце, и решил, что раз уж столь достойная, решительная и самолюбивая дама пошла на такую уступку, то уж, наверно, у нее были на то основания. Самым опасным из ее поклонников был ее муж. Г-жа де Камбремер любила вышучивать окружающих, часто весьма бесцеремонно. Как только она набрасывалась на меня или на кого-нибудь другого, г-н де Камбремер устремлял взгляд на жертву и заливался смехом. Поскольку маркиз страдал косоглазием (а это придает намек на остроумие даже лицу веселящегося дурака), под воздействием смеха на фоне его белков показывались краешки зрачков, в другое время незаметных. Так в просвете небес, затянутых ватой облаков, возникает клочок голубизны. Впрочем, это чуть заметное явление, словно бесценную картину, прикрытую стеклом, защищал монокль. Причем невозможно было разобрать, чего больше в веселье маркиза – благодушия («Вам, прохвост, можно только позавидовать – вы удостоились милостей невероятно остроумной дамы»), ехидства («Да уж, любезнейший, разделали вас под орех, что ж, терпите, так вам и надо!»), услужливости («Я на вашей стороне, а смеюсь только потому, что это просто шутка, но уж в обиду-то я вас не дам»), или безжалостного пособничества («Вмешиваться не хочу и не буду, но, как видите, я веселюсь до отвала над всеми оскорблениями, которые она вам расточает. Лопаюсь от хохота, а значит, я, ее муж, все это одобряю. А если вздумаете заартачиться, это вам с рук не сойдет, милейший. Схлопочете от меня парочку отменных оплеух, а потом отправимся в лес Шантепи и скрестим шпаги»).

С каким бы разнообразием ни истолковывать веселье мужа, прихоти жены быстро шли на убыль. Тогда г-н де Камбремер переставал смеяться, зрачок, показавшийся ненадолго, опять исчезал, а поскольку окружающие за несколько минут успевали отвыкнуть от совершенно белых глаз, то облик этого краснолицего нормандца казался им в одно и то же время безжизненным и восторженным, как будто маркиз только что перенес операцию или молит небеса о мученическом венце.

Глава третья

Печали г-на де Шарлюса. Его мнимая дуэль. Станции «Трансатлантика». Я устаю от Альбертины и хочу с ней порвать.

Мне так хотелось спать, что я еле стоял на ногах. Лифтом, которым я поднялся на свой этаж, управлял не лифтер, а косоглазый посыльный, который затеял разговор и поведал мне, что его сестра все еще живет с очень богатым господином и однажды потеряла голову и решила вернуться домой, но господин поехал к матери косоглазого посыльного и других, более везучих детей, и мать мигом вернула дуреху к ее другу. «Знаете, месье, моя сестра важная дама. Она и на рояле умеет, и по-испански болтает. И вы не поверите, но она ни в чем себе не отказывает, даром что сестра простого служащего, который поднимает вас на лифте; у нее собственная горничная, и меня не ошарашит, если у нее заведется свой экипаж. Видели бы вы, какая она хорошенькая, малость гордячка, но это же и понятно. И веселая такая. Когда уезжает из отеля, завсегда сходит в шкаф или комод, чтобы оставить подарочек на память горничной, которая придет убирать. А бывает, что и в экипаже справит нужду, а потом заплатит кучеру и спрячется где-то рядом, чтобы посмеяться, когда кучер начнет ругаться, ведь ему теперь заново мыть экипаж. Отец у меня тоже молодец, нашел для младшего братишки индийского принца, которого знал когда-то раньше. Это, конечно, не совсем то же самое. Но место у него роскошное. Если бы не поездки, это была бы не работа, а мечта. Только я до сих пор ни с чем. Но кто знает. Семья у меня везучая; может, я когда-нибудь президентом стану. Но я вас втянул в болтовню (я ни слова не сказал и уже задремывал под его излияния). Всего вам доброго, месье. Благодарю, месье. Если бы все были так добры, как вы, на свете бы не было обездоленных. Но как говорит сестра, бедолаги всегда нужны, чтобы теперь, когда я разбогатела, мне было кого помучить. Спокойной ночи, месье».

Быть может, мы каждый вечер рискуем во сне пережить страдания, о которых думаем, что они ничтожны, да и вообще их не было, потому что мы испытали их во сне, а сон, по-нашему, состояние бессознательное[277]. В те вечера, когда я поздно возвращался из Распельера, мне очень хотелось спать. Но с тех пор, как настали холода, заснуть у меня получалось не сразу, потому что от огня было так светло, будто зажгли лампу. Между тем это было всего-навсего яркое пламя, свет от него, слишком сильный, тускнел быстро, как та же лампа или дневной свет с наступлением сумерек, и я вступал в сон, который подобен нашей второй квартире, куда мы удаляемся спать, уходя из первой. Там свои особые звуки, и иногда нас безжалостно будит звон колокольчика, отчетливо долетающий до нашего слуха, даром что никто не звонил. Там свои слуги, свои особые гости, которые заходят за нами, чтобы увести с собой, так что мы уже готовы вскочить, но тут же перекочевываем в первую, вчерашнюю квартиру, и приходится нам признать, что спальня пуста и никто не приходил. Племя, которое там живет, андрогинно, словно племя первых на свете людей. Мужчина мгновенно оборачивается женщиной. Вещи наделены способностью превращаться в людей, враждебных или дружественных. Время, пролетающее для вас, пока вы спите, совершенно не такое, в котором протекает жизнь бодрствующего. Иногда оно идет намного быстрей, четверть часа представляется целым днем, а иногда гораздо медленней, вам кажется, что вы немного вздремнули, а на самом деле проспали целый день. Тогда на колеснице сна вы спускаетесь в такие глубины, в преддверии которых рассудку приходится повернуть назад, и теперь уже воспоминания вас нипочем не догонят. Упряжка сна, словно упряжка солнца, движется ровным шагом, не встречая никакого сопротивления атмосферы, и разве что какой-нибудь камешек-аэролит, запущенный из лазури неведомо кем, долетит до размеренного сна и вынудит его сделать крутой поворот и помчаться назад, к реальности, понестись во всю прыть, пересечь области, соседствующие с жизнью, – там спящий вскоре услышит ее шумы, еще почти неразборчивые, искаженные, но уже различимые, – и стремительно приземлиться посреди пробуждения. И вот на заре вы просыпаетесь от глубокого сна и не знаете, кто вы такой: вы никто, новенький, готовый на все, и из головы вашей выветрилось все прошлое, которое до сих пор было жизнью. Но быть может, еще прекраснее, когда приземляемся мы толчком, пробуждаемся – и мысли, которые посещали нас во сне, прячутся под покровом забвения, не успевают вернуться к нам одна за другой до того, как прервется сон. Тогда из черной грозовой тучи, сквозь которую мы, кажется, пролетели (хотя мы даже не говорим «мы»), мы выныриваем распростертые, бездумные, просто «мы» и ничего больше. Какой удар молота должен был обрушиться на это существо или эту вещь, чтобы ошеломить ее настолько, что из памяти изгладилось все, что она знала, – и чтобы только потом вернулась к ней память, чтобы она пришла в сознание, обрела индивидуальность? А еще для этих двух видов пробужденья нельзя впадать даже в самый глубокий сон, подчиняясь привычке. Ведь все, что опутывает своими сетями привычка, остается под ее надзором, нужно ускользнуть от нее, уснуть, пока воображаешь, что и не думаешь спать, словом, уснуть нечаянным сном, неразлучным с размышленьем. По крайней мере, когда я просыпался так, как сейчас описал, а это со мной приключалось чуть не всякий раз на утро после ужинов в Распельере, все происходило, кажется, именно так, и я готов это засвидетельствовать – я, странное человеческое существо, которое в ожидании смертного часа живет за плотно закрытыми ставнями, ничего не знает о мире, затаилось, как филин, и, как филин, хорошо видит только в темноте. Все происходит, кажется, именно так, но, быть может, только слой пакли помешал спящему подслушать внутренний диалог воспоминаний и непрерывную болтовню сна. Потому что (и это тоже вполне объяснимо при первой разновидности, более просторной, более таинственной, более астральной) в миг пробужденья спящий слышит внутренний голос, который ему говорит: «Вы придете нынче вечером на обед, друг мой? Это было бы так славно!», и думает: «Да, это будет славно, пойду»; а потом пробужденье усиливается и он внезапно спохватывается: «Доктор говорит, бабушке осталось жить всего несколько недель». Он звонит, он плачет при мысли, что к нему придет и станет отвечать не бабушка, как когда-то, не умирающая бабушка, а равнодушный лакей. Словом, когда сон силой воспоминанья и мысли увлекал его так далеко от обитаемого мира сквозь эфир, где он был один, более чем один, и у него не было даже того спутника, в котором узнаешь себя самого, он был вне времени и его измерений. А лакей уже входит, и он не смеет спросить, который час, потому что не знает, спал ли он и сколько часов проспал (а может быть, и сколько дней, он понятия об этом не имеет, потому что возвращается, измучившись телом, отдохнув разумом, истосковавшись сердцем, словно из такого дальнего путешествия, что оно было очень долгим, иначе и быть не могло). Разумеется, можно утверждать, что время одно, по той ничтожной причине, что, взглянув на часы, мы видим, будто прошло четверть часа, а нам казалось – целый день. Но в тот миг, когда мы в этом убедились, мы уже проснулись и окунулись во время проснувшихся людей, а другое время оставили позади. Пожалуй, даже больше чем другое время: другую жизнь. Радости, которые даются нам во сне, мы не вносим в список радостей, выпавших нам на веку. Если вспомнить только самые из них вульгарные, чувственные, то кто из нас, просыпаясь, не раздражался из-за того, что во сне испытал удовольствие, которое, если не желаешь чрезмерно себя изнурять, невозможно в тот же день наяву испытать снова и снова? Это словно утраченная ценная вещь. Мы получаем наслаждение не в нашей жизни, а в другой. Если мы и заносим в бюджет страдания и радости из наших снов (которые, как водится, очень быстро развеиваются при пробуждении), то к нашей повседневной жизни этот бюджет не относится.

Я говорил про два времени, но, может быть, оно одно, и дело не в том, что время проснувшегося человека годится и для спящего, но, может быть, в том, что другая жизнь, та, в которой мы спим, или ее глубинная часть, не подвластна категории времени. Я представлял это себе, когда на утро после обедов в Распельере засыпал таким глубоким сном. И вот почему. Проснувшись, я приходил в отчаяние, видя, что лакей не пришел, хотя я уже звонил раз десять. Он появлялся после одиннадцатого звонка. Десять предыдущих оказывались только возникавшими, пока я еще спал, эскизами желанного звонка сонетки. Просто-напросто мои занемевшие во сне руки оставались в бездействии. И в такие утра (почему я и говорю, что сну, вероятно, неведом закон времени) мои усилия проснуться состояли главным образом в том, что я силился вставить темную непонятную глыбу сна, в котором недавно пребывал, в рамки времени. Это нелегкая задача; сон, которому неведомо, два часа мы проспали или два дня, не предлагает нам никаких точек отсчета. И если мы не найдем их снаружи, то нам не удастся вернуться вовремя, и мы заснем на пять минут, которые покажутся нам тремя часами.

Я всегда говорил (и по моему опыту, так оно и есть), что самое сильное снотворное – это сон. После того как поспишь глубоким сном два часа, повоюешь с множеством великанов, навеки подружишься с массой людей, гораздо труднее проснуться, чем после нескольких граммов веронала. А рассуждая об этом с разными собеседниками, я с удивлением услышал от норвежского философа, который узнал от г-на Бутру, «своего выдающегося коллеги, простите, от своего собрата», что г-н Бутру думает о своеобразных изменениях памяти из-за приема снотворных. «Разумеется, – сказал будто бы г-н Бергсон г-ну Бутру, по словам норвежского философа, – когда снотворные принимают время от времени, в умеренных дозах, они не влияют на память о повседневной жизни, ведь наша память укоренена в нас прочно и глубоко. Но есть другие виды памяти, более поверхностные и менее стабильные. Один мой коллега читает курс древней истории. Он сказал мне, что если накануне принял таблетку снотворного, то на лекции ему трудно бывает вспомнить нужную цитату на древнегреческом. Доктор, прописавший ему эти таблетки, уверял, что они не воздействуют на память. „Возможно, вы считаете так потому, что вам не нужно приводить цитаты на древнегреческом“, – гордо ответил ему историк не без насмешки в голосе».

Не знаю, насколько точно норвежский философ передал разговор г-на Бергсона с г-ном Бутру. При всем своем глубокомыслии, ясном уме и страстной любознательности он мог что-то недопонимать. Мой собственный опыт подсказывает мне обратное. Провалы в памяти наутро после приема некоторых снотворных имеют частичное, но настораживающее сходство с забвением, овладевающим нами, когда мы всю ночь спим здоровым глубоким сном. И в том и в другом случае я забываю не тот стих Бодлера, который меня, признаться, донимает «бряцанием цимбал»[278], и не какую-нибудь теорию одного из упомянутых философов, а реально существующие обыденные вещи, которые меня окружают (когда я сплю) и не видя которых я схожу с ума, а если проснулся после искусственного сна, то забываю не учение Порфирия или Плотина[279] – об этом я могу рассуждать так же, как в прочие дни, – а необходимость ответить на приглашение, полностью изгладившееся из моей памяти. Возвышенные понятия никуда не делись; снотворное вывело из строя мое умение обращаться с мелочами, со всем, что требует быстрого отклика, немедленного поступка, оно не дает мне ухватить память о повседневном. Невзирая на все, что можно сказать о продолжении жизни после разрушения мозга, я замечаю, что каждому повреждению мозга соответствует частица умирания. Мы храним все наши воспоминания, но неспособны извлечь их из памяти, – говорит со слов Бергсона великий норвежский философ, чью речь я не пытался воспроизвести буквально, чтобы еще больше не замедлять повествование…Но неспособны извлечь их из памяти. Но что такое воспоминание, которое невозможно извлечь из памяти? Хорошо, пойдем дальше. Мы не помним наших воспоминаний за последние тридцать лет, но они омывают нас с ног до головы – почему же останавливаться на тридцати годах, почему не продолжить эту предшествующую жизнь до нашего рождения и раньше? Коль скоро я не владею целым пластом воспоминаний, оставшихся позади, коль скоро они для меня невидимы и я не в силах их оживить, с какой стати мне думать, что в этой неведомой мне мешанине не окажется воспоминаний о том, что случилось задолго до моего земного существования? Если во мне и вокруг меня, возможно, витает столько забытых мною воспоминаний, тогда это забвение (во всяком случае, фактическое забвение, ведь я лишен возможности что-либо разглядеть) может распространяться на жизнь, которую я прожил в теле другого человека и даже на другой планете. Одно и то же забвение изглаживает все прошлое. Но тогда что означает бессмертие души[280], на существовании которого настаивал норвежский философ? У существа, которым я стану после смерти, не больше причин воспоминать о человеке, которым я был с тех пор, как родился, чем у меня о том, кем я был в предыдущей жизни.

Вошел лакей. Я не сказал ему, что несколько раз звонил, ведь я понимал, что до сих пор мне снилось, будто я звоню. Между тем меня пугало, что во сне я видел все с такой ясностью, как в сознании. А может ли сознание быть таким же иллюзорным, как сон?

Зато я спросил у лакея, кто так много раз звонил ночью. Он возразил, что никто и что может это доказать, потому что звонки отмечаются в «таблице». А ведь я слышал повторяющиеся отчаянные звонки, они еще дребезжали у меня в ушах; в дальнейшем я различал их еще несколько дней. Но редко бывает, чтобы сон запускал в последующие часы бодрствования воспоминания, которые не умерли вместе с ним. Эти аэролиты можно пересчитать по пальцам. Если это идея, которую сконструировал сон, она быстро распадается на тончайшие, навсегда исчезающие из виду частицы. Но в моем случае сон изготовил звуки. Они материальнее, проще и не такие хрупкие. Я удивился, узнав от лакея, что время довольно раннее. Тем не менее я чувствовал себя отдохнувшим. Легкий сон длится долго, ведь он нечто среднее между сном и бодрствованием, о котором хранит немного расплывчатое, но постоянное представление, и чтобы подарить нам отдохновение, ему требуется бесконечно больше времени, чем глубокому сну. Я чувствовал себя прекрасно по другой причине. Чтобы ощутить мучительную усталость, достаточно вспомнить, что вы устали, зато сто́ит только сказать себе: «я отдохнул», чтобы почувствовать себя отдохнувшим. Так вот, мне снилось, что г-ну де Шарлюсу сто десять лет и он только что дал парочку оплеух собственной матери, что г-жа Вердюрен купила за пять миллиардов букетик фиалок, так что я был уверен, что крепко спал и видел сон, который не вяжется ни с моими вчерашними впечатлениями, ни с тем, что может случиться в обыденной жизни, и этого мне было довольно, чтобы чувствовать себя полностью отдохнувшим.

Мама не понимала, почему г-н де Шарлюс с таким постоянством посещает Вердюренов, и я бы ее немало удивил, если бы рассказал ей (в тот самый день, когда была заказана шляпка для Альбертины, о чем сама Альбертина не знала, потому что я готовил ей сюрприз), с кем г-н де Шарлюс пришел пообедать в одном из кабинетов бальбекского Гранд-отеля. Приглашенный был не кто иной, как лакей кузины Камбремеров. Этот лакей был одет весьма элегантно, и когда он шел через холл, в глазах туристов он воплощал образ светского человека, как сказал бы Сен-Лу. Даже юные рассыльные, «левиты», толпой спускавшиеся в этот миг по ступеням дворца, поскольку пришло время их смены, не обратили внимания на двух новых посетителей, один из которых, г-н де Шарлюс, всем своим видом настойчиво демонстрировал, что он и сам ими не интересуется. Он невозмутимо пролагал себе путь сквозь их гурьбу. «Цветите, племени священного надежда», – проговорил он, припомнив стих Расина, в оригинале имевший совершенно другой смысл[281]. – «Простите?» – переспросил лакей, не слишком сведущий в классике. Г-н де Шарлюс не ответил, потому что из гордости не обращал внимания на вопросы, и шагал вперед, словно был единственным постояльцем отеля и на свете не существовало никого, кроме него, барона де Шарлюса. Но, продолжив слова Елисаветы: «Входите, девушки», он почувствовал, что с него довольно, и не добавил: «Их надобно позвать», потому что эти дети еще не достигли возраста полноценной любви, который нравился г-ну де Шарлюсу. Впрочем, когда он написал лакею г-жи де Шеврени, не сомневаясь в его уступчивости, он надеялся, что молодой человек окажется более мужественным. При встрече он обнаружил, что тот куда женоподобнее, чем ему бы хотелось. Он сказал лакею, что перепутал его с кем-то другим, потому что знал с виду другого лакея г-жи де Шеврени, которого он и в самом деле раньше заметил в экипаже. Тот был на вид неотесанный мужлан, полная противоположность этому, который считал, что его слащавые ужимки – признак превосходства и, полагая, что именно эти достоинства светского человека привлекли г-на де Шарлюса, даже не понял, кого барон имеет в виду. «Но у меня только один товарищ, и на него вы не позаритесь, он грубый деревенский увалень». При мысли, что барона заинтересовал, по-видимому, этот грубиян, он почувствовал себя уязвленным. Барон об этом догадался и расширил область своих исканий: «Но я не говорю, что ищу знакомства только с людьми госпожи де Шеврени, – сказал он. – А не могли бы вы здесь или в Париже, потому что вы ведь скоро уезжаете, представить мне как можно больше ваших товарищей из разных домов?» – «О нет, – отвечал лакей, – я не общаюсь с людьми моего сословия. Я с ними разговариваю только по службе. Но есть один весьма порядочный человек, с которым я бы мог вас познакомить». – «Кто?» – спросил барон. «Принц Германтский». Г-н де Шарлюс был раздосадован, что его хотят свести с человеком далеко не молодым, тем более что в этом случае он не нуждался в рекомендации лакея. Он сухо отклонил предложение, но светские претензии юноши не обескуражили его, и он заново принялся ему объяснять свои желания, тип, характер, кто-нибудь вроде жокея и т. п. Опасаясь, как бы его не услышал проходивший мимо нотариус, он счел за благо схитрить и показать, что речь идет совсем не о том, о чем можно подумать, и настойчиво, но как бы ни к кому не обращаясь, а продолжая начатый разговор, произнес: «Да, несмотря на годы, я по-прежнему собираю безделушки, обожаю красивые вещички, с ума схожу по старинной бронзе, по какой-нибудь антикварной люстре. Обожаю прекрасное». Но чтобы лакей понял, почему он так поспешно перевел разговор, г-н де Шарлюс напирал на каждое слово и вдобавок, желая, чтобы нотариус его услышал, не выговаривал, а выкрикивал слова, так что более искушенное ухо легко улавливало то, что таила от слуха должностного лица вся эта мизансцена. Нотариус и прочие постояльцы ни о чем не догадались, все они приняли хорошо одетого лакея за элегантного иностранца. Светские люди заблуждались и принимали его за шикарного американца, зато уж слуги с первого взгляда признавали в нем своего, подобно тому как каторжник признает каторжника, и даже быстрее, и на расстоянии чуяли его по запаху, как зверь чует другого зверя. Старшие официанты насторожились. Смотритель винного погреба пожал плечами и, прикрыв рот рукой (так ему казалось вежливее), во всеуслышание произнес обидную фразу. И даже наша старая и подслеповатая Франсуаза, идя мимо лестницы обедать «к курьерам», подняла голову, признала слугу в человеке, о котором обитатели отеля ничего подобного бы не заподозрили, подобно тому как старая кормилица Эвриклея узнала Одиссея задолго до пирующих женихов, и, видя, как рядом с ним как ни в чем не бывало шествует г-н де Шарлюс, изменилась в лице, словно внезапно все услышанные ею грязные слухи, которым она не верила, теперь приобрели в ее глазах прискорбное правдоподобие. Она никогда не говорила об этом случае ни со мной, ни с кем другим, но наверняка он вызвал у нее в мозгу напряженную работу мысли, потому что позже, в Париже, стоило ей увидать Жюпьена, которого она раньше так любила, она всегда обходилась с ним вежливо, но холодно и с изрядной дозой сдержанности. И другого человека этот же случай подвиг на откровенность; человек этот был Эме. Когда я поравнялся с г-ном де Шарлюсом, он, полагая, что мы с ним еще не виделись, крикнул мне, подняв руку: «Добрый вечер!» с равнодушием, быть может наигранным, важного вельможи, который полагает, что ему все дозволено, и не находит нужным таиться. Эме тем временем недоверчиво на него смотрел и заметил, что я поздоровался с его спутником, в котором он безошибочно распознал слугу; тем же вечером он меня спросил, кто это был. Дело в том, что с некоторых пор Эме полюбил со мной болтать или, как он сам выражался, желая, по-видимому, подчеркнуть философский, по его мнению, характер наших бесед, «рассуждать». Однажды я ему сказал, что мне неловко с ним разговаривать, когда он стоит передо мной, пока я обедаю, вместо того чтобы сесть рядом и разделить со мной трапезу, и он объявил, что никогда не видел посетителя, который бы «рассуждал так справедливо». В тот момент он болтал с двумя официантами. По какой-то неведомой причине они мне поклонились; их лица были мне незнакомы, хотя в звучании их голосов мне почудилось нечто знакомое. Эме отчитывал обоих за их помолвки, которых не одобрял. Он пригласил меня в свидетели, я возразил, что не могу иметь своего мнения, поскольку с ними незнаком. Они напомнили мне свои имена и сообщили, что часто прислуживали мне в Ривбеле. Но один из них с тех пор отпустил усы, а другой, наоборот, сбрил усы и коротко подстригся, а потому, хотя на плечах у них сидели все те же головы, что в Ривбеле (а не поддельные, как в реставрированном соборе Парижской Богоматери)[282], они оставались для меня такими же невидимыми, как ускользающие от самых тщательных обысков вещицы, которые валяются никем не замеченные у всех на глазах, на камине[283]. Как только я узнал их имена, я тут же узнал смутную мелодию их голосов, потому что увидал их прежние лица, пояснявшие эту музыку. «Хотят жениться, а сами даже по-английски не говорят!» – сказал Эме, не знавший, что я не очень-то разбираюсь в гостиничном деле и плохо понимаю, почему, не владея иностранными языками, нельзя рассчитывать на повышение. Мне казалось, он легко выяснит, что новый посетитель – г-н де Шарлюс, и я даже полагал, что он вспомнит барона, которому прислуживал в ресторане, когда тот во время моего первого пребывания в Бальбеке приезжал навестить г-жу де Вильпаризи. Но Эме не помнил барона де Шарлюса, и, более того, его имя, судя по всему, произвело на него глубокое впечатление. Он сказал, что завтра поищет у себя одно письмо, которое я, возможно, смогу ему пояснить. Я удивился, тем более что г-н де Шарлюс, когда в первый мой приезд в Бальбек он принес мне почитать книгу Берготта, особо указал, что вернуть ее должен Эме, а позже, видимо, подзывал его к своему экипажу, когда приезжал шпионить в парижский ресторан, где мы обедали с Сен-Лу и его подругой. Правда, Эме не исполнил его поручения: в первом случае он уже спал, во втором обслуживал посетителей. Все же я очень усомнился в его искренности, когда он стал уверять, что не знает г-на де Шарлюса. С одной стороны, он, скорее всего, понравился барону. Как все старшие по этажу в бальбекском отеле, как многие лакеи принца Германтского, он принадлежал к более древней, а следовательно, более благородной породе, чем принц. Когда в ресторане вы заказывали отдельный кабинет, сперва вам казалось, что вы один. Но вскоре вы замечали в буфетной статного метрдотеля, точь-в-точь терракотовая этрусская статуя, воплощением которой был Эме, несколько постаревший из-за избытка шампанского и предвидящий времена, когда ему понадобятся воды Контрексевиля[284]. Посетителям требовалось только, чтобы им подали угощение. Молодые, старательные, торопливые посыльные, которых в городе ждали любовницы, тут же ускользали. Поэтому Эме упрекал их в недостатке серьезности. И он имел на это право. Он сам был безупречно серьезен. У него были жена и дети, он стремился к преуспеянию ради них. Поэтому когда иностранец или иностранка делали ему авансы, он шел навстречу, даже если приходилось задержаться на всю ночь. Работа прежде всего. Он был настолько во вкусе г-на де Шарлюса, что, когда стал уверять, будто не знает его, я заподозрил Эме во лжи. Но я ошибался. Докладывая, что Эме уже спит (или вышел), грум (получивший от него на другой день нагоняй) говорил чистую правду. Но воображение преувеличивает реальность. И замешательство грума, несмотря на искренность его извинений, задев, по-видимому, больное место г-на де Шарлюса, ранило чувства, о которых Эме даже не догадывался. Кроме того, мы помним, что Сен-Лу помешал Эме подойти к экипажу, в котором г-н де Шарлюс, уж не знаю каким образом добывший новый адрес метрдотеля, испытал новое разочарование. Нетрудно себе представить, как удивился ничего не заметивший Эме, когда вечером того дня, когда я обедал в обществе Сен-Лу и его подруги, получил письмо, запечатанное гербом Германтов; я процитирую несколько отрывков из этого письма как пример одностороннего безумия, владеющего умным человеком, который обращается к рассудительному глупцу. «Месье, несмотря на усилия, которые немало бы удивили людей, понапрасну пытающихся попасть ко мне в дом или со мной раскланяться, мне не удалось добиться вашего согласия выслушать объяснения, коих вы у меня не просили, но ради моего и вашего достоинства я почитал нужным их вам сообщить. Поэтому я напишу вам то, что проще было бы высказать устно. Не скрою, что, когда я увидел вас в Бальбеке впервые, ваше лицо показалось мне антипатичным». Далее следовали рассуждения о сходстве с покойным другом, замеченном лишь при второй встрече, причем к этому другу г-н де Шарлюс был очень привязан. «Тогда меня осенила мысль, что вы бы могли, ничуть не поступаясь своей профессией, приходить ко мне играть в карты, которыми бодрый друг мой умел развеять мою печаль, и мне казалось бы, что он не умер. Какие бы вы ни строили предположения, более или менее дурацкие, более, чем понимание возвышенного чувства, доступные уму слуги (который даже звания этого не заслуживает, потому что не пожелал услужить), вы, вероятно, вообразили себя важной особой, поскольку не знали, кто я и что собой представляю, и потому передали мне, когда я просил вас принести мне книгу, что вы уже легли; но напрасно вы вообразили, что дурное поведение добавит вам обаяния, коего вы, между прочим, совершенно лишены. Тем бы дело и кончилось, если бы на другое утро мне не удалось с вами переговорить. Ваше сходство с моим бедным другом настолько бросалось в глаза, что искупало даже невыносимую выпяченность вашего подбородка, и я понял, что это он, мой покойный друг, передал вам свое выражение лица, чтобы я сумел его уловить и чтобы вы не упустили выпавший вам единственный в своем роде шанс. В самом деле, поскольку вопрос исчерпан и у меня не будет другого случая повстречать вас в этой жизни, я не хочу примешивать ко всему этому грубые корыстные мотивы; знайте, что я верю в возможность общаться со святыми и в их желание вмешиваться в судьбу живых, и я был бы счастлив внять мольбе покойного, который просил меня обходиться с вами так, будто это он сам, а у него был свой экипаж, была прислуга, и он считал вполне естественным, чтобы я уделял ему бо́льшую часть моих доходов: ведь я любил его как сына. Но вы рассудили по-другому. На мою просьбу принести книгу вы передали, что у вас дела в другом месте. А нынче утром, когда я попросил вас подойти к моему экипажу, вы – надеюсь, это не звучит как святотатство – отреклись в третий раз. Уж простите, но я не кладу в конверт щедрые чаевые, которые намеревался вам уделить в Бальбеке и в которых мне так тягостно отказывать человеку, с которым я в свое время готов был разделить все, что имею. Напоследок скажу, что вы можете избавить меня от четвертой напрасной попытки повидаться с вами в вашем ресторане, на которую у меня уже недостанет терпения. (В этом месте г-н де Шарлюс приводил свой адрес, часы, в которые его можно застать и т. п.) Прощайте, месье. Мне кажется, что, будучи так похожи на друга, которого я утратил, вы не можете оказаться совершенным глупцом, иначе физиогномика не что иное, как лженаука, а посему я убежден, что когда-нибудь вы припомните этот эпизод не без сожалений и не без угрызений совести. Что до меня, уверяю вас со всей искренностью, я не испытываю ни малейшей обиды. Я предпочел бы, чтобы мы расстались на менее печальной ноте, чем имевшая место третья бесплодная попытка. Я скоро о ней забуду. Мы, как те корабли, которые вы, надо думать, наблюдали иногда в Бальбеке, повстречались на мгновение; нам обоим было бы лучше остановиться, но один из нас рассудил иначе; вскоре эти корабли не увидят друг друга даже на горизонте, и воспоминание о встрече изгладится из их памяти, но перед окончательной разлукой суда салютуют друг другу, и в этом назначение настоящего письма, месье, которое шлет вам с пожеланиями всего доброго барон де Шарлюс». Эме даже не дочитал это письмо до конца, ничего в нем не понял и заподозрил мистификацию. Когда я ему объяснил, кто такой барон, он призадумался и пожалел, что и предрекал г-н де Шарлюс. Я даже не поручусь в том, что он не написал письмо с извинениями человеку, который раздает друзьям экипажи. Но г-н де Шарлюс тем временем успел познакомиться с Морелем. Кстати, отношения его с Морелем были, возможно, платоническими, так что иногда г-н де Шарлюс искал себе на один вечер спутника, подобного тому, с кем я недавно встретил его в холле. Но он уже не мог не питать к Морелю неистового чувства, которое несколькими годами раньше, когда он еще был свободен, жаждал обрушить на Эме; под влиянием этого чувства было написано письмо, которое вызвало у меня неловкость за него, когда метрдотель мне его показал. Из-за того, что любовь г-на де Шарлюса была неприемлема для общества, это письмо было душераздирающим примером равнодушной и мощной силы, движущей потоками страсти, которые подхватывают влюбленного, как пловца, и вот уже он незаметно для себя теряет из виду землю. Конечно, когда речь идет о любви обычного человека и влюбленный, непрестанно изобретающий собственные желания, сожаления, разочарования, замыслы, выстраивает целый роман вокруг незнакомой женщины, его страсть тоже может раздвинуть ножки циркуля на изрядное расстояние. И все же это расстояние особенно увеличилось из-за необщепринятого характера страсти и из-за того, что слишком уж разным было общественное положение г-на де Шарлюса и Эме.

Каждый день я отправлялся на прогулки с Альбертиной. Она решила вернуться к живописи и первым делом решила изобразить церковь Святого Иоанна в деревне Сен-Жан де ла Эз, ныне заброшенную и мало кому известную; ее местоположение трудно обозначить, отыскать ее без проводника невозможно, добираться до нее приходится долго, больше получаса от станции Эпревиль, а затем, миновав последние дома деревни Кетольм, еще идти и идти. Насчет названия Эпревиль книга кюре и разъяснения Бришо расходились. Кюре полагал, что Эпревиль было современным вариантом древнего Спревилла, а Бришо возводил это название к Апривилле. В первый раз мы поехали по маленькой железнодорожной ветке в сторону, противоположную Фетерну, то есть к Гратвасту. Но стояла жара, и отправляться в путь даже сразу после завтрака было ужасно. Я бы предпочел не уезжать так рано; ослепительный раскаленный воздух навевал мечты о безделье и прохладе. Он затоплял наши с мамой спальни; они выходили на разные стороны, и температура в них была разная, как в водолечебницах.

Мамина туалетная комната, украшенная фестонами ослепительно-белого, прямо-таки мавританского солнечного света, была словно погружена на дно колодца; причиной тому были четыре оштукатуренные стены, на которые она выходила, и лишь наверху, в пустом квадратике окна, видно было небо, чьи мягкие слоистые волны набегали одна на другую, и казалось (потому что хотелось искупаться), будто оно раскинулось над террасой или что там, внизу, отраженный в зеркале, приделанном к окну, плещется бассейн, полный голубой воды, предназначенной для омовений. Несмотря на обжигающую температуру, мы поспешили на поезд, отправлявшийся в час. Но Альбертине было очень жарко в вагоне, еще жарче во время долгой пешей прогулки, и я опасался, как бы она не простудилась, когда окажется в сырой лощине, куда не проникает солнце. С другой стороны, я с первых наших походов к Эльстиру понял, что она ценит, не говоря уж о роскоши, даже скромный комфорт, которого из-за своего безденежья лишена, поэтому заранее договорился с одним бальбекским каретником, что он будет каждый день присылать за нами экипаж. Чтобы было не так жарко, мы выбрали путь через лес Шантепи. Бесчисленные птицы, обычные и полуморские, перекликались, невидимые, в кронах вокруг нас, навевая покой, какой ощущаешь, если зажмуришься. Я слушал этих Океанид, сидя рядом с Альбертиной, в ее цепких объятиях в глубине экипажа. А когда я случайно замечал одну из этих музыкантш, перелетавших с листка на листок, трудно было углядеть связь между ней и ее песней, и не верилось, что источник пения кроется в этом подпрыгивающем тельце, таком неприметном, удивленном, с неподвижными глазками. Подъехать к самой церкви экипаж не мог. Я просил остановиться на выезде из Кетольма и прощался с Альбертиной. Дело в том, что она меня несколько испугала, когда сказала про церковь, как раньше говорила про другие памятные здания или картины: «Какая радость будет осматривать ее вместе с вами!» Я чувствовал, что не в силах дать ей эту радость. Прекрасное радовало меня, только если я был один или вел себя так, будто я один, и молчал. А она воображала, будто способна чувствовать искусство благодаря мне, но ведь это чувство не передается таким образом, и я решил, что благоразумней будет говорить ей, что я уезжаю, заеду за ней в конце дня, а теперь мне нужно вернуться в экипаж и заглянуть с визитом к г-же Вердюрен, или к Камбремерам, или провести часок с мамой в Бальбеке – но никак не дальше. Во всяком случае, так бывало в первое время. Дело в том, что однажды Альбертина стала капризничать и сказала мне: «Какая досада, что в природе все устроено так нелепо и Сен-Жан де ла Эз расположен в одной стороне, а Распельер совсем в другой, и надо выбирать что-то одно и торчать там целый день»; обзаведясь для нее шляпкой и вуалью, я заказал автомобиль в Сен-Фаржо (согласно книге кюре, он изначально назывался Санктус Ферреолюс). Альбертина ни о чем не догадывалась и, зайдя за мной, удивилась, когда перед отелем затарахтел автомобиль, а уж когда узнала, что автомобиль заказан для нас, пришла в восторг. Я на минуту пригласил ее к себе в номер. Она прыгала от радости. «Мы поедем к Вердюренам?» – «Да, но раз уж вы поедете в автомобиле, вам следует одеться по-другому. Вот, с этим вам будет лучше». И я достал припрятанные шляпку и вуаль. «Это для меня! Ох, как мило!» – воскликнула она, бросившись мне на шею. На лестнице нам встретился Эме; элегантность Альбертины и наше транспортное средство наполнили его гордостью, потому что автомобили были еще в Бальбеке редкостью, и он не отказал себе в удовольствии спуститься по лестнице позади нас. Альбертине хотелось немного покрасоваться в своем новом облике, и она попросила меня опустить верх автомобиля, а потом мы его подняли, чтобы чувствовать себя свободнее вдвоем. «Ну-ка, – обратился Эме к механику[285], с которым он не был знаком и который не шевельнулся, – ты не слышал, что тебе велели опустить верх?» Надо сказать, что Эме, умудренный жизнью в отеле, где он дослужился до весьма высокого положения, был не так робок, как кучер фиакра, для которого и Франсуаза была «дамой»; несмотря на то что его никто не представлял плебеям, он, видя их в первый раз, называл их на «ты», и непонятно было, чем это было продиктовано – аристократическим презрением или простонародным братским чувством. «Я занят, – отвечал шофер, не знавший меня в лицо. – Дожидаюсь мадмуазель Симоне. Этого месье я везти не могу». Эме взорвался: «Ах ты балда, – возразил он механику, мгновенно его убедив в своей правоте, – это и есть мадмуазель Симоне, а месье, велевший тебе опустить верх, – твой клиент». Эме не питал особой симпатии к Альбертине, но гордился, что у меня такая нарядная спутница; он небрежно бросил шоферу: «Таких-то принцесс ты бы не прочь каждый день возить!» Я впервые ехал в Распельер не один, как ездил раньше, пока Альбертина писала; теперь она пожелала поехать со мной. Она считала, что по дороге мы вполне можем останавливаться то тут, то там, но ей казалось немыслимо начать с Сен-Жан де ла Эз, то есть поехать в другую сторону и совершить прогулку, для которой был отведен другой день. Однако теперь она узнала от механика, что ничего нет проще, чем доехать до церкви Святого Иоанна, это займет всего минут двадцать, и если нам захочется, мы сможем остаться там на несколько часов или уехать еще дальше, потому что от Кетольма до Распельера всего-то минут тридцать пять дороги. Мы поняли это, как только машина рванулась вперед и в один прыжок оказалась на расстоянии, которое превосходная лошадь покрыла бы за двадцать шагов. Расстояния для нас определяются соотношением пространства и времени и меняются вместе с этим соотношением. Мы выражаем трудности, связанные с переездом с места на место, в лье или в километрах, но как только трудности уменьшаются, то и расстояния становятся короче. Искусство тоже меняется: деревушка, расположенная, казалось, на другом краю света от другой деревушки, оказывается ее соседкой в пейзаже, границы которого расступились. И уж во всяком случае, узнав, что существует вселенная, где дважды два равно, например, пяти, а кратчайший путь из одного пункта в другой не обязательно прямая линия, Альбертина удивилась бы гораздо меньше, чем когда услыхала от механика, что в один и тот же день можно поспеть в Сен-Жан и в Распельер, Дувиль и Кетольм, Сен-Марс-ле-Вьё и Сен-Марс-ле-Ветю, Гурвиль и Бальбек-ле-Вьё, Турвиль и Фетерн: пленники, доныне так же наглухо запертые в камере отдельных суток, как когда-то Мезеглиз и Германт, недоступные взгляду одних и тех же глаз в один и тот же день, теперь благодаря гиганту в семимильных сапогах вышли на свободу и окружили час нашего полдника своими башенками, колокольнями и старинными садами, которые вскоре обнаружились за чащей соседнего леса.

Добравшись до въезда на дорогу, тянувшуюся над обрывом, авто взобралось на нее одним рывком, взвыв так, будто точат нож; море тем временем опускалось под нами все ниже, расступалось все шире. Старинные неотесанные домики Монсюрвана побежали нам навстречу, и каждый прижимал к себе кто виноградник, кто розовый куст; пихты Распельера заколыхали свои ветви сильнее, чем под вечерним ветром, и разбежались от нас во все стороны, а новый слуга, которого я еще никогда не видел, вышел на крыльцо, чтобы отворить нам дверь, пока сын садовника, проявляя ранний интерес к технике, пожирал глазами место, где прятался двигатель. Мы не знали, застанем ли г-жу Вердюрен, потому что принимала она по понедельникам, а в другие дни приезжать к ней без предупреждения было неразумно. Разумеется, «в принципе» она сидела дома; между прочим, это выражение употребляла г-жа Сванн в те времена, когда тоже стремилась создать свою «тесную компанию» и заманивать клиентов, сидя сложа руки, хотя часто эта уловка не окупалась; правда, Одетта из упрямства говорила «из принципа», а не «в принципе», а значило это попросту «как правило», то есть допускало множество исключений. Мало того, что г-жа Вердюрен любила выезжать, она еще и чрезвычайно широко трактовала долг гостеприимства, и когда днем принимала гостей, то сразу после кофе, ликеров и сигарет, несмотря на то что из-за жары и полных желудков гостями овладевала ленивая истома и они рады были бы сквозь листву полюбоваться с террасы, как проплывает по эмалевому морю пакетбот из Джерси, по плану требовалось совершить одну из многочисленных прогулок, для которой посетителей силой усаживали в экипаж и влекли против их воли в тот или другой живописный уголок, которыми изобилуют окрестности Дувиля. Когда гостям удавалось встать с места и погрузиться в экипаж, эта вторая часть праздника, в сущности, приносила им не меньше удовольствия, чем первая: после лакомой еды, тонких вин и пенного сидра нетрудно было упиваться чистым морским ветерком и великолепием здешних мест. Г-жа Вердюрен демонстрировала их приезжим почти как окраинные земли ее собственных угодий, которые никак нельзя не осмотреть, раз уж вы приехали к ней пообедать, и наоборот, их невозможно было увидеть, если вы не были приняты у Хозяйки. Эта претензия на единоличное право владения окрестностями, а также игрой Мореля, а до него Дешамбра, и вовлечение пейзажей в тесную компанию хозяйки была, пожалуй, не так уж и нелепа, как казалось на первый взгляд. Г-жа Вердюрен насмехалась не только над дурным вкусом Камбремеров, который, по ее мнению, проявлялся в обстановке Распельера и планировке сада, но еще и над недостатком предприимчивости в прогулках по округе, которые они совершали одни или с друзьями. С ее точки зрения, только теперь, когда она приютилась в Распельере со своими присными, поместье начинало обретать предначертанный ему вид, между тем как Камбремеры, без конца разъезжая в своей коляске вдоль железнодорожных путей, по берегу моря, по единственной на всю округу уродливой дороге, не знали этих краев, хоть и жили здесь постоянно. И в этом утверждении была, пожалуй, своя правда. Из косности, недостатка воображения, нелюбопытства к природе, которая всегда рядом, а потому кажется банальной, Камбремеры выбирались из дому всегда в одни и те же места и по одним и тем же дорогам. Разумеется, они потешались над самомнением Вердюренов, собиравшихся открыть им глаза на их собственные владения. Но если бы дошло до дела, ни они, ни даже их кучер не сумели бы доставить гостей в те великолепные и отчасти укромные уголки, куда возил нас г-н Вердюрен: то он поднимал шлагбаум, ограждавший частную, но заброшенную собственность, куда никто, кроме него, не отважился бы сунуться, то приглашал нас спешиться и пойти по дорожке, недоступной для экипажа, но в награду нам открывался изумительный вид. Впрочем, заметим, что сад в Распельере являл собой что-то вроде краткого изложения всех прогулок, доступных на много километров вокруг. Во-первых, дело было в его местоположении на возвышенности: с одной стороны он выходил на долину, с другой на море, а кроме того, даже с одной и той же стороны, например, со стороны моря, просеки между деревьями были проложены так, чтобы в этом просвете виднелся один горизонт, а в том открывался другой. На смотровых площадках были скамьи, и все по очереди садились на ту, с которой виден то Бальбек, то Парвиль, то Дувиль. Даже продвигаясь в одном и том же направлении, вы обнаруживали скамью иной раз почти на верхушке скалы, иной раз в стороне. С той, что в стороне, видна была зелень на переднем плане и горизонт, раскинувшийся так широко, что шире уже, кажется, некуда, но если вы шли по тропинке дальше и добирались до следующей скамейки, то обзор неимоверно расширялся, и взгляд ваш обнимал всю бескрайнюю морскую гладь. Оттуда вы различали даже шум волн, не долетавший до более отдаленных частей сада, где вы могли еще видеть волны, но слышать их уже не могли. У обитателей Распельера эти отдохновенные уголки назывались «видами». И впрямь, замок объединил вокруг себя самые прекрасные «виды» на ближние земли, пляжи и леса, из-за отдаленности своей казавшиеся маленькими, как те уменьшенные копии наиболее знаменитых памятников из разных стран, что были собраны Адрианом на его вилле[286]. Имя, следовавшее после слова «вид», не обязательно обозначало какое-нибудь место на этом же берегу; часто это был противоположный берег залива, и, несмотря на обширность пространства, можно было разглядеть подробности его рельефа. Так что иногда вы брали книгу в библиотеке г-на Вердюрена и шли почитать часок туда, где был «вид на Бальбек», а в другой раз, если погода была ясная, отправлялись пить ликеры к «виду на Ривбель», лишь бы не было слишком сильного ветра, потому что, несмотря на деревья, росшие с обеих сторон, ветер там был довольно резкий и холодный. Что до прогулок в экипаже, которые г-жа Вердюрен устраивала во второй половине дня, если по возвращении она обнаруживала визитную карточку какого-нибудь светского знакомого, который заглянул «по дороге с побережья», то, притворяясь, будто довольна, она на самом деле приходила в отчаяние, что пропустила его визит, и (даром что он заглянул просто «осмотреть дом» или мимоходом познакомиться с хозяйкой известного артистического салона, с которой в Париже общаться не полагалось) тут же наказывала г-ну Вердюрену пригласить его на обед в ближайшую среду. Часто такой турист собирался уехать еще до среды или избегал поздних возвращений из гостей, и тогда г-жа Вердюрен договаривалась с ним, что он заглянет к ней на завтрак в субботу. Такие завтраки устраивались нечасто; самые блестящие из тех, что я знал, бывали у принцессы Германтской, у г-жи де Галифе и у г-жи д’Арпажон. Но здесь-то был не Париж, и благодаря очарованию окружающей обстановки мне казался привлекательнее не только сам завтрак, но и гости, которые на него пожаловали. Встреча с каким-нибудь светским знакомым в Париже не доставила бы мне никакого удовольствия, но в Распельер он приезжал издалека, минуя Фетерн или лес Шантепи, и потому наша встреча оказывалась приятнее, важнее, превращалась в радостное событие. Иногда это был кто-нибудь знакомый мне, как мои пять пальцев, и ради того, чтобы повидаться с ним у Сваннов, я и шагу бы не сделал. Но на этой скале его имя звучало по-другому, как как звучит по-другому имя актера, много раз виденного в театре, когда видишь его, напечатанное другим цветом на афише внеочередного гала-представления, где его известность во много раз возрастает благодаря неожиданному контексту. Поскольку в деревне не принято стеснять себя, светские знакомые часто брали на себя смелость привозить друзей, у которых гостили, и потихоньку объясняли г-же Вердюрен, что им неловко было бросить тех, кто их у себя принимает; а гостеприимным хозяевам они, наоборот, как будто оказывали своего рода любезность, даря им посреди монотонной курортной жизни удовольствие поездки в прибежище жизни духовной, посетить великолепный замок и полакомиться отменным угощением. Сразу же составлялась компания из нескольких заурядных, но вполне достойных людей; и если крошечный садик с несколькими деревцами, который в деревне показался бы убогим, представляет собой нечто невыразимо прелестное на авеню Габриэль или на улице Монсо, где подобную роскошь могут себе позволить одни мультимиллионеры, то господа, в парижской гостиной отодвинутые на второй план, точно так же являли все свои достоинства, стоило им как-нибудь под вечер заглянуть в Распельер. Они рассаживались вокруг стола, покрытого скатертью, вышитой красными нитками, среди стен, расписанных гризайлью, им тут же подавали блины, нормандские слойки, пироги с вишнями, подобными коралловым жемчужинам, пудинги «дипломат»[287], и едва им, как всем остальным, открывалась глубокая лазурная чаша, на которую выходили окна, гости перерождались, преображались до неузнаваемости и мгновенно обретали куда большую ценность. Более того, приезжая в понедельник к г-же Вердюрен, те самые гости, которые в Париже скользили скучающим взглядом по привычным элегантным упряжкам, поджидающим у какого-нибудь роскошного отеля, чувствовали, как трепещет у них сердце при виде двух-трех невзрачных рыдванов, расположившихся под высокими пихтами перед замком Распельер. Наверняка впечатления светских завсегдатаев вновь обретали свежесть благодаря обрамлявшей замок непривычной природе. К тому же скверный экипаж напоминал о прекрасной прогулке и об изрядной «сумме», о которой договаривались с кучером, требовавшим «столько-то» за день работы. Но легкий всплеск любопытства к новым гостям, которых еще невозможно было разглядеть, был вызван еще и тем, что все гадали: «Кто это будет?»; ответить на этот вопрос было мудрено, потому что неизвестно было, кто приехал на неделю погостить у Камбремеров или в другом месте, а между тем в уединенной деревенской жизни встреча с теми, кого давно не видал, или знакомство с новым человеком ничуть не навевает скуку, как в парижской суете, а напротив, восхитительно нарушает тягучую пустоту слишком одинокого существованья, в котором радуешься даже приходу почтальона. А день, когда мы приехали в Распельер на автомобиле, был не понедельником, и г-на и г-жу Вердюрен терзала, вероятно, жажда общества им подобных, которая одолевает и мужчин, и женщин и побуждает выброситься из окна больного, запертого вдали от родных в больнице во имя целебного уединения. Новый слуга, проворнее прежнего и уже усвоивший необходимые выражения, объявил нам, что «если мадам не уехала, она, наверно, пошла к „виду на Дувиль“» и он «пойдет глянет»; вскоре он вернулся с сообщением, что мадам нас примет. Мы застали ее слегка растрепанной, потому что она только что побывала в саду, на птичьем дворе и в огороде, где кормила павлинов и кур, искала яйца, собирала фрукты и цветы для «настольной дорожки», в миниатюре напоминавшей дорожки в парке; разница состояла в том, что настольная предназначалась не только для полезных и вкусных вещей: среди таких даров сада, как груши и взбитые яйца, вздымались длинные стебли синюшек, гвоздик, роз и ленка, а между ними, как между цветущими стрелками-указателями, в открытом море за оконным переплетом проплывали корабли. По удивлению г-на и г-жи Вердюрен, обнаруживших, что гости, ради которых они бросили расставлять цветы, – это всего лишь мы с Альбертиной, я догадался, что новый слуга, полный рвения, но не усвоивший моего имени, переврал его и что г-жа Вердюрен, услыхавшая незнакомое имя, однако пригласившая неведомых посетителей войти, была готова принять кого угодно. Новый слуга созерцал это зрелище от дверей, стараясь понять нашу роль в этом доме. Затем он поспешно удалился огромными шагами, поскольку наняли его только накануне. Продемонстрировав Вердюренам свою шляпку и вуаль, Альбертина бросила на меня взгляд, напоминая, что у нас есть и другие планы и не так много времени. Г-жа Вердюрен хотела, чтобы мы дождались угощения, но мы отказались, и тут нам открылся ее замысел, развеявший все удовольствия от прогулки с Альбертиной, которые я предвкушал: не решаясь с нами расстаться, а может быть, не в силах отказаться от нового развлечения, Хозяйка пожелала составить нам компанию на обратный путь. Она давно привыкла, что ее предложения такого рода не доставляли людям удовольствия, и сомневалась, что мы обрадуемся, а потому скрывала одолевавшую ее неуверенность под маской решимости; как будто ей и в голову не приходило сомневаться в нашем ответе, она не стала спрашивать нашего согласия, а просто кивнула на нас с Альбертиной и объявила мужу, словно оказывая нам особую милость: «Я сама их отвезу». Одновременно к ее губам пристала улыбка, ей, собственно, не принадлежавшая, улыбка, которую я уже видел у некоторых людей, когда они с хитрым выражением лица говорили Берготту: «Купил я вашу книгу, а как же иначе», одна из тех всеобщих, универсальных улыбок, которыми пользуемся по мере надобности мы все, как железной дорогой или фургоном для перевозки мебели, все за исключением горсточки самых утонченных людей, таких как Сванн или г-н де Шарлюс, – на их губах я ни разу не замечал этой улыбки. С этой минуты поездка для меня была отравлена. Я притворился, что не понял. В ту же секунду стало ясно, что г-н Вердюрен тоже примет участие в эскападе. «Для господина Вердюрена поездка будет слишком долгой», – заметил я. «Нисколько, – весело и снисходительно возразила г-жа Вердюрен, – он говорит, что проделать вместе с молодежью этот путь, по которому когда-то он так часто ездил, будет очень занятно; если нужно, он сядет рядом с wattman’ом[288], это его не пугает, а потом мы преспокойно вернемся на поезде, как примерные супруги. Смотрите, он в восторге». Казалось, она говорит о великом художнике, старце, исполненном добродушия, который душой моложе любого юнца и тешит себя тем, что малюет картинки на потеху внукам. Еще печальнее мне было оттого, что Альбертина, казалось, не разделяла моих чувств; ей представлялось забавным колесить по всему краю с Вердюренами. Но мне так мучительно необходима была радость, которую я рассчитывал получить от этой поездки, что я не мог допустить, чтобы Хозяйка испортила мне эту радость; я выдумал какую-то ложь, простительную ввиду грозившего нам вмешательства г-жи Вердюрен, но увы, Альбертина мне противоречила. «Нам нужно еще нанести один визит», – сказал я. «Какой визит?» – спросила Альбертина. «Я потом вам объясню, нам необходимо туда заехать». – «Не беда, мы вас подождем», – возразила готовая на все г-жа Вердюрен. В последнюю минуту, чувствуя, что у меня похищают такое желанное счастье, я забыл о вежливости. Я шепнул на ухо г-же Вердюрен, что у Альбертины горе, ей нужно со мной посоветоваться, и мне совершенно необходимо побыть с ней наедине. Хозяйка разъярилась. «Хорошо, мы не поедем», – изрекла она дрожащим от негодования голосом. Она была в таком гневе, что я притворился, будто готов немного уступить: «Может быть, мы могли бы…» – «Нет, – перебила она еще яростнее, – я сказала нет, значит нет». Я полагал, что мы с ней рассорились, но в дверях она нас окликнула и напомнила, чтобы мы не «пропустили» ближайший понедельник и приехали не в этой штуке, в которой опасно кататься в темноте, а на поезде, вместе со всеми; когда мы уже выезжали из парка, наше авто остановили по ее приказу, потому что слуга забыл положить в багажник упакованные для нас кусок торта и песочные печенья. Мы отбыли; еще какое-то время нас провожали домики со своими цветами. Казалось, облик местности совершенно переменился: ведь на топографической карте каждого места, которую мы создаем мысленно, понятие пространства далеко от того, каково оно на самом деле. Разницу между ними создает главным образом понятие времени. Но и не только оно. Некоторые места мы видим всегда отдельно от других, и нам кажется, будто они несоизмеримы с другими, словно принадлежат другому миру, как люди, которых мы знали в совершенно особые периоды жизни, в полку, в детстве, так что они у нас ни с чем другим не связываются. Когда мы в первый раз приезжали в Бальбек, г-жа де Вильпаризи любила возить нас на одно возвышенное место, откуда были видны только вода и лес; место называлось Бомон. Когда мы туда ездили, она всегда выбирала одну и ту же дорогу, которую считала самой красивой из-за росших по обочинам старых деревьев; дорога шла в гору, лошадям приходилось идти шагом, поездка затягивалась. Добравшись до вершины, мы выходили, немного гуляли, возвращались в экипаж, ехали назад тою же дорогой, не встречая по пути ни одной деревни, ни одного замка. Я знал, что Бомон – место весьма любопытное, очень далеко, очень высоко, и не имел понятия, в какой стороне оно находится, потому что больше никуда не ездил по этой дороге, да и добираться туда в экипаже было очень уж долго. Бомон был расположен явно в том же департаменте (или той же провинции), что и Бальбек, но для меня он лежал в другом измерении и пользовался особой привилегией экстерриториальности. Но автомобиль не щадит никаких тайн: миновав Энкарвиль, я еще, казалось, видел перед собой его дома, но тут мы свернули на проселочную дорогу, ведущую к Парвилю (Paterni villa), и я, заметив со смотровой площадки море, спросил, как называется это место, но еще до того как шофер мне ответил, узнал Бомон, мимо которого, сам того не зная, проезжал всякий раз, когда ездил на местном поезде, потому что он, оказывается, был расположен в двух минутах езды от Парвиля. Подобно офицеру моего полка, показавшемуся мне каким-то особенным, слишком благожелательным и простым для юноши из знатной семьи, слишком недоступным и таинственным для обыкновенного юноши из знатной семьи, о котором я вдруг узнал, что он родня такому-то и такому-то или знакомый приятелей, с которыми я обедал, Бомон внезапно связался для меня с местами, с которыми раньше не имел ничего общего, утратил таинственность и занял свое место в регионе, и я с ужасом подумал, что мадам Бовари и графиня де Сансеверина показались бы мне такими же, как все, если бы я встретился с ними не в замкнутой атмосфере романа, а где-нибудь еще. Может показаться, что из-за любви к волшебным путешествиям по железной дороге я был неспособен разделять восхищение Альбертины перед автомобилем, который даже больного везет, куда ему хочется, и не дает пассажиру разглядеть в каком-то отдельном месте его особенность, неповторимое средоточие неизменных красот. И конечно, автомобиль, в отличие от поезда, что вез меня из Парижа в Бальбек, не превращал это место в цель, неподвластную обыденности, почти воображаемую в момент отъезда, да и потом, до самого прибытия, а по прибытии, когда входишь в огромное здание, где никто не живет и на котором написано имя города, словом, в вокзал, он наконец словно обещает достижимость твоей цели, являя тебе ее материальное воплощение. Нет, автомобиль не доставлял нас так волшебно в город, который представал нам сперва весь целиком благодаря тому, что являл нам свое имя и даровал иллюзии, как зрителям в театральном зале. Он вводил нас в закулисную паутину улиц, останавливался, чтобы мы спросили дорогу у местного жителя. Но наградой за столь обычное движение вперед нам служили блуждания шофера, не знающего дороги и временами возвращающегося назад, кружение перспективы, демонстрирующей нам замок с четырех углов вместе с холмом, церковь и море, которое становится все ближе, понапрасну пытаясь сжаться в комок под укрытьем древней листвы; авто чертит вокруг околдованного города круги, все у́же и у́же, а город между тем ускользает, разбегается во все стороны, но авто наконец врезается в него с разгона, нырнув на дно долины, где он раскинулся, и вот уже оно как будто обнаружило это единственное в своем роде место и совлекло с него оболочку тайны, которой окутывали его курьерские поезда, и нам показалось, будто это мы сами его отыскали, сами, вооружась компасом, определили его расположение, и, любовно его исследовав, с изощренной точностью установили его геометрическую форму, прекрасное мерило земли.

К сожалению, в тот момент я еще понятия не имел и узнал только два с лишним года спустя, что одним из клиентов шофера был г-н де Шарлюс; между тем Морель, которому было поручено ему платить, оставлял себе часть денег, договариваясь с шофером, чтобы тот преувеличивал в три-четыре раза количество километров; он очень подружился с шофером, на людях притворяясь, будто они не знакомы, и пользовался его автомобилем для дальних поездок. Знай я заранее об этом и о том, что Вердюрены благодаря дружбе этих двоих вскоре прониклись к шоферу безотчетным доверием, я бы избежал многих горестей, настигших меня в Париже в следующем году, и многих горестей, связанных с Альбертиной; но я об этом и не догадывался. Сами по себе прогулки г-на де Шарлюса с Морелем в авто не представляли для меня непосредственного интереса. Впрочем, чаще всего эти прогулки ограничивались обедом или ужином в одном из ресторанов на побережье, где г-на де Шарлюса принимали за старого разорившегося слугу, а Мореля, которому поручалось платить по счету, за добросердечного молодого дворянина. Расскажу об одной из этих трапез, которая может дать представление об остальных. Дело было в продолговатом зале ресторана в Сен-Марс-ле-Ветю. «Нельзя ли это убрать?» – спросил г-н де Шарлюс у Мореля, который служил ему посредником между ним и официантами. Под «этим» подразумевались три увядшие розы, которыми метрдотель из лучших побуждений полагал уместным украсить стол. «Да… – замялся Морель. – А вы не любите роз?» – «Напротив, моя просьба могла бы доказать, что я их люблю, потому что это вовсе и не розы (тут Морель удивился), но на самом деле я и впрямь не очень их люблю. Я весьма чувствителен к названиям; если роза более или менее хороша, выясняется, что ее назвали „Баронесса Ротшильд“ или „Маршальша Ньель“[289], и становится как-то неловко. Вы любите названия? Вам случалось придумывать красивые названия для пьес?» – «Есть одна пьеса, которая называется „Печальные стихи“». – «Ужасно, – отозвался г-н де Шарлюс пронзительным и скрипучим, как гармошка, голосом. – Но я просил шампанского?» – обратился он к метрдотелю, воображавшему, будто выполнил заказ, когда поставил перед обоими посетителями по бокалу с шипучим вином. «Простите, месье…» – «Заберите этот кошмар, не имеющий ничего общего с самым плохоньким шампанским. Это рвотное называется крюшон, смесь уксуса и сельтерской, в которую обычно запускают три подгнивших клубники… Да, – продолжал он, обращаясь к Морелю. – Вы, судя по всему, не знаете, что такое название. И даже когда вы исполняете свои самые любимые пьесы, вы как будто совсем не замечаете их медиумической стороны». – «Простите, чего?» – переспросил Морель, совершенно ничего не понявший в словах барона и боявшийся, как бы не упустить полезных сведений, например, приглашения на завтрак. Г-н де Шарлюс не счел «Простите, чего?» вопросом, так что Морель не получил ответа и решил переменить тему разговора на более чувственную: «Поглядите на ту блондиночку, что продает цветы, которых вы не любите; у нее наверняка есть подружка. И у старухи, которая обедает за столиком в конце зала, тоже». – «Откуда только ты знаешь?» – спросил г-н де Шарлюс, восхищенный сверхъестественной проницательностью Мореля. «Ну, я их разгадываю с одного взгляда. Если мы прогуляемся в толпе, вы убедитесь, что я оба раза не ошибся». И тот, кто посмотрел бы в этот миг на Мореля с его выражением скромной девицы и в расцвете мужской красоты, почувствовал бы непостижимый дар предвидения, в силу которого он распознавал женщин определенного склада не хуже, чем они его. Ему хотелось заменить Жюпьена; он смутно мечтал добавить к своему «твердому окладу» те доходы, которые, как ему казалось, вытягивал из барона жилетник. «А в жиголо я разбираюсь еще лучше, помогу вам избежать малейшей ошибки. Скоро в Бальбеке будет ярмарка, мы там найдем много любопытного. А уж как вы в Париже развлечетесь, сами увидите». Но наследственное благоразумие слуги подсказало ему, что фразу, которую он уже начал, лучше завершить по-другому. Так что г-н де Шарлюс решил, что речь по-прежнему о девицах. «Видите ли, – сказал Морель, жаждавший подхлестнуть чувства барона, но так, чтобы его самого это не слишком компрометировало (хотя на самом деле его слова звучали еще бесстыднее), – я мечтаю найти чистую целомудренную девушку, влюбить ее в себя и лишить невинности». Г-н де Шарлюс, не удержавшись, нежно ущипнул Мореля за ухо и простодушно спросил: «А зачем? Если ты лишишь ее девственности, тебе придется на ней жениться». – «Жениться? – вскричал Морель, чувствуя, что его собеседник или пьян, или, в сущности, более совестлив, чем ему показалось. – Жениться? Что за чепуха! Я бы ей пообещал, но как только получу свое, в тот же вечер унесу ноги». Г-н де Шарлюс привык одобрять любую выдумку, если она приносила ему минутное чувственное наслаждение, а спустя несколько мгновений, когда все удовольствие сойдет на нет, отменять свое одобрение. «Ты бы в самом деле мог так поступить?» – рассмеялся он, теснее прижимаясь к Морелю. «А как же!» – отозвался Морель, чувствуя, что барону нравится, когда он искренне повествует ему об одном из своих заветных желаний. «Это опасно», – заметил г-н де Шарлюс. – «Я бы заранее сложил чемоданы и удрал, не оставив адреса». – «А как же я?» – осведомился барон. «Вас бы я взял с собой, разумеется, – поспешно заверил Морель, которому и в голову не приходило беспокоиться о том, что же будет с бароном. – Постойте, у меня есть на примете малютка, которая бы для этого вполне подошла, это швейка, у нее своя мастерская в доме господина герцога». Тем временем вошел смотритель винного погреба. «Дочка Жюпьена![290] – воскликнул барон. – Ни в коем случае! – добавил он, не то потому, что его расхолодило присутствие постороннего, не то потому, что, даже наслаждаясь черными мессами, во время которых с удовольствием чернил все самое святое, он не смел вводить в эти забавы людей, к которым питал дружбу. – Жюпьен славный парень, а малышка прелестна, ужасно было бы причинить им горе». Морель почувствовал, что зашел слишком далеко, и замолчал, но перед его взглядом по-прежнему витала девушка, которой он когда-то просил отрекомендовать его как «моего друга, выдающегося артиста» и которой заказал жилет. Трудолюбивая малышка не брала отпусков, но пока Морель был в окрестностях Бальбека, она все время думала о его прекрасном лице, которое казалось ей благородным, потому что она видела Мореля в моем обществе и приняла за важного господина.

«Я никогда не слышал игры Шопена, – сказал барон, – а ведь мог, но я брал уроки у Стамати[291], и он запретил мне пойти к моей тетке Шиме послушать Мастера Ноктюрнов». – «Какую глупость он совершил!» – воскликнул Морель. «Напротив, – горячо, пронзительным голосом возразил г-н де Шарлюс. – Это доказывает, как он был умен. Он понял, что я натура впечатлительная и попаду под влияние Шопена. Это неважно, потому что я в ранней молодости бросил музыку, впрочем, как и все остальное. И потом, отчасти это можно вообразить, – добавил он немного в нос, медленным, тягучим голосом, – до сих пор есть люди, которые его слышали и могут передать вам впечатление. Впрочем, Шопен – это лишь предлог, чтобы вернуться к медиумическому началу, коим вы пренебрегаете».

Заметим, что после вкрапления вульгарного языка речь г-на де Шарлюса внезапно обрела обычную вычурность и высокопарность. Мысль о том, как Морель без зазрения совести «унесет ноги» от изнасилованной девушки, внезапно принесла ему беспредельное наслаждение: теперь его чувственность на некоторое время была умиротворена, и садист, ненадолго вселившийся в г-на де Шарлюса, исчез, уступив место настоящему г-ну де Шарлюсу, полному артистической утонченности, чувствительности и доброты. «Вы на днях играли фортепианное переложение пятнадцатого квартета[292], что само по себе бессмыслица, потому что он совершенно не годится для рояля. Это переложение создано людьми, которым слишком туго натянутые струны гениального глухого режут ухо. А ведь божественен именно его пронзительный мистицизм. Как бы то ни было, играли вы очень дурно, то и дело искажая темп. Надо играть так, будто вы сочиняете: вот юный Морель на мгновение замирает, настигнутый внезапной глухотой и не находя в себе гениальности. Затем, охваченный священным безумием, начинает играть, сочиняет первые такты. Изнуренный начальным усилием, слабеет, на лоб падает красивая прядь, которая должна понравиться г-же Вердюрен, а заодно пианист успевает восстановить чудовищное множество серых клеточек, которые израсходовал на пифическую объективацию. Тогда, вновь собравшись с силами, охваченный новым, непревзойденным вдохновением, он набрасывается на божественную, неисчерпаемую фразу, которой неустанно подражал берлинский виртуоз (мы полагаем, что г-н Шарлюс подразумевал Мендельсона). Вот таким, единственным воистину совершенным, живительным образом я бы заставил вас играть в Париже». Когда г-н де Шарлюс высказывал ему свои замечания в таком духе, Морель пугался гораздо больше, чем когда у него на глазах метрдотель уносил презренные розы и «крюшон»; он с беспокойством прикидывал, какое впечатление это произведет на людей его класса. Но на сей раз ему не удалось задержаться на этих размышлениях, потому что г-н де Шарлюс властно распорядился: «Узнайте у метрдотеля, есть ли у них „Добрый христианин“». – «„Добрый христианин“? Не понимаю…»[293] – «Это сорт груш, ведь нам пора перейти к фруктам. Уверяю вас, эти груши подают у г-жи де Камбремер, потому что она вылитая графиня д’Эскарбанья, а у графини они были. Г-н Тибодье посылает ей такие груши, и она говорит: „Этот добрый христианин вдобавок отменно красив“[294]. Я вижу, что вы вообще ничего не знаете. Даже Мольера не читали… Ну ладно, заказывать вы явно умеете не лучше всего остального, поэтому закажите попросту местных груш луиз-бон д’авранш»[295]. – «Каких?» – «Ну, если вы такой невежда, я сам закажу, причем другие, они мне больше нравятся. Метрдотель, есть у вас Дуайене де комис? Шарли, вам бы следовало прочесть восхитительную страницу, которую написала об этом сорте герцогиня Эмилия де Клермон-Тоннер». – «Нет, месье, у нас их нет». – «А Триумф Жодуань?» – «Нет, месье». – «Виржини-Далле? Пасс-Кольмар? Тоже нет? Ладно, раз у вас ничего нет, мы уходим. Герцогиня Ангулемская[296] еще не созрела; пойдем, Шарли, пора». К несчастью г-на де Шарлюса, по недостатку здравого смысла, а может быть, по причине невинности отношений между ним и Морелем он тогда уже начал изощряться в изобретении странных благодеяний, предназначавшихся для скрипача, а тот не понимал его и в силу своей натуры, главным образом безумной, но к тому же еще и неблагодарной и мелочной, способен был ответить на это только возраставшими холодностью и жестокостью, отчего г-н де Шарлюс, когда-то такой гордый, а теперь присмиревший, впадал в истинное отчаяние. Позже мы увидим, как Морель, воображавший, будто стал таким же г-ном де Шарлюсом, причем в тысячу раз более важным, чем настоящий, понимал буквально, причем неправильно, горделивые наставления барона касательно аристократизма. Теперь, пока Альбертина ждет меня в Сен-Жан де ла Эз, скажем просто, что было нечто такое, что Морель ставил превыше знатности, и это было, в сущности, весьма благородно, особенно для человека, втайне развлекавшегося в обществе шофера погоней за девочками: это была его репутация артиста и мнение слушателей о его скрипичном мастерстве. Он чувствовал, что г-н де Шарлюс предан ему до глубины души, но делал вид, будто знать его не хочет, и потешается над ним, и это было, разумеется, некрасиво – точно так стоило мне пообещать, что никому не расскажу, какую должность занимал его отец при моем дяде, он сразу стал смотреть на меня сверху вниз. С другой стороны, свое имя дипломированного музыканта Морель ценил куда выше дворянского имени. И когда г-н де Шарлюс, воспаряя в мечтах о платонической любви, предлагал ему какой-нибудь из своих родовых титулов, он и слышать об этом не желал.

Когда Альбертина решала, что правильней будет остаться в Сен-Жан де ла Эз и позаниматься живописью, я брал машину и прежде, чем за ней вернуться, добирался не только до Гурвиля и Фетерна, но и до Марс-ле-Вьё, и даже до Крикто. Я притворялся, будто у меня на уме не она, а другие заботы, и мне приходится ее покидать ради других радостей, но думал я только о ней. Часто я не забирался дальше просторной равнины над Гурвилем, она была немного похожа на ту, что раскинулась над Комбре, если идти в сторону Мезеглиза, но даже когда я уезжал от Альбертины довольно далеко, мне было весело думать, что пускай моему взгляду до нее не дотянуться, зато обдувавший меня мощный и нежный морской бриз улетал дальше взгляда, не ведая преград, и, снижаясь над самым Кетольмом, раскачивал ветви деревьев, укрывавших листвой Сен-Жан де ла Эз, ласкал лицо моей подруги и протягивал двойную нить между ней и мной, спрятанным в этом бесконечно протяженном убежище, но не испытывающим страха, как в игре, когда два ребенка оказываются так далеко, что друг до друга не докричаться, но все равно чувствуют, что они вместе. Я возвращался по дорогам, с которых было видно море; когда-то, еще до того, как оно начинало виднеться между ветвей, я зажмуривался, чтобы хорошенько подумать о том, что я сейчас увижу, а потом мне приоткрывалась жалобная прародительница земли, извечно, еще с тех времен, как ничто живое не существовало в мире, длившая свое безумное древнее волнение. Теперь дороги были для меня лишь средством вернуться к Альбертине; я узнавал их, все такие же, зная, докуда они будут вести прямо, где свернут; я помнил, что ездил по ним, думая о мадмуазель Стермариа, и с той же спешкой, что за Альбертиной, я несся по парижским улицам, которыми проходила герцогиня Германтская; в своем неисчерпаемом однообразии они обретали для меня духовное значение: они складывались во что-то вроде пути, которым следовал мой характер. Это получалось само собой, но было исполнено значения: дороги напоминали мне, что моя судьба – гоняться за призраками, за людьми, которые существовали большей частью в моем воображении; и в самом деле, для некоторых людей – и это с юности был мой случай – все то, что для окружающих имеет прочную, незыблемую ценность – богатство, успех, высокое положение, – не имеет никакого смысла; им нужны призраки. Они жертвуют ради призраков всем на свете, пускают в ход любые уловки, напрягают все силы, чтобы встретиться с таким призраком. Но он быстро исчезает; тогда они бегут за другим, рискуя со временем вернуться к первому. Уже не в первый раз я стремился к Альбертине, девушке, которую в тот первый год увидел у моря. Правда и то, что другие женщины возникали между Альбертиной, в которую я влюбился в первый раз, и той, с которой почти не расставался теперь; другие женщины, например, герцогиня Германтская. Мне скажут, зачем же так хлопотать ради Жильберты, так мучиться ради герцогини Германтской, если подружиться с ней оказалось единственным способом больше о ней не думать, а думать только об Альбертине? Ответить на это мог бы перед смертью Сванн, он-то был любителем призраков. На бальбекских дорогах призраков было полным-полно – призраков, за которыми я гонялся, которых забывал и снова преследовал, иногда ради того, чтобы увидать один разок и прикоснуться к вымышленной жизни, которая тотчас от меня ускользала. Думая о том, что деревья, растущие вдоль этих дорог, груши, яблони, тамариски, меня переживут, я словно слышал их совет – взяться поскорей за работу, пока не пробил час вечного покоя.

Я выходил из машины в Кетольме, бежал по крутой просеке, перебирался по досточке через ручей и находил Альбертину, она писала церковь, утыканную колокольнями, шершавую, порыжевшую, цветущую, как розовый куст. Гладким был только тимпан, а из нарядной поверхности его камня выступали ангелы со свечами в руках, продолжавшие вершить перед нами, влюбленной парочкой двадцатого века, обряды тринадцатого столетия. Именно их портреты Альбертина хотела запечатлеть на приготовленном холсте и, подражая Эльстиру, писала размашистыми мазками, пытаясь подчиняться благородному ритму, благодаря которому, как сказал ей великий мэтр, эти ангелы так отличались от всех ему известных. Потом она собирала вещи. Опираясь друг на друга, мы взбирались вверх по просеке, церквушка оставалась позади, такая спокойная, будто не замечавшая нас, и слушала непрерывный ропот ручья. Вскоре подъезжало авто и везло нас назад другой дорогой, не той, по которой мы сюда добирались. Мы ехали мимо деревни Маркувиль-д'Оргейез. На ее церковь, наполовину новую, наполовину отреставрированную, закатное солнце набрасывало свою патину, такую же прекрасную, как патина столетий. Сквозь нее казалось, что огромные барельефы видны лишь под струящимся слоем не то влаги, не то света; Святая Дева, святая Елизавета, святой Иоахим еще плавали в неосязаемом водовороте, почти посуху, едва касаясь не то воды, не то солнца. Выныривая из теплой пыли, на колоннах высилось, доставая до середины золотистых полотнищ заката, множество современных статуй. Огромный кипарис перед церковью высился словно в освященной ограде. Мы ненадолго вышли из машины, чтобы его рассмотреть, и прошли несколько шагов. Так же естественно, как собственными руками и ногами, Альбертина владела своей шляпкой из итальянской соломки и шелковым шарфом, причем она не черпала в них ни малейшего ощущения блаженства, но зато, пока она обходила вокруг церкви, они слегка возбуждали ее, это возбуждение выливалось в вялое удовлетворение, на мой взгляд не лишенное грации; шарф и шляпка были недавними, необязательными штрихами облика моей подруги, но они уже были мне дороги, и я провожал глазами их след вдоль кипарисов в вечернем воздухе. Сама она себя видеть не могла, но, судя по всему, подозревала, что эти элегантные вещи ей идут: она улыбалась мне, стараясь высоко нести голову, удачно дополненную прической. «Она мне не нравится, она же реставрированная», – сказала она, указав на церковь и помня, что говорил ей Эльстир о бесценной, неподражаемой красоте древних камней. Альбертина умела сразу обнаруживать реставрацию. Можно было только удивляться, насколько уже безошибочен был ее вкус в архитектуре, притом что в музыке она по-прежнему разбиралась отвратительно. Мне не больше, чем Эльстиру, нравилась эта церковь, глаза мои скользили по ее залитому солнцем фасаду без всякого удовольствия, я вышел из машины ее осмотреть только в угоду Альбертине. И все-таки мне казалось, что великий импрессионист себе противоречит: к чему этот фетишизм, зачем поклоняться объективной архитектурной ценности, не обращая внимания на то, как церковь преображена закатом? «Нет, решительно, – сказала Альбертина, – она мне не нравится, мне нравится ее имя, оно означает „Горделивая“. Не забыть бы спросить у Бришо, почему Сен-Марс называется „ле Ветю“, то есть покрытый. В другой раз съездим туда, ладно?», – говорила она, глядя на меня своими черными глазами, на которые надвинула шляпку, как когда-то беретик. Ее вуаль трепыхалась. Я сел вместе с ней в авто, я был счастлив, что завтра мы вместе поедем в Сен-Марс, где в эту жару, когда все мысли только о купании, две древние колокольни цвета розовой семги, крытые ромбиками черепицы, слегка покосившиеся и словно трепещущие, напоминали двух древних острых рыб, обросших каменной чешуей, замшелых, рыжих, которые неподвижно замерли, вздымаясь в прозрачной голубой воде. Покинув Марковиль, мы, чтобы сократить путь, свернули на перекрестке дорог у какой-то фермы. Время от времени Альбертина просила остановиться и посылала меня купить что-нибудь попить прямо в авто, кавальдос или сидр, про который нас заверяли, что он не даст пены, а потом он обливал нас с головы до ног. Мы сидели прижавшись друг к другу. Обитатели фермы не обращали на Альбертину внимания, я возвращал им бутылки, и мы уезжали, как будто отправлялись жить вдвоем, двое влюбленных, за которых они нас, должно быть, принимали, которые просто остановились попить, не придавая этому ни малейшего значения; такое предположение показалось бы им еще менее неправдоподобным, если бы потом они видели, как Альбертина допила свою бутылку сидра: после этого, казалось, любая дистанция между ней и мной показалась ей невыносимой, хотя обычно это ее не смущало; ее ноги под полотняной юбкой прижались к моим ногам, щеки прильнули к моим, побледнели, разгорячились, на скулах выступили красные пятна, она казалась одновременно пылкой и истомленной, как девушка из предместья. В такие минуты голос у нее менялся так же быстро, как весь облик; он пропадал, вместо него звучал другой – хриплый, дерзкий, чуть ли не распутный. Темнело. Какое счастье чувствовать, что она рядом, со своим шарфиком, с шляпкой, и это для меня напоминание, что те, кто любит друг друга, всегда ходят и садятся бок о бок, рука об руку. Я, может быть, и любил Альбертину, но не смел ей это показать, хотя, пока любовь жила только во мне, она обесценивалась, была как будто не совсем настоящей, ее еще требовалось проверить на опыте; а это мне казалось неосуществимым и невообразимым в реальной жизни. Ну а ревность подсказывала мне разлучаться с Альбертиной как можно меньше, хотя я понимал, что до конца мне от нее не излечиться, разве что навсегда расстаться с подругой. Иногда я ревновал даже рядом с ней и тогда старался больше не попадать в те положения, которые вызвали во мне ревность. Так одним прекрасным солнечным днем мы поехали завтракать в Ривбель. Большие застекленные двери холла, которые вели в главный зал, длинного холла, напоминавшего коридор (там подавали чай), выходили прямо на лужайки, золоченые солнцем; просторный залитый светом ресторан казался их продолжением. Розоволицый официант с черными волосами, торчавшими во все стороны, как языки пламени, метался по этому простору уже не так проворно, как раньше, потому что теперь он командовал другими официантами, а не просто был одним из них; тем не менее благодаря присущей ему энергии то вдали, в обеденном зале, то ближе, но за пределами дома, обслуживая посетителей, которые предпочли завтракать в саду, он выныривал то тут, то там, как череда статуй бегущего юного бога – одни внутри прекрасно освещенного холла, перетекавшего в зеленые лужайки, другие под деревьями, в ослепительном свете под открытым небом. На мгновение он оказался рядом с нами. Альбертина рассеянно ответила на то, что я ей говорил. Она смотрела на него вытаращив глаза. Несколько минут я чувствовал, что быть рядом с любимым человеком не всегда значит быть вместе. Они словно остались наедине на таинственном свидании, молча, потому что при этом был я, и возможно, дело было в том, что это свидание было уже не первым, а может быть, он просто уже смотрел на нее раньше, и теперь я остался третьим лишним, от которого нужно спрятаться. Даже когда его гневно позвал хозяин и он умчался, для Альбертины, продолжавшей завтракать, ресторан и сад остались лишь освещенной ареной, где тут и там возникал в разных декорациях бегущий черноволосый бог. На мгновение мне почудилось, что сейчас она бросит меня одного за столиком и помчится за ним. Но в последующие дни я начал забывать это тягостное впечатление, потому что решил никогда больше не ездить в Ривбель и взял слово с Альбертины, уверявшей, что приезжала туда впервые, что больше она никогда туда не вернется. И я отрицал, что быстроногий юноша смотрел только на нее, чтобы она не вообразила, что из-за моего общества лишилась какого-то удовольствия. Иногда мне случалось заезжать в Ривбель, но одному, чтобы напиться, как я уже делал раньше. Допивая последний бокал, я смотрел на раскрашенную розетку на белой стене, и мне казалось, что все мое удовольствие исходит от нее. На свете для меня существовала только эта розетка; я следил за ней, касался ее, то и дело не поспевал и терял из виду и будущее было мне безразлично, мне хватало моей розетки, я был как бабочка, которая кружит над другой, неподвижной бабочкой, и скоро жизнь обеих прервется в последнем порыве сладострастия. Быть может, было самое время отказаться от Альбертины, ведь никакое недавнее острое страдание не заставляло меня просить у нее бальзама от боли, которым владеет та, что причинила нам эту боль. Меня успокаивали даже наши прогулки, пускай я считал их только ожиданием завтрашнего дня, который и сам, хоть и будил во мне желание, пройдет, скорее всего, так же, как вчерашний; но очарование этих прогулок состояло в том, что они были оторваны от мест, где до сих пор бывала Альбертина без меня, от дома тетки, от домов подруг. Меня очаровывала не безусловная радость, а только усмирение очень сильного беспокойства. Потому что позже несколько дней кряду мне представлялось, как мы пили сидр перед фермой, или просто как прошли несколько шагов мимо Марс-ле-Ветю, и я вспоминал, что Альбертина шла рядом со мной в своей шляпке, и ощущение ее присутствия внезапно сообщало такую выразительность образу малоинтересной новой церкви, что, когда моему мысленному взору представал ее залитый солнцем фасад, это было как будто к моему сердцу прижимается большой болеутоляющий компресс. Я высаживал Альбертину в Парвиле, но вечером мы опять встречались, и я лежал рядом с ней в темноте на пляже. Конечно, мы виделись не каждый день, но все-таки я мог себе сказать: «Если бы она рассказала, как проводит время, я занимал бы больше всего места в ее расписании»; и мы проводили вместе долгие часы, наполнявшие мои дни таким упоением нежности, что, когда в Парвиле она выпрыгивала из авто, которое я опять прислал за ней часом позже, я больше не чувствовал, что я один в машине, как будто она оставила там букет цветов. Я мог бы видеться с ней и ежедневно, но, расставаясь с ней, я был счастлив и чувствовал, что болеутоляющее действие этого счастья продлится несколько дней. Но тут я слышал, как, расставаясь со мной, Альбертина говорит тетке или подруге: «Значит, завтра в полдевятого. Не опаздывай, они будут готовы с четверти девятого». Речи любимой женщины похожи на почву, затопленную опасными подземными водами; то и дело за словами нам чудится присутствие и проникающий холод незримых пространств; тут и там мы замечаем сочащуюся из них предательскую влагу, но сама почва от нас скрыта. Едва я слышал слова Альбертины, мой покой разрушался. Мне уже хотелось попросить ее о встрече завтра утром, чтобы она не ходила на это таинственное свидание в половине девятого, о котором при мне говорилось только намеками. В первые разы она бы, конечно, меня послушалась, хоть и пожалела бы о планах, которые пришлось отменить; потом она бы заметила, что мне постоянно хочется расстраивать эти планы, и я стал бы тем человеком, от которого нужно все держать в секрете. Впрочем, возможно, эти празднества, от которых я был отлучен, были сущей чепухой, и меня на них не звали только из опасения, как бы я не счел какую-нибудь их участницу вульгарной или скучной. К сожалению, то, что моя жизнь была так переплетена с жизнью Альбертины, влияло не только на меня; это дарило мне покой, но доставляло моей маме тревоги, в которых она мне признавалась, разрушая этот покой. Когда я возвращался довольный, в решимости со дня на день покончить с этим образом жизни, что зависело, казалось, лишь от моей воли, мама говорила, слыша, как я посылаю шофера за Альбертиной: «Как ты транжиришь деньги! (Франсуаза, на собственном простом и выразительном языке, выражалась сильнее: «Денежки утекают!») Постарайся, – продолжала мама, – не уподобляться Шарлю Севинье, о котором его мать говорила: „Его рука – тигель, в котором плавятся деньги“[297]. И потом, по-моему, ты уже достаточно времени провел с Альбертиной. Уверяю тебя, это чересчур, ей самой это может показаться смешным. Я была в восторге, что ты нашел себе развлечение, не прошу тебя с ней вообще не встречаться, но, в конце-то концов, вы же нигде не бываете порознь, пора это прекратить». Моя жизнь с Альбертиной, лишенная великих радостей (по крайней мере, великих радостей, заметных со стороны), жизнь, которую я собирался вот-вот изменить, внезапно оказалась мне опять необходима на какое-то время, как только из-за маминых слов над ней нависла угроза. Я сказал маме, что теперь из-за нее я по меньшей мере на два месяца отложу решение, о котором она просит, а если бы она не вмешивалась, я бы решился, возможно, к концу недели. Чтобы меня не огорчать, мама принялась смеяться над тем, как быстро подействовал ее совет, и обещала мне больше об этом не заговаривать, надеясь, что мои благие намерения оживут. Но с тех пор, как умерла бабушка, каждый раз, едва мама позволяла себе засмеяться, ее смех внезапно обрывался и лицо искажала горестная гримаса, как будто она вот-вот расплачется, не то раскаиваясь в том, что на мгновение забылась, не то от новой вспышки тоски, которую разбередил столь краткий миг забвения. Но я почувствовал, что на этот раз к тоске, которую пробудила память о бабушке, ставшая у мамы чем-то вроде навязчивой идеи, добавлялась другая тоска, имевшая отношение ко мне: мама опасалась последствий моей тесной дружбы с Альбертиной, но не смела чинить препятствия этой дружбе из-за того, что я ей сейчас высказал. Но она, кажется, не была уверена в моей правоте. И все же она помнила, сколько лет они с матерью не заговаривали со мной больше о моей работе и о более здоровом образе жизни, который, по моему утверждению, мне мешали вести только их увещания; правда, несмотря на их молчание, я так и не следовал благоразумным правилам. После обеда авто вновь привозило Альбертину; было еще немного светло; воздух был уже не такой теплый, но после палящей дневной жары мы оба мечтали о немыслимой прохладе; а затем перед нашими воспаленными глазами возникал узенький серп луны (как в тот день, когда я поехал к принцессе Германтской или когда мне звонила Альбертина), сперва как легкая и тоненькая кожура какого-то фрукта, а потом как прохладная четвертушка этого фрукта, которую начинал чистить в небе невидимый ножик. А иногда я немного позже сам заезжал за подругой; тогда ей приходилось ждать меня перед аркадами рынка в Менвиле. В первые секунды я не мог ее разглядеть; я уже беспокоился, придет ли она, правильно ли она меня поняла. Потом я видел, как она в белой блузке в синий горошек прыгает в машину рядом со мной, не как девушка, а скорее как молодое животное. А потом она сразу же принималась без конца ко мне ласкаться, как собачка. Когда совсем темнело и небо, как говорил мне директор отеля, было все усажено звездами, мы шли прогуляться в лес с бутылкой шампанского, не беспокоясь насчет отдыхающих, еще бродивших по слабо освещенному молу и не способных ничего разглядеть в двух шагах, и укладывались у подножия дюны. Это самое тело, в гибкости которого жила вся женская, морская и спортивная грация тех девушек, что у меня на глазах прошли когда-то в первый раз на фоне горизонта вдоль прилива, прижималось теперь к моему телу под одеялом на самом берегу застывшего моря, разделенного надвое дрожащим лучом; и мы слушали его неустанно все с тем же удовольствием, а оно то задерживало дыхание, да так надолго, что можно было подумать, что отлив уже закончился, то наконец выдыхало к нашим ногам долгожданный припозднившийся ропот. В конце концов я отвозил Альбертину назад в Парвиль. Когда подъезжали к ее дому, приходилось прерывать поцелуи из опасения, как бы кто-нибудь нас не увидел; ей не хотелось спать, и она вместе со мной ехала назад до самого Бальбека, а оттуда я в последний раз отвозил ее в Парвиль; шоферы в ту начальную автомобильную эру ложились спать когда придется. И на самом деле я возвращался в Бальбек уже с первой утренней росой, на этот раз один, но вокруг меня витало присутствие моей подруги, и я был сыт запасом поцелуев, которых должно было хватить надолго. На столе у себя я обнаруживал телеграмму или открытку. Они тоже были от Альбертины! Пока я один разъезжал на авто, она написала их в Кетольме, чтобы я знал, что она думает обо мне. Я ложился в кровать и перечитывал их. Тогда я замечал поверх занавесок луч яркого дневного света и говорил себе, что если мы целую ночь целовались, то, наверное, мы все-таки любим друг друга. Когда на другой день я видел Альбертину на молу, мне было страшно, как бы она не сказала, что занята сегодня и не может согласиться на мою просьбу погулять вместе, и я изо всех сил оттягивал эту свою просьбу. Я беспокоился еще и потому, что у нее был холодный и озабоченный вид; мимо проходили ее знакомые; наверное, у нее уже были планы на вторую половину дня, и я в них не участвовал. Я смотрел на нее, смотрел на это прелестное тело, на розовое личико Альбертины, воздвигающей передо мной тайну своих намерений, неведомое решение, которое вот-вот составит счастье или несчастье моего дня. Весь мир моей души, все будущее моего существованья приняло у меня на глазах аллегорическую и роковую форму юной девушки. И когда наконец я собирался с духом, когда с самым что ни на есть равнодушным видом спрашивал: «Поедем вместе на прогулку сегодня во второй половине дня?», а она мне отвечала: «С большим удовольствием», ее розовое личико вызывало во мне внезапный переход от долгой тревоги к восхитительной безмятежности, и ее формы, постоянно одаривавшие меня блаженством, и умиротворение, какое испытываешь, когда уже разразилась гроза, делались мне еще дороже. В экстазе, не таком упоительном, как алкогольный, чуть более глубоком, чем восторг дружбы, но несравнимо более глубоком, чем упоение светской жизнью, я твердил: «Какая она милая, какая обаятельная!» Мы не заказывали автомобиль только в дни обедов у Вердюренов и в те дни, когда Альбертина была занята и не могла уделить мне время; тогда я предупреждал знакомых, желавших меня видеть, что останусь в Бальбеке. Я разрешал Сен-Лу приезжать ко мне в эти дни, но только в эти дни. Один раз он приехал неожиданно, и мне пришлось отказаться от встречи с Альбертиной, лишь бы не рисковать, что они встретятся; это бы нарушило блаженный покой, в котором я пребывал с некоторых пор, и воскресило бы во мне ревность. Я успокоился тогда только после отъезда Сен-Лу. Словом, он с сожалением, но неукоснительным образом подчинился требованию никогда не приезжать в Бальбек без приглашения. А когда-то я с завистью думал о часах, которые проводила с ним герцогиня Германтская, и так ценил наши с ним встречи! Местоположение людей по отношению к нам беспрестанно меняется. В неощутимом, но беспрестанном движении нашего мира они кажутся нам неподвижными, наш взгляд длительностью в одно мгновение слишком краток, чтобы заметить их перемещенье. Но достаточно нам выбрать у себя в памяти две картинки, запечатлевшие этих людей в разные моменты, недалеко разнесенные во времени, чтобы сами эти люди не успели мало-мальски значительно измениться, и разница между двумя картинками покажет нам, насколько они сместились по отношению к нам. Он меня ужасно тревожил разговорами о Вердюренах, я боялся, как бы он не попросил, чтобы я его ввел в их дом, ведь это испортило бы мне все удовольствие ездить туда с Альбертиной, потому что я бы опять стал ревновать. Но к счастью, Робер мне признался, наоборот, что познакомиться с ними ему бы хотелось меньше всего. «Нет, – сказал он, – эти клерикальные круги меня бесят». Сперва я не понял прилагательное «клерикальные» по отношению к Вердюренам, но окончание фразы прояснило мне и мысль Сен-Лу, и его уступки модной манере выражаться, которые странно бывает подмечать в речи интеллигентных людей. «Это круги, – сказал он, – где люди превращаются в племя, где они превращаются не то в религиозное братство, не то в касту. Не говори мне, что это не сектанты: со своими они добры до приторности, а чужих презирают до дрожи. У них вопрос не как у Гамлета – быть или не быть, а быть своим или не быть своим. Ты свой, мой дядя Шарлюс свой. Уж ты меня прости, но ничего не могу поделать, мне это никогда не нравилось».

Разумеется, правило, которое я навязал Сен-Лу, – приезжать ко мне, только когда позову, столь же строго применялось ко всем, с кем я был в мало-мальски дружеских отношениях в Распельере, в Фетерне, в Монсюрване и прочих местах; и когда из окна я замечал, как дымок трехчасового поезда тянется на фоне изломанной линии парвильских скал и, напоминая неподвижный плюмаж, надолго повисает на зеленых склонах, я точно знал, что за гость спешит ко мне на обед, до поры до времени скрываясь от меня за этим облачком, наподобие божества. Должен признаться, что этим гостем, которому заранее было дозволено ко мне приехать, почти никогда не оказывался Саньет, и я часто себя за это укорял. Но Саньет и сам сознавал, что нагоняет скуку (само собой, в гостях он был еще скучнее, чем когда рассказывал свои истории), а потому, даром что он был образованнее, интеллигентнее и добрее, чем многие другие, общение с ним не только не доставляло ни малейшего удовольствия, но казалось, навевало лишь нестерпимую скуку, не отпускавшую вас целый день. Вероятно, если бы Саньет искренне признался, что боится всем наскучить, знакомые не боялись бы пускать его к себе в гости. Скука – это наименьшее зло, какое приходится терпеть, тем более что Саньет, возможно, был скучным человеком только в воображении окружающих, приписывавших ему этот недостаток, быть может, из-за его обаятельной скромности. Но он старался не подать виду, что его общества никто не домогается, а потому не смел никому навязываться. Он безусловно был прав в том, что не уподоблялся тем, кто с наслаждением раскланивается в публичных местах направо и налево, и если долго вас не видел, а теперь вдруг заметил в ложе блистательных особ, с которыми он не знаком, то приветствует вас поспешно и шумно, оправдываясь тем, что страшно рад вас видеть, убедиться, что вы опять кружитесь в вихре удовольствий, прекрасно выглядите и тому подобное. Но Саньету не хватало отваги. Он бы мог у г-жи Вердюрен или в местном поезде сказать мне, что был бы счастлив навестить меня в Бальбеке, если бы не боялся меня побеспокоить. Такое предложение меня бы не испугало. А он, наоборот, ничего не предлагал, но с мукой на лице и застывшим терракотовым взглядом, в котором, кроме трепетного желания вас увидеть, читалась (если только на примете у него не было никого другого, более привлекательного) решимость не выдать перед вами этого желания, он говорил мне с рассеянным видом: «У вас нет планов на ближайшие дни? А то я, наверное, буду поблизости от Бальбека. Впрочем, неважно, я спросил так, на всякий случай». Это никого не могло обмануть, и обратные знаки, с помощью которых мы выражаем наши чувства посредством противоположного, читаются с такой легкостью, что непонятно, почему некоторые люди, которых никуда не позвали, до сих пор говорят, например: «У меня столько приглашений, ума не приложу, куда поехать». К тому же этот рассеянный вид, вероятно, из-за проступающей в нем тревоги, внушал вам то, чего никогда не внушили бы страх перед скукой или честное признание, что собеседник хочет вас видеть, а именно какую-то неловкость, какое-то отторжение, которое в условиях обыкновенного светского общения вежливых людей действует так же, как в любви действует замаскированное предложение увидеться завтра, когда влюбленный мужчина с наигранным равнодушием делает его даме, которая его не любит; причем, возможно, дело даже не в самом предложении, а в этой притворной холодности. Что-то в Саньете заставляло собеседника отвечать с самым что ни на есть ласковым видом: «Нет, к сожалению, на этой неделе… сейчас я вам объясню…» И вместо него я приглашал людей, которым до него было далеко, но они не смотрели на меня этим печальным взглядом, и их губы не кривились от горечи, накопившейся после всех встреч с разными людьми, встреч, о которых Саньет мечтал, не смея в этом признаться. К сожалению, он почти всякий раз встречал в местном поезде знакомого, ехавшего ко мне в гости, и увы, нередко этот знакомый говорил мне в гостях у Вердюренов: «Не забудьте, что в четверг я вас навещу», а я уже успевал сказать Саньету, что в четверг я занят. Так что жизнь, в его представлении, была полна развлечений, организованных без его ведома или даже ему назло. С другой стороны, поскольку человек – существо противоречивое, чересчур скромный Саньет был болезненно нескромным. В тот единственный раз, когда он наперекор мне приехал ко мне в гости, на столе валялось какое-то письмо. Очень скоро я заметил, что он слушает меня весьма рассеянно. Его заворожило письмо, происхождения которого он совершенно не знал, и мне показалось, что того и гляди его терракотовые глаза выскочат из орбит, чтобы впиться в невесть какое письмо, раздразнившее его любопытство. Он был словно птица, которая вот-вот камнем упадет на змею. В конце концов он не выдержал, сперва переложил письмо с места на место, словно заботясь о порядке у меня в комнате. Но этого ему уже не хватало, он взял письмо в руки, повертел его так и сяк, якобы машинально. Другой формой его нескромности была неспособность оторваться от вас и уйти прочь. В тот день я недомогал и попросил его уехать ближайшим поездом через полчаса. Он не сомневался в том, что мне нехорошо, но ответил: «Я побуду час с четвертью, а потом уеду». Позже я очень пожалел, что не приглашал его к себе каждый раз, когда мог. Кто знает? Может быть, я бы отвел от него удары судьбы, окружающие принялись бы его приглашать и он бы немедленно оставил меня в покое; тогда мои приглашения принесли бы двойную пользу: он бы порадовался, а я бы от него избавился.

На другой день после гостей я, естественно, никого не ждал, и за нами с Альбертиной приезжал автомобиль. А когда мы возвращались, Эме, стоя на нижней ступеньке лестницы, не мог удержаться от того, чтобы страстным, любопытным и лакомым взглядом не проследить, какие чаевые я оставляю шоферу. Напрасно я сжимал в сомкнутых пальцах монету или банкноту, глаза Эме проникали сквозь мою руку. На миг он отворачивался, потому что был скромным, воспитанным человеком и сам довольствовался относительно малыми доходами. Но при виде денег, полученных кем-то другим, у него слюнки текли и он не в силах был обуздать любопытство. В эти краткие мгновенья он напоминал ребенка, с лихорадочным вниманием читающего роман Жюль Верна, или человека за соседним столиком в ресторане, который, видя, как вам разрезают фазана, которого сам он не может или не хочет себе позволить, на мгновение отрешается от своей задумчивости и впивается в фазана взглядом, пылающим от завистливой любви.

Вот так изо дня в день продолжались наши автомобильные прогулки. Но однажды, когда я поднимался в лифте, лифтер мне сказал: «Приходил тот самый месье, поручил мне кое-что вам передать». Он произнес эти слова ужасно надтреснутым голосом, кашляя мне прямо в лицо и обдавая меня брызгами слюны. «Как я простудился! – добавил он, словно сам я был неспособен это заметить. – Доктор сказал, что у меня коклюш», – и снова принялся кашлять и брызгать слюной прямо на меня. «Не утруждайте себя разговором», – сказал я ему с неискренней благожелательностью. Я испугался, что заражусь коклюшем; при моих приступах удушья это было бы очень неприятно. Но он, словно виртуоз, не желающий, чтобы его принимали за больного, продолжал болтать и брызгать слюной. «Нет, это пустяки, – сказал он (для вас, быть может, но не для меня, подумал я). – Все равно я скоро вернусь в Париж (тем лучше, подумал я, лишь бы ты не передал мне свой коклюш). – Говорят, Париж прекрасное место, – продолжал он. – Еще роскошней, чем здесь или в Монте-Карло, хотя рассыльные и даже постояльцы, не говоря уж о метрдотелях, те, кто на летний сезон ездили в Монте-Карло, много раз говорили, что до Монте-Карло Парижу далеко. Хотя может быть, тут они дали маху, и все-таки метрдотель же не может быть совсем дураком: надо и заказы принять, и столики зарезервировать, а для этого нужны мозги! Мне говорили, работка у них похуже, чем пьесы и книжки сочинять». Мы уже почти добрались до моего этажа, но тут лифтер заставил меня проехаться с ним почти до низу, потому что ему померещилось, будто кнопка работает как-то не так, и он мгновенно ее исправил. Я сказал ему, не желая его обижать, но все же пытаясь избежать заразы, что лучше я поднимусь по лестнице. Но очередной приступ его кашля, исполненный как сердечности, так и заразы, отбросил меня назад в лифт. «Кнопку я починил, вы ничем не рискуете». Рот у него не закрывался, а мне все же хотелось знать имя посетителя и суть его поручения, о чем лифтер так мне и не сообщил, увлекшись сравнением красот Бальбека, Парижа и Монте-Карло; я сказал ему (как какому-нибудь тенору, измучившему вас Бенжаменом Годаром[298], вы скажете: спойте-ка лучше что-нибудь из Дебюсси): «Кто именно ко мне приходил?» – «Месье, с которым вы уходили вчера. Я схожу за его картой, она у швейцара». Накануне, прежде чем заехать за Альбертиной, я провожал на донсьерский вокзал Робера де Сен-Лу, а потому решил, что лифтер имеет в виду Сен-Лу, но он говорил о шофере. Его слова, «Месье, с которым вы уходили вчера», должны были указать мне, что рабочий человек такой же «месье», как знатная особа. Вопрос был только в словах. На деле я никогда не делал различий между разными классами. И когда шофера назвали «месье», я удивился так же, как граф Х., получивший графский титул всего за неделю до того, когда я ему сказал: «У графини усталый вид», и он обернулся, ища глазами, о ком я говорю: просто он еще не привык к словам «граф», «графиня»; я никогда не делал различий между рабочими, буржуа и знатными господами, я готов был дружить и с теми и с другими. Хотя работяг я все-таки предпочитал, а за ними шла знать, не потому что я так уж ее любил, но от знатных господ можно было скорее ждать вежливости к работягам, чем от буржуа, – может, потому, что знатные, в отличие от буржуа, не презирали трудящийся класс, а может, потому что сливки общества привыкли вежливо обходиться со всеми, подобно тому как красивые женщины всем готовы улыбаться, зная, что их улыбкам все будут рады. Впрочем, должен сказать, что если люди из народа радовались моей манере обходиться с ними на равных, то мама была этим моим обхождением не вполне довольна. Не то чтобы по-человечески она делала различия между людьми, и если у Франсуазы было горе или она болела, мама всегда утешала и лечила ее так же дружелюбно, так же преданно, как лучшую подругу. Но мама была слишком дедушкиной дочкой, чтобы отвергать деление общества на касты. Пускай жители Комбре были сердечны, чувствительны, соглашались с самыми прекрасными теориями равенства между людьми, тем не менее моя мама, когда эмансипированный слуга, разок сказав мне «вы», потом незаметно переставал говорить со мной в третьем лице, испытывала по отношению к подобному беззаконию такое же недовольство, какое вспыхивает в «Мемуарах» Сен-Симона всякий раз, когда какой-нибудь вельможа, не имея на то права, под каким-нибудь предлогом в нотариально заверенном акте именует себя «светлостью» или мало-помалу перестает оказывать герцогам должное почтение. «Дух Комбре» был так упорен, что понадобились бы столетия доброты (а мамина доброта не знала границ) и уравнительных теорий, чтобы его развеять. Не могу сказать, что в душе моей мамы не застряли некоторые частицы этого духа. Ей было настолько же трудно подать руку лакею, насколько легко дать ему десять франков (которые радовали его, между прочим, гораздо больше). Признавалась она в этом или нет, хозяева для нее были хозяевами, а слуги – людьми, которые ели на кухне. Когда она видела, как со мной в столовой обедает шофер, она была не в восторге и говорила мне: «Мне кажется, что ты мог бы найти себе более достойных друзей, чем какой-то механик»; точно так же она бы сказала, если бы речь шла о браке: «Ты мог бы сделать лучшую партию». Нынешний шофер (которого, к счастью, мне никогда не приходило в голову пригласить на обед) пришел ко мне и сообщил, что Автомобильная компания, направившая его на летний сезон в Бальбек, распорядилась, чтобы завтра он возвращался в Париж. Нам показалось, что эта версия, скорее всего, правдива, тем более что шофер был обаятелен и изъяснялся всегда до того внятно, будто цитировал Евангелие. Но его слова были правдивы только наполовину. В любом случае в Бальбеке ему больше делать было нечего. И Компания, лишь наполовину веря в правдивость юного евангелиста, привязанного к священному колесу, желала, чтобы он как можно быстрее вернулся в Париж. И впрямь, юный апостол чудесным образом производил умножение километров, когда подсчитывал их для г-на де Шарлюса, но, когда нужно было отчитаться перед Компанией, он делил свои заработки на шесть. Вследствие этого Компания поняла, что не то в Бальбеке больше никто не совершает автомобильных прогулок, что было правдоподобно в конце сезона, не то ее, Компанию, обкрадывают, и в обоих случаях лучше всего призвать молодого человека в Париж, где было, впрочем, мало работы. Шоферу хотелось по возможности избежать мертвого сезона. Я уже говорил (впрочем, тогда я этого не знал, а между тем, если бы знал, то избежал бы немалых огорчений), что шофер был в большой дружбе с Морелем, хотя при посторонних они притворялись, что незнакомы. С того дня, как его отозвали, мы, не зная, что у него есть возможность остаться, стали брать напрокат для наших прогулок другое авто, а иногда, чтобы развлечь Альбертину, любившую верховую езду, нанимать верховых лошадей. Автомобили были ужасны. «Какой драндулет!» – говорила Альбертина. Между прочим, часто мне хотелось покататься в одиночестве. Я не желал назначать дату, но мне хотелось, чтобы кончилась эта жизнь, на которую я возлагал вину за то, что ради нее отказываюсь не столько даже от работы, сколько от радости. Однако бывало и так, что привычка, удерживавшая меня, внезапно улетучивалась; чаще всего это случалось, когда на мгновение мое нынешнее «я» сменялось каким-то прежним «я», жаждавшим жизни и веселья. Однажды я с особенной силой испытал желание сбежать, это было, когда я оставил Альбертину у тетки и верхом отправился к Вердюренам, выбрав заброшенную лесную дорогу, которую мне хвалили за красоту. Повторяя очертания нависшего над морем высокого берега, она то взбегала вверх, то, зажатая между купами густых деревьев, углублялась в дикие ущелья. Какое-то время перед моими глазами плыли окружавшие меня голые скалы и море, мелькавшее в просветах между ними, словно осколки другой вселенной: я узнал гористый и морской пейзаж, который у Эльстира послужил обрамлением двух превосходных акварелей, «Поэт, встретивший Музу» и «Юноша, встретивший кентавра», которые я видел в доме у герцогини Германтской[299]. Память о них переносила места, где я сейчас очутился, так далеко от реального мира, что я бы не удивился, если бы, как юноша доисторической эры с картины Эльстира, повстречался на прогулке с мифологическим персонажем. Внезапно мой конь взвился на дыбы; он услыхал странный шум, я насилу его сдержал и усидел в седле, потом поднял глаза, полные слез, на место, из которого как будто исходил шум, и увидел на вышине метров в пятьдесят надо мной, на фоне солнца, какое-то существо, уносившееся прочь между двумя сверкающими стальными крыльями; его неясные очертания напоминали человеческую фигуру. Я взволновался, как какой-нибудь грек, впервые в жизни увидавший полубога. Слезы навернулись мне на глаза, как только я понял, что шум исходил с вышины у меня над головой; аэропланы были еще редки в ту эпоху, и я заплакал при мысли, что впервые в жизни вижу аэроплан. Как бывает, когда чувствуешь, что вот-вот прочтешь в газете слова, которые тебя потрясут, так и тут: я ждал только появления аэроплана, чтобы разрыдаться. Авиатор, казалось, колебался, в какую сторону лететь; я чувствовал, что перед ним – а не будь я пленником привычки, я мог оказаться на его месте – открыты все дороги в пространстве и в жизни; он пролетел дальше, несколько мгновений парил над морем, потом вдруг принял решение и, казалось, уступая не земному, а какому-то другому притяжению, легким движением золотых крыльев ринулся прямо в небо, словно возвратился к себе на родину.

Что до механика, мало того что по его просьбе Морель уговорил Вердюренов заменить их бричку автомобилем (это было относительно легко, ведь Вердюрены были к «верным» довольно-таки щедры), они и главного кучера, впечатлительного молодого человека, склонного к мрачным мыслям, заменили этим самым механиком, а этого добиться было труднее. На это потребовалось несколько дней, и вот как это произошло. Первым делом Морель устроил так, чтобы у кучера постепенно украли всю упряжь. Сперва он обнаружил пропажу удил, затем – цепочки для удил. Далее постепенно исчезли седельная подушка, хлыст, попона, плеть, губка, замша. Всякий раз его выручали соседи, но он являлся к Вердюренам с опозданием, г-н Вердюрен приходил в ярость, а кучер впадал в уныние и предавался мрачным мыслям. Шоферу не терпелось вступить в должность, он объявил Морелю, что возвращается в Париж. Необходимо было принять срочные меры. Морель уверил слуг г-на Вердюрена, что юный кучер объявил, будто приготовил для них ловушку, и хвастался, что он им всем шестерым задаст перцу; он уговорил всех шестерых, что это не должно сойти обидчику с рук. Сам он, дескать, не имеет права вмешиваться, но предупреждает их, чтобы они опередили обидчика. Договорились, что, когда г-жа и г-н Вердюрен уйдут с друзьями на прогулку, они все нападут на юношу на конюшне. Все это было не более чем поводом для последующих событий, но, поскольку участники событий заинтересовали меня позже, упомяну, что в тот день у Вердюренов оказался один их друг, приехавший отдохнуть, с которым им хотелось совершить пешую прогулку до его отъезда, назначенного на тот же вечер.

Когда мы отправились на прогулку, меня очень удивило, что Морель, который пошел гулять вместе со всеми и собирался играть на скрипке среди деревьев, сказал мне: «Знаете, у меня болит рука, не хочу об этом говорить госпоже Вердюрен, но попросите ее, чтобы с нами пошел один из лакеев, например Овслер, он понесет мои инструменты». – «По-моему, лучше выбрать кого-то другого, – возразил я. – Овслер будет нужен для обеда». Лицо Мореля гневно передернулось. «Нет уж, не желаю доверять мою скрипку кому попало». Позже я понял его замысел. Овслер был любимым братом юного кучера и мог вступиться за брата, останься он дома. Во время прогулки Морель сказал мне очень тихо, чтобы Овслер не услышал: «Он славный парень, и брат у него, в сущности, такой же. Если бы только не это его пагубное пристрастие к выпивке…» – «Как, он пьет?» – спросила г-жа Вердюрен, бледнея при мысли, что у нее пьющий кучер. «Вы просто не замечаете. Чудо, что с ним ваш экипаж еще не перевернулся». – «Значит, он возил и других пассажиров?» – «Если бы вы только знали, сколько раз он опрокидывался, вот и сегодня у него вся физиономия в ссадинах. Не знаю, как он сам не убился, а оглобли-то он переломал». – «Я его не видела сегодня. – сказала г-жа Вердюрен, трепеща при мысли, что могло произойти с ней самой. – Вы меня ужасно огорчили». Она хотела уже сократить прогулку и поскорей вернуться домой, но Морель, чтобы протянуть время, выбрал пьесу Баха с бесконечными вариациями. Вернувшись, она пошла в каретный сарай, увидела новую оглоблю и окровавленного Овслера. Она не хотела ему выговаривать, а просто собиралась объявить, что кучер ей больше не нужен, и рассчитаться с ним, но он сам попросил расчета, не желая обвинять товарищей в травле (ведь он понял, куда каждый день девались седла и все остальное) и видя, что если он будет терпеть и дальше, это для него добром не кончится; такое решение всех устроило. На другой день шофер поступил на место, и позже, когда г-же Вердюрен пришлось нанять другого, она осталась так довольна этим, которого посоветовал Морель, что горячо его мне рекомендовала как человека, заслуживающего полного доверия. Я тогда не знал всего случившегося и в Париже стал часто его нанимать. Но не буду слишком опережать события и вернусь к этой истории, когда буду рассказывать об Альбертине. Сейчас мы находимся в Распельере, я впервые приехал туда с моей подругой, а г-н де Шарлюс с Морелем, предполагаемым сыном некоего «управляющего», который зарабатывал в год ровным счетом тридцать тысяч франков, имел свой экипаж, а под началом у него состояли помощники дворецкого, садовники, младшие управляющие и арендаторы. Но раз уж я забежал вперед, не хочу оставлять читателя в убеждении, что Морель был воплощением зла. Скорее он был полон противоречий, но подчас способен на воистину добрый поступок.

Разумеется, я очень удивился, когда узнал, что кучера выставили за дверь, а еще больше – когда в том, кто его заменил, узнал шофера, возившего нас с Альбертиной на прогулки. Но шофер сплел мне сложную историю о том, как ему пришлось вернуться в Париж, а оттуда его послали к Вердюренам, и я ни на секунду не усомнился в его рассказе. Морель немного поговорил со мной об увольнении кучера и о том, как его огорчил отъезд этого славного малого. Впрочем, теперь он набрасывался на меня с радостными излияниями не только если я оставался один; видя, что все в Распельере встречают меня с распростертыми объятиями, он перестал меня избегать, сообразив, что по собственной воле лишил себя дружеских отношений с человеком, для него неопасным, ведь он сам отрезал мне путь к отступлению и лишил меня возможности обращаться с ним свысока (я, кстати, совершенно не собирался это делать). Я приписал эту перемену влиянию г-на де Шарлюса, благодаря которому он в самом деле отчасти избавился от своей ограниченности, стал артистичнее, но зато, буквально понимая красноречивые, но обманчивые и недолговечные наставления мэтра, еще больше поглупел. Тогда я предположил только, что г-н де Шарлюс что-нибудь ему наговорил. Но было кое-что, о чем мне рассказали только потом и во что я так никогда и не поверил до конца; вообще, россказни Андре об Альбертине и тогда, и тем более позже казались мне сомнительными, ведь я давно уже понял, что она недолюбливает Альбертину и завидует ей; так или иначе, если то, что Альбертина прекрасно знала Мореля, не было выдумкой, то оба они на удивление тщательно скрывали свои отношения. К тому времени, как уволили кучера, Морель стал вести себя со мной по-другому, а потому изменилось и мое мнение о нем. Характер его казался мне отвратительным: когда я был ему нужен, он пресмыкался передо мной, а добившись от меня искомой услуги, обдавал меня презрением и чуть ли не притворялся, будто меня не замечает. К этому следует добавить, что к г-ну де Шарлюсу его, несомненно, влекли корысть и бессмысленный животный инстинкт, ввергавшие его в уныние, когда не достигали цели или навлекали на него неприятности; и все же его характер не был сплошь отвратительным и противоречивым. Скорее он был на удивление шероховатым, как старая средневековая книга, полная ошибок, нелепых преданий и непристойностей. Сперва я полагал, что его чувство превосходства объясняется тем, что в искусстве он был не просто виртуозом-исполнителем, а непревзойденным мастером. Однажды я при нем признался, что жажду приняться за работу, и он ответил: «Так работайте, добейтесь известности». – «Откуда это?» – спросил я. «Из письма Фонтана Шатобриану»[300], – отвечал он. Кроме того, он знал любовную переписку Наполеона[301]. Ладно, подумал я, он человек образованный. Но эта фраза, которую он вычитал уж не знаю где, была, вероятно, единственной известной ему во всей старинной и новой литературе, потому что он повторял ее мне каждый вечер. Другая, которую он твердил больше для того, чтобы помешать мне рассказывать о нем другим людям, была, по его разумению, тоже заимствована из литературы; звучала она не вполне по-французски, и смысл ее мог уловить разве что какой-нибудь скрытный слуга: «Не доверяйте недоверчивым». В сущности, начиная с этой глупой максимы и кончая фразой Фонтана, обращенной к Шатобриану, нам открывалась разнообразная, но не такая уж и противоречивая сторона характера Мореля. Этот молодой человек пошел бы на что угодно ради любой, самой скромной суммы денег, причем без малейших угрызений совести, а разве что со своеобразной досадой, доходившей подчас до нервного перевозбуждения, но раскаянием это состояние назвать было никак нельзя; ради выгоды он готов был обречь на горе и траур целые семьи; этот молодой человек, ставивший деньги превыше всего и, не говоря уж о доброте, превыше самой простой человечности, этот самый молодой человек превыше денег ценил свой консерваторский диплом и то, что никто бы не мог дурно отозваться о его успехах ни в классе флейты, ни в классе контрапункта. А самые бурные гневные вспышки, самые мрачные и неоправданные приступы дурного настроения происходили у него от того, что сам он называл всеобщим коварством; скорее всего, он подразумевал под этим понятием отдельные столкновения с недоброжелателями. Он льстил себя надеждой избежать этой напасти: никогда ни с кем не говорил, ни перед кем не раскрывался, никому не доверял. (На мою беду, его недоверчивость «не сработала» по отношению к бальбекскому шоферу; видимо, он вопреки собственным правилам человека в полном смысле слова недоверчивого признал в этом типе своего, который упрямо помалкивает при порядочных людях и мгновенно находит общий язык со всяким сбродом; это подтвердилось после того, как я вернулся в Париж.) Ему казалось – и отчасти он был прав, – что недоверчивость всегда поможет ему выйти сухим из воды, невредимым проскользнуть через опаснейшие авантюры и никто в учреждении на улице Бержер[302] не сможет ни в чем его обвинить, не говоря уж о том, чтобы что-либо доказать. Он будет работать, добьется известности, сохранит незапятнанную репутацию и когда-нибудь, вероятно, в своей знаменитой консерватории войдет в жюри конкурса по классу скрипки.

Но вряд ли Морель мыслил настолько логично, чтобы из одних противоречий выводить другие. На самом деле он по природе своей был подобен безнадежно скомканной бумаге, на которой уже невозможно ничего прочесть. У него были как будто весьма возвышенные принципы, и великолепным почерком, который портили чудовищные орфографические ошибки, он часами писал брату письма, упрекая его, что он дурно обошелся с сестрами, а ведь он как старший обязан быть им опорой; сестрам же он писал, что они безобразно вели себя по отношению к нему самому.

Между тем лето кончалось, и когда в Дувиле мы выходили из поезда, солнце, размытое дымкой на однотонно-сиреневом небе, представало нам каким-то красным пятном. Великий покой опускается вечерами на жесткие, пропитанные солью луга, зазывая в Дувиль на летний отдых множество парижан, особенно художников, а сырость заблаговременно загоняет их в маленькие шале. Во многих домиках уже светились лампы. Снаружи оставались только коровы – одни глядели на море и мычали, а другие больше интересовались человечеством и внимательно рассматривали наши экипажи. Какой-то художник, расставив свой мольберт на холмике, трудился, пытаясь передать этот великий покой, этот умиротворенный свет. Благосклонные коровы незаметно для себя служили ему натурщицами; их задумчивый вид, их одиночество, когда люди уже разошлись по домам, тоже на свой лад усиливали это мощное ощущение покоя, которое источал вечер. А несколько недель спустя свершилось не менее приятное преображение; в чаянии осени дни стали совсем короткими и путешествие в Дувиль происходило теперь в темноте. Если во второй половине дня я выбирался на прогулку, нужно было вернуться в отель не позже пяти вечера, чтобы переодеться; к этому времени круглое красное солнце уже закатывалось посреди стоящего наискось зеркала, когда-то ненавистного мне[303], и, подобно греческому огню[304], поджигало море в стеклах всех моих книжных шкафов. Надевая смокинг, я каким-то колдовским взмахом руки вызвал к жизни бодрое и легкомысленное «я», присущее мне в те времена, когда я ездил с Сен-Лу обедать в Ривбель, и в тот вечер, когда я воображал, будто повезу мадмуазель де Стермариа обедать на остров в Булонском лесу, и я невольно замурлыкал песенку из тех времен и только тогда спохватился, что по песенке узнаю́ то возникающего, то опять исчезающего певца, который только эту песенку и знал. В первый раз, когда я ее пел, я начинал влюбляться в Альбертину, но полагал, что никогда с ней не встречусь. Позже, в Париже, я пел, когда разлюбил ее, и несколько дней спустя после того, как впервые ею овладел. Теперь я снова ее любил и собирался ехать с ней в ресторан, к великому сожалению директора, воображавшего, что я в конце концов переберусь жить в Распельер и покину его отель, а потому он уверял, будто слыхал разговоры о том, что там бродит лихорадка, ползущая с Бекских болот с их застойными водами. В своей жизни, разворачивавшейся сразу в трех планах, я радостно замечал множественность; кроме всего прочего, когда вновь становишься прежним человеком, отличным от того, каков ты есть уже давно, твоя восприимчивость, больше не притупленная привычкой, впитывает малейшие толчки впечатлений, и впечатления эти настолько живы, что перед ними бледнеет все, что было раньше, все, к чему мы обычно привязываемся с мимолетной экзальтацией пьяниц. Было уже темно, когда мы садились в омнибус или в экипаж, отвозившие нас на вокзал к местному поезду. В холле председатель говорил нам: «Едете в Распельер! Черт возьми, нахалка же ваша госпожа Вердюрен: заставляет трястись на ночь глядя по железной дороге ради простого обеда. А потом в десять вечера тащиться обратно под этим кошмарным ветром. Видно, вам совсем делать нечего», – добавлял он, потирая руки. Из его слов понятно было, что он недоволен, почему его не пригласили, а кроме того, испытывает удовлетворение «занятого человека», пускай даже занятого глупейшей работой, у которого «нет времени» делать то же, что вы.

Разумеется, справедливо, что человек, сочиняющий отчеты, выписывающий колонки цифр, отвечающий на деловые письма, следящий за биржевым курсом, когда он с ухмылкой говорит вам: «Ваше счастье, что вам делать нечего», испытывает приятное чувство превосходства. Но такое же и даже более презрительное превосходство (ведь, в конце концов, занятые люди тоже обедают в гостях и в ресторанах) исходит от них, если вы заняты сочинением «Гамлета» или хотя бы его чтением. В этом занятые люди ничего не смыслят. Когда они застают кого-нибудь в тот момент, когда он поглощен бескорыстным культурным трудом, этот труд представляется им смешным времяпрепровождением бездельников, и они, должно быть, думают, что это то же самое, чем в их собственной профессии выгодно выделяются те, кто, быть может, ничем не лучше их на судебном или административном поприще, однако быстро продвигаются по службе, и коллеги склоняются перед ними, говоря: «Считается, что он блестяще образованный, воистину выдающийся человек». Но главное, председатель не понимал, что в обедах в Распельере мне нравилось именно то, что, как верно, хотя и неодобрительно говорил он сам, ради них приходилось предпринимать «целое путешествие»; прелесть этого путешествия я чувствовал еще острее оттого, что оно не было моей целью, я не искал в нем удовольствия, которое связывалось у меня с теми, к кому я ехал, и вся атмосфера поездки не так уж меняла эту главную цель. Теперь бывало уже темно, когда из тепла отеля, ставшего для меня домом, я переносился в вагон, куда мы садились вместе с Альбертиной, и отблеск фонаря на оконном стекле извещал нас на остановках пыхтящего поезда-кукушки, что мы прибыли на станцию. Опасаясь, что Котар нас не заметит, и не расслышав названия станции, я распахивал дверь, но в вагон вместо «верных» врывались ветер, холод, дождь. В темноте я различал луга, слышал море, мы были в чистом поле. Перед встречей с тесной компанией Альбертина смотрелась в зеркальце, доставая его из золотого несессера, который возила с собой. Дело в том, что в первый наш приезд г-жа Вердюрен велела проводить ее в свою туалетную комнату, чтобы она привела себя в порядок перед обедом; я последнее время жил в блаженном покое, но тут, когда мне пришлось расстаться с Альбертиной у подножия лестницы, во мне шевельнулись беспокойство и ревность, и пока я ждал один в салоне, посреди тесной компании, я страшно затосковал и стал гадать, чем занята моя подруга там, наверху; и вот на другой день я посоветовался с г-ном де Шарлюсом насчет какого-нибудь подарка поэлегантнее и тут же телеграммой заказал у Картье несессер, который стал источником радости для Альбертины и для меня. Он оказался для меня залогом спокойствия, а для Альбертины – залогом заботы обо мне. Она наверняка догадалась, что мне неприятно было, когда она покидала меня одного в доме г-жи Вердюрен, и теперь ухитрялась в вагоне заранее привести себя в порядок и подготовиться к обеду.

Среди завсегдатаев г-жи Вердюрен вот уже несколько месяцев числился новый посетитель, наиболее верный из всех, и это был г-н де Шарлюс. Регулярно, трижды в неделю, пассажиры в залах ожидания или на перроне Донсьер-Запад видели, как проходит этот крупный мужчина с проседью в волосах, с черными усами, с нарумяненными губами, что в конце сезона меньше бросается в глаза, чем летом, когда в ярком свете краска кажется более резкой, а на жаре чуть не стекает с губ. Он шагал к местному вокзальчику и, не удержавшись (только по привычке, свойственной знатоку, потому что теперь благодаря новому чувству он стал целомудренным или, во всяком случае, почти всегда хранил верность), бросал на чернорабочих, военных, юношей в костюмах для тенниса беглый взгляд, одновременно инквизиторский и виноватый, а потом сразу опускал веки и прикрывал глаза с елейным видом духовного лица, перебирающего четки и поглощенного молитвой, со сдержанностью супруги, преданной любимому мужу, или прекрасно воспитанной девицы. «Верные» были убеждены, что он их не видит, тем более, что он занимал место в другом купе (часто так же поступала княгиня Щербатофф), и можно было подумать, будто этот человек не знает, захотят ли окружающие, чтобы их видели в его обществе, и оставляет за ними решение, подходить к нему или нет. У доктора в первое время не возникало такого желания – он хотел, чтобы мы оставили барона в покое в другом купе. С тех пор как он завоевал себе видное место в медицинском мире, он прекрасно справлялся со своей нерешительностью; улыбаясь, откинувшись назад, он смотрел на Ски в лорнет и шептал, не то лукавя, не то желая с помощью уловки выведать мнение товарищей: «Понимаете, будь я один, холост… но у меня жена, и я не уверен, хорошо ли будет допустить его в нашу компанию после всего, что вы рассказали». – «Что ты говоришь?» – спросила г-жа Котар. – «Ничего, это тебя не касается, это не для женских ушей», – отвечал доктор, подмигивая; в его лице отражалось полнейшее довольство собой и нечто среднее между бесстрастной насмешливостью, как при учениках и больных, и беспокойством, которым когда-то сопровождались его остроты у Вердюренов. Он продолжал все так же тихо, и г-жа Котар расслышала только слова «из этих» и «голубой»; в языке доктора первое означало принадлежность к евреям, а второе цвет благородной крови, и г-жа Котар решила, что г-н де Шарлюс, вероятно, – израэлит весьма благородного происхождения. Она не поняла, с какой стати все держатся от него подальше, сочла своим долгом старейшины клана потребовать, чтобы мы прервали его уединение, и мы все под предводительством задумчивого г-на Котара потянулись в купе г-на де Шарлюса. От барона, читавшего в уголке купе том Бальзака, не укрылось колебание доктора, тем не менее он не отрывался от книги. Но подобно тому, как глухонемые узнают, что сзади кто-то подошел, по движению воздуха, незаметному для остальных, он обладал повышенной чувствительностью к холодку, исходившему от окружающих. Эта чувствительность, как обычно и бывает, вызывала у г-на де Шарлюса воображаемые страдания. Подобно невропатам, которые по ощущению легкой прохлады определяют, что этажом выше, должно быть, открыли окно, впадают в ярость и начинают чихать, г-н де Шарлюс, если при нем кто-нибудь напускал на себя озабоченный вид, заключал, что этому человеку пересказали то, что барон о нем говорил. Впрочем, ему даже не требовалось, чтобы кто-то выглядит рассеянным, или хмурым, или насмешливым: он все это придумывал сам. Зато под маской сердечности от него легко было скрыть злословие, о котором он не знал. Он сразу же угадал колебания Котара; к изумлению «верных», которые не подозревали, что барон, не отрывавший глаз от книги, их заметил, он, как только они достаточно приблизились, протянул каждому руку, но руки, которую ему протягивал доктор, он и не подумал коснуться своей, затянутой в замшу, а ограничился тем, что поклонился ему всем корпусом и тут же выпрямился. «Мы настаиваем на том, чтобы вы ехали с нами, месье, а не сидели один в уголке. Для нас это было бы огромным удовольствием», – сердечно произнесла г-жа Котар. – «Это большая честь для меня», – произнес барон, холодно поклонившись. – «Я была очень рада узнать, что вы решили водрузить в наших местах ваши шат…». – Она хотела сказать «шатры», но ей показалось, что это слово чересчур еврейское и звучит обидно для иудея, который может усмотреть в нем намек. Поэтому она спохватилась и подыскала другое привычное ей выражение поторжественнее: «Я имела в виду: чтобы водворить в наших местах ваши пенаты (эти божества, разумеется, не имеют отношения ни к иудаизму, ни к христианству, но принадлежат религии, так давно угасшей, что у нее больше нет последователей, которых можно было бы ненароком обидеть). К сожалению, из-за начала учебного года, из-за службы профессора в больнице нам никогда не удается надолго снять жилье на лето в одном и том же месте. – И она показала шляпную картонку: – Вы только подумайте, насколько нам, женщинам, меньше везет, чем сильному полу: чтобы съездить даже так близко, к нашим друзьям Вердюренам, нам приходится тащить с собой весь этот разнообразный скарб». Я все это время смотрел на том Бальзака в руках у барона. Этот экземпляр был не в мягкой обложке, он не был куплен по случаю, как том Берготта, который он давал мне почитать в первый год. Это была книга из его библиотеки, на ней красовалась надпись: «Я принадлежу барону де Шарлюсу», рядом с которой нашлось место еще двум девизам, которые должны были продемонстрировать усидчивость и прилежание Германтов: «In prœliis non semper» и еще одной: «Non sine labore»[305]. Но вскоре мы увидим, как он, стараясь понравиться Морелю, заменит их другими. Г-жа Котар тут же заговорила на тему, которая, на ее взгляд, была близка барону. «Не знаю, согласитесь ли вы со мной, месье, – сказала она, – но я придерживаюсь широких взглядов, и по моему разумению все религии хороши, если их исповедуют искренне. Я не из тех, кто впадает в бешенство при виде… протестанта». – «Меня учили, что моя религия истинная», – возразил г-н де Шарлюс. «Это фанатик, – подумала г-жа Котар. – Сванн почти до конца жизни был терпимее, правда, он ведь был крещеный». Между тем барон, наоборот, был не только христианин, как мы знаем, но и набожен, как житель средневековья. Для него, как для скульпторов XIII столетия, христианская церковь была в полном смысле слова населена толпой безусловно живых созданий: пророков, апостолов, ангелов, всевозможных святых, окружавших воплощенное Слово, его мать, супруга матери, Всевышнего, всех мучеников и отцов церкви, всех, что зримо толпятся на папертях или в нефах соборов. Среди всех г-н де Шарлюс выбрал в покровители и заступники архангелов Михаила, Гавриила и Рафаила, с которыми часто беседовал в надежде, что они, стоя у престола Всевышнего, передадут ему молитвы барона. Поэтому ошибка г-жи Котар меня очень позабавила.

Покидая область религии, упомянем, что доктор, явившийся в Париж со скудным багажом советов матери-крестьянки, а затем окунувшийся в сугубо материальные науки, которым те, кто желает преуспеть на медицинском поприще, должны посвятить немало лет, так и не приобрел настоящей культуры; он завоевал изрядный авторитет, но не нажил житейского опыта; поэтому он буквально понял слово «честь», и оно его порадовало, потому что он был тщеславен, и опечалило, потому что он был добрый малый. «Бедный Шарлюс, – сказал он вечером жене, – мне было больно слышать, как он сказал, что ехать с нами для него большая честь. Вот бедняга, видно, у него знакомых нет, он совсем безответный». Но вскоре «верным» удалось уже без помощи милосердной г-жи Котар преодолеть неловкость, которую все они более или менее испытывали поначалу рядом с г-ном де Шарлюсом. Разумеется, при нем они постоянно помнили услышанные от Ски разоблачения относительно сексуальных причуд их спутника. Но сама эта причудливость казалась им притягательной. Она словно придавала беседе барона, в любом случае увлекательной, хотя далеко не все они были в состоянии оценить, какую-то пикантность, по сравнению с которой наиболее яркие речи самого Бришо представлялись немного пресными. Впрочем, поначалу все с удовольствием признали, что он умен. «Гениальность часто соседствует с безумием»[306], – провозгласил доктор, но как ни настаивала княгиня, жаждавшая новых знаний, ничего больше не добавил, потому что его знания о гениальности исчерпывались этой аксиомой, которая к тому же казалась ему не настолько бесспорной, как то, что он знал о брюшном тифе и артритизме. Он только добавил, поскольку при всей своей благоприобретенной самоуверенности по-прежнему не отличался воспитанием: «Довольно, княгиня, не допрашивайте меня, я приехал к морю на отдых. Да вы и все равно не поймете, вы же не разбираетесь в медицине». И княгиня извинилась и замолчала: она считала Котара очаровательным и понимала, что знаменитости часто бывают неприступны. Итак, в тот первый вечер было решено, что г-н де Шарлюс умен, несмотря на свой порок (или то, что обычно называется пороком). Теперь все, сами того не замечая, считали его умнее других из-за его порока. Когда г-н де Шарлюс, поддаваясь на искусные провокации Бришо или скульптора, провозглашал простейшие максимы о любви, ревности, красоте, для «верных» эти максимы обладали прелестью остранения благодаря особому, тайному, утонченному и чудовищному опыту, в котором барон их почерпнул; подобная психология разворачивается перед нами в русской или японской пьесе, сыгранной артистами из России или Японии, даром что психология эта сродни той, которую издавна предлагала нам драматургия. Кое-кто еще осмеливался на непристойную шутку, когда барон не слышал: «О, – шептал скульптор, видя юного железнодорожника с длинными ресницами баядерки, которого, не удержавшись, разглядывал г-н де Шарлюс, – если барон начнет строить глазки контролеру, мы никогда не приедем, поезд пойдет задом наперед. Вы только посмотрите, как он на него загляделся: мы словно не в поезде местного назначения, а на фуникулере». Но в сущности, когда г-на де Шарлюса с ними не было, все, пожалуй, были разочарованы, что едут компанией обычных людей, без этого размалеванного, пузатого и замкнутого человека, похожего на экзотическую шкатулку, подозрительную на вид, от которой так странно пахнет фруктами, что от одной мысли их отведать начинает тошнить. «Верные» мужского пола испытывали особенное удовольствие на коротком отрезке пути между Сен-Мартен-дю-Шен, где садился г-н де Шарлюс, и Донсьером, где ко всем присоединялся Морель. Дело в том, что, пока с ними не было скрипача, а дамы и Альбертина усаживались поодаль своей компанией, г-н де Шарлюс не стеснялся, не желая, чтобы подумали, будто он избегает некоторых тем и боится упоминать то, что принято называть «безнравственностью». Присутствие Альбертины его не смущало, потому что она как девушка тактичная всегда садилась вместе с дамами, чтобы мужчины могли беседовать свободно. А я охотно мирился с тем, что она не сидит рядом со мной, лишь бы она оставалась в том же вагоне. Дело в том, что я больше не ревновал ее, да почти уже и не любил, не размышлял о том, чем она занята в те дни, когда мы не видимся, но зато, когда мы были вместе, любая перегородка, которая бы могла скрыть от меня ее измену, невыносимо терзала меня, а если Альбертина удалялась с дамами в соседнее купе, я не мог усидеть на месте и, рискуя обидеть говорившего, Бришо, Котара или Шарлюса, которым я не мог объяснить причину моего бегства, я вставал и, бросив моих собеседников, шел посмотреть, не происходит ли в том купе что-нибудь предосудительное. И до самого Донсьера г-н де Шарлюс, не опасаясь никого шокировать, разглагольствовал подчас без обиняков о нравственности, уверяя, что для него не существует разделения на нравственное и безнравственное. Он говорил так из хитрости, чтобы продемонстрировать широту взглядов, веря, что его-то нравственность не вызывает у «верных» никаких подозрений. Он допускал, что в мире существует несколько людей, «осведомленных на его счет», если употребить выражение, которое позже вошло у него в обиход. Но он воображал, будто людей этих трое-четверо, не больше, и на нормандском побережье никого из них нет. Подобная иллюзия может показаться странной у столь искушенного и столь тревожного человека. Он тешил себя мыслью, что даже те, кто, по его мнению, что-то знал, представляют себе истинное положение дел весьма смутно, и воображал, будто сто́ит ему сказать этим людям то-то и то-то, как подозрения их развеются, даром что собеседники соглашались с его словами только из вежливости. Он догадывался, что я кое-что знаю или предполагаю на его счет, и даже воображал, будто мои предположения зародились гораздо раньше, чем на самом деле, но ему казалось, что они весьма расплывчаты и достаточно ему убедить меня, что такая-то подробность не соответствует истине, чтобы я ему поверил; между тем на самом деле все наоборот: общее знание, всегда предшествуя знанию подробностей, бесконечно облегчает их изучение и, разрушая все уловки, ничего не позволяет скрыть. Так, когда г-на де Шарлюса приглашал на обед кто-нибудь из «верных» или из их друзей, барон изобретал сложнейшие ухищрения, чтобы среди десятка имен, которые бы ему хотелось видеть в списке приглашенных, ввернуть имя Мореля, и приводил самые разные причины, почему ему приятно или удобно было бы в этот вечер видеть скрипача в числе гостей, но не подозревал, что хозяева, притворяясь, будто свято ему верят, за всеми этими причинами усматривают одну-единственную, всегда одну и ту же, хоть барон и воображал, что они о ней не знают, – его любовь к Морелю. Вот и г-жа Вердюрен, казалось, всегда вполне соглашалась с теми полу-артистическими, полу-человеколюбивыми причинами, которые приводил ей г-н де Шарлюс в оправдание своего интереса к Морелю; она то и дело с чувством благодарила барона за трогательную, как она выражалась, доброту к скрипачу. И как же удивился бы г-н де Шарлюс, если бы узнал, что, когда в один прекрасный день они с Морелем, опоздав на поезд, приехали позже, Хозяйка сказала: «Мы ждали только этих барышень!» Барон был бы потрясен, тем более, что почти не отлучаясь из Распельер, он изображал там нечто вроде записного капеллана или аббата, а иной раз, если Морель получал увольнительную на двое суток, ночевал там два раза кряду. Г-жа Вердюрен отводила тогда друзьям две смежные спальни и, чтобы они чувствовали себя свободно, говорила: «Если вам захочется помузицировать, не стесняйтесь, стены здесь толще крепостных, на вашем этаже никто не ночует, а мой муж спит как сурок». В такие дни г-н де Шарлюс вместо княгини ездил на вокзал встречать новоприбывших гостей и объяснял, что г-жа Вердюрен не приехала из-за нездоровья, которое описывал так хорошо, что гости входили в дом с подобающими минами и ахали от удивления, видя бодрую Хозяйку на ногах и в декольтированном платье.

Дело в том, что г-н де Шарлюс мгновенно стал для г-жи Вердюрен верным из верных, второй княгиней Щербатофф. Его положение в свете внушало ей гораздо меньше доверия, чем положение княгини, ведь она полагала, что та никого не хочет видеть, кроме «тесной компании», из презрения ко всем остальным и из особого расположения, которым пользовалась среди «верных». Вердюрены, разумеется, хитрили, объявляя занудами всех, с кем не имели возможности общаться, поэтому трудно допустить, что Хозяйка всерьез считала княгиню непреклонной ненавистницей светской суеты. Но она твердо стояла на своем и верила, что эта знатная дама искренне не желает знаться с занудами, поскольку любит все интеллектуальное. Впрочем, зануд вокруг Вердюренов становилось все меньше. Курортная жизнь позволяла знакомиться с новыми людьми без последствий, которых можно было опасаться в Париже. Блестящие господа приезжали в Бальбек без жен (что упрощало дело), рассыпались в любезностях перед теми, кто собирался в Распельер, и из зануд превращались в сливки общества. Так вышло с принцем Германтским; впрочем, отъезд принцессы не подвиг бы его на «холостяцкую» поездку к Вердюренам, если бы не мощный магнит дрейфусарства, который вознес его ввысь по склонам, ведущим в Распельер; к сожалению, Хозяйка в тот день куда-то отлучилась. Между прочим, г-жа Вердюрен не была уверена, что принц с г-ном де Шарлюсом совместимы. Барон, правда, говорил, что герцог Германтский приходится ему братом, но это могла быть ложь авантюриста. Каким бы он ни казался утонченным, любезным, «верным», Хозяйка немного сомневалась, можно ли его приглашать одновременно с принцем Германтским. Она посоветовалась со Ски и с Бришо: «Барон и принц Германтский сочетаются друг с другом?» – «Господи, мадам, за одного из двух я, пожалуй, готов поручиться». – «Да что мне один из двух, – возразила с раздражением г-жа Вердюрен. – Я спросила, насколько они сочетаются между собой!» – «Ну, мадам, на этот вопрос ответить трудно». – У г-жи Вердюрен не было на уме ничего дурного. Она не сомневалась в нравственности барона, и, задавая свой вопрос, она ничего подобного не имела в виду, а только хотела понять, можно ли пригласить одновременно их обоих, насколько это будет уместно. Употребляя эти расхожие выражения, популярные в артистических «тесных компаниях», ничего постыдного она в виду не имела. Ей хотелось похвастаться принцем Германтским, повести его после обеда на благотворительный праздник, где моряки побережья представят подготовку к отплытию. Ей некогда было заниматься всем, что требовалось, поэтому она поручила часть подготовки барону, вернейшему из верных. «Понимаете, пускай они не стоят столбом, а бегают взад и вперед, изображают аврал или как там это у них называется. Не зря же вы часто бываете в порту Бальбек-пляж, так что без лишних хлопот устроите для них репетицию. Вы-то лучше меня понимаете, господин де Шарлюс, как расшевелить морячков. Хотя, прямо скажем, что-то мы слишком суетимся ради этого принца Германтского. Может, он обычный болван из Жокей-клуба. Боже, я нелестно отзываюсь о Жокей-клубе, а вы-то, кажется, тоже там состоите. Скажите, барон, вы правда член этого клуба? Не желаете ли погулять с нами? Гляньте, какую книжку я получила, кажется, она вас заинтересует. Автор Ружон. Название любопытное: „Среди мужчин“»[307].

Я был очень доволен, что г-н де Шарлюс часто подменял княгиню Щербатофф, потому что с ней у меня сложились ужасные отношения по причине одновременно и ничтожной, и весьма значительной. Как-то раз я ехал в местном поезде и, как всегда, окружал заботой княгиню Щербатофф, как вдруг в вагон села г-жа де Вильпаризи. Она приехала на несколько недель погостить к принцессе Люксембургской, но я, связанный ежедневной потребностью видеть Альбертину, так и не ответил на множество приглашений, которыми осыпали меня маркиза и ее высочество. При виде бабушкиной подруги я ощутил укол совести и единственно из чувства долга вступил с ней в длительную беседу, не отходя от княгини Щербатофф. Я, конечно, понятия не имел, что г-жа де Вильпаризи прекрасно знает, кто такая моя соседка, но не желает с ней знакомиться. На следующей станции г-жа де Вильпаризи покинула вагон, и я даже пожалел, что не помог ей выйти; я уже собирался было занять свое место рядом с княгиней. Но тут разразилась одна из катастроф, сопровождающих людей, чье положение в обществе непрочно и они опасаются, что о них плохо отозвались, что их презирают: с княгиней произошла мгновенная перемена. Г-жа Щербатофф, не отрываясь от «Ревю де Дё Монд», стала отвечать на мои вопросы сквозь зубы и в конце концов сказала, что у нее от меня мигрень. Я понятия не имел, чем я провинился. Когда я попрощался с княгиней, ее лица не озарила обычная улыбка, она сухо попрощалась, опустив подбородок, не протянула мне руки и с тех пор никогда со мной не разговаривала. Но должно быть, она поговорила с Вердюренами, уж не знаю о чем, потому что, когда я у них спрашивал, не могу ли оказать какую-нибудь любезность княгине Щербатофф, все хором восклицали: «Нет, нет, нет! Ни в коем случае! Она этого терпеть не может!» Это говорилось не для того, чтобы меня с ней рассорить, но ей удалось всем внушить, что она равнодушна к услужливости и недосягаема для мирской суеты. Стоит только посмотреть на политика, слывущего самым бескомпромиссным, самым непреклонным, самым недоступным с тех пор, как пришел к власти; стоит посмотреть, как во времена, когда был в немилости, он с лучащейся любовью улыбкой робко вымаливал высокомерный кивок у какого-нибудь журналиста; стоит посмотреть, как гордо вскидывает голову Котар (которого новые больные считают образцом несгибаемости), и знать, из какой любовной досады, из каких ударов, нанесенных снобизму, сотканы видимое глазу высокомерие и ненависть к снобизму, которые все признают за княгиней Щербатофф, чтобы понять, что самые стойкие – это самые слабые, которых все отвергли, а самых сильных не слишком заботит, принимают их или отвергают, и только они обладают той мягкостью, которую чернь принимает за слабость.

В сущности, мне не следует строго судить княгиню Щербатофф. Ее случай такой распространенный! Однажды на похоронах кого-то из Германтов один выдающийся человек, оказавшийся рядом со мной, указал мне на стройного господина с красивым лицом. «Из всех Германтов, – сказал мне мой сосед, – этот самый поразительный, самый особенный. Это брат герцога». Я неосторожно возразил, что он ошибается; этот господин не состоит ни в каком родстве с Германтами, его зовут Фурнье-Сарловез[308]. Выдающийся человек отвернулся и с тех пор никогда со мной не здоровался.

Один знаменитый музыкант[309], член Академии, притом высокопоставленное должностное лицо, он же знакомый Ски, проездом побывал в Арамбувиле, где жила его племянница; в среду он посетил Вердюренов. По просьбе Мореля г-н де Шарлюс обошелся с ним чрезвычайно любезно и попросил дозволения по возвращении в Париж присутствовать на разных приватных концертах, репетициях и так далее, на которых играл Морель. Польщенный академик, который, впрочем, оказался милейшим человеком, обещал ему все это устроить и сдержал слово. Барона очень тронула любезность этого господина (кстати, любившего исключительно женщин, причем всей душой), очень порадовали все возможности проявить себя, прославиться, которые знаменитый артист предоставил юному виртуозу, предлагая именно ему, а не другим, столь же одаренным, участвовать в прослушиваниях, суливших известность и успех. Но г-ну де Шарлюсу не приходило в голову, что ему бы следовало испытывать еще бо́льшую благодарность мэтру, за которым числилась двойная заслуга, или, если угодно, двойная вина: он прекрасно был осведомлен о связи между скрипачом и его благородным покровителем. Он простер над этой связью свое покровительство, хотя, разумеется, без одобрения, поскольку понимал только любовь к женщине, вдохновлявшую всю его музыку, но ему были присущи равнодушие к морали, профессиональные снисходительность и услужливость, светская любезность и снобизм. А в характере отношений между этими двумя он ничуть не сомневался, потому что во время первого же обеда в Распельере осведомился у Ски о г-не де Шарлюсе и Мореле, как спросил бы о каком-нибудь мужчине и его любовнице: «Давно ли они вместе?» Впрочем, он, слишком светский человек, чтобы выдать себя перед заинтересованными лицами, был готов, если среди товарищей Мореля пойдут пересуды, пресечь их и по-отечески успокоить Мореля словами: «В наши дни такое рассказывают о ком угодно»; барона же он осыпа́л любезностями, которые г-н де Шарлюс находил прелестными, но принимал как должное, ведь ему и в голову не приходило, что знаменитый мэтр способен на такое коварство или на такую добродетель. Тем более что ни у кого не хватало подлости пересказать ему шуточки о Мореле, звучавшие у него за спиной. На этом простом примере мы видим, что сплетня, всеми осуждаемая и не имеющая ни единого защитника, метит ли она в нас и потому нам особенно неприятна, сообщает ли она нам о третьем лице нечто нам доныне неизвестное, с точки зрения психологии имеет определенный смысл. Она не позволяет уму довольствоваться мнимым видом вещей, по которому на самом деле можно судить только об их внешнем облике. Она выворачивает этот внешний облик наизнанку со сказочной ловкостью философа-идеалиста и мгновенно являет нам тот уголок изнанки, о котором мы не подозревали. Г-н де Шарлюс едва ли мог бы вообразить, как одна его нежная родственница говорит кому-то: «Неужели ты думаешь, что Меме может в меня влюбиться? Ты забываешь, что я женщина!» А между тем эта родственница питала по-настоящему глубокую привязанность к г-ну де Шарлюсу. Как же после этого удивляться, что разговоры, которые вели в его отсутствие Вердюрены, на любовь и доброту которых он не имел никакого права рассчитывать (причем, как мы увидим, разговорами дело не ограничивалось), так отличались от того, что они должны были говорить по его предположениям, то есть от простых отголосков того, что он сам от них слышал? Эти воображаемые разговоры только украшали дружескими надписями скромный идеальный павильон, в который г-н де Шарлюс удалялся подчас помечтать в одиночестве, когда его фантазия мимоходом воссоздавала то, что думали о нем Вердюрены. В павильоне была такая славная, такая сердечная атмосфера, такой отдохновенный покой, что, перед тем как заснуть, г-н де Шарлюс заглядывал туда ненадолго, чтобы отвлечься от забот, и никогда не выходил оттуда без улыбки. Но у каждого из нас существуют два таких павильона: напротив того, который представляется нам единственным, есть другой, обычно невидимый для нас, истинный, симметричный тому, что нам знаком, но совсем иной; в его убранстве мы не заметили бы ничего из того, что ожидали увидеть; оно бы ужаснуло нас, словно сотканное из отвратительных символов непредвиденной враждебности. Как бы изумился г-н де Шарлюс, проникни он в такой павильон, притаившийся напротив, благодаря какой-нибудь сплетне, словно по черной лестнице, где на дверях квартир недовольные поставщики или уволенные слуги углем нацарапали непристойные граффити! Но подобно тому, как мы лишены органа ориентации, присущего некоторым птицам, точно так же лишены мы и чувства, что на нас смотрят, и чувства расстояния: мы воображаем, что совсем рядом с нами есть люди, сосредоточившие на нас пристальное внимание, хотя на самом деле они и не вспоминают о нас никогда, и не подозреваем, что в это же время другие люди только о нас и думают. Так и жил г-н де Шарлюс, обманутый, словно рыба, воображающая, будто вода, в которой она плавает, простирается по ту сторону стекла ее аквариума; рыба видит то, что отражается в стекле, но не видит совсем рядом, в тени, любопытного наблюдателя, любующегося тем, как она резвится, или всемогущего аквариумиста (и этим рыба отличается от барона, для которого роль аквариумиста сыграет в Париже г-жа Вердюрен), который в роковой и нежданный миг безжалостно вытащит его из любезной его сердцу среды и зашвырнет в другую. Вдобавок народы, которые есть не что иное, как собрания индивидуумов, могут предложить нашему вниманию более многочисленные, но до мельчайшей подробности похожие примеры этой упрямой и ничем не объяснимой слепоты. Из-за этой самой слепоты речи, которые г-н де Шарлюс произносил в «тесной компании», были то излишне лукавы, то настолько смелы, что все украдкой улыбались, но до сих пор это не навлекало на него серьезных неприятностей. Немного белка или сахара в моче, небольшая сердечная аритмия не мешают нормальному течению жизни: обычный человек этого даже не замечает, и только врач усмотрит в этом предвестье катастроф. Пока что влечение г-на де Шарлюса к Морелю – платоническое или не платоническое – только заставляло барона в отсутствие Мореля с удовольствием говорить о том, до чего красив молодой скрипач, полагая, что слушатели не подумают ничего плохого; он действовал как хитрец, который, давая показания в суде, не боится углубляться в детали, которые на первый взгляд кажутся неблагоприятными для него, но именно потому выглядят естественно и не так пошло, как банальные уверения подсудимого из театральной пьесы. С тою же непринужденностью, всегда между станциями Донсьер-Запад и Сен-Мартен-дю-Шен по дороге туда или обратно, г-н де Шарлюс охотно рассуждал о людях, как говорится, весьма странного поведения, и даже добавлял: «В сущности, я и сам не знаю, почему сказал „странного“, ничего такого уж странного в этом нет», желая самому себе доказать, как запросто он себя чувствует со своими слушателями. И в самом деле, так оно и было, при условии, чтобы инициативу разговоров он брал на себя и чтобы аудитория была ему знакома и представляла собой галерею безмолвных улыбающихся лиц, обезоруженных доверчивостью или хорошим воспитанием.

Когда г-н де Шарлюс не рассуждал о том, как восхищается красотой Мореля, как будто его восхищение никак не было связано со склонностью, считавшейся пороком, он рассуждал о самом этом пороке, но так, словно к нему этот порок не имел ни малейшего отношения. Иногда он даже бестрепетно называл этот порок его именем. Рассмотрев прекрасный переплет Бальзака, я спросил, что ему больше всего нравится в «Человеческой комедии», и он ответил: «Одно из двух: или малые миниатюры вроде „Турского священника“ и „Покинутой женщины“, или большие фрески, такие как цикл „Утраченных иллюзий“. Как, вы не знаете „Утраченных иллюзий“? Там есть такое прекрасное место, когда Карлос Эррера спрашивает, как называется замок, мимо которого едет его карета, а это Растиньяк, дом, где жил молодой человек, которого он когда-то любил. И аббат углубляется в мечты, которые Сванн весьма остроумно называл „Печаль Олимпио-педераста“. А смерть Люсьена! Не помню, кто именно на вопрос, какое событие в жизни опечалило его больше всего, ответил: „Смерть Люсьена Рюбампре в «Блеске и нищете»“. – «Я знаю, что в этом году в моде Бальзак, а пессимизм устарел, им щеголяли в прошлом году, – перебил Бришо. – Но, рискуя опечалить души, больные почитанием Бальзака, и не претендуя, черт меня побери, на роль литературного жандарма, составляющего протоколы на грамматические ошибки, признаю, что плодовитый импровизатор, чьи ошеломляющие измышления вы, по-моему, чрезмерно расхваливаете, всегда мне казался чересчур небрежным борзописцем. Читал я эти „Утраченные иллюзии“, о которых вы говорите, барон, читал, терзая себя, чтобы на меня снизошло воодушевление посвященных, и признаюсь вам в простоте души, что все эти напыщенные романы-фельетоны, полные ахинеи („Счастливая Эстер“, „Куда ведут дурные пути“, „Во что любовь обходится старикам“)[310], всегда напоминали мне тайны Рокамболя[311], по необъяснимой милости возведенные в сомнительный ранг шедевров». – «Вы это говорите, потому что не знаете жизни», – в бешенстве возразил барон, сознавая, что Бришо не примет ни художественных, ни каких бы то ни было других аргументов с его стороны. «Я так понимаю, – ответствовал Бришо, – что, изъясняясь языком мэтра Франсуа Рабле, вы хотите сказать, что я истинный сорбонняй, сорбоннолух и сорбоннавец[312]. Однако же я, как и мои товарищи, люблю, чтобы книги были искренними и жизненными, я не из тех ученых мужей…» – «Какое раблезианство!» – перебил доктор Котар без малейших сомнений, а, напротив, вдохновенно и уверенно. «…которые клянутся литературой, следуя правилу Аббеи-о-Буа, руководимого господином виконтом де Шатобрианом, великим мастером пускать пыль в глаза по непреложному закону гуманистов. Господин виконт де Шатобриан…» – «Вы имеете в виду бифштекс шатобриан?» – перебил доктор Котар. «…покровитель этого братства…» – продолжал Бришо, не замечая шутки доктора, который, напротив, посмотрел на г-на де Шарлюса с беспокойством, испугавшись тирады Бришо. Ему показалось, что Бришо допустил бестактность, поскольку его собственный каламбур вызвал на губах у княгини Щербатофф тонкую улыбку. «Благодаря профессору в нашем кругу всегда присутствует язвительная ирония образцового скептика», – произнесла она, желая проявить любезность, а также показать, что острота доктора от нее не ускользнула. «Мудрец вынужден быть скептиком, – отозвался доктор. – „Что я знаю?“[313] γυωθι σεαυτου[314], говорил Сократ. Это совершенно справедливо, избыток во всем есть порок. Но меня поражает, что имя Сократа дожило до наших дней из-за такой мелочи. Что такое эта философия? В сущности, так, пустяки. Как подумаешь, что Шарко и другие создали в тыщу раз более выдающиеся труды, которые хотя бы базируются на чем-то существенном, на подавлении зрачкового рефлекса при синдроме общего паралича, например, – и о них почти забыли! В Сократе, честно говоря, нет ничего особенного. Люди, которым было нечего делать, целыми днями прогуливались и мололи языком. Прямо как Иисус Христос: любите друг друга, как мило». – «Друг мой…» – взмолилась г-жа Котар. «Разумеется, жена протестует, все они невротички». – «Дружок мой, я не невротичка», – пробормотала г-жа Котар. «Это она-то не невротичка? Стоит сыну заболеть, и у нее появляются все признаки бессонницы. Ну ладно, соглашусь, Сократ и все прочее необходимы для общей культуры, для красоты изложения. Моим студентам я на первой лекции всегда цитирую γυωθι σεαυτου. Папаша Бушар похвалил меня, когда об этом узнал». – «Я не принадлежу к поборникам формы ради формы, и в поэзии меня не влекут голорифмы и панторифмы, – подхватил Бришо. – Но что ни говори, „Человеческая комедия“, не слишком-то человеческая, есть полная противоположность произведениям, в которых „материал превзошло мастерство“, как выразился этот злыдень Овидий[315]. И никто нам не запретит на полдороге свернуть на тропу, ведущую в обитель медонского кюре[316] или в фернейское уединение[317], на равном расстоянии от Волчьей долины, где Рене блестяще исполнял служение непреклонного верховного понтифика[318], и Жарди, где Оноре де Бальзак, усердный апостол тарабарщины, преследуемый судебными исполнителями, безостановочно марал бумагу в угоду своей польке»[319]. – «Шатобриан гораздо живее, чем вы полагаете, а Бальзак, что ни говори, великий писатель, – ответствовал г-н де Шарлюс, который по-прежнему был слишком верен вкусу, который роднил его со Сванном, а потому Бришо его бесил, – Бальзаку были известны страсти, которые прочим людям неведомы, а если их изучают, то только чтобы испортить. Не говоря уж о бессмертных „Иллюзиях“, „Сарразине“, „Златоокой девушке“ или „Страсти в пустыне“, даже малопонятная „Мнимая любовница“[320] подтверждает мои слова. Когда я говорил Сванну об этой „противоестественности“ Бальзака, он отвечал: „Вы думаете так же, как Тэн“[321]. Я не имел чести знать господина Тэна, – добавил г-н де Шарлюс (с этой несносной привычкой светских людей вечно добавлять бесполезное «господин», как будто, обзывая «господином» великого писателя, они воображают, будто оказывают ему честь, а может быть, обозначают дистанцию и подчеркивают, что не знакомы с ним), я не знал господина Тэна, но для меня большая честь совпасть с ним во мнениях». Впрочем, несмотря на эти смешные светские привычки, г-н де Шарлюс был очень умен, и вполне вероятно, что если бы благодаря какому-нибудь давнему браку его семья оказалась бы в родстве с семьей Бальзака, он бы испытывал удовольствие (впрочем, не меньшее, чем Бальзак), которым невольно гордился бы, как проявлением похвальной снисходительности.

На следующей станции после Сен-Мартен-дю-Шен в поезд садились молодые люди. Г-н де Шарлюс невольно на них поглядывал, но преуменьшал и скрывал свой интерес, а потому казалось, будто он утаивает какой-то секрет, даже более экстравагантный, чем на самом деле; казалось, он знаком с этими молодыми людьми и невольно дает это понять, хотя решился это скрыть, жертвуя собой, и вновь повернулся к нам; вот так дети, которым из-за семейной ссоры запретили здороваться с товарищами, при встрече с ними не могут удержаться и поднимают головы, прежде чем вновь понуриться под строгим взглядом наставника.

Слыша слово греческого происхождения, которое произнес г-н де Шарлюс вслед за упоминанием «Грусти Олимпио» по поводу «Блеска и нищеты»[322], Ски, Бришо и Котар переглянулись и обменялись улыбками, не столько ироническими, сколько довольными: так улыбнулись бы сотрапезники, которым удалось в застольной беседе услыхать рассказ самого Дрейфуса о его деле или императрицы[323] о ее царствовании. Все надеялись добиться у него развития этой темы, но поезд уже остановился в Донсьере, где к нам присоединялся Морель. При нем г-н де Шарлюс тщательно следил за ходом разговора, и когда Ски попробовал порассуждать о любви Карлоса Эррера к Люсьену де Рюбампре, барон скривился, напустил на себя таинственность, а когда увидал, что это не подействовало, оглядел собеседников сурово и с осуждением, словно отец, который слышит, как при его дочери говорят непристойности. Ски было заупрямился и попытался продолжать, и тогда г-н де Шарлюс вытаращил глаза и, кивнув на Альбертину (которая явно не могла нас слышать, занятая болтовней с г-жой Котар и княгиней Щербатофф), многозначительным тоном произнес, повысив голос, как поступают люди, желающие преподать урок невежам: «Полагаю, самое время поговорить о том, что могло бы заинтересовать эту девушку». Но я прекрасно понимал, что под девицей он подразумевал не Альбертину, а Мореля; кстати, чуть позже выражения, которые он употреблял, когда просил, чтобы при Мореле не вели подобных разговоров, подтвердили правильность моего толкования. «Знаете, – сказал он мне, говоря о скрипаче, – он совершенно не такой, как вы можете подумать, это очень порядочный юноша, всегда благоразумный и очень серьезный». Из этих слов нетрудно было понять, что г-н де Шарлюс считает для юношей сексуальное отклонение такой же грозной опасностью, как проституция для женщин, и применяет к Морелю эпитет «серьезный» в том же смысле, в каком называют «серьезной» юную работницу. Тут Бришо, чтобы переменить тему, спросил, долго ли я собираюсь оставаться в Энкарвиле. Напрасно я много раз объяснял ему, что живу не в Энкарвиле, а в Бальбеке, он снова и снова совершал ту же ошибку, потому что привык называть эту часть побережья «Энкарвиль» или «Бальбек-Энкарвиль». Некоторые люди, говоря о том же, о чем и мы, называют предмет разговора несколько иначе. Одна дама из Сен-Жерменского предместья, желая поговорить со мной о герцогине Германтской, всегда спрашивала, давно ли я не видел Зенаиду, или Ориану-Зенаиду, так что в первый момент я ее не понимал. Вероятно, в свое время какую-то родственницу герцогини тоже звали Орианой, и, чтобы избежать путаницы, герцогиню Германтскую называли Ориана-Зенаида. Возможно также, что вокзал когда-то был только в Энкарвиле, а в Бальбек оттуда добирались в экипаже. «О чем же вы беседовали?» – спросила Альбертина, удивленная торжественным отеческим тоном, который усвоил себе г-н де Шарлюс. «О Бальзаке, – поспешно отвечал барон, – а вы нынче вечером одеты точь-в-точь как княгиня де Кадиньян, не в первый раз, на обеде, а во второй»[324]. Это обстоятельство объяснялось тем, что, выбирая туалеты для Альбертины, я вдохновлялся вкусом, который ей привил Эльстир: он весьма ценил строгий стиль, который можно было бы назвать британским, если бы к нему не добавлялись французские нежность и мягкость. Он предпочитал платья, являвшие взору гармоничное сочетание серых тонов, такие как у Дианы де Кадиньян. Один только г-н де Шарлюс мог оценить туалеты Альбертины по их истинному достоинству; его глаза тотчас обнаруживали в них неповторимые черточки, в которых состояла их ценность; он никогда не принимал одну ткань за другую и распознавал портного. Правда, ему нравилось, чтобы женские наряды были ярче, красочнее, чем то, что считал приемлемым Эльстир. В тот вечер она бросила на меня полусмеющийся, полубеспокойный взгляд и наморщила свой розовый кошачий носик. Ее застегнутый шевиотовый жакет был серый, крепдешиновая юбка тоже серая – можно было подумать, что она во всем сером с головы до ног. Она подала мне знак, что нуждается в моей помощи, поскольку, чтобы снять или надеть жакет, нужно было пригладить или закатать пышные рукава блузки; она сняла жакет, и оказалось, что эти рукава из очень тонкой шотландки, розовой, бледно-голубой, зеленоватой, сизой, словно на сером небе повисла радуга. Ей хотелось знать, понравится ли это г-ну де Шарлюсу. «Ах, какой проблеск, – в восторге вскричал он, – какая цветовая призма! Безмерно восхищен». – «Это все заслуга моего спутника», – любезно отвечала Альбертина, кивнув на меня; она любила демонстрировать мои подарки. «Красок боятся только те женщины, что не умеют одеваться, – продолжал г-н де Шарлюс. – Можно быть блестящей без вульгарности и нежной без заурядности. Впрочем, у княгини де Кадиньян были причины притворяться разочарованной в жизни, она хотела, чтобы, видя ее во всем сером, в ее безучастность поверил д'Артез, но вам-то это ни к чему». Альбертина заинтересовалась безмолвным языком платьев и стала расспрашивать г-на де Шарлюса о княгине де Кадиньян. «О, это восхитительная новелла, – мечтательно произнес барон. – Я знаю садик, где Диана де Кадиньян прогуливалась с госпожой д'Эспар[325]. Это садик одной из моих кузин». – «Все эти подробности о садике его кузины, – прошептал Бришо Котару, – могут, так же как его генеалогия, представлять ценность для нашего прекрасного барона. Но какое до этого дело нам, не располагающим привилегией прогуливаться в этом садике, незнакомым с его владелицей и не обладающим дворянскими титулами?» Бришо и не подозревал, что можно интересоваться платьем или садом как произведением искусства и что г-н де Шарлюс представлял себе дорожки в саду г-жи де Кадиньян, какими их изобразил Бальзак. «А вы с ней знакомы, – сказал мне барон, имея в виду кузину и желая мне польстить тем, что обращался ко мне как к человеку, который, подобно ему самому, угодил в «тесную компанию», хотя если и не принадлежал к тому же кругу, что г-н де Шарлюс, то все-таки был туда вхож. – Во всяком случае, вы, должно быть, видели ее у госпожи де Вильпаризи». – «Это та самая маркиза де Вильпаризи, которой принадлежит замок Бокрё?» – спросил очарованный Бришо. «Да, а что, вы с ней знакомы?» – сухо отозвался г-н де Шарлюс. «Нет, ничуть, но наш коллега Норпуа каждый год проводит в Бокрё часть каникул. Как-то я ему туда писал». Думая заинтересовать Мореля, я сказал ему, что г-н де Норпуа друг моего отца. Но он выслушал меня с каменным лицом, будто не слышал: моих родителей он считал никчемными людьми, которым далеко было до моего двоюродного дедушки, у которого его отец служил лакеем; к тому же двоюродный дедушка любил поважничать и у слуг остались о нем ослепительные воспоминания. «Я слыхал, что госпожа де Вильпаризи необыкновенная женщина, но у меня никогда не было случая убедиться в этом лично, да и у моих коллег тоже. Норпуа, конечно, в Академии изысканно любезен и полон дружелюбия, но маркизе никого из нас не представляет. У нее принят только Тюро-Данжен[326], у него с ней старые семейные связи, да еще Гастон Буассье: она пожелала с ним познакомиться после одного его исследования, к которому проявила особый интерес. Как-то раз он у нее обедал, и она его очаровала. Между прочим, госпожу Буассье не пригласили». Слыша эти имена, Морель растроганно улыбнулся: «А, Тюро-Данжен, – сказал он мне, на его лице изобразился живейший интерес, не сравнимый с безразличием к сообщению, что мой отец дружен с маркизом де Норпуа. – С Тюро-Данженом так дружил ваш дядя! Когда какая-нибудь дама желала место в середине на приеме в Академии, ваш дядя говорил: „Напишу Тюро-Данжену“, И разумеется, тот сейчас же присылал ему билет, вы же понимаете, Тюро-Данжен не посмел бы отказать вашему дяде, ему бы это с рук не сошло. Имя Буассье[327] мне тоже занятно слышать, ведь у него ваш дядя всегда покупал конфеты для дам перед Новым годом. Мне это известно, потому что я был знаком с человеком, которого всегда посылали туда за покупками». На самом деле это был не просто знакомый, а его родной отец. Некоторые благожелательные намеки Мореля на моего покойного дядю были связаны с тем, что мы не собирались навсегда оставаться в особняке Германтов, мы переехали туда ради бабушки. Время от времени велись разговоры о возможном переезде. Чтобы понять советы, которые мне давал по этому поводу Шарль Морель, нужно знать, что когда-то мой двоюродный дедушка жил в доме 40-бис на бульваре Мальзерба[328]. Вплоть до того рокового дня, когда я рассорил с ним родителей, рассказав им про даму в розовом, мы часто его навещали, и вместо того, чтобы говорить «у вашего дяди», все говорили: «в доме 40-бис». Мамины кузины преспокойно говорили ей: «Ах, в воскресенье вас не заманишь, вы обедаете в доме 40-бис». Если я отправлялся навестить родственницу, мне советовали сперва заглянуть в «дом 40-бис», чтобы дядя не обиделся, что начали не с него. Дом принадлежал ему, и он был очень придирчив по части выбора жильцов – все они были или со временем становились его друзьями. Полковник барон де Ватри приходил каждый день выкурить с ним сигару, чтобы легче было договориться о ремонте. Ворота всегда были на запоре. Если дядя замечал в каком-нибудь окне вывешенное белье или ковер, он приходил в ярость и заставлял жильцов все убрать быстрее, чем в наши дни полицейские. И все-таки он сдавал часть дома, оставив за собой только два этажа и конюшни. Несмотря на это, все знали, как сделать ему приятное, похвалив прекрасное содержание дома, и превозносили комфорт «особнячка», словно дядя жил там один, а он выслушивал эти речи, не опровергая их вопреки некоторым неточностям. «Особнячок» безусловно был комфортабельным, дядя оснастил его всеми новейшими изобретениями. Но ничего особенного в нем не было. Однако дядя, с ложной скромностью называя его «моя лачужка», был убежден или, во всяком случае, сумел внушить лакею, его жене, кучеру, кухарке, что во всем Париже не найти жилища, сравнимого по комфорту, роскоши и привлекательности с его «особнячком». Шарль Морель вырос в этой вере. Он не изменил ей и поныне. И даже в те дни, когда мы с ним не разговаривали, если в поезде я упоминал в беседе с кем бы то ни было, что, возможно, нам предстоит переезд, он тут же мне улыбался и, подмигивая с понимающим видом, говорил: «Эх, вам бы нужно что-нибудь вроде дома 40-бис! Вот где вам было бы хорошо! Уж ваш-то дядя в этом знал толк. Я убежден, что во всем Париже не найти ничего лучше дома 40-бис».

Г-н де Шарлюс рассуждал о княгине де Кадиньян с такой меланхолией, что я сразу почувствовал: эта новелла приводит ему на ум не только садик какой-то там кузины. Он с головой ушел в мечты и, словно рассуждая сам с собой, воскликнул: «Какая гениальная книга „Тайны княгини де Кадиньян“! Страх Дианы, что любимый человек узнает о ее дурной репутации, – какая в этом глубина, какая печаль! Какая вечная истина, вечная и более всеобъемлющая, чем можно подумать! И как далеко простирается!» В голосе барона звучала грусть, в которой, однако, слышалась нотка наслаждения этой грустью. Разумеется, г-н де Шарлюс не знал точно, насколько известно его поведение, и с некоторых пор трепетал, что по возвращении в Париж, когда его увидят в обществе Мореля, семья молодого человека вмешается и его счастье будет опорочено. До сих пор такая возможность, вероятно, приходила ему в голову только как нечто весьма неприятное и утомительное. Но у барона была воистину артистическая натура. И теперь, на секунду словно перепутав свое положение с тем, что описал Бальзак, он в каком-то смысле перенесся в его новеллу; несчастью, которое ему, быть может, угрожало и, во всяком случае, постоянно внушало ему тревогу, он находил только одно утешение – то, что тревога эта была, как сказал бы Сванн, да и Сен-Лу, «очень бальзаковской». Приравнивать себя к княгине де Кадиньян было г-ну де Шарлюсу легко благодаря мысленной перестановке, которая была ему привычна и к которой он уже не раз прибегал. Достаточно, кстати, было этой перестановки, чтобы простая замена женщины в качестве объекта любви на молодого человека сразу же создавала вокруг этого молодого человека множество социальных осложнений, которые разворачиваются вокруг обычной любовной связи. Когда по какой-нибудь причине раз и навсегда вводятся изменения в календарь или в расписание, если начало года переносят на несколько недель позже, а полночь на четверть часа раньше, в сутках все равно останется двадцать четыре часа, а в месяцах тридцать дней, и все, что проистекает из измерения времени, останется неизменным. Все можно изменить без малейшего беспорядка, потому что соотношения между числами всегда одни и те же. Жизнь тех, кто живет по «времени Центральной Европы» или по восточным календарям, не изменится. В той любовной связи, о которой идет речь, пожалуй, сыграло свою роль то самое самолюбие, которое заставляет человека брать на содержание актрису. Когда г-н де Шарлюс в первый же день осведомился, кто такой Морель, наверняка ему сказали, что происхождения он более чем скромного, но дама полусвета, которую мы любим, не теряет в наших глазах прелести из-за того, что ее родители бедняки. Зато известные музыканты, к которым он обратился, исключительно по обыкновению знаменитостей, преувеличивающих достоинство дебютанта (а вовсе не из корысти, как те друзья, что, представляя Сванна Одетте, описали ее как женщину менее доступную и более привлекательную для поклонников, чем на самом деле), отвечали барону: «Огромный талант, прекрасное положение, учитывая, разумеется, что он так молод, знатоки очень его ценят, у него большое будущее». И, поскольку люди, не подозревающие о необычных наклонностях, обожают рассуждать о мужской красоте, добавляли: «И потом, когда он играет, он такой прелестный; он лучше всех выглядит на эстраде; прекрасные волосы, изысканные позы; лицо обворожительное, идеальный портрет скрипача». Так что г-ну де Шарлюсу, которого Морель взвинчивал рассказами о том, сколько он получал предложений, лестно было возить молодого человека с собой и обустроить для него мансарду, куда он сам часто заглядывал. Остальным временем Морель распоряжался, как ему было угодно, это было необходимо для его музыкальных успехов, о которых мечтал барон, – не зря же он давал ему столько денег, лишь бы Морель продолжал свои занятия, – возможно, следуя очень германтской идее, что мужчина должен быть чем-нибудь занят, что ценность человека в его таланте, а благородное происхождение или деньги – всего лишь нули, умножающие эту ценность, а может быть, барон просто опасался, что без постоянного труда скрипач заскучает рядом с ним. И наконец, он не хотел лишать себя радости говорить себе на каком-нибудь прекрасном концерте: «Тот, кому сейчас устраивают овацию, проведет эту ночь рядом со мной». Когда утонченные люди влюблены, в чем бы это ни выражалось, они тщеславятся тем, что отвергают те преимущества, которыми тешили свое тщеславие раньше.

Морель чувствовал, что я не питаю к нему недобрых чувств, что я искренне привязан к г-ну де Шарлюсу, а с другой стороны, физически совершенно равнодушен к ним обоим, а потому в конце концов проникся ко мне тою же теплой симпатией, какую питает кокотка к искреннему другу своего любовника, не домогающемуся ее и явно не имеющему намерения поссорить ее с покровителем. Он не только беседовал со мной так же, как когда-то Рашель, подруга Сен-Лу, но к тому же, судя по тому, что мне пересказывал г-н де Шарлюс, говорил ему обо мне за глаза то же, что Рашель Роберу. Вдобавок г-н де Шарлюс говорил мне: «Он вас очень любит», точь-в-точь как Робер: «Она тебя очень любит». И как племянник от имени любовницы, так и дядя от имени Мореля часто приглашал меня с ними пообедать. Впрочем, бурных сцен между ними происходило не меньше, чем между Робером и Рашелью. Разумеется, когда Шарли, то есть Морель, отсутствовал, г-н же Шарлюс не жалел для него похвал и твердил, что скрипач очень добр к нему, что явно ему льстило. И все же было заметно, что Шарли часто, даже при всех «верных», раздражался и вовсе не напоминал всем довольного и послушного юношу, как хотелось бы барону. В дальнейшем из-за того, что г-н де Шарлюс, поддаваясь слабости, прощал Морелю все шероховатости поведения, дело дошло до того, что скрипач уже не пытался скрыть свое раздражение и даже выставлял его напоказ. Я сам видел, как г-н де Шарлюс входил в вагон и Шарли, окруженный друзьями-военными, при его появлении пожимал плечами и подмигивал товарищам. А то еще он притворялся спящим, словно появление барона наводило на него смертельную скуку. Или принимался покашливать, приятели смеялись, издевательски передразнивали слащавую речь, свойственную таким людям, как г-н де Шарлюс, увлекали за собой Шарли в уголок, откуда он возвращался к г-ну де Шарлюсу словно нехотя, надрывая ему сердце всеми этими выходками. Непостижимо, как барон все это терпел, и его мучения, всякий раз другие, без конца ставили его счастье под сомнение, вынуждали его не только требовать все большего, но и желать чего-то другого, потому что предыдущая попытка была безнадежно испорчена горестным воспоминанием. Но несмотря на то что со временем эти сцены превратились в пытку, нужно признать, что поначалу Морель, выходец из народа, интуитивно держался с очаровательной простотой, мнимым чистосердечием и даже гордой и бескорыстной независимостью. Это было притворством, но преимущество было на стороне Мореля, ведь тот, кто любит, вынужден постоянно что-то придумывать, изобретать все новые доказательства своей любви, а тому, кто не любит, легко оставаться прямодушным, непреклонным и ласковым. Это было преимуществом породы, запечатленной в открытом лице Мореля, осененном чуть осовремененной эллинской красотой, цветущей на базиликах Шампани[329]; но сердце Мореля было закрыто. Несмотря на всю свою напускную гордость, часто он стеснялся, неожиданно встретившись с г-ном де Шарлюсом на глазах у «тесной компании», краснел, потуплял глаза, а барон приходил в восторг, ведь это было как в романе. На самом деле это были признаки раздражения и стыда. Раздражение иногда прорывалось наружу, потому что хотя обычно Морель был невозмутим, бодр и сдержан, но часто он себя выдавал. Иной раз в ответ на сказанное бароном он взрывался и возражал ему дерзко и грубо, шокируя всех окружающих. Г-н де Шарлюс тогда печально опускал голову, ничего не отвечал и продолжал расхваливать скрипача, как превозносит детей чадолюбивый отец, веря, что никто не заметил, какие они грубые и черствые. Хотя на самом деле г-н де Шарлюс не всегда был покорным, но его мятежи никогда не достигали цели, главным образом потому, что он привык к жизни в кругу светских людей и, прикидывая, какой отклик может встретить в окружающих, допускал, что рискует столкнуться с низостью, если не врожденной, то приобретенной вследствие воспитания. Но вместо этого он обнаруживал в Мореле вспышки какого-то плебейского равнодушия. Увы, г-н де Шарлюс не понимал, что для Мореля все отступало на задний план, когда речь шла о Консерватории и его репутации в Консерватории (это было важнее всего, но сейчас с этим все было в порядке). Так, например, буржуа легко меняют имя из суетности, а знатные господа из выгоды. Однако для молодого скрипача, напротив, имя «Морель» было неразрывно связано с первой премией за игру на скрипке, а значит, поменять его было немыслимо. Г-ну де Шарлюсу хотелось, чтобы Морель получил от него все вплоть до имени. Сообразив, что имя Мореля, Шарль, похоже на Шарлюс и что имение, где они виделись, называется Шарм, он попытался убедить Мореля, что половина артистического успеха – это красивое и легкопроизносимое имя, а потому виртуозу следует без промедления принять имя «Шармель»[330], в котором содержится скромный намек на место их свиданий. Морель пожал плечами. Г-ну де Шарлюсу пришла еще на ум неудачная мысль добавить, что так зовут одного из его слуг. Этим он только вызвал у молодого человека яростное негодование. «Было время, – сказал барон, – когда мои предки гордились титулом слуги, дворецкого его величества». – «Было и другое время, – гордо возразил Морель, – когда мои предки рубили головы вашим». Г-н де Шарлюс очень удивился бы, если бы мог предположить, что если бы он смирился с отказом Мореля называться Шармелем и все-таки решил его усыновить и передать ему все титулы семейства Германтов (позже мы убедимся, что в силу некоторых обстоятельств он не мог это сделать), скрипач бы отказался от этого дара, потому что слишком дорожил своим именем, известным в музыкальном мире, и опасался замечаний, которые будут отпускать его приятели по классу скрипки. Настолько выше он ценил улицу Бержер, чем Сен-Жерменское предместье. Пришлось г-ну де Шарлюсу смириться; он лишь заказал для Мореля символические кольца с древним девизом Plus ultra carolus[331]. Конечно, перед лицом противника, которого он как следует не понимал, г-ну де Шарлюсу следовало бы сменить тактику. Но кому это по силам? Впрочем, не только г-н де Шарлюс, но и Морель допускал промахи. Его сгубило в глазах г-на де Шарлюса даже не то событие, которое неизбежно должно было повлечь за собой их разрыв, пускай временный (хотя из временного он превратился в окончательный), а та природная низость, из-за которой он раболепствовал, натолкнувшись на грубость, а на ласку отвечал дерзостью. Наряду с этой низостью была ему присуща и неврастения, отягощенная дурным воспитанием, которая просыпалась, стоило ему провиниться или причинить кому-нибудь неудобства, а потому в тот самый момент, когда ему следовало пустить в ход всю свою приветливость, всю нежность, всю веселость, чтобы обезоружить барона, он становился мрачным, сварливым, затевал споры, зная, что с ним никто не согласен, защищал свою сомнительную точку зрения с помощью слабых доводов и с необузданной яростью, сводившей эти доводы на нет. Очень скоро ему уже не хватало аргументов, но он их все же изобретал, и тогда становилась видна вся бездна его невежества и глупости. Эти его свойства почти не прорывались, пока он был любезен и хотел понравиться. Но во время приступов дурного настроения и враждебности невежество и глупость бросались в глаза. Тогда истерзанный г-н де Шарлюс надеялся только, что завтра будет лучше, а Морель, забывая, что живет в роскоши благодаря барону, с иронической улыбкой жалости и превосходства говорил: «Я никогда ничего ни от кого не принимал. А потому я никого не обязан благодарить».

Тем временем г-н де Шарлюс, словно имея дело со светским человеком, продолжал впадать в ярость, притворную или искреннюю, но совершенно бесполезную. Впрочем, не всегда бесполезную. Так, однажды (хотя это было уже после первого периода их отношений) барон вместе с Шарли и со мной возвращался с обеда у Вердюренов, рассчитывая провести вторую половину дня и вечер со скрипачом в Донсьере, но тот, уже выходя из вагона, возразил: «Нет, у меня дела», и это прощание так глубоко разочаровало г-на де Шарлюса, что, хоть он и пытался противостоять ударам судьбы, я видел, как краска у него на ресницах подтаяла от слез, когда он, оторопев, застыл у вагона. Мы с Альбертиной думали провести остаток дня в Донсьере, но, видя, как горюет барон, я шепнул Альбертине, что не хотелось бы бросать в одиночестве г-на де Шарлюса, поскольку он почему-то выглядит огорченным. Милая моя подружка от всего сердца согласилась. Тогда я спросил у г-на де Шарлюса, не можем ли мы его немного проводить. Он не возражал, но не хотел ради этого беспокоить мою кузину. Я с каким-то особенным удовольствием (и, наверно, в последний раз, ведь я решил порвать с Альбертиной) приказал ей, как своей жене: «Возвращайся домой, я к тебе загляну позже», и она, как примерная супруга, обещала все исполнить и признала, что, раз г-н де Шарлюс, который ей очень нравился, нуждается во мне, я должен с ним побыть. Мы с бароном отправились в какое-то кафе – он вразвалку, колыхаясь всем своим дородным телом, я за ним – и нам принесли пиво. Я чувствовал, что глаза г-на де Шарлюса с беспокойством вглядываются в какой-то замысел. Вдруг он попросил бумаги и чернил и принялся писать с удивительной скоростью. Он покрывал строчками листок за листком, и в глазах его мерцала яростная мечтательность. Исписав восемь страниц, он произнес: «Могу я попросить вас о большом одолжении? Простите, что я закрыл это слово. Так надо. Наймите экипаж, а если можете, то автомобиль, для скорости. Вы наверняка еще застанете Мореля у него в комнате, он пошел переодеваться. Бедный мальчик, он, уходя, хотел покуражиться, но поверьте, у него на душе тяжелее, чем у меня. Передайте ему это письмецо, а если он спросит, где вы меня видели, скажите, что остановились в Донсьере (ведь, в сущности, это так и есть), чтобы повидать Робера (это, пожалуй, не совсем так), но встретили меня с каким-то незнакомцем, что я был в большом гневе, вам показалось, что вы расслышали что-то про секундантов (я в самом деле завтра дерусь). Главное, не говорите, что я его зову, не пытайтесь его привести, но если он захочет пойти с вами, не возражайте. Дитя мое, это для его блага, вы поможете избежать страшной драмы. Пока вы будете ходить, я напишу моим секундантам. Я помешал вам погулять с вашей кузиной. Надеюсь, она на меня не будет сердиться, я даже уверен, что не будет. У нее благородная душа, и я знаю, она из тех, кто умеет оставаться на высоте положения. Поблагодарите ее от меня. Я признателен ей и рад, что так вышло». Мне было очень жаль г-на де Шарлюса; мне казалось, что Шарли мог бы предотвратить эту дуэль, которая, вероятно, произойдет именно из-за него, и если это так, то меня возмущало, что он равнодушно ушел прочь вместо того, чтобы помочь своему покровителю. Возмущение мое еще возросло, когда я вошел в здание, где жил Морель, и узнал голос скрипача, распевавшего: «Вечером в субботу, после работенки!»[332] – радость рвалась у него из груди. Если бы это слышал бедный г-н де Шарлюс – ведь он так хотел всех уверить и сам, по-видимому, верил, что у Мореля сейчас тяжело на душе! Увидев меня, Шарли заплясал от радости. «О, старина! Простите, что я к вам так обращаюсь, на этой проклятой военной службе набираешься дурных привычек. До чего я рад вас видеть! Нынче вечером мне нечем заняться. Я вас прошу, побудьте со мной. Если хотите, останемся здесь, а не то покатаемся на лодке, если вы предпочитаете, или помузицируем, я на все согласен». Я объяснил, что обедаю в Бальбеке, ему очень хотелось, чтобы я его пригласил, но я этого не желал. «Но если вы так спешите, зачем вы пришли?» – «Я принес вам записку от г-на де Шарлюса». Тут вся его веселость исчезла; лицо его покривилось. «Как? Он даже здесь не оставит меня в покое! Разве я его раб? Старина, сделайте одолжение. Я не стану распечатывать это письмо. Скажите, что вы меня не нашли». – «А не лучше ли будет все же его распечатать? Мне кажется, там что-то важное». – «Нет, ни в коем случае, вы не представляете себе, сколько лжи и адских хитростей в запасе у этого разбойника! Это трюк, рассчитанный на то, чтобы я к нему приехал. А вот я возьму и не поеду, хочу провести спокойный вечерок». – «Но ведь завтра дуэль?» – спросил я, полагая, что Морель в курсе дела. «Дуэль? – изумленно переспросил он. – Впервые об этом слышу. Вообще говоря, мне плевать, если этот мерзкий старик хочет, чтобы его укокошили, я не возражаю. Но знаете, вы меня заинтриговали; пожалуй, я все-таки загляну в письмо. Скажите ему, что вы его оставили у меня на случай. если я вернусь домой». Пока он говорил, я с удивлением разглядывал прекрасные книги, загромождавшие комнату, все это были подарки г-на де Шарлюса. Скрипач отказался от тех, на которых стояла надпись «Я принадлежу барону…» и так далее, этот девиз показался ему оскорбительным, словно относился к нему самому; барон с сентиментальной изобретательностью, которой тешит себя несчастная любовь, прислал ему множество других, доставшихся от предков, но заново переплетенных сообразно обычаям меланхолической дружбы. Некоторые девизы на них были кратки и самоуверенны, например «Spes mea»[333] или «Exspectata non eludet»[334]. Другие смиренные, вроде «Я подожду»[335]. Иные галантные: «И господину сие утеха»[336], или призывающие к невинности, как усеянное лазурными башенками и цветами лилий изречение, заимствованное из Симиана, «Sustentant lilia turres»[337], которое предполагалось понимать в обратном смысле. Наконец, были девизы безнадежные, с уговором о свидании на небесах с тем, кто отверг писавшего на земле: «Manet ultima cœlo»[338], а в других, поскольку зелен виноград, автор притворялся, будто и не жаждал того, чего не смог добиться; в одном из девизов г-н де Шарлюс написал: «Non mortale quod opto»[339]. Но я не успел пересмотреть их все.

Если г-н де Шарлюс, пока строчил это письмо, был, как мне казалось, во власти демона вдохновения, подгонявшего его перо, то Морель, как только сломал печать с девизом Atavis et armis[340], украшенную леопардом с двумя алыми розами, принялся читать с той же лихорадочной поспешностью, с какой писал г-н де Шарлюс, и его взгляд бежал по исписанным наспех страницам так же быстро, как перо барона. «О господи! – вскричал он. – Только этого не хватало! Но где его искать? Где он сейчас, одному Богу известно». – Я подсказал ему, что если поторопиться, его, вероятно, можно будет застать в пивной, где он спросил пива, чтобы подкрепить свои силы. «Не знаю, вернусь ли я», – сказал Морель служанке и добавил in petto[341]: «Это зависит от того, как все обернется». Спустя несколько минут мы были уже в кафе. Я обратил внимание, как изменилось лицо г-на де Шарлюса, когда он меня заметил. Видя, что я вернулся не один, он перевел дух, он ожил. Тем вечером, чувствуя, что не в силах обойтись без Мореля, он выдумал, будто ему рассказали, что два офицера из полка дурно о нем отзывались, намекая на скрипача, и он отправил к ним секундантов. Морель примчался, как только понял, что готовится скандал и его жизнь в полку вот-вот станет невозможной. И он не вполне заблуждался. Дело в том, что г-н де Шарлюс, чтобы придать своей лжи больше правдоподобия, уже написал двум друзьям (в том числе Котару) и пригласил их к себе в секунданты. И если бы скрипач не прибежал к нему, безумный г-н де Шарлюс, жаждавший преобразить свою тоску в бешенство, послал бы этих друзей к первому попавшемуся офицеру, чтобы облегчить душу дуэлью. Тем временем г-н де Шарлюс вспомнил, что принадлежит к более знатному роду, чем французская королевская династия, и спохватился, что глупо так волноваться из-за сына дворецкого, ведь хозяина этого дворецкого он бы даже визитом не удостоил. С другой стороны, ему давно уже доставляло удовольствие только общение со всяким сбродом, но то, что у сброда была закоренелая привычка никогда не отвечать на письма, без предупреждения не являться на свидание, а потом не извиняться, приносило ему столько треволнений, тем более что дело было, как правило, в любви, а в остальное время причиняло такое раздражение, замешательство и такую ярость, что подчас он с сожалением вспоминал о множестве бессмысленных писем, о безукоризненной точности посланников и принцев, которые, хоть и были ему, к сожалению, безразличны, но, что ни говори, общение с ними навевало некоторую безмятежность. Он привык к повадкам Мореля, знал, как мало влияния на него имеет, как мало способен проникнуть в жизнь, в которой освященные привычкой отношения с вульгарными приятелями занимали слишком много места и времени, чтобы приберечь часок для важного господина, который вечно оставался в стороне, смирял свою гордыню, понапрасну вымаливал свидание; г-н де Шарлюс был настолько уверен, что музыкант не придет, так боялся, что зашел слишком далеко и поссорился с ним навсегда, что, видя его, едва удержался от крика. Но он чувствовал себя победителем, и ему важно было диктовать условия перемирия и извлечь из него все возможные преимущества. «Зачем вы сюда явились? – произнес он. – А вы?» – добавил он, глядя на меня. «Он не хотел брать меня с собой, – сказал Морель, с наивным кокетством бросая на г-на де Шарлюса условно печальные и томные в своей старомодности взгляды с таким видом, будто хотел поцеловать барона и зарыдать, что сам он, по-видимому, почитал неотразимым, – я пришел вопреки его желанию. Я пришел во имя нашей дружбы умолять вас на коленях не совершать этого безумства». Г-н де Шарлюс чуть не сошел с ума от радости. Отклик оказался слишком бурным для его нервов, но, несмотря ни на что, он остался хозяином положения. «Дружба, на которую вы весьма некстати ссылаетесь, – сухо отвечал он, – должна бы, напротив, склонить вас к тому, чтобы одобрить меня, но я полагаю, что не должен спускать глупцу его дерзости. Впрочем, если бы мне и захотелось подчиниться мольбам дружбы, которая, помнится, когда-то судила более здраво, я бы уже не мог это сделать: письма моим секундантам уже отправлены, и я не сомневаюсь в их согласии. Вы всегда вели себя со мной как дурачок и, вместо того чтобы гордиться моим расположением, на что вы имели право, вместо того чтобы показать шайке солдафонов и прихвостней, на жизнь среди которых обрекли вас армейские законы, какую бесподобную гордость принесла вам дружба такого человека, как я, вы принялись заискивать перед ними и чуть не хвастаться тем, как мало вы мне благодарны. Я знаю, что вы виноваты только в том, – добавил он, чтобы не показать, насколько его унизили некоторые эпизоды, – что пытались угодить чужой зависти. Но почему же вы, в ваши-то годы, так ребячливы (и ребенок-то вы весьма невоспитанный), что не догадались сразу же, что вам станут завидовать за то, что я вас избрал, и за все преимущества, которые это должно было вам принести? Что ваши товарищи, подбивавшие вас со мной рассориться, только о том и думали, как бы занять ваше место? Не думал я, что должен предупреждать вас о написанных с этой целью письмах, которые получал от всех тех, кому вы так доверяете. Авансы этих лакеев я презираю так же, как их беззубые насмешки. Я беспокоюсь только о вас, потому что хорошо к вам отношусь, но всякая привязанность имеет предел, и вам бы следовало об этом догадаться». Слово «лакей» должно было сильно уязвить Мореля, ведь лакеем был его отец, однако именно потому, что его отец был лакеем, объяснение всех его светских неудач «завистью», упрощенное и бессмысленное, но непробиваемое и действующее на людей определенного класса так же неизбежно, как старые трюки на театральную публику, как угроза клерикальной опасности на палаты парламента, вызывало у него почти такое же безраздельное доверие, как у Франсуазы или слуг герцогини Германтской, для которых зависть была единственной причиной всех бед человечества. Он поверил, что друзья попытались перехватить у него местечко при бароне, и пришел в ужас от этой катастрофической (впрочем, воображаемой) дуэли. «Я в отчаянии, – вскричал он, – я этого не переживу. Но разве они не должны с вами повидаться, прежде чем ехать к тому офицеру?» – «Не знаю, вероятно, должны. Я передал одному из них, что я останусь тут до вечера и сообщу ему свои указания». – «Надеюсь, что его появление заставит вас внять голосу рассудка; только позвольте мне остаться с вами», – ласково попросил Морель. Г-ну де Шарлюсу только того было и надо. Уступил он не сразу. «С вашей стороны было бы ошибкой вспоминать по этому случаю поговорку „Кого люблю, того казню“, потому что любил-то я вас, а покарать собираюсь, даже после нашей ссоры, тех, что подло попытались вам навредить. До сих пор на их дотошные расспросы, почему такой человек, как я, подружился с жиголо, с типом более чем скромного происхождения, я отвечал девизом моих кузенов Ларошфуко: „Это моя забава“. Я даже замечал вам несколько раз, что эта забава могла бы стать моим самым большим наслаждением, притом что ваше беззаконное возвышение ничуть бы меня не унизило». И в порыве безумной гордыни он воскликнул, воздев руки: «Tantus ab uno splendor![342] Снисходить не значит опускаться, – добавил он уже спокойнее, справившись с горячкой гордости и ликования. – Надеюсь по крайней мере, что у двух моих противников, неравных мне по рангу, течет в жилах кровь, которую я могу пролить не стыдясь. На этот счет я запросил кое-каких сведений, и они меня успокоили. Сохранись у вас ко мне хоть малая толика признательности, вы бы должны гордиться, что из-за вас в душе у меня вновь вспыхнула воинственность моих предков, и в случае рокового исхода теперь, когда я понял, что вы просто юный шалопай, я скажу, как они: „Смерть есть жизнь“»[343]. Причем все это г-н де Шарлюс говорил искренне, не только из любви к Морелю, но и потому, что воинственность, доставшаяся ему, как он простодушно верил, от предков, так веселила его при мысли о поединке, что теперь ему, поначалу сочинившему эту дуэль, только чтобы призвать к себе Мореля, было жаль от нее отказаться. Всю жизнь, стоило ему выйти к барьеру, он сразу воображал себя доблестным потомком знаменитого коннетабля Германтского, хотя со стороны любого другого человека этот же поступок казался ему недостойным внимания. «Полагаю, это будет прекрасно, – сказал он нам, растягивая каждое слово. – Что значит увидеть Сару Бернар в „Орленке“?[344] Чушь! Муне-Сюлли в „Эдипе“? Чушь! Разве что какая-то тень перевоплощения мелькнет, когда спектакль играют в Нимском амфитеатре[345]. Но что это по сравнению с неслыханным счастьем – увидеть, как сражается истинный потомок Коннетабля?» И от одной этой мысли, не в силах сдержать радость, г-н де Шарлюс принялся выделывать контркварты, которые, напомнив нам Мольера[346], заставили нас благоразумно придвинуть к себе пивные кружки; кроме того, мы боялись, что первые же обмены ударами покалечат и дуэлянтов, и врача, и секундантов. «Какое бы это было заманчивое зрелище для художника! Вы должны привести Эльстира, вы же с ним знакомы», – сказал он мне. Я ответил, что он сейчас не на побережье. Г-н де Шарлюс намекнул, что ему можно послать телеграмму. «Я предлагаю это ради него, – добавил он в ответ на мое молчание. – Мастеру (а он ведь мастер) всегда интересно запечатлеть пример подобного этнического возрождения. Такое увидишь от силы раз в столетие».

Но пока г-н де Шарлюс восторгался при мысли о поединке, который поначалу задумал как сплошное притворство, Морель с ужасом воображал себе сплетни, которые полковые злые языки разнесут повсюду, потому что дуэль наделает шуму, и слухи проникнут в храм на улице Бержер. Он уже воображал, как его «класс» обо всем узнает, и все настойчивей уговаривал г-на де Шарлюса, а тот продолжал жестикулировать, упиваясь мыслью о поединке. Морель умолял барона, чтобы тот разрешил ему побыть с ним вместе до дуэли (предполагалось, что она состоится через день), чтобы не спускать с него глаз и попытаться его образумить. Эта просьба, высказанная так ласково, превозмогла последние колебания г-на де Шарлюса. Он сказал, что постарается найти предлог, чтобы отложить окончательное решение на послезавтра. Таким образом внезапно уладив дело, г-н де Шарлюс мог теперь удерживать возле себя Шарли по меньшей мере два дня и, пользуясь этим, добиться от него обязательств на будущее в обмен на отказ от дуэли, которая сама по себе была, по его словам, упоительным упражнением, так что отказаться от нее было бы жаль. И уж в этом он наверняка был искренен, потому что всегда наслаждался выходом на поединок, когда предстояло скрестить клинки или обменяться выстрелами с противником. Наконец явился Котар, правда, с большим опозданием, поскольку был так рад оказаться секундантом и так этим взволнован, что ему пришлось останавливаться во всех кафе и на всех фермах, попадавшихся по дороге, и просить, чтобы ему указали «одно местечко», или «два нуля». Как только он прибыл, барон увлек его в другую комнату: он считал, что согласно дуэльному кодексу нам с Шарли не подобает присутствовать при их разговоре, и мастерски умел назначить какое-нибудь помещение то тронным залом, то совещательной комнатой. Оказавшись наедине с Котаром, он сердечно его поблагодарил, но объявил, что, по всей вероятности, пересказанные слова на самом деле не были произнесены, а потому он покорнейше просил доктора предупредить второго секунданта, что, если не произойдет каких-нибудь осложнений, инцидент будет считаться исчерпанным. Котар испытал разочарование, когда опасность отпала. Он даже чуть было не вспылил, но вспомнил, что один из его наставников, самый блестящий врач своего времени, в первый раз баллотируясь на выборах в Академию, недобрал двух голосов, однако сделал хорошую мину при плохой игре и подошел пожать руку удачливому сопернику. Поэтому доктор ничем не выдал своей досады (да это бы ничего и не изменило), а только пробормотал (даром что сам боялся всего на свете), что некоторых вещей никому не следует спускать, но добавил, что так оно лучше и решение барона его радует. Г-н де Шарлюс, желая выразить доктору признательность примерно таким образом, как герцог, его брат, моему отцу, поправив когда-то воротник его пальто, или какая-нибудь герцогиня, обнимающая плебейку за талию, придвинул свой стул вплотную к стулу доктора, несмотря на отвращение, которое тот ему внушал. И не только не испытывая физического удовольствия, но преодолевая гадливость (не из-за своих необычных наклонностей, а потому, что он был Германтом), он взял доктора за руку и некоторое время ее ласково поглаживал, как хозяин, который треплет свою лошадь по морде и угощает ее сахаром. Котар никогда не давал понять барону, что слышал какие бы то ни было, пускай самые невнятные, сплетни о его поведении, но это не мешало ему в глубине души считать г-на де Шарлюса «ненормальным» (он даже говорил о лакее г-на Вердюрена с обычной своей бестактностью в выборе слов и самым что ни на есть серьезным тоном: «А это не любовница ли барона?»), и, не имея опыта общения с подобными людьми, он вообразил, что поглаживание руки – прелюдия к изнасилованию, что дуэль была всего лишь предлогом для того, чтобы завлечь его в ловушку и завести в уединенный салон, где барон собирается взять его силой. Не смея встать со стула, к которому пригвоздил его страх, он в ужасе вращал глазами, словно угодил в руки дикаря и вполне допускает, что дикарь этот питается человечиной. Наконец г-н де Шарлюс выпустил его руку и, желая быть как можно любезнее, произнес: «Не выпьете ли вы с нами что-нибудь, скажем, то, что раньше называли „мазагран“, или „глорию“[347] – напитки, превратившиеся в археологические древности, которых теперь уже не найдешь нигде, кроме пьес Лабиша и кафе в Донсьере? „Глория“, не правда ли, пришлась бы кстати в нынешних обстоятельствах, как по-вашему?» – «Я президент антиалкогольной лиги, – возразил Котар. – Достаточно мне будет наткнуться на какого-нибудь провинциального коновала, и тут же станут говорить, что я служу коллегам дурным примером. Os homini sublime dedit cœlumque tueri»[348], – добавил он вне всякой связи с предметом разговора, а просто потому, что его запас латинских цитат был довольно скуден, что не мешало студентам им восхищаться. Г-н де Шарлюс пожал плечами и отвел Котара к нам, но сперва попросил его держать все в секрете, что было крайне важно, поскольку предлог для несостоявшейся дуэли был чисто воображаемым. Нельзя было допустить, чтобы он достиг ушей офицера, волей случая причастного к делу. Пока мы вчетвером утоляли жажду, г-жа Котар ждала снаружи, под дверью; г-н де Шарлюс прекрасно ее видел, но и не подумал позвать; в конце концов она вошла, поздоровалась с бароном, который протянул ей руку, как горничной, не вставая со стула, отчасти подобно королю, принимающему почести, отчасти подобно снобу, не желающему, чтобы за стол к нему подсела недостаточно элегантная дама, не то как эгоист, который рад побыть с друзьями и не хочет, чтобы ему надоедали. Поэтому г-жа Котар говорила с г-ном Шарлюсом и с собственным мужем стоя. Но как видно, вежливость, понятие о том, как себя полагается вести, свойственна не только Германтам и может внезапно осенить и подчинить себе самые непостоянные умы; а может быть, дело в том, что Котар, часто изменяя жене, иногда в качестве своеобразной компенсации бросался защищать ее от тех, кто был с ней недостаточно обходителен; так или иначе доктор нахмурился, чего я за ним никогда не замечал, и не спросясь у г-на де Шарлюса, властно распорядился: «Хватит уже стоять, Леонтина, садись». – «А я вам не помешаю?» – робко спросила г-жа Котар у г-на де Шарлюса, который, удивленный тоном доктора, ничего не ответил. Котар, второй раз не дав ему опомниться, строго сказал: «Сказано тебе, садись».

Мгновение спустя все разошлись, и г-н де Шарлюс сказал Морелю: «Из всей этой истории, которая кончилась лучше, чем вы заслуживаете, я делаю вывод, что вы не умеете себя вести, и когда кончится ваша военная служба, я отведу вас к вашему отцу по примеру архангела Рафаила, посланного Господом к юному Товии»[349]. Тут барон принял величественный вид и просиял улыбкой, исполненной великодушия и радости, которую Морель, судя по всему, не разделял: ему вовсе не нравилась идея, что его отведут к отцу таким образом. Г-н де Шарлюс настолько упивался, воображая себя архангелом, а Мореля сыном Товии, что не думал уже о цели, которой хотел достичь своими словами, а хотел он прощупать почву, чтобы понять, согласится ли Морель вернуться в Париж вместе с ним. Опьяненный не то любовью, не то самолюбием, барон не заметил или притворился, что не заметил гримасы скрипача: оставив его одного в кафе, он сказал мне с горделивой улыбкой: «Вы заметили, как он вспыхнул от радости, когда я сравнил его с сыном Товии! Он очень умен и сразу понял, что отец, с которым ему надлежит отныне жить, – не родной его отец, какой-нибудь жуткий усатый лакей, а отец духовный, иными словами, я. Какая честь для него! Как гордо он вскинул голову! Как обрадовался, что понял меня! Я уверен, теперь он каждый день станет повторять: „О Господи, даровавший в вожатые блаженного архангела Рафаила своему слуге Товии на долгое странствие, даруй нам, рабам твоим, свое покровительство и помощь“. Мне даже не пришлось, – добавил барон, твердо убежденный, что в некий день воссядет пред престолом Господним, – сообщать ему, что я небесный посланник, он понял это сам и онемел от счастья!» И г-н де Шарлюс (который, напротив, от счастья не лишился дара речи), не обращая внимания на нескольких прохожих, которые обернулись, полагая, что столкнулись с сумасшедшим, возопил во всю мочь, воздевая руки: «Аллилуйя!»

Это примирение лишь на некоторое время прервало муки г-на де Шарлюса; часто Морель уезжал на маневры так далеко, что г-н де Шарлюс не мог его навещать или посылать к нему меня; тогда Морель писал оттуда барону отчаянные и нежные письма, в которых уверял, что ему придется покончить с собой, потому что ему по какой-то ужасной причине необходимы двадцать пять тысяч франков. Он не писал, какова эта ужасная причина, а если бы и написал, то это, разумеется, была бы выдумка. Деньги г-н де Шарлюс послал бы ему с удовольствием, но он чувствовал, что это поможет скрипачу обойтись без него и вдобавок завоевать благосклонность другого человека. Поэтому он отказывал, и его телеграммы звучали так же сухо и резко, как его голос. Когда он был уверен, что они возымеют нужное действие, ему хотелось, чтобы Морель навсегда с ним порвал, потому что на самом деле понимал, что ничего подобного не случится, и хорошо представлял себе, сколько неприятностей еще обрушится на него из-за этой неизбежной связи. Но если Морель не отвечал, он лишался сна и не знал ни минуты покоя – и в самом деле, ведь так много событий мы переживаем, ничего о них не зная, и так много наших внутренних глубоких ощущений остаются для нас тайной. Тогда он принимался строить всевозможные предположения, по какой безумной причине Морелю понадобились целые двадцать пять тысяч франков, истолковывал эту нелепость так и сяк, связывал ее то с одним именем, то с другим. Полагаю, что в такие минуты (даром что в те времена его снобизм уже шел на убыль и к нему добавлялось, а может быть, его даже вытесняло растущее любопытство к простому народу) г-н де Шарлюс вспоминал с некоторой ностальгией изящные разноцветные водовороты светских собраний, где самые обольстительные дамы и господа искали его общества лишь ради бескорыстного удовольствия с ним повидаться и где никто и не думал его «провести за нос», изобрести «ужасную причину», по которой человек готов лишить себя жизни, если не получит немедленно двадцать пять тысяч франков. Пожалуй, тогда – потому, быть может, что от Комбре он унаследовал больше, чем я, а феодальная гордость перемешалась в нем с немецкой гордыней, – ему приходило на ум, что сердечная привязанность к слуге не проходит безнаказанно и что народ – не совсем то же самое, что светское общество; в сущности, он не доверял простому народу так, как ему всегда доверял я.

Следующая станция нашего поезда-кукушки, Менвиль, напоминает мне один случай, связанный с Морелем и г-ном де Шарлюсом. Но прежде, чем о нем рассказать, замечу, что, когда мы везли в Бальбек какого-нибудь изысканного приезжего, не желавшего останавливаться в Распельере, чтобы не беспокоить хозяев, на остановке в Менвиле, как правило, не разыгрывались такие тягостные сцены, как та, о которой я сейчас поведаю. Обычно приезжему, у которого было с собой не так уж много багажа, казалось, что Гранд-отель расположен далековато, но до Бальбека попадались только маленькие пляжи с неудобными виллами, и приезжий из любви к роскоши и комфорту смирялся с длинным маршрутом, как вдруг поезд останавливался в Менвиле и путешественнику внезапно открывался роскошный отель, о котором он и заподозрить не мог, что это публичный дом. «Давайте дальше не поедем, – неизбежно говорил путешественник г-же Котар, даме, известной своей практичностью и здравым смыслом. – Это именно то, что мне нужно. Зачем тащиться до самого Бальбека, где вряд ли будет лучше? С первого взгляда ясно, что здесь вполне удобно; я смогу запросто приглашать сюда госпожу Вердюрен, потому что собираюсь в благодарность за ее любезность устраивать небольшие званые вечера в ее честь. Сюда ей будет ближе доехать, чем в Бальбек. Мне кажется, это вполне подходящее место для нее и для вашей жены, дорогой профессор. Наверняка там у них есть салоны, мы сможем приглашать дам. Между нами, не пойму, почему госпожа Вердюрен не поселилась здесь, вместо того чтобы снимать Распельер. Здесь и для здоровья куда полезней, чем в Распельере, там наверняка сыро и не так уж чисто; у них нет горячей воды, невозможно помыться как следует. По-моему, Менвиль гораздо приятнее. Госпожа Вердюрен прекрасно играла бы здесь свою любимую роль хозяйки. Конечно, кому что нравится, но я поселюсь здесь. Не соизволите ли, госпожа Котар, выйти со мной, да поскорей, а то поезд скоро тронется. Вы проводите меня в этот отель, где будете как дома, вы ведь, наверно, часто тут бывали. Атмосфера для вас тут самая подходящая». Всем стоило огромных усилий прервать незадачливого приезжего, а главное, удержать его в вагоне, а он с упорством, часто чреватым нелепыми промахами, настаивал, хватал свои чемоданы и ничего не хотел слушать, как ни убеждали его, что ни г-жа Вердюрен, ни г-жа Котар никогда не навестят его в этом месте. «Я поселюсь здесь в любом случае. Пускай госпожа Вердюрен мне сюда напишет».

Но воспоминание, касающееся Мореля, связано с совершенно особым случаем. Были и другие, но, покуда наш пригородный поезд останавливается то тут, то там и кондуктор объявляет Донсьер, Гратваст, Менвиль и так далее, я ограничусь тем, что расскажу, о чем напоминают мне маленький пляж и гарнизон. Я уже упомянул Менвиль (media villa) и значение, которое приобрел этот городок благодаря роскошному публичному дому, недавно построенному и возбудившему бессильные протесты со стороны матерей семейств. Но прежде чем сообщить, почему в моей памяти Менвиль связывается с Морелем и г-ном де Шарлюсом, сразу отмечу несоразмерность (в дальнейшем я расскажу об этом подробнее) стараний Мореля во что бы то ни стало ничем не занимать определенные часы – ничтожности занятий, которым он, по его собственным словам, эти часы посвящал; эта несоразмерность мелькала среди объяснений другого рода, которые он давал г-ну де Шарлюсу. Он, который хвастался барону своим бескорыстием (ничем при этом не рискуя благодаря щедрости своего покровителя), когда ему хотелось провести вечер без г-на де Шарлюса, чтобы дать кому-нибудь урок и так далее, не забывал присовокупить к своим оправданиям с хищной улыбкой: «И потом, мне же заплатят сорок франков. Пустяк, разумеется. Позвольте мне пойти, речь ведь о заработке. У меня, в отличие от вас, нет ренты, мне надо зарабатывать на жизнь, а это как-никак денежки». И когда Морель рвался на свой урок, он не совсем кривил душой. Во-первых, неправда, что деньги не пахнут. Новый способ заработать придает новый аромат стершимся от употребления монетам. Если он в самом деле отправлялся на урок, то, возможно, два луидора, полученных перед уходом от ученицы, были для него не то же самое, что два луидора, перепавшие от г-на де Шарлюса. И потом, самый богатый человек проделал бы ради двух луидоров не один километр, а если речь о сыне лакея, то километры превратятся в лье[350]. Но часто г-н де Шарлюс сомневался в реальности урока игры на скрипке, и сомнения еще больше углублялись, когда музыкант приплетал другие предлоги, с материальной точки зрения вполне бескорыстные и к тому же абсурдные. Словом, Мореля неодолимо тянуло добровольно, а то и невольно окутывать свою жизнь таким туманом, что на свету оставались только ее отдельные части. Он на месяц предоставил себя в полное распоряжение г-на де Шарлюса при условии, что будет свободен вечерами, потому что желал прослушать целиком курс алгебры. Почему бы не приехать к г-ну де Шарлюсу после занятия? Нет, невозможно, занятия подчас очень затягиваются. «Даже после двух ночи?» – спрашивал барон. «Бывает и так». – «Но алгебру легко можно выучить и по книге». – «Даже легче, потому что я не очень-то понимаю лекции». – «Так в чем дело? Тем более алгебра тебе совершенно не нужна». – «Мне очень нравятся эти лекции. Они развеивают мою неврастению». «Не для алгебры он отпрашивается у меня на каждую ночь, – думал г-н де Шарлюс. – Может, он связан с полицией?» Как бы там ни было, Морель для чего-то приберегал определенные вечерние и ночные часы, то ли для алгебры, то ли для скрипки. Однажды дело оказалось ни в том ни в другом, а в принце Германтском, который приехал на побережье на несколько дней навестить герцогиню Люксембургскую, повстречал музыканта, не зная, кто он такой (впрочем, Морель его тоже не знал), и предложил ему пятьдесят франков за то, что молодой человек проведет с ним ночь в заведении в Менвиле; для Мореля это было двойным удовольствием: заработок, полученный от принца, и наслаждение побыть среди женщин, не прятавших под одеждой свои смуглые груди. Не знаю, от кого г-н де Шарлюс узнал, что – и в каком месте – должно произойти, но уж, во всяком случае, не от соблазнителя. Обезумев от ревности и желая узнать, кто виновник, он телеграфировал Жюпьену, тот прибыл через два дня, а в начале следующей недели Морель объявил, что снова должен отлучиться; барон попросил Жюпьена подкупить хозяйку заведения, чтобы она спрятала его и Жюпьена и они могли видеть, как все будет. «Договорились, – отвечал барону Жюпьен, – я этим займусь, мордашка!» Невозможно представить себе, до какой степени это переживание потрясло и в то же время мгновенно обострило разум г-на де Шарлюса. И впрямь, любовь воистину производит тектонические сдвиги мысли. В уме г-на де Шарлюса, еще несколько дней тому назад напоминавшем однообразную равнину, на которой не видно было ни единой мысли, возвышавшейся над уровнем земли, внезапно воздвигся горный кряж, твердый, как камень, причем очертания гор были вырезаны так затейливо, будто резец скульптора придал им форму прямо на месте, и теперь там гигантскими, титаническими группами извивались Ярость, Ревность, Любопытство, Зависть, Ненависть, Страдание, Гордыня, Ужас и Любовь.

Между тем наступил тот вечер, когда Морель собирался отлучиться. Миссия Жюпьена удалась. Они с бароном должны были приехать к одиннадцати часам и их обещали спрятать. За три улицы от этого великолепного борделя (куда стекались посетители из всех фешенебельных кварталов) г-н де Шарлюс уже шел на цыпочках, разговаривал шепотом, умолял Жюпьена говорить потише из страха, что Морель услышит их из дома. Но как только барон, не привыкший к подобным местам, крадучись вошел в вестибюль, он с ужасом и изумлением очутился в месте более шумном, чем биржа или аукционный дом. Напрасно он убеждал толпившихся вокруг него субреток говорить потише; впрочем, даже их голоса перекрывались выкриками старухи в иссиня-черном парике, «помощницы хозяйки», чье лицо от важности покрылось мелкими трещинками, словно лицо нотариуса или испанского священника; она расхваливала товар и поминутно громовым голосом распоряжалась, повелевая открыть или закрыть ту или иную дверь, наподобие уличного регулировщика: «Проводите господина в двадцать восьмой номер, в испанскую комнату»; «Больше никого не пускать», «Отворите, господа требуют мадмуазель Ноэми. Она ждет в персидской гостиной». Г-ну де Шарлюсу было страшно, как провинциалу, которому предстоит пересечь бульвары, а если прибегнуть к сравнению куда менее кощунственному, чем сюжет, изображенный на капителях портика старинной церкви в Куливиле[351], голоса юных служанок неустанно повторяли (но уже не так громко) приказы помощницы хозяйки, словно наставления из катехизиса, которые нараспев твердят в гулкой деревенской церкви ученики. Г-ну де Шарлюсу, так перепугавшемуся на улице, что его услышит Морель, который от ужаса мерещился ему за каждым окном, было все-таки не так страшно в шуме и гаме этих огромных лестниц, тем более что из комнат они явно были не видны. Наконец его пытка кончилась, он нашел мадмуазель Ноэми, которая должна была спрятать их с Жюпьеном, но сперва заперла его в весьма роскошном персидском салоне, откуда он ничего не видел. Она сказала, что Морель пожелал оранжаду и, как только ему подадут заказанное, обоих путешественников проведут в салон, из которого все видно. Затем ее позвали, и она пообещала, как в сказке, что пришлет им «одну понимающую дамочку», чтобы скрасить их ожидание. А сейчас ей надо идти. Понимающая дамочка была в персидском халате, который собиралась снять. Г-н де Шарлюс попросил ее ничего не снимать, тогда она заказала шампанского, стоившего сорок франков бутылка. Морель на самом деле был в это время с принцем Германтским; чтобы соблюсти приличия, он поначалу притворился, будто ошибся комнатой, и вошел туда, где были две женщины, но те поспешно вышли, чтобы не мешать обоим господам. Всего этого г-н де Шарлюс не знал, тем не менее разбушевался, попытался открыть двери, потребовал мадмуазель Ноэми, а та, слыша, как понимающая дамочка сообщает барону подробности о Мореле, не соответствующие тем, которые она сама передала Жюпьену, велела ей убираться и вместо нее быстро прислала «милейшую дамочку», которая ничего нового им не сообщила, но уверила их, что заведение у них «очень серьезное», и тоже заказала шампанского. Барон в бешенстве вновь призвал мадмуазель Ноэми, и она сказала: «Да, все затянулось, дамы к нему и так и сяк, а он, кажется, ничего не хочет». Барон сыпал то обещаниями, то угрозами, и наконец мадмуазель Ноэми удалилась с недовольным видом, заверив их, что им осталось ждать не больше пяти минут. Пять минут продолжались около часа, затем Ноэми на цыпочках отвела закипавшего от гнева г-на де Шарлюса и приунывшего Жюпьена к полуоткрытой двери и сказала: «Вы прекрасно все увидите. Хотя сейчас не происходит ничего интересного, он с тремя дамами, рассказывает им о своей жизни в полку». Наконец барон все увидел – отчасти в дверном проеме, отчасти в зеркалах. Но тут от смертного ужаса ему пришлось прислониться к стене. Перед ним в самом деле был Морель, но, как будто в языческой мистерии или под действием колдовских чар, это была скорее тень Мореля, мумия Мореля, даже не Морель, воскресший, подобно Лазарю, а Морель-привидение, Морель-призрак, Морель-выходец-с-того-света, в ответ на заклинание явившийся в эту комнату, где стены и диваны испещряли колдовские эмблемы; он был виден в профиль, в нескольких метрах от барона. Морель был иссиня-бледен, словно уже умер; он застыл в какой-то искусственной неподвижности между двумя женщинами, с которыми, казалось бы, должен был весело резвиться; его бессильная рука медленно тянулась за бокалом шампанского, стоявшим рядом, и снова падала. В этом было что-то двусмысленное, как в учении о бессмертии, которое проповедует церковь, подразумевая под бессмертием нечто, почти неотличимое от небытия. Женщины забрасывали его вопросами. «Видите? – еле слышно произнесла мадмуазель Ноэми. – Они с ним беседуют о его жизни в полку, занятно, правда? – И она рассмеялась. – Вы довольны? Он спокоен, не правда ли?» – добавила она, словно речь шла об умирающем. Женщины забрасывали Мореля вопросами, но он лежал бездыханный, не в силах отвечать. Никаким чудом не возвращался к нему дар речи или хотя бы шепота. После минутного колебания г-н де Шарлюс понял, в чем дело: то ли Жюпьен, когда ходил договариваться, плохо справился с порученным делом, то ли люди вообще не умеют хранить доверенные им секреты, и эти секреты разлетаются во все стороны, то ли женщины оказались болтливы, то ли все испугались полиции, но, так или иначе, Мореля предупредили, что два господина заплатили большие деньги за то, чтобы на него посмотреть, принца Германтского волшебным образом превратили в трех женщин и увели прочь, а несчастного Мореля, дрожащего и парализованного ужасом, поместили на кровать, где г-н де Шарлюс не мог рассмотреть его как следует, а он видел барона хорошо, но от ужаса не смел подать голос и не смел взять в руки бокал из страха его уронить.

Впрочем, для принца Германтского дело тоже обернулось не лучшим образом. Его вывели из отеля, чтобы г-н де Шарлюс его не увидел, и он, в ярости от неудачи, не имея понятия, кто ее подстроил, и по-прежнему не желая признаться Морелю, кто он такой, стал впоследствии его умолять о встрече на другую ночь на крошечной вилле, которую для этого снял; причем, несмотря на то что собирался провести там недолгое время, он, маниакально следуя той же привычке, которую мы когда-то заметили у г-жи де Вильпаризи, украсил виллу разными семейными безделушками, чтобы чувствовать себя как дома. Итак, на другой день Морель, поминутно оглядываясь в ужасе, как бы его не выследил г-н де Шарлюс, не заметил ни одного подозрительного прохожего и вошел в дом. Слуга ввел его в гостиную и сказал, что пойдет доложить господину (принц велел ему не произносить имя хозяина, чтобы гость ничего не заподозрил). Но когда Морель остался один и посмотрелся в зеркало, чтобы убедиться, что прическа его не растрепалась, ему показалось, что у него галлюцинация. Сперва он окаменел от страха при виде фотографии принцессы Германтской, герцогини Люксембургской и г-жи де Вильпаризи на камине; он узнал их, потому что видел такие же у г-на де Шарлюса. Тут же немного поодаль он заметил и снимок самого г-на де Шарлюса. Барон словно остановил на Мореле непонятный пристальный взгляд. Не успев оправиться от первого испуга, Морель обезумел от ужаса: он не сомневался, что угодил в ловушку, которую расставил ему г-н де Шарлюс, чтобы проверить, насколько молодой человек ему верен; он кубарем скатился с крыльца и со всех ног бросился бежать по дороге, так что, когда принц Германтский (помедлив достаточное время, чтобы случайный знакомый хорошенько подождал, но слегка сомневаясь, разумно ли это и не опасен ли посетитель) вошел в гостиную, он уже никого там не застал. Напрасно он, опасаясь грабежа, в компании лакея и с револьвером в руке обследовал весь небольшой дом, закоулки садика, подвал – гость исчез, даром что хозяин твердо был уверен в его присутствии. На следующей неделе принц несколько раз встречал Мореля. Но всякий раз именно Морель, опасный тип, спасался бегством, как если бы принц был еще опаснее. Он так никогда и не избавился от своих подозрений и даже в Париже, стоило ему увидать принца Германтского, обращался в бегство. Это защитило г-на де Шарлюса от измены, приводившей его в такое отчаяние, а изменник понес наказание, хотя барон об этом и понятия не имел, а главное, не знал, каким образом это произошло.

Но воспоминания о том, что я слышал от людей об этом событии, уже сменяются другими, благо местный поезд ползет вперед и продолжает высаживать и набирать пассажиров на следующих станциях.

В Гратвасте иногда садился г-н Пьер де Вержюс, граф де Креси (его звали запросто графом де Креси), бедный, но чрезвычайно изысканный дворянин, с которым меня познакомили Камбремеры, сами, впрочем, едва с ним знакомые; он ездил навестить сестру, которая там жила. Ему приходилось вести очень скромную, почти нищенскую жизнь, и я, чувствуя, что его весьма радуют сигара или бокал вина в кафе, взял за обыкновение в те дни, когда не мог повидаться с Альбертиной, приглашать его в Бальбек. Он был очень чуток, бледен, очаровательно голубоглаз, прекрасно выражал свои мысли; краешком губ он с большим тактом говорил о том, как уютно живется в поместье – он явно знал эту жизнь, – и о генеалогии. Я спросил у него, что выгравировано на его кольце, и он ответил со скромной улыбкой: «Ветка незрелого винограда». И с удовольствием дегустатора добавил: «Наш герб – ветвь незрелого винограда с зелеными стеблями и листьями, и это символично, ведь моя фамилия Вержюс, а это значит незрелый виноград или кислое вино». Но думается мне, он был бы разочарован, если бы в Бальбеке я угощал его только кислым вином. Вина он любил самые дорогостоящие, наверняка из-за того, что был их лишен, и отменно разбирался в том, чего лишен, наслаждался ими и, быть может, преувеличивал свою к ним любовь. Когда в Бальбеке я приглашал его пообедать, он заказывал кушанья с изощренным знанием дела, но ел, а главное, пил многовато, требовал, чтобы вина, которым положено быть комнатной температуры, шамбрировали, а те, которым требуется, чтобы их подержали во льду, фраппировали. До и после обеда он указывал, какого года или под каким номером должен быть заказанный портвейн или коньяк, – точно так он указал бы на обстоятельства учреждения какого-нибудь маркизата, как правило никому неизвестные, которые сам он знал так же досконально.

Поскольку у Эме я был любимым клиентом, он был в восторге от этих великолепных обедов и покрикивал на официантов: «Живо, накройте двадцать пятый стол»; он даже говорил не «накройте», а «накройте мне», как будто это было для него лично. Известно, что язык метрдотелей несколько отличается от того, что в ходу у ответственных за обслуживание отдельной группы столиков, у помощников повара, рассыльных и так далее, поэтому, когда я просил счет, он, поводя рукой туда-сюда, словно успокаивая лошадь, готовую закусить удила, говорил официанту, который нам прислуживал: «Не перегибайте палку (имелся в виду счет), орудуйте потише, потише». Официант удалялся, вооруженный этим наставлением, а Эме, опасаясь, что его совету последуют недостаточно пунктуально, кричал ему вслед: «Погодите, я сам посчитаю». А когда я его уверял, что это совершенно не важно, возражал: «У меня принцип: выражаясь по-простому, посетителей нельзя надувать». Что до директора заведения, то, поскольку одежда на моем госте была непритязательная, всегда одна и та же и довольно поношенная (хотя, будь у него средства, никто бы лучше его не блистал искусством одеваться роскошно, как бальзаковский щеголь), директор просто поглядывал ради меня издали, все ли в порядке, и взглядом приказывал подчиненным подложить клинышек под ножку стола, который стоял неровно. Даром что начинал он как мойщик посуды, нельзя сказать, что он не умел взяться за дело, как любой другой. И все же для того, чтобы он собственноручно стал разрезать индюшат, требовались исключительные обстоятельства. Я как раз выходил, но потом узнал, что он с жреческим величием исполнил это дело, пока вокруг сервировочного стола на почтительном расстоянии кружком стояли официанты и глядели на него с блаженным восторгом, стараясь не столько научиться у него, сколько попасться ему на глаза. Впрочем, с точки зрения директора, их там как будто и не было: он медленным движением погрузил руки в чрево жертвы и не отрывал глаз, проникнутых важностью его миссии, от индюшачьих внутренностей, словно ему предстояло предсказывать будущее. Занятый жертвоприношением, этот жрец даже не заметил моего отсутствия. Узнав, что меня не было среди зрителей, он огорчился. «Как же так, вы не видели, как я сам разрезаю индюшат?» Я ответил ему, что до сих пор не видел Рима, Венеции, Сиенны, музея Прадо, Дрезденского музея, Индии, Сары Бернар в «Федре», так что жизнь приучила меня к смирению, и я добавлю к своему списку его искусство нарезать индюшат. Кажется, он понял только сравнение с драматическим искусством (Сара Бернар в «Федре»), и то потому, что я ему рассказывал, как в дни больших спектаклей Коклен-старший[352] соглашался на роли дебютантов, даже персонажей, которые произносят одно-единственное слово или вообще молчат. «Все равно мне очень жаль. Когда еще я буду их нарезать? Для этого нужно событие, нужна война». (На самом деле было перемирие.) С того дня календарь переменился, счет дням велся так: «Это было на другой день после того, как я сам нарезал индюшат». «Это было ровно через неделю после того, как директор сам нарезал индюшат». Словом, это прозекторское деяние послужило, как рождение Христа или Хиджра, точкой отсчета для нового календаря, отличного от прежних, но не получившего такого же распространения и той же долговечности, что предыдущие.

Жизнь г-на де Креси была печальна столько же из-за того, что у него больше не было лошадей и вкусной еды, сколько из-за соседства исключительно с людьми, не видевшими разницы между Камбремерами и Германтами. Обнаружив, что я знаю Леграндена и знаю, что Легранден теперь именует себя Легран де Мезеглиз, хотя не имеет на это ни малейшего права, он возликовал, тем более что его вдохновляло выпитое вино. Он ожил с тех пор, как нашел человека, понимающего посредственность Камбремеров и величие Германтов, человека, для которого существовал мир хорошего общества. Так, если бы на земном шаре сгорели все библиотеки и воцарилась совершенно невежественная раса, какой-нибудь старик-латинист черпал бы наслаждение и веру в жизнь, слушая, как ему цитируют стих из Горация. Г-н де Креси никогда не выходил из вагона, не сказав мне: «Когда же мы увидимся?», и этот вопрос был продиктован не только жадностью паразита и гурманством эрудита, но и тем, что бальбекские агапы предоставляли ему случай поболтать на темы, которые были ему дороги и которые ему не с кем было обсудить; этим сборища у Вердюренов были похожи на те обеды, на которые в установленные дни собирается за особо изысканной трапезой в Объединенном клубе Общество библиофилов[353]. В отношении собственной семьи г-н де Креси был очень сдержан, и я не от него узнал, что она была весьма велика и представляла собой подлинную французскую ветвь титулованного английского семейства, которое носит имя де Креси. Узнав, что он из тех самых де Креси, я рассказал ему, что одна из племянниц герцогини Германтской вышла замуж за американца по имени Шарль Креси, но я полагаю, что он не имеет никакого отношения к моему собеседнику. «Ни малейшего, – отвечал он. – Не больше, чем множество американцев, чьи фамилии Монтгомери, Берри, Чейндос или Кейпл, ведь они тоже не имеют отношения к семьям Пемброков, Букингемов, Эссексов или к герцогам дю Берри, хотя мое-то семейство далеко не столь знаменито». Несколько раз мне хотелось рассказать ему для смеха, что я знаком с г-жой Сванн, которая когда-то, в бытность свою кокоткой, была известна под именем Одетта де Креси; но хотя герцог Алансонский не обиделся бы, если бы с ним заговорили об Эмильенне Алансонской[354], все же с г-ном де Креси я был не настолько близко знаком, чтобы пускаться на подобные шутки. «Их семья очень многочисленна, – сказал мне как-то раз г-н де Монсюрван. – Его зовут Сейлор». И добавил, что ему принадлежит небольшой замок под Энкарвилем, почти уже непригодный для жилья, и хотя г-н де Креси при рождении был очень богат, но теперь настолько разорился, что не в силах его восстановить, однако на замке все еще читается древний родовой девиз. Мне этот девиз показался прекрасным: его можно было отнести и к нетерпению обреченного рода, приютившегося в этом родовом гнезде, из которого он некогда взлетел в небеса, и к сегодняшнему созерцанию упадка в чаянии близкой смерти в высоком и безлюдном прибежище. Девиз этот, в обоих смыслах перекликаясь с именем Сейлор, гласит на старинный лад: «Ne sçais l’heure», что значит: «Час мне неведом»[355].

В Эрменонвиле иногда в вагон садился г-н де Шевреньи, чье имя, объяснил Бришо, означало, так же как имя монсеньора де Кабриера, «место, где собираются козы». Он приходился Камбремерам родственником, и по этой причине, а также потому, что они находили его утонченным, его часто приглашали в Фетерн, но только если не ждали гостей, которых нужно было впечатлить. Г-н де Шевриньи круглый год жил в Босолее[356] и был еще бо́льшим провинциалом, чем они. Поэтому, на несколько недель приезжая в Париж, он не терял ни дня и посещал все, что «нужно посмотреть», так что иной раз множество слишком поспешно переваренных спектаклей несколько его оглушало, и когда его спрашивали, видел ли он такую-то пьесу, он иной раз сомневался и не знал, что сказать. Но такая растерянность нападала на него редко, потому что парижскую жизнь он знал во всех тонкостях, что присуще людям, которые редко бывают в Париже. Он советовал мне «новинки», которые следует посмотреть («Оно того сто́ит!»), но, в сущности, они были для него просто способом хорошо провести вечер; в эстетическом смысле он был невеждой и даже не подозревал, что «новинки» в самом деле иной раз могут оказаться новым словом в истории искусства. Так, ставя все увиденное на одну доску, он нам говорил: «Однажды мы ходили в „Опера Комик“, но спектакль оказался не бог весть что. Называется „Пелеас и Мелизанда“. Чепуха. Перье[357] играл, как всегда, хорошо, но лучше его смотреть в чем-нибудь другом. Зато в „Жимназ“ дают „Владелицу замка“[358]. Мы смотрели два раза; сходите, это сто́ит увидеть, и потом, играют изумительно; тут вам и Фреваль, и Мари Манье, и Барон-сын»[359]; он называл мне даже имена актеров, которых я в жизни не слыхал, причем не предварял их церемонными «г-н», «г-жа», «мадмуазель», как поступил бы на его месте герцог Германтский: тот одним и тем же торжественно-презрительным тоном рассуждал о «песенках мадмуазель Иветт Жильбер»[360] и «экспериментах господина Шарко». Г-н де Шевриньи не прибегал к таким оборотам, он говорил: «Корналья» и «Деэлли»[361], как сказал бы «Вольтер» или «Монтескье». Желание рассуждать об актерах свысока, свойственное аристократам, отступало у него перед провинциальным стремлением выглядеть в столице своим.

После первого же обеда в Распельере, где я встретился с теми, кого до сих пор называли в Фетерне «молодой четой», хотя г-н и г-жа де Камбремер были уже отнюдь не первой молодости, старая маркиза прислала мне одно из тех писем, стиль которых нельзя не узнать из тысячи. Она писала: «Привозите вашу очаровательную – прелестную – славную кузину. Это будет упоительно – приятно», с такой непогрешимостью нарушая прогрессию, ожидаемую адресатом письма, что в конце концов я решил, что все эти диминуэндо намеренные, и нашел в них тот же дурной вкус (перенесенный в светское общество), который заставлял Сент-Бева нарушать привычные сочетания слов и переиначивать каждое мало-мальски привычное выражение. В эпистолярном стиле маркизы спорили между собой две методы, преподанные, скорее всего, двумя разными учителями, и вторая из них оправдывала нагромождение банальных прилагательных, которые старая г-жа де Камбремер так любила располагать в нисходящей гамме, избегая завершать их безупречным аккордом. Зато каждый раз, когда эти нисходящие градации употребляла не сама вдовствующая маркиза, а ее сын или его кузины, я склонялся к мысли, что это не столько эстетский изыск, сколько оплошность. Дело в том, что вся семья, вплоть до самой дальней родни, с восхищением подражая тете Зелии, глубоко чтила правило трех прилагательных, а также восторженную манеру хватать ртом воздух во время разговора. Это подражание вошло всем в плоть и кровь, и когда в семье какая-нибудь девочка с детства останавливалась во время разговора, чтобы сглотнуть слюну, говорили: «Это у нее от тети Зелии», и предвидели, что позже на ее губы ляжет тень легких усиков, и обещали себе развивать в ней музыкальные способности, которые скоро проявятся. Вскоре по разным причинам Камбремеры стали относиться к г-же Вердюрен не так сердечно, как ко мне. Они хотели ее позвать в гости. «Молодая» маркиза говорила мне с пренебрежением: «Не вижу, почему бы нам не пригласить эту женщину; в деревне встречаешься с кем попало, это ни к чему не обязывает». Но в глубине души они волновались и без конца советовались со мной, как бы им получше проявить учтивость. И вот однажды они пригласили нас с Альбертиной на обед вместе с местными жителями, весьма изысканными друзьями Сен-Лу, владельцами замка Гурвиль, представлявшими сливки нормандского дворянства и даже более того, и мне подумалось, что г-жа Вердюрен, ни на что не притязая, жаждет подобного знакомства; я посоветовал Камбремерам пригласить Хозяйку вместе с этими людьми. Но владельцы Фетерна из робости опасались навлечь на себя неудовольствие своих благородных друзей, к тому же по наивности боялись, что г-н и г-жа Вердюрен заскучают с людьми, не блистающими интеллектом, и, кроме того, поскольку были проникнуты косностью, не облагороженной опытом, избегали смешения жанров, из которого может проистечь бестактность, а потому объявили, что так дело не пойдет, компания не сладится и вообще, лучше приберечь г-жу Вердюрен для другого обеда и пригласить вместе с ее маленькой компанией. А на этот изысканный обед, совместный с друзьями Сен-Лу, они пригласили из тесной компании только Мореля, чтобы г-н де Шарлюс косвенным образом узнал, каких блестящих людей они принимают у себя, а заодно музыкант развлек бы гостей – для этого его попросили захватить скрипку. К нему присоединили Котара, поскольку г-н де Камбремер объявил, что он веселый и придется очень кстати среди обедающих, не говоря уж о том, что полезно было бы завязать дружеские отношения с врачом на случай, если кто-нибудь заболеет. Но пригласили его одного, чтобы «не связываться с женой». Г-жа Вердюрен оскорбилась, узнав, что два участника «тесной компании» приглашены в Фетерн на обед «в узком кругу» без нее. Первым движением доктора было принять приглашение, но она продиктовала ему гордый ответ: «Нынче вечером мы обедаем у г-жи Вердюрен»; множественное число должно было послужить Камбремерам уроком и показать, что он неразлучен с г-жой Котар. Ну, а Мореля г-же Вердюрен не пришлось учить, как обидеть хозяев Фетерна невежливым поведением, у него это получилось само собой, и вот почему. Он, конечно, получил независимость от г-на де Шарлюса в том, что касалось его удовольствий (и барона это огорчало), но мы видели, что влияние барона сказывалось больше в других областях; например, он углубил музыкальные познания виртуоза и помог ему обрести более прозрачный стиль. Однако это было, во всяком случае к данному моменту нашего рассказа, не более чем влиянием. Зато была сфера, в которой Морель слепо верил во все, что говорил г-н де Шарлюс, и все исполнял. И это было с его стороны не только слепотой, но и безумием: мало того, что поучения г-на де Шарлюса были бесполезны, но если знатному господину они еще могли бы пригодиться, то, когда им буквально следовал Морель, это выходило смехотворно. Но так уж доверчив и послушен своему наставнику был Морель в том, что касалось светской жизни. До знакомства с г-ном де Шарлюсом скрипач не имел о светской жизни никакого понятия и доверился слово в слово высокомерному и поверхностному очерку, который набросал ему барон: «Имеется некоторое число наиболее влиятельных семей, – вещал г-н де Шарлюс, – прежде всего Германты, насчитывающие четырнадцать брачных союзов с французским королевским домом, причем для французского королевского дома это крайне лестно, поскольку трон в свое время должен был перейти к Альдонсу Германтскому, а не к Людовику Толстому, его единокровному, но младшему брату. При Людовике XIV мы носили траур по брату короля, ведь у нас с королем была общая бабка; куда ниже Германтов были Ла Тремуйли, потомки неаполитанского короля и графов Пуатье, равно как д’Юзесы, род не слишком древний, но из которого вышли первые пэры, и Люини, род вовсе недавний, но заключавший блистательные браки, а также Шуазели, Аркуры, Ларошфуко. Добавьте к этому семейство Ноай, несмотря на графа Тулузского, и Монтескье, и Кастелланов – вот и все, если я ничего не забыл. Что до всех господинчиков, именующих себя маркизами де Камбредурами или Пашливонами, между ними и любым желторотым солдатиком из вашего полка нет никакой разницы. Пойдете ли вы попи́сать к графине Кака́ или покакать к баронессе Пипи, все одно и то же: вы испортите себе репутацию и подержите в руках тряпку, перепачканную, как туалетная бумага. А это нечистоплотно». Морель благоговейно усвоил этот урок истории, возможно, несколько поверхностный; он теперь оценивал все, как будто и сам был Германтом, и мечтал как-нибудь оказаться в обществе фальшивых Латур д’Оверней, чтобы закатить им презрительную пощечину и показать тем самым, что никто их всерьез не принимает. И вот каким образом ему удалось продемонстрировать Камбремерам, что они «не лучше последнего желторотого солдатика его полка». На их приглашение он не ответил, а вечером, на который был назначен обед, в последнюю минуту прислал телеграмму с извинением, радуясь, что поступил не хуже принца крови. Добавим кстати, что трудно вообразить, насколько г-н де Шарлюс вообще умел быть невыносимым, мелочным и даже, при всем своем тонком уме, глупым всякий раз, когда в дело вмешивались дурные черты его характера. Воистину такие черты все равно что перемежающаяся лихорадка разума. Кто не подмечал этого за женщинами, да и за мужчинами, наделенными выдающимся умом, но при этом еще и нервозностью? Когда они счастливы, спокойны, довольны своим окружением, все восхищаются их бесценными дарами; их устами воистину глаголет истина. Но все меняется из-за какой-нибудь мигрени или мелкого укола, нанесенного самолюбию. Ослепительный ум внезапно сжимается в судороге, стягивается и теперь уже отражает лишь раздраженное, подозрительное, кокетливое «я», как нарочно всех от себя отталкивающее. Камбремеры не на шутку разгневались; тем временем и другие случаи внесли некоторую напряженность в их отношения с «тесной компанией». Когда мы с Котарами, Шарлюсом, Бришо и Морелем возвращались с очередного обеда в Распельере, а Камбремеры, приглашенные на вечер к друзьям в Арамбувиле, проделали с нами часть пути, я сказал г-ну де Шарлюсу: «Недаром же вы так любите Бальзака и умеете узнавать его в современном обществе; вы, наверно, заметили, что Камбремеры соскользнули со страниц „Сцен провинциальной жизни“». Но г-н де Шарлюс резко меня перебил – можно было подумать, что он приходился другом Камбремерам и мое замечание его обидело: «Вы так говорите, потому что жена умнее и значительнее мужа», – сухо сказал он мне. «О, я не имел в виду, что она провинциальная муза[362] и новая госпожа де Баржетон[363], хотя…» Г-н де Шарлюс опять меня перебил: «Скажите лучше – госпожа де Морсоф»[364]. Тут поезд остановился, и Бришо вышел. «Мы вам подавали знаки, и все напрасно, с вами просто наказание». – «А в чем дело?» – «Вы разве не заметили, что Бришо безумно влюблен в госпожу де Камбремер?» По лицам Котаров и Шарли я видел, что у «тесной компании» нет на этот счет ни тени сомнения. Мне подумалось, что это злая шутка. «Вы разве не заметили, как он разволновался, когда вы о ней заговорили?» – продолжал г-н де Шарлюс, любивший показать, что имеет опыт по женской части, и рассуждавший о чувстве, которое внушают нам женщины, с видом вполне естественным, как будто сам его постоянно испытывал. Но в голосе его проскальзывал двусмысленно отеческий тон, обращенный ко всем молодым людям – несмотря на его исключительную любовь к Морелю, – и тон этот опровергал чисто мужские суждения о женщинах, которые он высказывал: «Ох уж эти детки, – произносил он пронзительно, слащаво и нараспев, – всему-то их надо учить, невинны как младенцы, не умеют распознать, когда мужчина влюблен в женщину. Я-то в вашем возрасте был тот еще хлюст», – добавлял он, поскольку любил употреблять выражения из мира апашей, может, потому что они ему были по душе, а может, чтобы, если он станет нарочито избегать таких словечек, окружающие не догадались, что он водит знакомство с теми, для кого этот язык привычен. Несколько дней спустя мне пришлось одуматься и признать, что Бришо влюбился в маркизу. К сожалению, он несколько раз принял ее приглашения на обед. Г-жа Вердюрен сочла, что пора положить этому безобразию конец. Кроме того, что вмешаться она считала полезным ради управления «тесной компанией», она все больше любила все эти объяснения и драмы, которые из-за них разыгрывались: такое пристрастие как в мире аристократии, так и в буржуазной среде бывает порождено праздностью. В один прекрасный день в Распельере поднялась буря чувств: г-жа Вердюрен на целый час удалилась вместе с Бришо и, как позже узнали, сказала ему, что г-жа де Камбремер над ним издевается, что он в ее салоне стал притчей на устах, что он позорит собственную старость, порочит свое профессорское звание. Она дошла до того, что напомнила ему в самых трогательных выражениях о прачке, с которой он жил в Париже, и об их дочурке. И она победила: Бришо перестал ездить в Фетерн, но горевал так, что два дня даже казалось, что он совершенно ослеп, и, как бы то ни было, его болезнь резко обострилась и с тех пор больше уже не отступала. Тем временем Камбремеры, в большом гневе на Мореля, как-то раз нарочно пригласили г-на де Шарлюса, но без скрипача. Не получив от барона ответа, они решили, что допустили бестактность, и рассудив, что злопамятность дурная советчица, с некоторым опозданием все же написали Морелю, – эта глупость, подтверждавшая власть г-на де Шарлюса, вызвала у него на устах улыбку. «Отвечайте за нас обоих, что я принимаю приглашение», – сказал барон Морелю. День обеда настал, все ждали в большой гостиной Фетерна. На самом деле Камбремеры давали обед для самых что ни на есть сливок местного общества – для г-на и г-жи Фере. Но они так боялись не угодить г-ну де Шарлюсу, что, хотя с супругами Фере их познакомил г-н де Шевриньи, г-жу де Камбремер стала бить лихорадка, когда в день обеда этот самый г-н де Шевриньи заехал к ним с визитом. Были изобретены разные предлоги, чтобы спровадить его обратно в Босолей как можно скорей – и все же во дворе он встретился с супругами Фере, и они были потрясены, видя, как его изгоняют с позором. Но Камбремеры хотели любой ценой избавить г-на де Шарлюса от созерцания г-на де Шевриньи, считая своего здешнего друга провинциалом из-за кое-каких нюансов, на которые не обращают внимания в своем кругу и придают им значение лишь при посторонних, хотя они-то как раз единственные, кто этих мелочей не замечает. Но посторонним не любят предъявлять родственников, которые остались такими, какими все прочие уже стараются не быть. А г-н и г-жа Фере были в высшей степени так называемые «превосходные люди». В глазах тех, кто их так называл, Германты, Роганы и многие другие тоже были превосходными людьми, но сами их имена избавляли от необходимости об этом упоминать. Поскольку не все знали о высоком происхождении матушки г-жи Фере и о том, в какой необыкновенно недоступный круг они с мужем были вхожи, для ясности принято было добавлять, что они «из самых-самых лучших». Возможно, их малоизвестное имя подсказывало супругам Фере вести себя с высокомерной сдержанностью? Так или иначе, но они виделись только с теми, с кем водили знакомство Ла Тремуйли. И только благодаря положению королевы побережья, которое все в департаменте Манш признавали за старой маркизой де Камбремер, супруги Фере каждый год приезжали на один из ее приемов. Их пригласили к обеду и очень рассчитывали на впечатление, которое произведет на них г-н де Шарлюс. Им скромно указали, что он будет в числе гостей. Случилось так, что супруги Фере его не знали. Г-жа де Камбремер была этим очень довольна, и на лице ее блуждала улыбка химика, который впервые произведет соединение двух чрезвычайно важных веществ. Отворилась дверь, и г-же де Камбремер чуть не стало дурно: вошел один Морель. Как секретарь лица королевской крови, которому поручено принести извинения за своего повелителя, как морганатическая супруга, сообщающая, что, к сожалению, супруг ее заболел (к этому средству прибегала г-жа де Кленшан по отношению к герцогу Омальскому)[365], Морель произнес как нельзя более легкомысленным тоном: «Барон не сможет прийти. Он слегка недомогает; во всяком случае, полагаю, что дело в этом… Я с ним на этой неделе не виделся», – добавил он, этими последними словами окончательно повергнув г-жу де Камбремер в отчаяние, ведь она уже успела сказать г-ну и г-же Фере, что Морель видится с г-ном де Шарлюсом во всякое время дня. Камбремеры притворились, что отсутствие барона только украшает собрание, и по секрету от Мореля говорили гостям: «Обойдемся без него, не правда ли, вечер будет еще приятнее». Но они пришли в ярость, подозревали заговор со стороны г-жи Вердюрен и, отвечая ударом на удар, когда она опять пригласила их в Распельер, г-н де Камбремер, не в силах устоять перед удовольствием вновь увидать свой дом и повидаться с горсткой приглашенных, приехал, но один, сказав, что маркизе очень жаль, но врач велел ей не покидать спальни. Камбремеры рассчитывали, что этим половинным присутствием проучат г-на де Шарлюса и покажут Вердюренам, что их объединяет с обитателями Распельера лишь самая необходимая вежливость; так когда-то принцессы крови провожали герцогинь, но только до середины второй комнаты. Спустя несколько недель они были уже почти в ссоре. Г-н де Камбремер объяснял мне это так: «Скажу вам, что с господином де Шарлюсом нелегко иметь дело. Он отчаянный дрейфусар…» – «Что вы!» – «Уверяю вас… во всяком случае, его кузен принц Германтский дрейфусар, им за это изрядно достается. У меня есть родственники, которые внимательно за этим следят. Я не могу общаться с этими людьми, это рассорит меня со всей моей семьей». – «Раз принц Германтский дрейфусар, – сказала г-жа де Камбремер, – то как нельзя кстати, что Сен-Лу, который женится на его племяннице, тоже дрейфусар. Может быть, это и есть причина их брака». – «Полно, моя дорогая, не говорите, что Сен-Лу, которого мы так любим, дрейфусар». – «Не следует неосмотрительно бросаться подобными обвинениями, – заметил г-н де Камбремер. – Что о нем подумают в армии по вашей милости!» – «Из армии он уже уволился, – сказал я г-ну де Камбремеру. – Что до его женитьбы на мадмуазель де Германт-Брассак, то едва ли это правда». – «Все только об этом и говорят, но вам виднее». – «А я вам повторяю, он мне сам говорил, что он дрейфусар, – сказала г-жа де Камбремер. – В сущности, это вполне извинительно, Германты наполовину немцы». – «К Германтам с улицы Варенн это вполне подходит, – сказал Канкан. – Но Сен-Лу – совсем другое дело; даром что у него вся родня немцы, его отец прежде всего притязал на свой титул французского аристократа, вернулся в армию в 1871 году и достойнейшим образом пал на войне. Я очень строго придерживаюсь принципов, но не нужно преувеличивать ни в ту сторону, ни в эту. In medio… virtus…[366] не помню. Так доктор Котар говорит. Вот уж кто за словом в карман не лезет. Вы бы завели здесь „Малый Ларусс“». Г-жа де Камбремер, избегая высказываться о латинской цитате и уклоняясь от обсуждения Сент-Лу, поскольку муж, кажется, считал, что в этом вопросе ей не хватает такта, отыгралась на Хозяйке, чью ссору с ней было еще более необходимо объяснить. «Мы с удовольствием сдали Распельер госпоже Вердюрен, – сказала маркиза. – Однако она, судя по всему, решила, что с домом и со всем остальным, что она исхитрилась присвоить, – лужайкой, старинными обоями и прочим, что вовсе не входило в условия аренды, – она вдобавок получила право на нашу дружбу. Это совершенно разные вещи. Наша вина в том, что мы не уладили вопрос попросту через управляющего или через агентство. В Фетерне это не имеет значения, но воображаю себе лицо моей тетки Шнувиль, когда она увидит, что на мой вечер притащилась вечно растрепанная мамаша Вердюрен. Г-н де Шарлюс, разумеется, знаком с очень порядочными людьми, но водится и с совсем неподходящей публикой». Я спросил, с кем он водится. Под напором вопросов г-жа де Камбремер наконец ответила: «Утверждают, что он содержал какого-то господина Моро, Морий, Морю, что-то в этом роде. Он, конечно, не имеет никакого отношения к скрипачу Морелю, – добавила она, покраснев. – Когда я почувствовала, что госпожа Вердюрен воображает, будто, раз уж она снимала у нас дом в департаменте Манш, то теперь вправе наносить нам визиты в Париже, я поняла, что с этим надо покончить».

Несмотря на ссору с Хозяйкой, с «верными» Камбремеры по-прежнему ладили и охотно садились в наш вагон, когда куда-нибудь ехали. На подъезде к Дувилю Альбертина в последний раз доставала зеркальце, иногда решала, что неплохо бы сменить перчатки или снять на минуту шляпку, и черепаховым гребнем, моим подарком, который был вколот в ее волосы, приглаживала, а потом приподнимала взбитые надо лбом локоны, а если было необходимо, поправляла шиньон над волнами волос, спускавшимися правильными рядами до самого затылка. Рассевшись по ожидавшим нас экипажам, мы не понимали, где мы; дороги были не освещены; по стуку колес, вдруг становившемуся громче, мы догадывались, что проезжаем деревню, воображали, что приехали, но снова оказывались в чистом поле, слышали далекие колокола, забывали, что на нас смокинги, и почти засыпали, когда под конец этого долгого темного пространства, которое, из-за преодоленного расстояния и случайностей, неразрывно связанных с путешествием по железной дороге, переносило нас, казалось, в гораздо более поздний ночной час, когда мы будем уже чуть ли не на полпути к Парижу, скрип колес по мелкому песку внезапно открывал нам, что мы въехали в парк, и вспыхивали, возвращая нас к светской жизни, ослепительные огни гостиной, а потом столовой, и тут мы одним резким толчком возвращались во времени назад, слыша, как бьет восемь часов, – а мы-то думали, что уже гораздо позже, – и видели, как множество кушаний и отменных вин сменяли друг друга вокруг господ во фраках и декольтированных дам, складываясь в один блистательный ужин, настоящий званый ужин, менявшийся до неузнаваемости из-за того, что его дважды, благодаря пути туда и обратно, обвивал удивительный темный шарф, который соткали ночные часы, сельские и морские, в силу своего светского предназначения растерявшие изначальную торжественность. Обратный путь заставлял нас покинуть и быстро позабыть лучистое великолепие сияющей гостиной и перебраться в экипажи, а там я исхитрялся устроиться рядом с Альбертиной, чтобы моя подружка не очутилась без меня с чужими людьми, а часто и по другой причине: в темноте экипажа мы оба могли позволить себе многое, и даже когда внутрь просачивался внезапный луч, высвечивавший нас, вцепившихся друг в друга, извинением нам служили толчки и рывки кареты. Когда г-н де Камбремер еще не рассорился с Вердюренами, он спрашивал меня: «Вы не боитесь, что в этом тумане будете задыхаться? У моей сестры нынче утром была чудовищная одышка. А, у вас тоже! – с удовлетворением замечал он. – Я скажу ей вечером. Я знаю, как только она вернется домой, она тут же спросит, давно ли у вас не было приступов удушья». Впрочем, о моих приступах он упоминал только ради того, чтобы перейти к приступам сестры, и расспрашивал меня, чтобы лучше представлять себе разницу между моим удушьем и ее. Но, несмотря на всю эту разницу, приступы сестры представлялись ему убедительнее, ему не верилось, что средство, «благотворное» для его родни, не годится для меня, и он сердился, что я не желаю его испробовать, потому что есть кое-что еще более невыносимое, чем лечение: это невозможность навязать его другим. «Впрочем, зачем я, профан, вас убеждаю, когда тут у нас ареопаг, у вас есть возможность приникнуть к истокам. Какого мнения профессор Котар?»

С женой г-на де Камбремера я побеседовал еще раз, потому что она сказала кому-то, что моя «кузина» не умеет себя вести, и я хотел выяснить, что она имела в виду. Она уверяла, что не говорила ничего подобного, но потом призналась, что говорила об одной особе, которую встретила вроде бы в обществе моей кузины. Имени этой особы она не знала, но в конце концов сказала, что, если ничего не путает, это была жена какого-то банкира и звали ее не то Лина, не то Линетт, Лизетт или даже Лия, словом, что-то в этом роде. Я рассудил, что «жену банкира» она ввернула, чтобы эту особу уж точно нельзя было узнать. Мне хотелось спросить у Альбертины, правда ли это. Но я предпочитал не спрашивать, а притворяться, будто и так все знаю. Впрочем, Альбертина мне не ответила, вернее, ответила словом «нет», в котором «н» прозвучало чересчур нерешительно, а «ет» чересчур звонко. Альбертина никогда не рассказывала историй, которые могли бы бросить на нее тень, но рассказывала другие истории, которые можно было понять лишь благодаря тем, что бросали на нее тень, так что истина оказывалась не в самих словах, услышанных нами, а скорее в невидимом сквознячке, веющем на нас от услышанного. Поэтому, когда я ее заверил, что женщина, с которой она общалась в Виши, не умела себя вести, она поклялась, что женщина эта совсем не такая, как мне кажется, и никогда не склоняла ее ни к чему предосудительному. Но на другой день я заметил, что подобные особы внушают мне любопытство, и она добавила, что у той дамы из Виши была какая-то подруга, Альбертина ее не знала, но та дама «обещала их познакомить». Раз она обещала, значит Альбертина этого хотела, а может быть, дама предлагала это, зная, что Альбертина обрадуется. Но если бы я указал на это Альбертине, это выглядело бы, как будто я совершил свои открытия только благодаря ей, и больше бы я ничего не узнал, и она бы меня больше не боялась. К тому же мы были в Бальбеке, а дама из Виши жила далеко, в Ментоне, и не представляла опасности, поэтому я поспешил забыть о своих подозрениях.

Часто г-н де Камбремер окликал меня на вокзале, пока мы с Альбертиной вовсю наслаждались покровом темноты, причем мне это давалось нелегко, потому что она слегка отбивалась, опасаясь, что темнота недостаточно густая. «Знаете, я уверена, что Котар нас видел; а если даже не видел, то, когда мы говорили о ваших удушьях, слышал наши голоса, тоже, кстати, задушенные», – говорила Альбертина, когда мы были уже на дувильском вокзале, где садились на местный поезд, который вез нас в обратный путь. Этот обратный путь, так же как путь туда, был для меня овеян поэзией, будил страсть к путешествиям, стремление к новой жизни, так что мне хотелось отказаться даже от мысли жениться на Альбертине и вообще разорвать с ней всякие отношения; он даже облегчал мне этот разрыв, уж больно наши с ней отношения были противоречивы. Но на пути и туда, и обратно, на каждой станции, с нами вместе садились в вагон или приветствовали нас с перрона знакомые; над тайными радостями воображения преобладали постоянные радости общения, они так хорошо успокаивали, так убаюкивали. Названия станций, навевавшие мне мечты с самого первого вечера, когда я впервые их услыхал, путешествуя вместе с бабушкой, теперь, еще до того, как мы к ним подъезжали, были уже очеловечены; они перестали звучать странно с того вечера, когда Бришо в ответ на просьбу Альбертины подробно объяснил нам их этимологию. Меня чаровал тот таинственный флёр, которым оканчивались многие названия – Фикфлёр, Онфлёр, Флёр, Барфлёр, Арфлёр и тому подобное, – и смешил «бёф» (не то Бёф бургуньон, не то Бёф миронтон), на который оканчивается Брикбёф. Но и флёр и бёф исчезли, когда Бришо (говоривший со мной об этом в первый же день в поезде) сообщил нам, что «флёр» означает «порт» (вспомним родственный ему «фиорд»), а «бёф», по-нормандски «budh», означает «хижину». Пока он приводил пример за примером, то, что казалось мне отдельными случаями, приобретало всеобщий характер: Брикбёф соединялся с Эльбёфом, и даже в названии, на первый взгляд таком же ни на что не похожем, как место, которое им обозначалось, например Пендепи, в котором, казалось, самые непостижимые рассудку несуразности с незапамятных времен слились в одно словцо, корявое, смачное и окаменелое, как нормандские сыры, я с огорчением распознавал галльское pen, означающее «гору» и присутствующее как в Пеннмарке, так и в Апеннинах. Всякий раз, когда поезд останавливался, я предвидел, что предстоит обмениваться рукопожатиями или даже звать гостей, и говорил Альбертине: «Скорей спросите Бришо о названиях, про которые вам хочется знать. Вот вы мне говорили про Маркувиль Горделивый». – «Да, я в восторге от этой гордыни, что за гордая деревушка», – отозвалась Альбертина. «А ведь она показалась бы вам еще более гордой, – подхватил Бришо, – если бы вместо французской или даже позднелатинской формы ее названия, Marcouvilla superba, которая красуется в картулярии епископа Байё, вы бы познакомились с формой более старинной, более близкой к нормандскому Marculphivilla superba, то есть деревня или владение Меркульфа. Почти во всех названиях, оканчивающихся на „виль“, перед нами вырастают призраки суровых нормандских завоевателей, по-прежнему населяющие этот берег. В Арамбувиле вы видели только нашего замечательного доктора, стоявшего у дверей вагона, – у него, разумеется, нет ничего общего с древнескандинавским военачальником. Но если зажмуритесь, сможете увидеть знаменитый Эримунд (Herimundivilla). Понятия не имею, зачем люди ездят из Луаньи в Бальбек-Пляж по этим дорогам, а не по тем, живописнейшим, что ведут из Луаньи в старый Бальбек; вероятно, госпожа Вердюрен катала вас в экипаже по тем краям. Тогда вы видели Энкарвиль, иначе говоря деревню Вискара, и Турвиль – он расположен по пути к госпоже Вердюрен и означает деревню Турольда. Впрочем, там были не только нормандцы. Кажется, сюда добрались и немцы (ведь Оменанкур значит Alemanicurtis, немецкое подворье), только не надо говорить об этом с вон тем молодым офицером, а то с него станется отказаться от поездок к родным. А еще там есть саксонцы, о них свидетельствует источник Сисонн (к которому госпожа Вердюрен так любит совершать прогулки, и не зря), а в Англии о них напоминают Мидлсекс и Уэссекс. Кажется, какими-то неведомыми путями досюда дошли и готы (их называли „gueux“, оборванцы), и даже мавры, потому что название Мортань происходит от Mauretania, то есть от Мавритании. Следы древнего происхождения остались в Гурвиле, в прошлом это Gothorumvilla, деревня готов. Да и от латинян кое-что осталось, например Ланьи, то есть Latiniacum». – «А я прошу вас объяснить, что значит Торпомм, Thorpehomme, – сказал г-н де Шарлюс. – Омм – это homme, что значит мужчина, – добавил он; скульптор и Котар обменялись многозначительным взглядом. – Но что такое торп?» – «„Омм“ означает совершенно не то, что вы полагаете, барон, – возразил Бришо, лукаво поглядывая на Котара и скульптора. – Ни мужчины, ни женщины тут ни при чем. „Омм“ – это „хольм“, то есть „островок“ и тому подобное. А „торп“, то есть „деревню“, можно обнаружить в сотне слов, которыми я уже вконец утомил вашего друга. Таким образом, в названии Торпомм нет имени нормандского вождя, зато есть слова нормандского языка. Видите, насколько весь этот край был германизирован». – «Я полагаю, что это преувеличение, – возразил г-н де Шарлюс. – Вот вчера я был в Оржвиле…» – «На сей раз, барон, возвращаю вам „мужчину“, которого лишил вас в Торпомме. Не сочтите меня педантом, но в хартии Роберта Первого Оржвиль называется Otgervilla, имение Отгера. Всё это имена минувших сеньоров. Октевиль ла Венель принадлежал Авенелю. В Средние века род Авенелей был знаменит. Бургеноль, куда на днях нас возила госпожа де Вердюрен, писался так: „Бург де Моль“, потому что в XI веке принадлежал, равно как Шез-Бодуэн, Бодуэну де Молю; но вот мы и в Донсьере». – «О господи, сколько лейтенантов сейчас будут пытаться войти в вагон, – произнес г-н де Шарлюс с наигранным ужасом. – Я это для вас говорю, мне-то это не мешает, ведь я выхожу». – «Слышите, доктор? – подхватил Бришо. – Барон боится, как бы офицеры его не затоптали. А ведь они здесь на своем месте, поскольку Донсьер – самый настоящий Сен-Сир, Dominus Cyriacus. Во многих названиях городов вместо sanctus и sancta оказались dominus и domina. Словом, этот спокойный городок, полный военных, чем-то напоминает Сен-Сир, Версаль и даже Фонтенбло».

По дороге обратно (а также туда) я говорил Альбертине, чтобы она оделась, потому что знал: в Оменанкуре, Донсьере, Эпревиле, Сент-Васт к нам ненадолго будут заглядывать знакомые. Они ничуть нам не досаждали: в Эрменонвиле (что значит «в имении Херимунда») это могло быть явление г-на де Шевриньи, который, пользуясь случаем, приглашал меня на завтра обедать в Монсюрван, в Донсьере – внезапное вторжение кого-нибудь из очаровательных друзей Сен-Лу, посланного им, если он сам был занят, чтобы передать мне приглашение от капитана де Бородино, или от сообщества офицеров, обедающих в ресторане «Отважный петух», или от унтер-офицеров, столующихся в «Золотом фазане». Часто приезжал и сам Сен-Лу, и все время, пока он оставался с нами, я незаметно для него держал Альбертину под бдительным надзором, что, впрочем, не имело никакого смысла. Впрочем, один раз я ослабил бдительность. Это случилось во время долгой остановки; к нам подошел Блок, поздоровался и тут же поспешил вернуться к отцу, который незадолго до того получил наследство от своего дяди, снял замок, звавшийся «Дом командора», и считал весьма великосветским тоном разъезжать в почтовой карете с ливрейными форейторами. Блок попросил, чтобы я проводил его до кареты. «Только поскорей, потому что эти четвероногие очень нетерпеливы; пойдем же, муж, любезный богам, отец будет рад». Но я мучительно не хотел оставлять Альбертину наедине с Сен-Лу: пока я отойду, они, чего доброго, будут разговаривать, пойдут в другой вагон, станут обмениваться улыбками, прикасаться друг к другу; мой взгляд прилип к Альбертине и не мог от нее отстать, пока с ней оставался Сен-Лу. А ведь я хорошо понимал, что Блок, попросивший меня об одолжении – пойти поздороваться с его отцом, – поначалу обиделся, когда я отказался, несмотря на то что ничто мне не мешало (ведь железнодорожные служащие предупредили, что поезд еще четверть часа не двинется с места, и все пассажиры вышли из вагонов, а без них поезд не уйдет), а потом окончательно убедился, что я сноб, причем мое поведение могло лишь укрепить его в этой уверенности. Тем более что ему были известны имена моих попутчиков. И в самом деле, г-н де Шарлюс незадолго до того, забыв, что ему уже представляли Блока, или не придавая этому значения, сказал мне: «Познакомьте же меня с вашим другом, с какой стати вы ведете себя так неуважительно», и принялся болтать с Блоком, который, судя по всему, крайне ему понравился, так что барон даже почтил его репликой: «Надеюсь, мы с вами еще увидимся». – «Значит, решение твое бесповоротно и ты отказываешься пройти сто метров, чтобы поздороваться с отцом, которого это так порадовало бы?» – спросил Блок. Я был в отчаянии, что показал себя дурным товарищем, а еще больше из-за того, какое обстоятельство Блок счел причиной моего упорства: он явно вообразил, будто с буржуазными друзьями я веду себя по-другому, когда рядом друзья «благородные». С того дня он уже не пылал ко мне прежней дружбой, а самое печальное – перестал питать ко мне прежнее уважение. Но чтобы открыть ему глаза на истинный мотив, удержавший меня в вагоне, нужно было сказать ему, что я ревную Альбертину, – а это было еще больнее, чем позволить ему воображать, будто я по-дурацки обожаю высший свет. Вот так теоретически мы полагаем, что следует всегда быть искренними, избегать недоразумений. Но очень часто жизнь комбинирует недоразумения таким образом, что для того, чтобы их развеять – в тех редких случаях, когда это вообще возможно, – пришлось бы или признаться в чем-то таком, что разобидело бы нашего друга еще больше, чем вымышленный проступок, который он нам приписывает (но сейчас речь не об этом), или обнародовать секрет, разглашение которого представляется нам еще мучительнее, чем само недоразумение (а как раз это со мной и произошло). Вдобавок, даже если бы я не объяснил Блоку (что было выше моих сил) причину, по которой я не мог с ним пойти, а просто попросил его не обижаться, я бы только удвоил нанесенную обиду, показав, что я ее заметил. Делать было нечего, как только склониться перед судьбой, пожелавшей, чтобы присутствие Альбертины помешало мне проводить друга и чтобы этот друг вообразил, будто удержало меня общество блестящих людей, которое, будь они замечательнее хоть в сто раз, заставило бы меня, напротив, окружить Блока исключительным вниманием и всю мою любезность приберечь для него. Вот так достаточно, чтобы нечаянный и бессмысленный случай (например, встреча Альбертины и Сен-Лу) встал между двумя судьбами, чьи линии сливались воедино, и вот уже линии эти разошлись в разные стороны, все больше удаляются одна от другой и никогда больше не сойдутся. И более прекрасные дружбы, чем наша с Блоком, рушились, а невольный виновник ссоры никогда не мог дать обиженному то объяснение, которое, скорее всего, пролило бы бальзам на раненое самолюбие и вернуло провинившемуся ускользающую симпатию друга.

Более прекрасные дружбы, чем наша с Блоком, – это еще мягко сказано. Он обладал всеми недостатками, которые я больше всего не любил. Так вышло, что случайно из-за моей любви к Альбертине они сделались мне совершенно невыносимы. Так, в тот момент, когда я просто болтал с ним, не сводя глаз с Робера, Блок сказал мне, что обедал у г-жи Бонтан и все отзывались обо мне с величайшими похвалами, «покуда Гелиос не скрылся из виду». «Прекрасно, – подумал я, – г-жа Бонтан считает Блока гением, значит его восторженное одобрение впечатлит ее больше, чем голоса всех остальных, и это дойдет до Альбертины. Со дня на день она наверняка об этом узнает, и странно, что тетка до сих пор ей не рассказала, какой я „выдающийся“ человек». «Да, – добавил Блок, – все тебя расхваливали. Только я хранил такое глубокое молчание, как будто вместо обеда, кстати, посредственного, которым нас угощали, лакомился маками, любезными божественному брату Таната и Леты, блаженному Гипносу, что окутывает нежными пеленами тело и язык[367]. И не в том дело, что я тобой восхищаюсь меньше, чем стая алчных псов[368], вместе с которыми меня пригласили. Но я-то тобой восхищаюсь, потому что тебя понимаю, а они восхищаются не понимая. Иначе говоря, я слишком тобой восхищаюсь, чтобы вот так болтать о тебе при всех, мне кажется профанацией хвалить вслух то, что я прячу в глубине сердца. Напрасно они меня о тебе расспрашивали, священная Стыдливость, дщерь Кронида, сомкнула мои уста»[369]. У меня хватило хорошего вкуса не выказать своего недовольства, но эта Стыдливость показалась мне родственницей не столько Кронида, сколько стыдливости восхищающегося вами критика, которая мешает ему говорить о вас, потому что в тайный храм, где вы царите, нахлынет чернь, – невежественные читатели, журналисты, или стыдливости государственного деятеля, который не награждает вас орденом, чтобы вы не затерялись в толпе людей, которые вас не стоят, или стыдливости академика, который за вас не голосует, чтобы избавить вас от позора оказаться коллегой бездарного Х., или, наконец, самой почтенной и самой преступной стыдливости сыновей, которые просят вас не писать об их покойном отце, достойнейшем человеке, чтобы не мешать ему покоиться с миром, не подвергать жизненной суете и бряцанию славы бедного покойника, ведь ему было бы приятнее, чтобы его имя произносили уста тех, кто благоговейно приносит венки на его могилу.

Блок расстроил меня тем, что не мог понять, с какой стати я не могу пойти поздороваться с его отцом, и вывел из себя, когда признался, что подорвал ко мне уважение гостей г-жи Бонтан; теперь я понимал, почему Альбертина не упомянула обед у своей тетки и промолчала, когда я ей рассказывал, как Блок ко мне привязан; но зато у г-на де Шарлюса молодой израэлит вызвал чувство, весьма далекое от раздражения. Конечно, Блок вообразил, что я не только не в силах сам ни на секунду удалиться от общества светских людей, но к тому же еще и ревную к проявлениям симпатии, которую может им внушить мой друг (например, со стороны г-на де Шарлюса), и пытаюсь вставлять ему палки в колеса и не допускать его сближения с новыми знакомыми; но и барон жалел, что его знакомство с моим товарищем было таким коротким. По своей привычке он постарался это скрыть. Для начала он небрежно задал мне несколько вопросов о Блоке, при этом напустив на себя такое равнодушие, проявив интерес, казавшийся настолько притворным, что, казалось, он и не ждал ответов. С рассеянным видом, словно из простой вежливости, он произнес тягучим, монотонным голосом, в котором угадывалось полнейшее безразличие, а то и невнимание: «С виду он неглуп, говорит, что писатель, а талант у него есть?» Я сказал г-ну де Шарлюсу, что с его стороны было весьма любезно сказать Блоку: «Надеюсь, мы с вами еще увидимся». Лицо барона оставалось неподвижным, ничто не выдало, что он услышал мои слова; я повторил их четыре раза, но ответа не дождался и уж было заподозрил, что стал жертвой акустического миража, но тут мне почудилось, что г-н де Шарлюс произнес несколько слов. «Он живет в Бальбеке?» – промурлыкал барон с таким невопросительным выражением лица, что впору было пожалеть, зачем во французском языке, кроме вопросительного, нет другого знака препинания, чтобы ставить его в конце столь недовопросительных предложений. Правда, г-ну де Шарлюсу такой знак был бы ни к чему. «Нет, они сняли тут, неподалеку, „Дом командора“». Узнав то, что ему было нужно, г-н де Шарлюс притворился, будто презирает Блока. «Какой ужас! – вскричал он, придав своему голосу трубную мощь. – Все места и все имения, называемые „Дом командора“, были выстроены или приобретены во владение кавалерами Мальтийского ордена, к коим я принадлежу; точно так же места, называемые „Храм“ или „Рыцарство“, выстроены Храмовниками, или тамплиерами. Если бы в „Доме командора“ жил я, это было бы понятно. Но какой-то еврей! Впрочем, это меня не удивляет; здесь отразилось пристрастие к святотатству, присущее этому племени. Как только у еврея в руках оказывается достаточно денег для покупки замка, он выбирает тот замок, что называется „Дом настоятеля“, „Аббатство“, „Монастырь“, „Церковный дом“. Как-то я имел дело с одним евреем-чиновником, угадайте, где он жил? В Пон-л’Эвек, что значит „епископский мост“. Когда он впал в немилость, то добился перевода в Бретань, в Пон-л’Аббе – и вот вам после епископского „аббатский мост“! Когда на Святой неделе разыгрывают непристойные представления, именуемые „Страстями“, зал наполовину заполняют евреи, ликующие при мысли, что во второй раз распнут Христа или хотя бы его изображение. На концерте Ламурё как-то раз моим соседом оказался богатый еврейский банкир. Исполняли „Детство Христа“ Берлиоза[370], банкир был в унынии. Но как только заиграли „Чудо Страстной пятницы“[371], по лицу его опять разлилось блаженство. Ваш друг живет в „Доме командора“ – жалкий человечишко! Что за садизм! Вы мне укажете туда дорогу, – добавил он, снова напустив на себя равнодушие, – и я как-нибудь схожу посмотреть, как наши старинные поместья выносят подобную профанацию. Жаль, конечно, ведь он учтив и, кажется, неглуп. Не хватало ему в Париже жить на Храмовой улице!» Казалось, этими словами г-н де Шарлюс хотел показать, что ищет новый пример для подтверждения своей теории, но на самом деле его вопрос преследовал две цели, из которых главная была узнать адрес Блока. «И впрямь, – заметил Бришо, – Храмовая улица раньше называлась улицей ордена Храмовников. По этому поводу вы позволите мне одно соображение, барон?» – «Что? Какое еще соображение?» – сухо отозвался г-н де Шарлюс, которому замечание Бришо мешало добраться до искомого адреса. «Нет, ничего, – испуганно отозвался Бришо. – Меня просто спрашивали об этимологии Бальбека. Так вот, Храмовая улица звалась когда-то улицей Подворья аббатства дю Бек, потому что нормандское аббатство дю Бек имело в Париже на этой улице свое подворье». Г-н де Шарлюс ничего не ответил и сделал вид, будто не слышал, – у него это было все равно что сказать дерзость. «Где в Париже живет ваш друг? Поскольку три четверти улиц называются по какой-нибудь церкви или по аббатству, возможно, святотатство продолжается. Нельзя запретить евреям селиться на бульваре Магдалины, в предместье Святого Оноре или на площади Святого Августина. Пока они не простирают своего коварства до того, чтобы избрать местом своего жилья площадь Паперти собора Парижской Богоматери, набережную Архиепископского дворца, улицу Канониссы или улицу Аве Мария, приходится считаться с их трудностями». Мы не могли помочь г-ну де Шарлюсу, так как нынешний адрес Блока был нам неизвестен. Но я знал, что контора его отца расположена на улице Белых Плащей. «Это же верх испорченности! – воскликнул г-н де Шарлюс, явно черпая истинное наслаждение в этом своем язвительном и негодующем вопле. – На улице Белых Плащей, – повторил он со смехом, нажимая на каждый слог. – Какое кощунство! Подумать только, ведь эти белые плащи, оскверненные господином Блоком, принадлежали нищенствующим монахам, называвшим себя служителями Богоматери, их поселил там Святой Людовик[372]. А эта улица всегда принадлежала монашеским орденам. Чудовищное надругательство, тем более что в двух шагах от улицы Белых Плащей расположена улица, название которой мне никак не вспомнить, но она вся целиком отдана евреям: еврейские буквы на вывесках лавок, пекарни, где изготовляют мацу, еврейские мясные лавки, воистину, это парижский Judengasse. Господин де Рошгюд называет эту улицу парижское гетто[373]. Вот там бы и жить господину Блоку. Разумеется, – горделиво и высокопарно продолжал он, невольно повинуясь голосу наследственности, то есть откинув назад голову и придав своему лицу выражение, достойное старого мушкетера эпохи Людовика XIII, то есть выражение, подобающее тому, кто рассуждает на эстетические темы, – я этим интересуюсь только с точки зрения искусства. Политика не по моей части, и я не могу из-за какого-то Блока огульно осуждать нацию, среди своих прославленных сыновей давшую миру Спинозу[374]. И я слишком восхищаюсь Рембрандтом[375], чтобы не понимать красоты, которую можно открыть для себя, посещая синагогу. Но гетто, в сущности, тем красивее, чем оно однороднее и многолюднее. Словом, не сомневайтесь: поскольку у этого народа практичность и корыстолюбие перемешаны с садизмом, вашего друга побудили избрать улицу Белых Плащей именно близость древнееврейской улочки, о которой я вам говорил, и соседство с израильтянскими мясными лавками. Как все это любопытно! Кстати, здесь неподалеку жил тот странный еврей, что сварил гостии, после чего, по-моему, сварили его самого, и это еще более странно, потому что подразумевает, будто тело какого-то еврея так же ценно, как плоть Господа нашего[376]. Может быть, мы бы могли договориться с вашим другом, чтобы он сходил с нами осмотреть церковь Белых Плащей. Подумать только, там было выставлено тело Людовика Орлеанского после того, как его убил Иоанн Бесстрашный, к сожалению, не избавив нас от герцогов Орлеанских. Между прочим, у меня самого превосходные отношения с моим кузеном герцогом Шартрским, но, вообще говоря, это семейство захватчиков, по их вине был убит Людовик XVI, лишены престола Карл X и Генрих V. И у них это в крови: среди их предков Месье, которого так звали, видимо, потому что он был поразительной старухой, и регентом, и так далее[377]. Ну и семейка!» В эту речь, не то антиеврейскую, не то проиудейскую, смотря по тому, обращать ли больше внимания на ее буквальный смысл или на содержавшиеся в ней намеки, вклинились несколько слов, которые, к отчаянию г-на де Шарлюса, шепнул мне на ухо Морель. От Мореля не укрылось впечатление, которое произвел Блок, и на ухо поблагодарил меня за то, что я его «спровадил», цинично добавив: «Он не хотел уходить, все это ревность и ничего больше, мое место ему понадобилось. Чего и ждать от жида!» – «Можно было бы воспользоваться этой затянувшейся остановкой, чтобы расспросить вашего друга о некоторых ритуалах. Не могли бы вы его догнать?» – с тревожной неуверенностью в голосе обратился ко мне г-н де Шарлюс. «Нет, никак не могу, он уехал в экипаже и вдобавок на меня рассердился». – «Спасибо, спасибо», – шепнул мне Морель. «Это чепуха, экипаж нетрудно догнать, ничто не мешает вам нанять автомобиль», – возразил г-н де Шарлюс, для которого препятствий не существовало. Но, заметив, что я промолчал, продолжал настаивать, дерзко цепляясь за последнюю надежду: «Что за экипаж? Вы его выдумали или он существует на самом деле?» – «Это открытая почтовая карета, она уже, наверное, подъезжает к „Дому командора“». Г-н де Шарлюс смирился перед неизбежностью и даже попытался шутить: «Не взять ли нам штурмом каретный сарай?» Наконец нас предупредили, что поезд сейчас тронется, и Сен-Лу нас покинул. Но в тот день он единственный раз, войдя в наш вагон, невольно заставил меня страдать, когда я на мгновение представил себе, как пойду провожать Блока и оставлю его с Альбертиной. Обычно его присутствие не причиняло мне боли. Ведь в другие дни Альбертина, чтобы уберечь меня от малейшей тревоги, под каким-нибудь предлогом садилась так, что даже ненароком никак не могла бы коснуться Робера; она едва могла хотя бы подать ему руку; отвернувшись от него, она, как только он появлялся, принималась вовсю болтать, чуть ли не как с близким другом, с кем-нибудь из пассажиров и продолжала эту игру, пока Сен-Лу нас не покидал. Поэтому, когда он наведывался к нам в Донсьере, это не причиняло мне ни мучений, ни даже малейшей неловкости; все до единого его появления радовали меня, были для меня знаками уважения и гостеприимства. Уже с конца лета, по пути из Бальбека в Дувиль, издали замечая станцию Сен-Пьер-дез-Иф, над которой вечером гряда скал на мгновенье вспыхивала розовыми искрами, словно снега в час заката на вершине горы, я больше не испытывал ни малейшей печали, – не то что в первый вечер, когда она, эта гряда, так внезапно и странно выросла передо мной и мне мучительно захотелось не ехать дальше, в Бальбек, а пересесть на поезд, идущий обратно, в Париж; я не думал даже о зрелище, что открывалось здесь по утрам, как говорил мне Эльстир, в предрассветный час, когда все цвета радуги преломляются на скалах; в этот час он, бывало, часто будил мальчика, которого в какой-то год выбрал себе в натурщики, и писал его, обнаженного, на песке. Теперь название Сен-Пьер-дез-Иф предупреждало меня лишь о том, что сейчас появится странный, умный, пятидесятилетний человек в гриме и пудре, с которым я могу поговорить о Шатобриане и Бальзаке. И теперь, в вечернем тумане, позади крутой энкарвильской скалы, навевавшей мне когда-то бесконечные мечты, я отчетливо, словно старинный песчаник стал прозрачным, видел прекрасный дом, принадлежавший дяде г-на де Камбремера, и знал, что здесь мне всегда будут рады, если только я не предпочту поужинать в Распельере или вернуться в Бальбек. Так что не только имена мест в этом краю утратили первоначальную таинственность, но и сами места. Имена, уже наполовину очищенные от тайны, которую этимология заменила рассуждениями, спустились еще одной ступенью ниже. Во время наших возвращений мы замечали в Сен-Васте, Арамбувиле, в тот миг, когда поезд останавливался, какие-то тени, но сперва их не узнавали; подслеповатый Бришо, наверно, принял бы их в темноте за призраки Эрембальда или Гискара[378]. Но тени подходили к вагону. Это был всего-навсего г-н де Камбремер, насмерть рассорившийся с Вердюренами; он провожал гостей и подходил ко мне, чтобы от имени матери и жены спросить, не желаю ли я, чтобы меня «похитили» и увезли на несколько дней в Фетерн, где ожидаются сперва превосходная певица, которая исполнит мне всего Глюка, а затем известный шахматист, с которым я смогу сыграть несколько партий, что, впрочем, не помешает ни рыбной ловле и прогулкам на яхте по заливу, ни даже ужинам у Вердюренов, которым маркиз клялся честью меня ненадолго «уступить», для пущего удобства и безопасности доставить в Распельер и привезти обратно. «Но мне не верится, что вам будет полезно поехать так высоко в горы. Я знаю, что моя сестра бы этого не перенесла. Она бы вернулась домой чуть живая. Кстати, сейчас ей что-то нездоровится… А вы перенесли такой сильный приступ! Завтра вы не сможете держаться на ногах!» И он давился с хохоту, но не от злорадства, а потому же, почему не мог без смеха видеть, как падает хромой прохожий на улице, или разговаривать с глухим. «А как было раньше? Как, приступов не было уже две недели? Да ведь это превосходно! Право же, вы должны пожить у нас в Фетерне, вы поговорите о ваших удушьях с моей сестрой». В Энкарвиле в поезде появлялся маркиз де Монпейру в сапогах и шляпе, украшенной фазаньими перьями: он не мог ехать в Фетерн, потому что отправлялся на охоту, и пожимал руки отъезжающим, а заодно уж и мне, и сообщал, что в скором времени, в тот день, когда мне будет удобно, меня посетит его сын и он будет мне весьма благодарен, если я его приму и уговорю хоть немного заняться чтением; а иногда заглядывал г-н де Креси: он курил послеобеденную, по его выражению, трубку, с удовольствием принимал в подарок сигару или даже несколько и говорил мне: «Ну что, не скажете ли, когда ждать нашего следующего лукуллова пира? Разве нам не о чем поболтать? Позвольте вам напомнить, что в поезде мы не договорили о двух семействах Монтгомери. Надо бы до конца прояснить этот вопрос. Я на вас рассчитываю». Другие приходили только купить газеты. Из них многие тоже были не прочь с нами поболтать; я всегда подозревал, что они прогуливались по перрону ближайшей к их дому станции только потому, что больше им нечем было заняться, а здесь они хотя бы раскланивались со своими знакомыми. Остановки местного поезда, в сущности, не хуже любого другого события давали им повод побывать среди людей своего круга. Сам поезд, словно сознавая возложенную на него миссию, проникся человеческим дружелюбием; терпеливый, услужливый, он ждал опаздывавших, сколько требовалось, и даже когда трогался, останавливался, чтобы подобрать тех, кто ему махал; они бежали за ним, пыхтя, и этим были на него похожи, но отличались тем, что догоняли его так быстро, как только могли, а он двигался с разумной медлительностью. И Эрменонвиль, Арамбувиль, Энкарвиль уже даже не напоминали мне о свирепом величии нормандского завоевания, недовольные тем, что бесследно растаяла неизъяснимая печаль, омывавшая их в сырых сумерках, когда я видел их прежде. Донсьер! Даже когда я уже изучил его и очнулся от мечты, как долго в этом имени сохранялись для меня прекрасные ледяные улицы, освещенные витрины, аппетитная дичь! Донсьер! Теперь это была просто одна из станций, на которой в вагон садился Морель; Эглевиль (Aquilœvilla), где нас обыкновенно ждала княгиня Щербатофф; Менвиль, станция, на которой обычно выходила из вагона Альбертина в ясные вечера, если не очень уставала за день и хотела провести со мной еще немного времени; по крутой тропе отсюда ей было немногим дальше, чем если выйти в Парвиле (Paterni villa). Я не только не страдал теперь от тоскливого ужаса перед одиночеством, душившего меня в первый вечер, но даже не боялся уже, что он, этот ужас, опять проснется, что я почувствую себя чужим, одиноким на этой плодородной земле, где произрастали не только каштаны и тамариски, но и дружбы, что выстроились вдоль дороги в длинную цепь, прерывистую, как гряда голубоватых холмов; подчас эти дружбы прятались в расселинах скал или за липами проспекта, но на каждой станции они посылали нам милейшего господина, который прерывал мой путь сердечным рукопожатием, не давал мне почувствовать, как долго я еду, или даже предлагал ехать вместе. На следующем вокзале ждал другой господин, и свисток нашего поезда-«кукушки» разлучал нас с одним другом только ради встреч с прочими. Между самыми отдаленными имениями и железной дорогой, которая тянулась вдоль них почти со скоростью быстро идущего пешехода, расстояние было так невелико, что когда на перроне перед залом ожидания нас окликали их хозяева, нам казалось, будто они нас зовут чуть не с порога своего жилища или из окна спальни, словно местная железнодорожная ветка – это просто провинциальная улица, а загородное поместье – городской особняк; и даже на тех редких станциях, где я ни от кого не слышал оклика «добрый вечер!», в тишине было разлито что-то питательное, успокаивающее, ведь я знал: она состоит из снов, которые видят мои друзья, рано уснувшие в ближней усадьбе, и если бы я к ним сейчас наведался, разбудил и попросил о какой-нибудь услуге, они были бы рады оказать мне гостеприимство. Привычка занимает наше время настолько, что спустя несколько месяцев у нас не остается ни минуты свободной в том самом городе, где по приезде всякий день предлагал нам двенадцать праздных часов; к тому же, если теперь мне все же выпадал ничем не занятый час, мне уже не приходило в голову осмотреть какую-нибудь церковь, ради которой я когда-то приехал в Бальбек, ни даже пойти сравнивать какой-нибудь местный ландшафт, изображенный Эльстиром, с эскизом, который я у него видел; я, скорее всего, отправлялся к г-ну Фере сыграть партию в шахматы. Бальбек с его окрестностями, с его очарованием, воистину превратился для меня в страну знакомых, и все это вместе меня разрушало; он так расположился в этом краю, так беспечно растянулся по всему побережью, вбирая в себя разные культуры, что когда я наносил визиты приятелям, таким непохожим друг на друга, эти визиты превращались в путешествия, а каждое путешествие оказывалось просто-напросто светским времяпрепровождением, чередой визитов. Имена мест, так волновавшие меня когда-то, что от обыкновенного атласа замков, когда я листал главу, посвященную департаменту Манш, у меня захватывало дух не меньше, чем от железнодорожного справочника, теперь стали мне настолько знакомы, что даже этот справочник я бы мог раскрыть на странице Бальбек—Дувиль через Донсьер с тем же безмятежным удовольствием, что и адресную книгу. В этой долине, слишком располагающей к общению, к склонам которой прилепилась многочисленная, то видимая, то невидимая, колония друзей, по вечерам раздавался не поэтический крик совы или лягушки, а восклицание г-на де Крикто «Как дела?», или «Kairé»[379] из уст Бришо. Здешняя атмосфера уже не навевала тревоги; она была насыщена совершенно человеческими запахами, и ее легко было вдыхать, она даже слишком успокаивала. Из всего этого я, во всяком случае, извлекал ту пользу, что смотрел теперь на все с чисто практической точки зрения. Женитьба на Альбертине представлялась мне безумием.

Глава четвертая[380]

Внезапный поворот к Альбертине. Отчаяние на восходе солнца. Я немедленно уезжаю с Альбертиной в Париж.

Я ждал только случая для окончательного разрыва. И однажды вечером, накануне маминого отъезда в Комбре, где она собиралась ухаживать за бабушкиной сестрой, тяжело болевшей (эта болезнь вскоре свела ее в могилу), я объявил маме, что окончательно решил не жениться на Альбертине и в ближайшее время с ней расстаться; сам я оставался в Бальбеке, потому что бабушка бы хотела, чтобы я побольше дышал морским воздухом. Я был доволен, что этими словами порадовал маму накануне ее отъезда. Она не скрывала от меня, что это для нее в самом деле большая радость. Нужно было теперь объясниться с Альбертиной. Мы с ней возвращались из Распельера, «верные» постепенно покидали вагон, одни в Сен-Мар-ле-Ветю, другие в Сен-Пьер-дез-Иф, остальные в Донсьере, и мы остались вдвоем; я был в превосходном настроении, чувствовал, что больше не завишу от Альбертины, и, когда в вагоне остались только мы двое, решился наконец начать разговор. Правда состояла в том, что та бальбекская девушка, которую я любил, была сейчас в отъезде, так же как ее подруги, но скоро должна была вернуться; мне нравились они все, в каждой из них, как в первый день, было для меня что-то очень существенное, роднившее ее с другими, словно все они принадлежали к особому племени, но любил я Андре. Раз она через несколько дней приезжает в Бальбек, то наверняка скоро мы увидимся, и тогда важно остаться свободным, не жениться на ней, если не захочу (ведь я собирался в Венецию), но при этом добиться, чтобы она вверилась мне безраздельно; для этого я не стану слишком уж за ней бегать, и как только она приедет и мы увидимся, скажу ей: «Какая жалость, что я не видел вас несколькими неделями раньше! Я бы в вас влюбился, а теперь мое сердце занято. Но ничего, мы все равно будем часто видеться, потому что нынешняя моя любовь приносит мне огорчения и вы поможете мне утешиться». Воображая этот разговор, я улыбался про себя, ведь таким способом я притворюсь перед Андре, что не люблю ее по-настоящему, и она со мной не заскучает, а я буду радоваться и потихоньку наслаждаться ее симпатией. Но ясно было, что тем более необходимо наконец серьезно поговорить с Альбертиной, иначе было бы непорядочно, и раз уж я решил теперь посвятить свое время Андре, нужно твердо объяснить Альбертине, что я ее не люблю. И сказать это нужно было немедленно, потому что Андре должна была приехать со дня на день. Но когда подъезжали к Парвилю, я почувствовал, что нынче вечером у нас уже не остается времени и лучше отложить на завтра то, что я уже твердо решил. Поэтому я ограничился тем, что поболтал с ней об обеде у Вердюренов, с которого мы возвращались. Когда она надевала пальто, а поезд отъехал от Энкарвиля и следующая, последняя, остановка была Парвиль, она сказала: «Так значит, завтра опять к Вердюренам, не забудьте за мной заехать». Не удержавшись, я ответил довольно сухо: «Да, если только я не проманкирую, потому что начинаю понимать, что трачу время самым дурацким образом. Во всяком случае, если поедем, надо бы попросить у госпожи Вердюрен чего-нибудь по-настоящему интересного, что представляло бы хороший материал для изучения или просто приносило удовольствие, потому что в этом году в Бальбеке мало радостей». – «Не очень вежливо по отношению ко мне, но я не сержусь, потому что вижу, как вы нервничаете. А какое удовольствие вы имеете в виду?» – «Пускай госпожа Вердюрен попросит, чтобы мне сыграли музыку одного композитора, творчество которого она прекрасно знает. Я тоже знаю одно его произведение, но говорят, что у него есть и другие, и мне бы очень нужно выяснить, изданы ли они и насколько отличаются от первых». – «Что за композитор?» – «Милая, допустим, я тебе скажу, что его зовут Вентейль, что это тебе даст?» Мы можем перебирать в уме самые разные мысли, но до правды нам ни за что не додуматься – ее ужасное жало возникает извне, когда мы меньше всего ждем, и впивается в нас, и ранит навсегда. «Вы не представляете себе, как вы меня смешите, – возразила Альбертина, поднимаясь с места, поскольку поезд как раз останавливался. – Мало того, что это говорит мне гораздо больше, чем вы думаете, но даже без госпожи Вердюрен я могу вам добыть все сведения, какие вы пожелаете. Помните, я говорила вам об одной подруге, старше меня, которая оказалась для меня и матерью, и сестрой; я провела с ней в Триесте лучшие мои годы, и, кстати, через несколько недель мы должны встретиться в Шербуре, а оттуда вместе поедем путешествовать (это несколько странно, но вы же помните, как я люблю море), ну так вот, эта подруга (она, между прочим, совсем не такая, как вы могли вообразить!) – вы только подумайте, какое потрясающее совпадение! – эта моя подруга – еще и лучшая подруга дочери Вентейля, и с этой дочерью я тоже прекрасно знакома. Я всегда называю обеих моими старшими сестрами. К счастью, я могу вам доказать, что ваша крошка Альбертина может вам помочь в том, что касается музыки, в которой, как вы сказали, впрочем совершенно справедливо, я ничего не смыслю». На этих словах мы вошли в парвильский вокзал; Комбре и Монжувен остались так далеко, Вентейль умер так давно – но в груди у меня трепыхалась картина, которую я берег про запас столько лет, что даже если бы, припрятывая ее когда-то, догадывался о таившейся в ней отраве, я бы решил, что со временем она утратила свои вредоносные свойства; подобно Оресту, которому боги не дали умереть, чтобы в предуказанный день он вернулся на родину отомстить за убийство Агамемнона[381], эта картина жила у меня в сердце, чтобы меня истерзать, чтобы меня покарать, да мало ли зачем, возможно, чтобы обречь на смерть бабушку; она внезапно вынырнула из ночной темноты, где, казалось, была навеки погребена, и, как мстительница, нанесла мне удар, чтобы осудить меня на заслуженную, новую, ужасную жизнь, а может быть, чтобы заодно перед моим взором вспыхнули зловещие последствия, которыми до бесконечности чреваты дурные поступки, обрушивающиеся не только на тех, кто их совершил, но и на тех, кто ничего не делал, а только воображал, будто смотрит на необычное и занятное зрелище, как я – увы! – на склоне того далекого дня в Монжувене смотрел, укрывшись за кустом, где (как в тот день, когда я снисходительно слушал рассказ о любви Сванна) передо мной с моего согласия развернулся чреватый опасностями, подобный крестному пути, роковой путь к Знанию. И одновременно эта сильнейшая боль возбуждала во мне чуть ли не гордость, чуть ли не радость человека, который от настигшего его потрясения совершает прыжок, возносящий его в такие выси, каких он не мог бы достичь никаким усилием. Альбертина – подруга мадмуазель Вентейль и ее подруги, мастерица в искусстве сафической любви… По сравнению с самыми моими худшими подозрениями это было как акустический аппаратик с Выставки 1889 года[382], который насилу может передать звук из дома в дом, по сравнению с телефонами, витающими над улицами, городами, полями, морями, связывающими страны. Я причалил к ужасной «terra incognita», передо мной открылась новая фаза нежданных страданий. А все-таки мы как будто заранее предчувствуем этот наплыв реальности, накрывающий нас с головой, такой огромный рядом с нашими робкими и ничтожными предположениями. Наверно, это и произошло с тем, что я только что узнал: дружба Альбертины с мадмуазель Вентейль – это нечто такое, чего не мог породить мой разум, но я смутно опасался чего-то подобного, глядя на Альбертину рядом с Андре. Часто мы не заходим в наших страданиях достаточно далеко только из-за недостатка творческого воображения. И самая ужасная реальность вместе со страданием приносит нам радость прекрасного открытия, потому что просто придает новую и отчетливую форму тому, что мы перебирали в мыслях, не догадываясь, что это так и есть. Поезд остановился в Парвиле, мы остались единственными его пассажирами, и голос, расслабленный бесполезностью своей задачи, которую он все же исполнял, верный привычке, диктующей ему одновременно точность и безразличие, но главным образом сонный, прокричал: «Парвиль!» Альбертина, сидевшая напротив меня, видя, что она приехала, прошла из глубины вагона, где мы сидели, к выходу и открыла двери. Но это ее движение к выходу нестерпимо надрывало мне сердце, словно, даром что тело мое расположилось в независимой позе в двух шагах от места, где, казалось, еще оставалось тело Альбертины, на самом деле этот пространственный разрыв между нами, который пришлось бы изобразить верному натуре художнику, был только видимостью, и вздумай кто-нибудь перерисовать картинку согласно истинной реальности, ему следовало бы изобразить Альбертину не в нескольких шагах от меня, а во мне. Удаляясь, она причиняла мне такую боль, что я ее догнал и отчаянно дернул за руку. «У вас нет никакой физической возможности переночевать сегодня в Бальбеке?» – спросил я. – «Физически я бы могла. Но у меня глаза слипаются». – «Вы бы оказали мне огромную услугу». – «Ну хорошо, хотя я вас не понимаю; почему вы не сказали раньше? Так и быть, остаюсь». Мама уже спала, когда я, сняв для Альбертины комнату на другом этаже, вернулся к себе. Я сел у окна, удерживаясь от рыданий, чтобы не услышала мама, спавшая по ту сторону тонкой перегородки. Я даже не подумал затворить ставни, потому что в какой-то миг, подняв глаза, увидал в небе, прямо перед собой, тот самый отблеск угасшего красного пламени, который уже видел в ривбельском ресторане на этюде Эльстира, изображавшем закат[383]. Я вспомнил, в какой восторг пришел еще раньше от этого пейзажа, открывшегося мне в окне поезда в день приезда в Бальбек: я видел тогда изображение вечера, но такого, за которым следовала не ночь, а новый день[384]. Но теперь никакой день не станет для меня новым, не пробудит во мне жажды неведомого счастья, а лишь продлит мои страдания, пока они не станут невыносимыми. Правда, которую в свое время открыл мне в парвильском казино Котар, больше не вызывала у меня сомнений. То, чего я давно уже опасался, в чем смутно подозревал Альбертину, то, что мой инстинкт чуял во всем ее облике и что доводам рассудка, повиновавшимся моему влечению, понемногу удалось опровергнуть, оказалось правдой! Позади Альбертины я видел теперь не голубые горы морской воды, а спальню в Монжувене, где она бросалась в объятия мадмуазель Вентейль со смехом, в котором звучало незнакомое наслаждение. Ведь Альбертина хороша собой, разве мадмуазель Вентейль, чьи склонности очевидны, не попросила ее пойти навстречу подруге? И Альбертину это не шокировало, она согласилась, иначе бы они поссорились, но нет, на самом деле они сблизились еще больше. А грациозное движение, с каким она прижалась подбородком к плечу Розмонды, глядя на нее и целуя ее в шею – это движение напомнило мне мадмуазель Вентейль, но, размышляя о нем, я не решался признать, что один и тот же жест непременно выдает одни и те же наклонности: может быть, Альбертина просто переняла его от мадмуазель Вентейль? Угасшее небо понемногу озарялось. До сих пор я никогда не просыпался, не улыбнувшись самым заурядным вещам, – чашке кофе с молоком, шуму дождя, грохоту ветра, а теперь чувствовал, что день, который вот-вот наступит, и все дни, идущие за ним, никогда больше не принесут мне надежды на неведомое счастье, а лишь продолжат мое терзание. Я еще был привязан к жизни; но я знал, что она не принесет мне больше ничего, кроме муки. Я еще дорожил жизнью; я знал, что отныне мне нечего от нее ждать, кроме новых жестокостей. Несмотря на слишком ранний час, я поспешил к лифту, позвонил лифтеру, в чьи обязанности входило дежурить ночью, и попросил его сходить в комнату к Альбертине и передать, что мне нужно сообщить ей что-то важное, если она может меня принять. Ответ гласил: «Мадмуазель предпочитает зайти к вам сама. Она придет через минуту». И в самом деле скоро вошла Альбертина в халате. «Альбертина, – сказал я ей очень тихо, давая понять, что она тоже не должна повышать голос, чтобы не разбудить маму, от которой нас отделяла только перегородка, сейчас невыносимо тонкая, из-за которой приходилось шептать, а когда-то так прекрасно выражавшая бабушкины мысли, что достигала музыкальной прозрачности, – Альбертина, мне стыдно, что я вас потревожил. Вот. Чтобы вы все поняли, я должен сказать вам что-то, чего вы не знаете. Я приехал сюда, расставшись с женщиной, на которой должен был жениться, ради меня она была готова отринуть все. Сегодня утром она собиралась уехать, и вот уже неделя, как я себя спрашиваю что ни день, хватит ли у меня мужества не телеграфировать ей, что я возвращаюсь. Мужества мне достало, но я был в таком отчаянии, что боялся покончить с собой. Вот почему я вчера вечером попросил вас переночевать в Бальбеке. Если бы я собрался себя убить, мне бы хотелось попрощаться с вами». И я разрыдался, не сдерживая слез, придававших правдоподобие моей выдумке. «Бедненький мой, если бы я знала, я бы провела ночь рядом с вами», – воскликнула Альбертина, так искренне взволнованная моим горем, причину которого я от нее скрыл, не скрыв самого горя и его глубины, что ей даже не пришло в голову, что я бы мог жениться на этой женщине и тогда развеялась бы ее надежда на «прекрасную партию». «Впрочем, – продолжала она, – вчера всю дорогу с самого Распельера я чувствовала, что вы нервничаете, что вы печальны, и я за вас боялась». На самом деле горе началось только в Парвиле, а нервность, которую Альбертина, к счастью, приняла за выражение горя, хотя происходила она от другой причины, объяснялась тем, что я с тоской думал, как проведу с ней еще несколько дней. Она добавила: «Больше я с вами не расстанусь, буду проводить здесь все время». Вот так она мне предложила – и кроме нее, некому было мне это предложить – единственное лекарство против сжигавшей меня отравы, но эти лекарство и отрава были между собой похожи: одно было мягкое, другая жестокая, но оба исходили от Альбертины. И тут же та Альбертина, что была моим мучением, едва она заговорила о том, как я страдаю, превратилась в Альбертину-лекарство, и я растрогался, как выздоравливающий. Но я думал, что скоро она уедет из Бальбека в Шербур, а оттуда в Триест. Она вернется к прежним привычкам. Больше всего я хотел не пустить Альбертину на корабль, попытаться увезти ее в Париж. Конечно, из Парижа ей будет еще легче, чем из Бальбека, уехать в Триест, если она пожелает, но в Париже мы еще посмотрим; может быть, я смогу попросить герцогиню Германтскую через кого-нибудь повлиять на подругу мадмуазель Вентейль, чтобы та не задержалась в Триесте, предложить ей работу в другом месте, например, у принца де…, которого я встречал у г-жи де Вильпаризи и у самой герцогини Германтской. И даже если Альбертина захочет съездить к принцу, чтобы повидаться с подругой, герцогиня Германтская его предупредит, и он помешает их встрече. Конечно, я бы мог подумать, что, раз уж у Альбертины такие вкусы, в Париже она найдет немало других женщин, с которыми их насытит. Но каждый порыв ревности относится к кому-нибудь одному и носит отпечаток того лица, которое его возбудило, сейчас это была мадмуазель Вентейль. Больше всего меня беспокоила подруга мадмуазель Вентейль. Я когда-то думал об Австрии с таинственной страстью, потому что из этой страны приехала Альбертина (ее дядя был там советником посольства), и географические особенности, народ, ее населявший, ее памятники, пейзажи я разглядывал в улыбке и манерах Альбертины, как атлас, как собрание видов; я до сих пор ощущал эту таинственную страсть, но знаки поменялись, и она переместилась в область ужасного. Да, Альбертина явилась оттуда. Там она точно знала, что в каждом доме встретится то с подругой мадмуазель Вентейль, то с прочими друзьями. Пробудятся детские привычки, через три месяца все соберутся на Рождество, потом 1 января – эти даты сами собой навевали мне грусть, бередили бессознательную память о горе, которое терзало меня когда-то, когда они на целые новогодние каникулы разлучали меня с Жильбертой. После долгих обедов, после празднования Рождества, когда все будут веселые и возбужденные, Альбертина с тамошними подругами станут обниматься, как обнимались они с Андре у меня на глазах, хотя дружба Альбертины и Андре была невинна, а может быть, даже бросятся друг к другу на шею, как в Монжувене бросилась к мадмуазель Вентейль ее подруга, когда я за ними подглядывал. Теперь, пока подруга щекотала мадмуазель Вентейль и пыталась повалить ее на диван, я наделял ее раскрасневшимся лицом Альбертины и как будто слышал ее странный, грудной смех, когда она сперва бросилась прочь, а потом уступила. Как ничтожна по сравнению с болью, которую я сейчас испытывал, была ревность, пронзившая меня в тот день, когда мы с Альбертиной виделись в Донсьере с Сен-Лу и она стала с ним кокетничать! Или та, что охватила меня, пока я думал об опередившем меня неизвестном, которому я был обязан первыми поцелуями, полученными от Альбертины в Париже в тот день, когда я ждал письма от мадмуазель де Стермариа! Ревность к Сен-Лу, к молодому человеку, – это был пустяк. В худшем случае я мог опасаться соперника, которого постарался бы победить. Но сейчас соперник был непохож на меня, и оружие у него было другое, и я не мог сражаться с ним на равных, доставлять Альбертине то же наслаждение или хотя бы представлять себе, что ей нужно. Сколько раз в нашей жизни мы бываем готовы променять все наше будущее на какое-нибудь ерундовое умение! Когда-то я отказался бы от всех даров жизни, лишь бы познакомиться с г-жой Блатен, потому что она дружила с г-жой Сванн. Сегодня ради того, чтобы Альбертина не ехала в Триест, я бы принял любые страдания, а если этого окажется мало, я бы обрушил страдания на нее, я бы ее посадил под замок, запер, отобрал у нее те небольшие деньги, которыми она располагала, лишь бы нищета физически помешала ей уехать. Когда-то, когда мне хотелось уехать в Бальбек, меня манили туда персидская церковь и морская буря на рассвете; а теперь, точно так же, когда сердце мое разрывалось при мысли, что Альбертина, быть может, поедет в Триест, меня убивало, что она проведет рождественскую ночь с подругой мадмуазель Вентейль, потому что, когда распаленное воображение превращается в экзальтацию, оно не нуждается одновременно в большем числе образов. Как бы я рыдал от радостного умиления, если бы мне сказали, что подруга г-жи Вентейль сейчас не в Шербуре и не в Триесте, что она не сможет встретиться с Альбертиной! Как бы изменились моя жизнь и будущее! А ведь я хорошо понимал, что это направление моей ревности произвольно, ведь если у Альбертины такие пристрастия, она может утолить их с другими. Кстати, может быть, даже если бы эти самые девушки могли с ней встретиться в другом месте, эти мысли не терзали бы так моего сердца. Я чувствовал, что Триест очень дорог Альбертине: там остались ее воспоминания, ее дружбы, ее детские любови, которые источала враждебная, непостижимая атмосфера этого неведомого мира – такая же, как та, что сочилась когда-то в мою комбрейскую спальню из столовой, где я слышал, как мама болтает и смеется с чужими людьми под звяканье вилок, даже не думая прийти ко мне и пожелать спокойной ночи; такая же, как та, которая для Сванна клубилась в домах, куда Одетта ходила по вечерам искать немыслимых радостей. Теперь уже Триест представлялся мне не прелестным краем, где люди задумчивы, закаты золотисты, а трезвон колоколов печален, а про́клятым городом, который мне хотелось немедленно сжечь, изъять из реального мира. Этот город впивался мне в сердце, как острие, которое невозможно извлечь. Я приходил в ужас при мысли, что скоро отпущу Альбертину в Шербур и Триест или что она останется в Бальбеке. Ведь теперь, когда я был почти уверен в близости моей подруги с мадмуазель Вентейль, я воображал, что всякий раз, когда Альбертина отлучалась (а иногда, из-за ее тетки, я не видел ее целыми днями), она попадала под власть кузин Блока и невесть кого еще. Мысль о том, что нынче вечером, быть может, она встречается с кузинами Блока, сводила меня с ума. И вот, когда она сказала, что не расстанется со мной все ближайшие дни, я ответил: «Да, но я собирался в Париж. А не поедете ли вы со мной? И не хотите ли в Париже немного пожить с нами?» Нужно было ни за что не оставлять ее одну, хотя бы несколько дней, и держать ее при себе, чтобы точно знать, что она не встретится с подругой г-жи Вентейль. А значит, ей придется пожить наедине со мной, потому что мама, пользуясь тем, что отцу предстояла инспекторская поездка, сочла, что ее долг – исполнить бабушкину волю и съездить в Комбре к бабушкиной сестре. Мама не любила тетку, потому что та обращалась с бабушкой не так, как надлежало сестре, между тем как бабушка ее нежно любила. Так дети, вырастая, сохраняют злопамятность по отношению к тем, кто их когда-то обижал. Но мама теперь сама перевоплотилась в бабушку и на злопамятность была неспособна; жизнь ее матери была для нее словно чистое и невинное детство, в котором она черпала воспоминания, и нежность или горечь этих воспоминаний управляли тем, как она обходилась с разными людьми. Какими-то бесценными подробностями могла бы поделиться с мамой моя тетя, но теперь на это едва ли стоило рассчитывать: мамина собственная тетка была очень больна, говорили, что это рак, и мама упрекала себя, что не съездила к ней раньше, не желая расставаться с моим отцом, и это тоже заставляло ее поступать так, как на ее месте поступила бы моя бабушка, так, в день рождения ее отца, который был ужасным отцом, она носила на его могилу те же цветы, которые раньше приносила бабушка. В виду отверстой могилы мама хотела привезти с собой ласковые разговоры, которых бабушка моя не дождалась от тетки. В Комбре мама собиралась заняться кое-какими работами, которые издавна планировала бабушка, но только при условии, что руководить ими будет ее дочь. Но они еще даже не начинались: мама не хотела уезжать из Парижа раньше отца, чтобы он не страдал еще больше от скорби утраты, скорби, которую он разделял, но мама-то переживала ее тяжелее, чем он. «Нет, сейчас никак не могу, – отвечала Альбертина. – Да и зачем вам так скоро возвращаться в Париж? Ведь эта дама уехала». – «Потому что мне было бы спокойней там, где я с ней познакомился, а не в Бальбеке, где она никогда не была; теперь Бальбек мне ненавистен». Поняла ли потом Альбертина, что эта другая женщина не существовала и что я этой ночью мечтал умереть из-за того, что она безрассудно рассказала мне о своей дружбе с мадмуазель Вентейль? Может быть. Временами мне кажется, что это вполне вероятно. Как бы то ни было, тем утром она поверила в существование этой женщины. «Но почему бы вам не жениться на этой даме? – сказала она. – Вы были бы счастливы, миленький мой, и она наверняка тоже». Я ответил ей, что чуть было не решился на этот брак, надеясь, что сделаю ее счастливой; не так давно, получив значительное наследство, позволявшее обеспечить моей жене роскошь и множество радостей, я и в самом деле чуть не принял жертву любимой женщины. Меня опьянила благодарность Альбертине за ее доброту, так скоро сменившую жестокую боль, которую она мне причинила, и я сказал ей, что у моей жены будет и автомобиль, и яхта (вот так мы рады посулить целое состояние официанту, наливающему нам в кафе шестую порцию водки); и, мол, в этом смысле обидно, что я люблю не Альбертину, ведь она так любит кататься на автомобиле и на яхте; я был бы для нее идеальным мужем, но ничего, посмотрим, быть может, мы сможем встречаться и оба получим от этого удовольствие. Несмотря ни на что, подобно тому как, даже напившись, человек не решается задирать прохожих, опасаясь, что его побьют, так и я не решился на безумство (если только это было безумство) и не сказал Альбертине, как в свое время Жильберте, что это ее я люблю. «Видите, я чуть было не женился. Но все-таки не посмел: не хотел заставлять молодую женщину жить с таким больным и скучным спутником жизни». – «Да вы с ума сошли, с вами хотела бы жить любая женщина, посмотрите, как все стремятся с вами дружить. У госпожи Вердюрен только о вас и говорят, и мне рассказывали, что в обществе получше то же самое. Наверно эта дама не очень ласково с вами обошлась, если вы начали в себе сомневаться? Я понимаю, она злюка, ненавижу ее. Ах, была бы я на ее месте…» – «О нет, она славная, слишком славная. Что до Вердюренов и прочих, до них мне дела нет. Кроме любимой женщины, от которой я отказался, я дорожу только моей миленькой Альбертиной, и только она одна, если побудет со мной, сумеет меня немного утешить, хотя бы в первые дни», – добавил я, чтобы не пугать ее и получить от этих дней как можно больше. Я только смутно намекнул на возможность брака, оговорив, что это неосуществимо, потому что мы не сойдемся характерами. Что бы я ни делал, меня не отпускала ревность, преследовало воспоминание об отношениях Сен-Лу с «Рашелью когда господь» и Сванна с Одеттой, и я не мог отделаться от мысли, что если влюблюсь сам, то меня любить не будут, и только корысть может привязать ко мне женщину. Разумеется, безумием было судить об Альбертине по примеру Одетты и Рашели. Но дело было не в ней, а во мне: ревность заставляла меня чересчур недооценивать чувства, которые я мог внушить. И мое суждение, быть может ошибочное, породило, вероятно, немало несчастий, которые позже на нас обрушились. «Так вы отвергаете мое приглашение в Париж?» – «Моя тетя не хотела бы, чтобы я сейчас уезжала. Кстати, даже если позже я смогу отлучиться, разве не странно будет выглядеть, что я вот так запросто у вас остановлюсь? В Париже-то никто не поверит, что я ваша кузина». – «Подумаешь! Скажем, что мы без пяти минут жених и невеста. Какая разница, раз вы знаете, что это неправда?» Шея Альбертины была вся видна в вырезе сорочки, крепкая, золотистая, в крупных порах. Я поцеловал ее так невинно, как поцеловал бы маму, – мне хотелось успокоить ее детское огорчение; я думал тогда, что никогда не смогу вырвать ее из своего сердца. Альбертина ушла одеваться. Впрочем, ее самоотверженность уже дрогнула, ведь только что она мне говорила, что больше не расстанется со мной ни на секунду. (И я чувствовал, что ее решимости хватит ненадолго: ведь я опасался, что, если мы останемся в Бальбеке, она нынче же вечером встретится без меня с кузинами Блока.) А теперь она говорила, что хочет съездить в Менвиль и вернется ко мне во второй половине дня. Она не была там со вчера, может быть, ее ждут письма, а кроме того, тетя, вероятно, волнуется. Я возразил: «Если дело в этом, можно послать лифтера, он скажет тете, что вы здесь, и заберет ваши письма». Ей хотелось быть милой и уступчивой, но она ни в коем случае не желала, чтобы ею командовали; она наморщила лоб, но тут же с готовностью согласилась на посредство лифтера. Мы не разлучались с Альбертиной, пока лифтер легонько не постучал в дверь. Я и не ожидал, что, пока мы болтаем с Альбертиной, он успеет съездить в Менвиль и обратно. И вот он пришел сказать, что Альбертина передала для своей тети письмо и теперь может уехать в Париж хоть в этот же вечер. Кстати, напрасно она давала ему поручение, не понижая голоса, потому что теперь, несмотря на раннее утро, директор оказался в курсе дела и сломя голову примчался выспрашивать, чем я недоволен, неужели в самом деле уезжаю, не подожду ли я хотя бы несколько дней, поскольку ветер нынче очень уж опасливый (опасный). Я не желал ему объяснять, что хочу во что бы то ни стало увезти Альбертину из Бальбека к часу, когда кузины Блока выходят на прогулку, тем более что Андре, единственная, которая могла бы ее уберечь, еще не вернулась, и Бальбек напоминал мне город, в котором больному уж так нечем дышать, что он твердо решил не оставаться там на ночь, даже если ему придется умереть в дороге. К тому же мне приходилось бороться с бесконечными сетованиями, прежде всего в отеле, где Мари Жинест и Селеста Альбаре ходили с красными глазами. Мари еще и пыталась сдержать бурные потоки слез. Селеста, более кроткая, советовала ей успокоиться, но когда Мари прошептала единственный знакомый ей стих: «Здесь всегда увядает сирень»[385], Селеста не смогла подавить рыдание и по свежему, как сирень, лицу заструились слезы; правда, полагаю, что обе в тот же вечер меня забыли. Затем в маленьком местном поезде я, несмотря на все усилия остаться незамеченным, повстречал г-на де Камбремера, который побледнел при виде моих чемоданов, потому что на послезавтра позвал гостей и рассчитывал на меня; он привел меня в ярость, пытаясь убедить, что мои приступы удушья вызваны переменой погоды и в октябре я буду себя чувствовать великолепно, а потом спросил, не мог бы я хотя бы «отложить отъезд на через неделю», – выражение, идиотизм которого не взбесил меня только потому, что от его уговоров мне стало худо. И пока в вагоне мы с ним разговаривали, на каждой станции я боялся, что сейчас появятся г-н де Креси, умоляющий, чтобы я его пригласил на обед, или еще более опасная г-жа Вердюрен, намеренная пригласить на обед меня самого, оба ужаснее, чем Эрембальд или Гискар. Это и случилось, но только спустя несколько часов. Сейчас я до этого еще не дожил. Сейчас мне предстояло выдержать только отчаянные жалобы директора. Я спровадил его, потому что, хотя он говорил шепотом, я опасался, как бы он в конце концов не разбудил маму. Я остался один в комнате, той самой комнате со слишком высоким потолком, где я так настрадался в первый приезд, где с такой нежностью думал о мадмуазель де Стермариа, дожидался появления Альбертины и ее подруг, подобных перелетным птицам, опустившимся на пляж, и где так равнодушно овладел ею в тот раз, когда посылал за ней лифтера, и где прочувствовал всю бабушкину доброту, а потом понял, что она умерла, и где пробивался утренний свет из-под ставен, когда я впервые их открыл и увидал первые отроги моря (эти ставни Альбертина заставляла меня закрывать, чтобы никто не видел, как мы целуемся). Я осознавал собственные метаморфозы, сопоставляя их с постоянством вещей. К вещам ведь привыкаешь, как к людям, и когда внезапно вспомнишь, насколько разным смыслом они бывали наполнены, то потом, когда они уже потеряли всякий смысл, события, совсем не похожие на сегодняшние, но происходившие среди тех же вещей, и разнообразные действия, разыгрывавшиеся под тем же потолком, между теми же остекленными книжными шкафами, и неотъемлемые от этого разнообразия перемены в сердце и в жизни благодаря незыблемому постоянству обстановки кажутся еще крупнее, усиленные единством места.

Пару раз мне на мгновение представлялось, что мир, где располагалась эта комната с книжными шкафами и где Альбертина значила не бог весть как много, был, возможно, миром умственным, существовавшим только у меня в голове, а горе мое было сродни тому, которое испытываешь, читая роман, и только сумасшедший стал бы испытывать из-за него долгое и постоянное страдание, да еще и переносить его в собственную жизнь; довольно, быть может, легкого усилия воли, чтобы достичь реального мира, войти в него, прорваться сквозь боль, как сквозь бумажный обруч, и не больше заботиться о том, что сделала Альбертина, чем о поступках воображаемой героини романа, который мы уже прочли. Впрочем, любовницы, которых я больше всего любил, никогда не совпадали с моей любовью к ним. Любовь была настоящая, ведь я жертвовал всем, лишь бы встречаться с ними, лишь бы они принадлежали мне одному, и рыдал, если как-нибудь вечером мне приходилось их ждать. И все же они скорее обладали способностью пробуждать эту любовь, доводить ее до пароксизма, но не являли мне ее образа. Видя их и слыша, я не находил в них ничего, что было бы похоже на мою любовь и могло ее объяснить. А между тем я радовался, только пока их видел, тревожился, только пока их ожидал. Казалось, природой им было добавлено дополнительное свойство, не имеющее с ними ничего общего, и это свойство, сродни электричеству, обладало способностью возбуждать во мне любовь, то есть руководить всеми моими поступками и причинять мне все мои страдания. Но красота, или ум, или доброта самих женщин не имели к этому никакого отношения. Любовь двигала мной, как электрический ток, я ею жил, я ее ощущал, но никогда мне не удавалось ее увидеть или осознать. Я даже склоняюсь к мысли, что в любви (помимо физического удовольствия, которое от нее неотделимо, но не на нем она держится) мы всякий раз, словно к безвестным божествам, обращаемся не к женщине во плоти, а к каким-то незримым силам, которыми она дополнительно наделена. Нам необходима благосклонность этих незримых сил, и мы ищем сближения с ними, не черпая в них истинного удовольствия. Женщина на свидании сводит нас с этими богинями, вот и все. Мы, словно жертвоприношения, обещали ей драгоценности, путешествия, произносили заклинания, означающие, что мы ей поклоняемся, и другие заклинания, означающие, что мы к ней равнодушны. Мы пустили в ход все наше могущество, чтобы добиться нового свидания, причем такого, которое нам назначат без досады. Неужели мы бы приложили столько стараний ради этой женщины, если бы к ней не добавлялись оккультные силы, – ведь когда она ушла, мы не помнили, как она была одета, и спохватились, что даже на нее не посмотрели?

Зрение обманчиво, поэтому человеческое тело, даже такое любимое, как тело Альбертины, на отдалении в несколько метров или сантиметров уже кажется нам далеким. И душа, живущая в этом теле, тоже. Но если что-нибудь резко переменит место этой души по отношению к нам, покажет нам, что она любит не нас, а других, тогда по биению нашего разбитого вдребезги сердца мы чувствуем, что обожаемое создание было не в нескольких шагах от нас, а у нас внутри. У нас внутри, более или менее близко к поверхности. Но слова: «Эта подруга – мадмуазель Вентейль» – это был тот сезам, который я был неспособен найти самостоятельно; он впустил Альбертину в глубину моего истерзанного сердца. Дверь за ней замкнулась, и даже если бы я искал сто лет, я бы не узнал, как ее отомкнуть.

Совсем недолго, пока Альбертина была со мной, я переставал слышать эти слова. Целуя ее, как целовал маму в Комбре, чтобы унять свою тоску, я почти верил в невинность Альбертины и уж во всяком случае не думал постоянно о ее пороке, который мне открылся. Но теперь, когда я остался один, слова звучали вновь, как те звуки у нас в ушах, которые мы слышим, как только умолкает собеседник. Ее порок теперь не вызывал у меня сомнений. Начинавшийся рассвет, изменяя все вокруг меня, заставил меня снова и еще беспощаднее осознать мое страдание, словно на миг оно предстало мне с другой стороны. Никогда еще я не видел, чтобы занималось такое прекрасное, такое мучительное утро. Я подумал обо всех равнодушных пейзажах, которым вот-вот предстояло вспыхнуть светом, и о том, что еще вчера мне захотелось бы их рассмотреть, – и не сумел сдержать рыдание, как вдруг в небе само собой произошло какое-то движение, словно готовилось возношение Святых Даров, и это представилось мне символом кровавой жертвы, которую мне теперь придется приносить каждое утро до конца жизни, возобновляя это торжественное служение с каждой зарей, жертвуя любой радостью, и ежедневной тоской, и кровью моей раны, но тут солнце, подобное золотому яйцу, окруженному зубцами пламени, как будто нарисованными на картинке, словно потеряв равновесие оттого, что его содержимое загустело и стало плотнее, внезапно рывком разодрало завесу, за которой оно угадывалось уже несколько мгновений, трепещущее и готовое выйти на сцену и взмыть вверх, и потоки света рассеяли его таинственный застывший пурпур. Я услышал свой собственный плач. Но в этот миг совершенно неожиданно отворилась дверь, и сердце мое забилось; мне показалось, что передо мной стоит бабушка, словно один из призраков, которые являлись мне и раньше, но только во сне. Значит, это был только сон? Увы, я не спал. «Тебе кажется, что я похожа на твою бедную бабушку», – ласково сказала мама (это была она), словно желая меня успокоить и соглашаясь, что они похожи, – и улыбнулась своей прекрасной, гордой и вместе с тем скромной улыбкой, в которой никогда не было ни тени кокетства. Ее волосы растрепались, седые прядки выбивались из прически, извиваясь вокруг беспокойных глаз, щеки поблекли, даже халат на ней был бабушкин, и все это на мгновение помешало мне ее узнать, и я засомневался, может быть, я сплю или бабушка воскресла. Мама уже давно была больше похожа на бабушку, чем на молодую смешливую маму из моего детства. Но я об этом больше не думал. Так бывает, когда мы долго читали, ничего не замечая, и не обращали внимания, что прошло время, но вдруг увидели, что солнце, как накануне в этот же час, пробуждает вокруг себя те гармонии, те соответствия, которые предшествуют закату. Мама указала мне на мою ошибку улыбаясь, сходство с бабушкой ее радовало. «Я пришла, – сказала она, – потому что во сне мне почудился чей-то плач. Это меня разбудило. Но почему ты еще не лег? И глаза у тебя полны слез. Что случилось?» Я обхватил ее голову руками: «Мама, боюсь, ты сочтешь меня очень непостоянным. Но сперва вот что: вчера я говорил с тобой об Альбертине не слишком любезно, я был несправедлив». – «Да не все ли равно?» – возразила мама; заметив, что солнце уже встает, она печально улыбнулась, вспомнив, как ее мать жалела, что я никогда не застаю это зрелище, и, не желая, чтобы я его упустил, указала мне на окно. Но позади бальбекского пляжа, и моря, и рассвета, который показала мне мама, я в отчаянии, которое от нее не укрылось, видел комнату в Монжувене, где место подруги мадмуазель Вентейль заняла розовая Альбертина, свернувшаяся клубком, как большая кошка с лукавым носиком, и говорившая с чувственным смехом: «Если нас увидят, тем лучше! Что? Плюнуть не посмею? На этого болвана?» Эту сцену я видел позади пейзажа, простиравшегося за окном, он был на ее фоне чем-то вроде тусклой пелены, похожей на отблеск на волнах. Вид за окном казался почти ненастоящим, словно нарисованный пейзаж. Перед нами, на выступе парвильской скалы, рощица, в которой мы когда-то играли в веревочку, клонила до самого моря живопись своей листвы, покрытую лаком, еще сохранявшим свою золотистость, как это часто бывало в конце дня, когда мы с Альбертиной ходили туда вздремнуть, а потом вставали и смотрели, как садится солнце. В путанице ночного тумана, который розовыми и голубыми лохмами еще летал над водой, полной осколков рассветного перламутра, проплывали корабли, улыбаясь косым лучам, по-вечернему красившим в желтый цвет их паруса и верхушки бушпритов; это была воображаемая сцена, дрожащая от холода и пустынная[386], воистину намек на закат, но намек этот не держался, как вечером, на череде дневных часов, которые обычно предшествовали закату, а оставался хрупкой вставкой, еще более зыбкой, чем ужасная монжувенская картина, которую ей не удавалось ни заслонить, ни затянуть, ни скрыть, – оставался бесполезным и поэтичным образом воспоминанья и сновиденья. «Полно тебе, – сказала мама, – ты не сказал о ней ничего плохого, ты сказал, что она тебе слегка надоедает, что ты отказался от мысли на ней жениться и доволен своим решением. Тут не о чем плакать. Подумай, что мама сегодня уезжает и ей будет очень грустно оставить своего мальчика в таком состоянии. Тем более, малыш, что мне даже некогда тебя утешить. Вещи-то я уже сложила, но и без того в день отъезда дел невпроворот». – «Дело не в этом». И тогда, прикинув будущее, взвесив свою силу воли, понимая, что такая длительная и пылкая симпатия Альбертины к подруге мадмуазель Вентейль не может оказаться невинной, что Альбертина – одна из посвященных и даже по ее движениям видно, что она с рождения склонна к этому пороку (недаром же я так много раз мучился предчувствиями; должно быть, она никогда не переставала предаваться этой страсти, а может быть, сию минуту ей предается, улучив момент, когда меня нет рядом), я сказал маме, сознавая, какое горе ей приношу, хоть она и не подаст виду, и только в лице ее отразится озабоченность и серьезность, как всегда бывало, когда ей предстояло сделать выбор, – огорчить меня или навредить моему здоровью; такой я ее впервые видел в Комбре, когда она уступила и согласилась переночевать рядом со мной, а еще это было необыкновенно похоже на бабушкино выражение лица, когда она разрешила мне выпить коньяку; и я сказал маме: «Понимаю, как я тебя огорчу. Во-первых, вместо того чтобы остаться здесь, я уеду одновременно с тобой. Но это еще ничего. Здесь я себя чувствую неважно, мне хочется домой. Но прошу тебя, не расстраивайся, не нужно. Я сам обманулся и тебя вчера обманул, но не нарочно; я всю ночь размышлял. Мне необходимо… и давай с этим примиримся, потому что теперь я все ясно понимаю, я уже не передумаю, иначе я просто не могу… мне необходимо жениться на Альбертине».

Примечания

Перевод выполнен по изданию: Proust М. Sodome et Gomorrhe // A la recherche du temps perdu / Edition publiée sous la direction de Jean-Yves Tadié; texte présenté, établi et annoté par Antoine Compagnon, relevé de variantes par Antoine Compagnon. Bibliothèque de la Pléiade. IV vols. Vol III. Paris: Gallimard, 1987–1989.

При составлении примечаний наряду с комментарием Антуана Компаньона использовались и другие издания, более всего следующие:

Proust М. Sodome et Gomorrhe/ notes par Bernard Raffalli // A la recherche du temps perdu. Collection Bouquins. III vols. Vol. II. Paris: Editions Pierre Laffont, 1987.

Dictionnaire Marcel Proust / Ed. par Annick Bouillaguet et Brian G. Rogers. Paris: Honoré Champion, 2004.

1

Шекспир, «Как вам это понравится», акт II, сцена VII, пер. Т. Щепкиной-Куперник.

2

Николай Гумилев, «Театр» (1910).

3

И жены… Содом. – Строки из стихотворения Альфреда де Виньи «Гнев Самсона» (1839) в пер. О. Чюминой. Французский комментатор указывает, что Виньи писал это стихотворение под впечатлением от недавнего разрыва с актрисой Мари Дорваль; по выражению Пруста («О Бодлере», 1921 г.), поэт воплотил в Самсоне самого себя, Виньи, и именно дружба мадам Дорваль с некоторыми женщинами вызвала к жизни слова, которые Пруст взял эпиграфом к «Содому и Гоморре».

4

…прибытия насекомого… – …цветок, что заметно вырвался за ее пределы. – См. «Разум цветов» Мориса Метерлинка (1907 г.; пер. Н. Минского и Л. Вилькиной, гл. XI) и особенно «Опыление орхидеи» Дарвина (фр. пер. 1870; рус. пер.: собр. соч. в 9 т., т. 6, 1950). Пруст постоянно пользовался этими книгами, работая над «Содомом и Гоморрой».

5

…за событиями Англо-бурской войны… – Англо-бурская война (1899–1902) – война Великобритании против двух республик Южной Африки, населенных колонистами родом из Голландии, – Оранжевого свободного государства и Трансвааля, закончившаяся победой англичан и превращением обеих республик в английские колонии.

6

…я несколько раз… во время дела Дрейфуса… – В декабре 1894 г. офицер французской армии Альфред Дрейфус (1859–1935) был несправедливо обвинен в шпионаже в пользу Германии и приговорен к разжалованию и пожизненной ссылке. Французские интеллектуалы того времени, в том числе Эмиль Золя, Анатоль Франс, Жорж Клемансо и молодой Марсель Пруст, стали требовать пересмотра дела и в конце концов в 1906 г. добились окончательного оправдания Дрейфуса. Пруст и сам однажды дрался на дуэли во времена дела Дрейфуса (1896–1906), а именно в 1897 г., хотя повод для поединка не имел отношения к этому делу: он вызвал критика Жана Лоррена, опубликовавшего оскорбительную рецензию на его первую книгу «Радости и дни».

7

«Золотая легенда» – сборник средневековых легенд и житий святых, который составил в XIII в. Джакопо да Варацце (Иаков из Ворагина). Однако историй о том, как мужчина рожал дитя, там нет. Пруст, по всей вероятности, опирается на книгу Эмиля Маля «Религиозное искусство XIII века во Франции» (1898), которую брал у друзей, использовал для своих статей о Рёскине и прекрасно знал; говоря о влиянии Джакопо да Варацце на средневековую иконографию, Маль упоминает рассказ о Нероне, который во что бы то ни стало желал, чтобы его возлюбленный родил ему ребенка, и требовал от докторов, чтобы они изыскали для этого средство. Если верить легенде, в результате угроз Нерона и усилий медицины на свет появилась… лягушка.

8

Я иногда как калиф, который бродил по Багдаду под видом простого купца… – Это одна из многочисленных ссылок на сборник арабских сказок «Тысяча и одна ночь», рассеянных по роману Пруста. Так, в сказке «Рассказ о носильщике и трех девушках» читаем: «…в эту ночь халиф Харун аль-Рашид вышел пройтись и послушать, не произошло ли чего-нибудь нового, вместе со своим визирем… (а халиф имел обычай переодеваться в одежды купцов)» (пер. М. Салье).

9

…торчал Орлеанский собор… – Собор Святого Креста в Орлеане довольно поздний, он строился с XVII по XIX в. Возможно, г-н де Шарлюс разделяет распространенное в его время мнение, что этот собор в стиле «пламенеющей готики» выглядит неуместно старомодным; вот и Виктор Гюго высказался о нем неодобрительно: «Эта безобразная церковь в Орлеане издали так много обещает, а вблизи нарушает все свои обещания» («Рейн, письма к другу», 1842).

10

Я вышел в Обре́… дом Дианы де Пуатье. – Городок Флери-лез-Обре расположен в трех километрах от Орлеана. Дом Дианы де Пуатье на самом деле – это особняк Кабю, прекрасный образчик Ренессанса, в котором затем находился исторический музей Орлеана, уничтоженный пожаром в 1940 г.; вопреки легенде, он не имеет отношения к Диане де Пуатье (1499–1566), любовнице Генриха II и ярой гонительнице гугенотов.

11

У меня в роду три папы. – Вопрос о трех папах изучен французским исследователем Вилли Аше в отдельной статье; г-н де Шарлюс через герцогов Бульонских состоял в родстве с семейством Медичи, то есть с Львом X (был папой в 1513–1521), Клементом VII (1523–1534) и Львом XI (1605).

12

Даже Одиссей поначалу не узнал Афину. – К Одиссею, достигшему пределов Итаки, приходит его покровительница богиня Афина, «…образ приняв пастуха, за овечьим ходящего стадом, / юного, нежной красою подобного царскому сыну» («Одиссея», песнь XIII, перев. В. Жуковского), и Одиссей обращается к ней за помощью, но не узнаёт ее.

13

…у того поэта, которого вчера славили… и негде ему голову преклонить. – По-видимому, имеется в виду Оскар Уайльд (1856–1900), который в 1895 году попал под суд и в тюрьму за нарушение норм общественной морали. После тюрьмы Уайльду пришлось уехать во Францию, последние годы он жил в бедности и одиночестве.

14

Непримиренными два пола встретят смерть… – Строка из того самого стихотворения Альфреда де Виньи «Гнев Самсона», строки которого Пруст взял эпиграфом ко всему тому.

15

«Союз левых» был создан по требованию консерваторов в итоге выборов в законодательное собрание еще в 1885 г. «Социалистическая федерация Луары», созданная между 1911 и 1914 г., стала прообразом республиканской социалистической партии.

16

…«Мендельсоновское музыкальное общество» от «Скола канторум»… – Основанная в 1894 г., «Скола канторум» была поначалу обществом религиозной музыки, посвященным изучению музыкальных форм прошлого; это общество затем, в 1896 г., было преобразовано в престижную консерваторию, где, в частности, учились Артюр Онеггер, Эрик Сати, Эдгар Варез. С 1897 по 1931 г. там преподавал, а затем и возглавлял это учебное заведение композитор Венсан д’Энди, ярый антисемит, а Мендельсон, чьим именем называлось первое упомянутое общество, был евреем; возможно, в этом и состоит главное различие между двумя музыкальными объединениями.

17

…или начинают делать покупки у Потена. – Между прочим, в магазине Феликса Потена на бульваре Мальзерб, 45–47, делала покупки Селеста Альбаре, секретарша, сиделка и домоправительница Пруста. Потен привлекал покупателей снижением цен на некоторые основные продукты, компенсируя это за счет стоимости более изысканных товаров. Кроме магазинов, у Потена была собственная фабрика, сети поставок и большие склады – эти нововведения положили начало принципам работы нынешних крупных супермаркетов.

18

…юная женщина, девушка, Галатея… – По мнению французских исследователей, Пруст имеет в виду нереиду Галатею, которую, согласно древнегреческой мифологии, полюбил циклоп Полифем; этот образ, скорее всего, подсказала писателю картина его любимого художника Гюстава Моро «Галатея» (1880), на которой прекрасная нереида сладко спит под угрюмым взглядом мрачного циклопа.

19

…так вьюнок выбрасывает свои усики туда, где ему подвернутся лопата или грабли. – Возможно, это еще одна реминисценция из «Разума цветов» Метерлинка. Ср.: «Впрочем, всякий живший в деревне имел случаи удивляться инстинкту, какому-то чувству, похожему на зрение, направляющему усики дикого винограда или вьюнка по направлению к палке прислоненных к стене граблей или лопаты» (пер. Н. Минского и Л. Вилькиной, гл. VIII).

20

…не Диана Вернон, а Роб Рой? – «Роб Рой» – роман Вальтера Скотта (1817); Роб Рой – реальное лицо, национальный герой Шотландии; в романе это таинственный и могущественный незнакомец, который наделен огромным обаянием и помогает воссоединиться главному герою Френсису Осбалдистону и его возлюбленной Диане Вернон.

21

Метстазис – переход болезни из одной части тела в другую (устар.).

22

Гризельда – легендарный образ, воспетый Боккаччо, Петраркой, Чосером и т. д., покорная и смиренная жена; муж жестоко ее испытывает, но она успешно проходит испытания и получает награду; правда, ни в одном из сюжетов она не удаляется мечтать в башню. Возможно, на слуху у Пруста было название оперы Массне «Гризельда» (1901): ведь Массне был учителем близкого друга Пруста Рейнальдо Ана, который откликнулся на постановку «Гризельды» восторженным письмом.

23

Андромеда – в древнегреческой мифологии – прекрасная девушка, обреченная в жертву морскому чудовищу и освобожденная героем Персеем (а не аргонавтом, здесь Пруст ошибся). Между прочим, Пруст, прикованный к дому своей болезнью, в письмах друзьям не раз сравнивал с Андромедой самого себя.

24

Коллеж де Франс – знаменитое учебное заведение в Латинском квартале, предоставляющее всем желающим бесплатные и бездипломные курсы высшего образования по научным, литературным и художественным дисциплинам.

25

Французский историк и публицист Жюль Мишле (1798–1874) посвятил медузам проникновенные слова в своем поэтичном очерке «Море» (1861).

26

…«свою мелодию, свой жар, свой аромат»… – Это парафраз строк из стихотворения Виктора Гюго («Puisqu’ici-bas toute âme», сборник «Внутренние голоса», 1837, IX). Отметим, что друг Пруста, Рейнальдо Ан, в 1888 г. положил это стихотворение на музыку, а сам писатель цитировал его в переписке.

27

Lythrum salicaria (лат.) – дербенник иволистный, или плакун-трава. Здесь и далее Пруст опирается на предисловие А. Кутанса к книге Дарвина «Различные формы цветов» (1860).

28

…два ангела… содомиту… – Ср.: «И пришли те два Ангела в Содом вечером, когда Лот сидел у ворот Содома. Лот увидел, и встал, чтобы встретить их, и поклонился лицем до земли» (Быт. 19: 1). «Сойду и посмотрю, точно ли они поступают так, каков вопль на них, восходящий ко Мне, или нет; узнаю» (Быт. 18: 21).

29

…не опустил бы свой пламенный меч, не смягчил санкции… – Ср.: «И изгнал Адама, и поставил на востоке у сада Едемского Херувима и пламенный меч обращающийся, чтобы охранять путь к дереву жизни» (Быт. 3: 24). Любопытно, что огненный – или пламенный – меч в романе вручен автором не хранителю райского сада, а гонителям содомских грешников.

30

Хеврон – древнейший город, расположенный в исторической области Иудея в 30 км от Иерусалима.

31

…подлежал истреблению серным и огненным дождем… – Ср.: «И пролил Господь на Содом и Гоморру дождем серу и огонь от Господа с неба, и ниспроверг города сии, и всю окрестность сию, и всех жителей городов сих, и произрастания земли» (Быт. 19: 24–25).

32

Ср.: «И сделаю потомство твое, как песок земной; если кто может сосчитать песок земной, то и потомство твое сочтено будет» (Быт. 13: 16).

33

Эдуар Детай (1848–1912), член Академии художеств, был известен в основном картинами на исторические и военные сюжеты. Антисемит и националист, он не мог вызывать у Пруста ни малейшей симпатии. Он в самом деле удостаивался приглашения на великосветские приемы.

34

На картине Детайя «Сон» (1888) французские солдаты, участники Франко-прусской войны, окончившейся разгромом Франции, огромными человеческими жертвами и потерей Эльзаса и Лотарингии, спят в чистом поле и видят сны о славе их предшественников, наполеоновских солдат.

35

Дед писателя Олдоса Хаксли (1894–1963), Томас Гексли (1825–1895), был биологом, палеонтологом и врачом (Пруст ошибается, считая их дядей и племянником). В 1919 г. Олдос Хаксли опубликовал похвальную рецензию на «Сторону Германтов».

36

Полностью эта строфа из ранней поэмы Малерба «Слезы святого Петра» (1587) звучит примерно так:

Какою радостью все озарятся лики,

Какие зазвучат приветственные клики,

Цветы, псалмы, огни – всего не перечесть!

И как отважные возрадуются братья,

Когда благой Господь их заключит в объятья

И встанут ангелы, дабы воздать им честь!

37

Феликс Арвер (1806–1850) – французский поэт, которому принес славу «Сонет, подражание итальянскому», опубликованный в 1833 г. в его единственном поэтическом сборнике. Приводим сонет в русском переводе:

Есть тайна у меня: безмолвна и незрима,

Любовь безвестная живет в душе моей,

Я обречен молчать, но боль неисцелима,

И та, кого люблю, не ведает о ней.

Не глядя на меня, она проходит мимо,

И я опять один, и до скончанья дней

Я от нее не жду ни взглядов, ни речей

И не молю о них: судьба неумолима.

Богобоязненна, скромна и холодна,

Восторгов и похвал не слушает она,

Идет своим путем, не глядя на поэта,

И спросит, может быть, когда на склоне лет

Ей попадется мой мучительный сонет:

«О ком его стихи?» – но не найдет ответа.

38

Царь Теодоз – один из образов русского царя, который в других местах романа упоминается и под своим именем. На его создание Пруста вдохновил, по-видимому, официальный визит во Францию царя Николая II в октябре 1896 г.

39

…о набережной Орсе… – На набережной Орсе (Quai d’Orsay) расположено Министерство иностранных дел.

40

…«Пресса!»… – Здесь имеется в виду ежедневная газета «La Presse» («Пресса»), выходившая с перерывами с 1836 по 1935 г.

41

Бернгард, князь фон Бюлов (1840–1929) – немецкий политик, при Вильгельме II был канцлером империи, позже, в 1915 г., посланником в Риме. Женился на итальянке Марии Беккаделли. Холм Пинчо в Риме – место прогулок римлян и туристов, огромный сад с великолепными постройками.

42

…выдающийся французский дипломат… имя, одно из славнейших на Востоке. – Этот дипломат – Морис Палеолог (1859–1944), происходивший из знаменитого византийского императорского рода; впрочем, по другим данным, его семья была болгарского происхождения, а фамилию Палеолог принял лишь его отец.

43

Шарлотта-Элизабет Баварская (1652–1722), принцесса Палатинская, в 1671 г. вышла замуж за Филиппа Орлеанского, брата короля. Мужеподобная внешне, хорошо образованная, она в самом деле оставила письма, изобилующие более чем откровенными подробностями о нравах Версальского двора, в частности о гомосексуальных наклонностях многих вельмож. О ней уже упоминалось в томе «Под сенью дев, увенчанных цветами».

44

…костюмчик-тальер… – Дамский костюм «тальер», состоящий из жакета с длинной юбкой, был модной новинкой начала XX в.

45

…госпожа де ла Тур дю Пен-Верклоз… госпожа де Брантес. – Среди гостей принцессы Германтской многие носят имена, упомянутые в справочнике «Весь Париж» на 1908 год: это и маркиз и маркиза де ла Тур дю Пен-Гуверне, и граф и графиня де ла Тур дю Пен-Верклоз, и маркиза де Брантес. Последняя, тетка Робера де Монтескью, фигурирует у Пруста в пастише на Сен-Симона (сб. «Пастиши и смесь», 1919).

46

…госпожа де Мекленбург. – Представители дома Мекленбургов упоминаются в мемуарах Сен-Симона.

47

…из знаменитого «Марша». – Имеется в виду марш и хор из второго акта оперы Вагнера «Тангейзер».

48

Я напрягал внимание… Госпожа д’Арпажон. – Некая г-жа д’Арпажон фигурирует в переписке Пруста с Анной де Ноай; фамилия эта встречается у Сен-Симона. Отступление же о сне и памяти, по мнению французского комментатора, могло быть заимствовано из лекции, прочитанной Бергсоном в 1912 г., а затем в 1919 г. вошедшей в книгу Бергсона «Духовная энергия», к которой, судя по всему, Пруст обращался в этом и других случаях при работе над романом.

49

…«Гармонию в черном и белом» Уистлера… – Имеется в виду, скорее всего, картина Джеймса Уистлера «Композиция в черном и золотом. Портрет Робера де Монтескью-Фезансака» (1892). Как мы помним, поэт и аристократ Робер де Монтескью, с которым Пруста связывали дружеские отношения, был одним из прототипов Шарлюса.

50

Мальтийский орден (Суверенный Военный Странноприимный Орден Святого Иоанна, Иерусалима, Родоса и Мальты) – старейший в мире рыцарский религиозный орден Римско-католической церкви.

51

…сцепиться… носильщик с царицей… – В сборнике арабских сказок «Тысяча и одна ночь» фигурирует «Рассказ о носильщике и трех девушках» (ночи 9–19). В этой сказке три знатные девицы затевают шутливые схватки с носильщиком. Если Пруст имел в виду именно эту сказку, то явно писал о ней по памяти и не стремился к точности.

52

…подобно мощному вакуумному насосу… – Такие насосы появляются в самом начале XX в. В 1905 г. немецкий физик Вольфганг Геде изобрел вращательный вакуумный насос; вскоре после этого появились и другие их разновидности. Пруст, как мы видим, продолжает интересоваться техническими новинками.

53

…фонтан Юбера Робера. – Из текста ясно, что этот фонтан назывался у хозяев и гостей «Фонтаном Юбера Робера», и не зря. Пруст конструирует фонтан в саду у принца и принцессы Германтских, опираясь на картины Юбера Робера (1733–1808) – французского художника, мастера классицистического пейзажа руин, несколько раз изображавшего фонтаны Сен-Клу. Фонтан принцев Германтских, очевидно, похож на все эти фонтаны сразу. Английский исследователь предполагает, что следующее описание – нечто среднее между «мимесисом», то есть творческим воспроизведением реального фонтана, и «экфрасисом», то есть описанием нескольких картин Юбера Робера, изображающих подобные фонтаны. (См. Baldwin Thomas. Proust et les jets d’eau d’Hubert Robert // Cahiers de l’Association internationale des е́tudes francaises. 62 (2010). P. 229.)

54

…великий князь Владимир… – Великий князь Владимир (1847–1909) – реальное лицо, третий сын Александра II и дядя Николая II, долгое время жил в Париже с женой Марией Павловной дю Пен-Гуверне.

55

…так в Версале… полно придворных. – Это еще одно заимствование из Сен-Симона.

56

…Меме и Бабалю… – В первом томе («В сторону Сванна») уже говорилось о том, что Меме – уменьшительное имя, которым близкие называют Паламеда Шарлюса, а в третьем («Сторона Германтов», часть первая) – что уменьшительным Бабаль они называют Аннибаля де Бреоте-Консальви.

57

Анафилаксия – острая аллергическая реакция при повторной встрече с уже знакомым возбудителем.

58

Г-жа Стандиш, урожденная Элен де Перюсс де Кар (1847–1933) – знаменитая красавица эпохи; в мае 1912 г. их с Прустом познакомила в театре графиня Греффюль, добрая знакомая писателя.

59

…герцогиня де Дудовиль. – Имеется в виду жена политического деятеля герцога Состена де Дудовиля Мари, урожденная принцесса де Линь.

60

…при мысли о… бале, который не намерен был упустить. – Этот эпизод восходит к случаю, рассказанному Робером де Монтескью: в его рассказе Эмри де Ларошфуко не желает отступиться от вечерних планов во время агонии его кузена Гонтрана де Монтескью.

61

…Иоас… в багрянице… – Гофолия, Авенир, Иоас – персонажи трагедии Расина «Гофолия». Далее, по наблюдению французского комментатора, следует скрытая цитата из трагедии Расина «Есфирь»:

«Есфирь, – твердила я, – Есфирь, ты в багрянице,

Над полумиром ты возвысилась царицей…»

(Есфирь, действие 1, сцена 1, пер. Бенедикта Лившица.)

62

Сузы – город где жил еврей Мордехай, однажды спасший жизнь царю Артаксерксу. Есфирь – его родственница и воспитанница.

63

Как целомудренны и как милы их лица! – Еще одна цитата из трагедии «Есфирь», действие 1, сцена 2, пер. Бенедикта Лившица (нам пришлось несколько изменить эти строки ради соответствия контексту романа).

64

Но, пламенно любя… воспитывает их. – Еще один фрагмент трагедии «Есфирь», действие 1, сцена 2, пер. Бенедикта Лившица (также несколько измененный ради контекста; впрочем, Пруст в этих цитатах обошелся со стихами Расина точно так же).

65

Не знает царь… не смею. – «Есфирь», действие 1, сцена 1, пер. Бенедикта Лившица (опять с некоторыми необходимыми изменениями).

66

Габриэле д’Аннунцио (1863–1938) – один из самых знаменитых итальянских писателей эпохи, оказавший влияние на европейский модернизм. Пруст чрезвычайно ценил его творчество и выразил свое восхищение в нескольких письмах к разным адресатам.

67

Александр Павлович Извольский – реальное лицо, российский посол во Франции в 1910–1917 гг.

68

Хенрик Ибсен (1828–1906) – норвежский драматург, также ценимый Прустом. Пруст допускает небрежность, совмещая в одном разговоре Извольского и Ибсена, явно не совпадающих по времени.

69

…или на скачках Гран-При… – Скачки на Большой Приз (Grand-Prix) Парижа с 1963 г. и до сих пор проводятся на ипподроме Лоншан каждый июль.

70

Герцогиня де ла Тремуйль – реальное лицо, была замужем за Шарлем, герцогом де Тремуйлем, ученым, эрудитом; он, между прочим, дружил с Шарлем Хаасом (прототипом Шарля Сванна).

71

Жанна-Маргарита, принцесса де Саган, урожденная Сейер, – реальное лицо, в 1858 г. вышла замуж за принца де Саган. Именно в ее честь взяла себе псевдоним писательница Франсуаза Саган, когда родители запретили ей публиковаться под своей настоящей фамилией.

72

Барон Морис фон Гирш (1831–1896) – австрийский дворянин еврейского происхождения, финансист и промышленник, основатель благотворительных фондов, посвященных развитию образования среди евреев.

73

Джованни Ринальдо Мональдески – итальянский маркиз, обер-шталмейстер (и фаворит) шведской королевы Кристины, был убит в 1657 г. в Оленьей галерее дворца Фонтенбло.

74

…г-жа де Дюфор? – Семейство Дюфор также представлено в мемуарах Сен-Симона.

75

…С такими дамами… Я приглашала всех лично и, к сожалению, не встретила вас… – Такой трюк был в арсенале у мемуаристки графини де Буань (1781–1886), послужившей, между прочим, одной из моделей для г-жи де Вильпаризи.

76

Графиня Мелани де Пурталес (1832–1914) – одна из фрейлин императрицы Евгении, супруги Наполеона III, славившаяся неувядаемой красотой; в ее замке бывали знатные и знаменитые гости – Людовик II Баварский, император Вильгельм II, король и королева Бельгии, принц Уэльский, Ференц Лист, Альберт Швейцер, Леон Бакст.

77

Храм Оратории… – Протестантский храм луврской Оратории на улице Риволи, 145, с 1811 г. был отдан Наполеоном парижским протестантам в возмещение церквей, разрушенных французскими королями Людовиком XIII и Людовиком XIV.

78

Эжен Марен Лабиш (1815–1888) – французский романист и драматург, автор множества популярных водевилей.

79

Принц де Шиме и де Караман (1836–1892) – бельгийский министр иностранных дел; был женат на Мари Монтескью-Фезансак. Их старшая дочь – знаменитая графиня де Греффюль, кузина поэта Робера де Монтескью, великосветская дама, красавица и меценатка. Пруст был знаком с ней, видимо, с 1894 г., бывал на ее вечерах и приемах. Некоторые ее черты послужили ему для описания герцогини и принцессы Германтских.

80

Ян Сикс (1618–1700), нидерландский гражданин, драматург, коллекционер и меценат, с 1691 г. был бургомистром Амстердама; он дружил с Рембрандтом, который в 1654 г. написал его портрет, возможно, лучший из портретов художника.

81

Ab uno disce omnes – «По одному суди обо всех» (лат.); это цитата из «Энеиды» Вергилия, книга II, ст. 65–66.

82

…никакой он не принц де Латур д’Овернь… – При старом режиме род Латур д’Оверней считался одним из самых знатных баронских родов, но в 1896 г. угас, и с тех пор на этот титул претендует семейство Латур-Сен-Поле, не располагающее достаточными доказательствами, что имеет на это право. Поскольку Германты через герцогов Бульонских были в родстве с древними Латур-д'Овернями, такое посягательство было им неприятно.

83

Эпоха виконта д’Арленкура и Лоизы Пюже – это Июльская монархия. Шарль-Виктор Прево, виконт д’Арленкур (1789–1856) – французский писатель; Лоиза Пюже (1810–1889) – французская поэтесса и музыкантша, исполнявшая свою музыку в салонах.

84

…дагеротип герцога де Ларошфуко… – В «Поисках» Германты состоят в родстве с семейством Ларошфуко, что явствует еще из тома «Сторона Германтов».

85

…умудрилась столько лет прожить на свете, не видя витражей Монфор-л’Амори. – Церковь Святого Петра в небольшом городке Монфор-л’Амори (Иль-де-Франс) знаменита своими 37-ю витражами XVI в.

86

Camposanto – кладбище (ит.).

87

More geometrico (согласно геометрии, на манер геометрии, лат.) – выражение из трактата Спинозы 1677 г. «Ethica Ordine Geometrico Demonstrata» («Этика, доказанная в геометрическом порядке»).

88

…«suave mari magno» и «memento quia pulvis»… – Первая латинская цитата (точный перевод: «хорошо море с берега»), заимствована из поэмы Тита Лукреция Кара «О природе вещей», кн. 2, ст. 1; цит. по пер. Ф. Петровского: «Сладко, когда на поверхности моря, взволнованной ветром…» Вторая означает «Помни, что ты прах», это фраза, с которой католический священник обращается к своей пастве в «пепельную среду» – среду первой недели Великого поста. Ее источник – Библия, Книга Бытия, 3: 19: «В поте лица твоего будешь есть хлеб, пока не вернешься в землю, из которой ты взят: ибо ты прах и в прах возвратишься».

89

…горничная госпожи Пютбюс. – Семейство со странной фамилией Пютбюс также представлено в Готском альманахе.

90

Гюстав Жан Жаке (1846–1909) – французский художник, жанрист и светский портретист, друг Монтескью.

91

…из немецкой комедии… – Имеется в виду комедия Фридриха Шиллера «Племянник за дядю» («Der Neffe als Onkel»), вольный перевод пьесы французского драматурга Луи Бенуа Пикара «Еще Менехмы» (1791), восходящей к Плавту. Название пьесы Шиллера во французском переводе звучало как «Дядя и племянник» или «Дядя или племянник?». В русской литературе идеальной иллюстрацией мысли Пруста послужит роман Гончарова «Обыкновенная история» с дядей и племянником Адуевыми.

92

…Как есть Джорджоне! – В эпоху Пруста женская красота в духе Джорджоне подразумевала тип, запечатленный на картине «Пасторальный концерт», или «Сельский концерт» (ит. Concerto campestre; фр. Le Concert champêtre, ок. 1509); сегодня это полотно приписывается Тициану (возможно, при участии Джорджоне), но тогда оно считалось работой Джорджоне. Находится в Лувре в Париже. Между прочим, эта картина вдохновила Эдуара Мане на знаменитый «Завтрак на траве» (1863).

93

…воспользовался тем, что хозяин спрятался в мешок, чтобы обрушить на него град палочных ударов. – Имеется в виду эпизод из «Плутней Скапена» Мольера (действие 3, явление 2).

94

Он жаждет угодить и комнатной собачке. – Неточная цитата из комедии Мольера «Ученые женщины» (действие 1, явление 3). Нам, конечно, приходит на ум грибоедовский Молчалин – впрочем, Грибоедов наверняка читал Мольера.

95

…как собрание «синдиката». – Во времена дела Дрейфуса французские антисемиты утверждали, что Францией тайно правит некий мифический всемогущий «еврейский синдикат».

96

Неужели вас зовут Виктюрньен… д’Эгриньон. – Виктюрньен д’Эгриньон, персонаж романа Бальзака «Музей древностей», юноша редкой красоты, приезжает в Париж из провинции и попадает там в беду (несчастная любовь, разорение и т. д.).

97

Эмиль Лубе стал президентом Франции в 1899 г., в разгар дела Дрейфуса, и если его предшественник на этом посту Феликс Фор склонялся на сторону противников Дрейфуса, то Лубе сумел остаться беспристрастным, высказался за пересмотри дела, а когда Дрейфус был осужден во второй раз, даровал ему помилование.

98

Есть еще Полиньяк, есть Монтескью… – Принц Эдмон де Полиньяк (1834–1901) – французский аристократ, композитор, которого знал и весьма ценил Пруст. Робер де Монтескью (1855–1921) – автор стихов, романов, мемуаров, светский денди, меценат, старший друг и корреспондент Пруста. В «Поисках» он один из прототипов Шарлюса, но, как мы видим, упоминается и под своим именем: персонаж ссылается на свой прототип.

99

Кардинал Мазарини (1602–1661), хорошо знакомый русскому читателю по роману Дюма «Двадцать лет спустя» (кстати, Пруст с молодости был страстным и внимательным читателем Александра Дюма), был выдающимся библиофилом и завещал государству свою библиотеку, составившую основу Национальной библиотеки (где ныне, между прочим, хранятся рукописи Пруста). Но где именно кардинал высказался о своих книгах, мы не сумели выяснить.

100

…Так Минерва… и догоняет всадников… – Гиппия значит «конная»; Павсаний, описывая Афины, говорит: «Есть тут жертвенники и Посейдону Конному и Афине Конной и святилища Перифою и Тесею, Эдипу и Адрасту…» (Описание Эллады, том I, гл. 30, 4. Пер. С. П. Кондратьева.) Паллада, то есть победоносная воительница, – одно из наиболее распространенных имен Афины. Тритогенея означает «родившаяся на третий день», так называют Афину Гесиод, Гомер и другие древние авторы. Как указывает французский комментатор, здесь у Пруста аллюзия на «Орфические гимны» в переводе Леконта де Лиля; даем цитату из гимна XXXII «Афине» в пер. О. Смыки:

…Славная, гонишь коней, истребитель флегрейских гигантов,

О Тритогения, демон победный, от зол избавитель…

101

«Бес противоречия» (в пер. В. В. Рогова) или «Бес извращенности» (в старом переводе Бальмонта) – заглавие рассказа Эдгара По, который Пруст читал в пер. Бодлера.

102

…равный герцогине де Шатору кисти Натье… – Мари-Анн де Майи-Нель, маркиза де Ла Турнель, герцогиня де Шатору (1717–1744) была сперва фавориткой герцога де Ришелье, затем фавориткой Людовика XV и пользовалась огромным влиянием в Версале. О ней написано несколько романов, один из них принадлежит перу братьев Гонкуров. В 1740 г. ее портрет написал Жан-Марк Натье, один из первых, если не первый, портретист эпохи. Такая параллель должна была льстить г-же де Сюржи!

103

…документы, представленные Анри. – Французская разведка в 1894 г. нашла некое сопроводительное письмо без подписи (бордеро), в котором какой-то французский офицер анонимно сообщал немецкому военному атташе в Париже, что посылает ему секретные военные документы. Это письмо на основании сличения почерков приписали офицеру-еврею Дрейфусу. Позже выяснилось, что автором фальшивки, которая фигурировала в суде как улика против Дрейфуса, был полковник Анри; он был вынужден признаться в фальсификации, подвергся аресту и покончил с собой.

104

Газета «Сьекль» («Век»), выходившая в 1836–1927 гг., требовала пересмотра дела Дрейфуса. Газета «Аврора», выходившая в 1897–1914 гг., более всего примечательна тем, что именно в ней была напечатана в январе 1898 г. статья Золя «Я обвиняю», разделившая французское общество на дрейфусаров и антидрейфусаров.

105

…вновь будет полковником. – После помилования Дрейфуса Пикар был с почетом восстановлен на службе.

106

Помнишь старого папашу Курво? – В 1885–1887 гг. в лицее Кондорсе у Пруста был учитель литературы по фамилии Курво.

107

Маркиз д'Эрве де Сен-Дени, французский писатель и китаевед, был профессором в Коллеж-де-Франс и членом Академии надписей и изящной словесности. Пруст был знаком с его вдовой.

108

Феликс Дюпанлу (1802–1878), епископ Орлеанский, депутат, сенатор, автор множества религиозных сочинений, занимался образованием в религиозных учебных заведениях, ратовал за свободу образования.

109

Байо-ле-Пен – деревня недалеко от Илье, городка, послужившего моделью для Комбре.

110

…взмаху шарфа или пастушьей свирели в «Тристане». – Взмахом шарфа Тристан и Изольда подавали друг другу знак во втором акте оперы Вагнера «Тристан и Изольда», а звук свирели в третьем акте предупреждает Тристана об отплытии корабля, уносящего Изольду.

111

Трохиды (устар. башенки, лат. Trochidae) – семейство брюхоногих морских улиток из отряда Trochida подкласса Vetigastropoda.

112

Аллея Королевы в Париже, проложенная по приказу королевы Марии Медичи и названная в ее честь, тянется вдоль Сены между площадью Согласия и Гран-Пале (Большим дворцом).

113

Бовэ – старинный город в деп. Уазы, с XV в. знаменитый производством шпалер и декоративных тканей. «Похищение Европы» – картина Буше (1747); в Лувре хранятся ее оригинал и копия, служившая картоном для обивочной ткани.

114

…каждого нового Консулата, каждой новой Директории. – Консулат (1799–1804) – период, когда Наполеон был консулом; закончился государственным переворотом, в результате которого Наполеон был провозглашен императором. Директория (1795–1799) – предшествующий период, когда страной управляла Исполнительная директория из пяти избранных директоров.

115

…Бакста, Нижинского, Бенуа, гениального Стравинского… – «Русские балеты», вернее, «Русские сезоны» в Париже, организованные импресарио Сергеем Дягилевым (1872–1929), проходили с огромным успехом с 1909 по 1929 г. Пруст впервые побывал на спектакле «Русских балетов» в 1910 г., а в дальнейшем видел многие из них и даже был лично знаком с русским художником Л. Бакстом (1866–1924), автором эскизов костюмов и декораций ко многим из этих спектаклей. Жан Кокто вспоминает, как они с Прустом после спектакля обедали в ресторане Ларю с труппой «Русских балетов». Танцовщика Вацлава Нижинского (1890–1950) Пруст открыл для себя в 1910 г. благодаря «Русским балетам» и интересовался как его творчеством, так и личностью. Художник и историк искусства Александр Бенуа (1870–1960) создавал декорации к «Русским балетам» начиная с 1909 г. Композитор Игорь Стравинский (1882–1971) приехал в Париж вместе с антрепризой Дягилева, для которой создал три балета.

116

…княгиня Юрбелетьева… – У княгини Юрбелетьевой есть реальный прототип, это приятельница Пруста Мися Серт, французская пианистка польского происхождения, хозяйка салона, меценатка, дружившая с Сергеем Дягилевым, который говорил, что без Миси в Париже не было бы русского балета. Ее знаменитая эгретка увековечена на рисунке Кокто. Заметим, что отчасти Мися Серт послужила моделью и для г-жи Вердюрен.

117

Принцесса д'Эпинуа много раз упомянута у Сен-Симона.

118

Лига «Французское отечество», основанная в 1898 г., объединяла интеллектуалов-антидрейфусаров; среди ее членов были Франсуа Коппе, Жюль Леметр, Фердинан Брюнетьер, Морис Баррес, Жюль Верн, Огюст Ренуар, Эдгар Дега и многие другие.

119

…маркиз де Ло, граф Луи де Тюренн, князь Боргезе, герцог д’Эстре… – Этих людей Пруст мог видеть у принцессы Матильды и в других знаменитых салонах. Маркиз де Ло был членом Жокей-клуба, приятелем Шарля Хааса, Луи де Тюренна и принца Уэльского. Граф Луи де Тюренн, а также маркиз де Ло входили в ближний круг графини Мелани де Пурталес. Князь Джованни Боргезе (1855–1918) женился в 1902 г. на графине де Караман-Шиме. Шарль, виконт де Ларошфуко, герцог д’Эстре (1863–1907) был старшим сыном герцога Состена де Ларошфуко-Шиме.

120

Поль Думе (1857–1932) – политический деятель, в 1931 г. был президентом Республики. Поль Дешанель (1855–1922), политический деятель, в 1920 г. – президент Республики.

121

Атаназ де Шаретт, барон де Контри (1832–1911) – генерал, известный легитимист, т. е. сторонник старшей линии династии Бурбонов во Франции. Состен де Дудовиль (1825–1908) – политик, представитель крайне правого крыла.

122

…Пикар, Клемансо, Золя, Ренак и Лабори… – Полковник Мари-Жорж Пикар (1854–1914), глава разведки, заподозрил, что сведения Германии поставлял майор Эстергази. Он уличил полковника Анри в подделке улик против Дрейфуса и настаивал на невиновности последнего, за что был обвинен в измене, разжалован и арестован. Когда установили невиновность Дрейфуса, он был оправдан. Жорж Клемансо (1841–1929) – политик, государственный деятель, дважды занимавший пост премьер-министра. Жозеф Ренак (1856–1921) был депутатом и страстно выступал за пересмотр дела Дрейфуса. Пруст был с ним знаком и состоял в переписке. Фернан Лабори (1860–1917), один из самых блистательных адвокатов своего времени, защищал Золя, Дрейфуса, Пикара и многих других. На одном из заседаний суда над Дрейфусом, в 1899 г., в Лабори стреляли, но пуля только слегка его задела, и Пруст послал ему телеграмму с выражением сочувствия и поддержки.

123

Эдуар Колонн (1838–1910) – французский дирижер и скрипач, пропагандист новейшей французской музыки – Массне, Лало, Бизе, Берлиоза, Равеля, – а в дальнейшем и русских композиторов. С марта 1873 г. в парижском театре «Одеон» Колонн дирижировал воскресными концертами.

124

…поехать в Байрёйт… – Ездить в немецкий город Байрёйт значило, да и сейчас значит восхищаться музыкой Вагнера, которая еще и во времена Пруста воспринималась как вызывающе современная. На вагнеровских фестивалях в Байрёйте исполняются музыкальные драмы Рихарда Вагнера; на них съезжаются меломаны из разных стран, объединенные культом композитора. Первый фестиваль состоялся в 1876 г., а второй в 1882-м, после чего эти фестивали стали ежегодными и обрели всемирную известность.

125

…маленькая статуя якобы Фальконе… – Французский скульптор Этьен Морис Фальконе (1716–1791) был не только автором изящных статуй, одну из которых («Амур») мы можем видеть в Эрмитаже, но и памятника Петру Первому в Санкт-Петербурге. Между прочим, в мемуарах приятеля Пруста Жоржа де Лориса упоминается статуэтка Фальконе, украшавшая салон г-жи Стросс, где часто бывал писатель.

126

Газета «Эко де Пари», основанная в 1884 г., придерживалась консервативного и католического направления.

127

Жозеф Кайо (1863–1944), французский политик, занимавший разные высокие должности; когда в 1911 г. начался конфликт между Францией и Германией по вопросу о контроле над султанатом Марокко и разделе сфер влияния в Африке, участвовал в переговорах с Германией, причем его обвиняли в излишних уступках Германии.

128

…под началом господина Пайяра. – Парижский ресторатор Пайяр, высоко ценимый другом Пруста Рейнальдо Аном, с 1800 до 1938 г. держал ресторан на углу Итальянского бульвара и улицы Шоссе д'Антен.

129

…внутренней нашей Леты… – На всякий случай напомним, что в греческой мифологии Лета – река забвения.

130

Пруст прочел впервые стихи французского поэта-символиста Франсиса Жамма в 1906 г. и сразу их полюбил. В его переписке сохранилось много похвал творчеству Жамма; так, в декабре 1912 г. он пишет в письме другу-писателю Луи де Роберу: «Вы, кажется, соседи с Франсисом Жаммом, писателем, которого я люблю больше всех на свете». Почему его имя приснилось герою «Поисков» в таком странном ряду слов? Может быть, просто потому, что в французских словах «cerfs» (олени) и «fourchette» (вилка) присутствуют звуки его имени – «с», «ф» и «р»? И не потому ли Мандельштам сравнил Жамма с жаворонком: «И, самый скромный современник, / Как жаворонок, Жамм поет»? («Аббат», 1914).

131

Аякс – греческий герой, участвовавший в осаде Трои.

132

…голову Ионафана… – Директор называет евангельского Иоанна Крестителя, чью голову на блюде царь Ирод велел поднести Саломее, именем Ионатан (Ионафан), которым называлось несколько библейских персонажей, но никак не Иоанн Креститель.

133

…мадам де Босержан… – Вымышленное лицо, на создание которого Пруста вдохновили, возможно, мемуары мадам де Ремюза (1780–1821), писательницы и хозяйки салона, которые были любимым чтением матери писателя. Другие исследователи считают, что ее прототип – мемуаристка графиня де Буань (1781–1886), послужившая, впрочем, одной из моделей для г-жи Вильпаризи.

134

Писатель Франсуа Фенелон (1651–1715) – автор знаменитого романа «Приключения Телемака» (1699).

135

Граф Бертран де Салиньяк-Фенелон (1878–1914), отдаленный родственник писателя Фенелона, дипломат, был одним из прототипов Робера де Сен-Лу, подобно которому погиб на войне; он был близким другом Пруста.

136

…я дошел до памятника Дюге-Труэну… – Пруст переносит в выдуманный Бальбек статую корсара Рене Труэна, сьёра дю Ге (его называли также Дюге-Труэн; 1673–1736), которую он видел в Сен-Мало.

137

…Не так ли и аббатиса Фонтевро… приезжала разделить с… г-жой де Монтеспан… королевское гостеприимство? – Настоятельницей аббатства Фонтевро с 1670 г. была Мари-Мадлен Габриэль де Ларошфуко, дочь Габриэля де Рошешуара, первого герцога де Мортемара; она была сестрой г-жи де Монтеспан. Франсуаза-Атенаис де Рошешуар де Мортемар, известная под именем маркизы де Монтеспан, была официальной фавориткой короля, матерью его детей, пользовалась огромным влиянием при дворе. Сен-Симон в своих мемуарах за 1704 г. пишет об аббатисе: «Часто и надолго дела приводили ее в Париж. Любовь короля и г-жи де Монтеспан была в самом разгаре. Она (аббатиса) была принята при дворе, часто там бывала, причем подолгу. Король так ее ценил, что с трудом без нее обходился».

138

…на фризе, изображающем Панафинеи… – Имеется в виду барельефный фриз Парфенона, представляющий шествие в последний день Панафинейских игр, в котором участвует множество всадников, богов и девушек с дарами.

139

…«народ цветущий»… – Цитата из «Есфири» Расина, действие II, сцена 8.

140

…«Чем занят ты весь день?»… – Цитата из «Гофолии», действие II, явление 7. Действие пьесы «Гофолия» разыгрывается в Иерусалимском храме, он же храм Соломона (950–586 г. до н. э.).

141

…«А скажи, как те проводят дни, кто здесь живет?»… – Цитата из «Гофолии», пер. Ю. Корнеева, действие II, явление 7.

142

…«Торжественный обряд вершится предо мной, я в нем участвую». – Искаженная цитата из «Гофолии», действие II, явление 7.

143

…«рой молодых и верных»… – Цитата из «Гофолии», действие I, явление 3.

144

…дековилька… – Примерно так (а более официально, дековилевская колея) называли узкоколейные пути, распространявшиеся в ту эпоху во Франции; по ним ходили поезда, перевозившие промышленные и сельскохозяйственные грузы, а также поезда местного назначения. Они получили название по имени создателя, инженера Поля Дековиля.

145

…«Я не вижусь ни с кем из тех, кто хочет отвлечь меня от вас… это меня оскорбляет»… – Неточная цитата из письма мадам де Севинье от 11 февраля 1671 г.

146

Роберт Шуман (1810–1856) был любимым композитором молодого Пруста, но ко времени работы над «Поисками» писатель уже не так ценит в музыке мелодичность и становится равнодушен к романтической сентиментальности и умиротворению, которые Шуман для него воплощает. Это заметно и по немногим упоминаниям Шумана в романе.

147

Эндимион – в древнегреческой мифологии молодой пастух несравненной красоты.

148

В пьесе «Ученые женщины» Мольер высмеивает грамматический пуризм, носительницей которого оказывается среди прочих «ученая» Белиза (акт II, сцена VI).

149

Сафо (630 г. до н. э. – 572 или 570 г. до н. э.) – древнегреческая поэтесса, уроженка острова Лесбос, по легенде, бросилась в море с Левкадских скал из-за неразделенной любви и утонула. Легенда также приписывает ей свойство любить и мужчин, и женщин, что, вероятно, также связывает ее с Альбертиной.

150

…На парике г-жи де Камбремер красовалась шляпка с перьями… элегантность относительна, а неподвижность необязательна… – Главный прототип вдовствующей маркизы де Камбремер – румынская принцесса Рашель де Бранкован, мать поэтессы Анны де Ноай.

151

Анри Ле Сиданер (1862–1939) – французский художник, ученик Кабанеля. Друг Метерлинка и Роденбаха, сперва он склонялся к символизму, затем стал работать в манере импрессионизма. Изображал Брюгге и Венецию, любил передавать световые эффекты; в общем, был в самом деле «утонченным», хоть и не «великим» художником.

152

Целый витраж в соборе Байё… – Готический собор Богоматери в Байё возведен в XIII в., а некоторые витражи относятся к XV в.

153

Собор в Авранше, выстроенный в XII в., рухнул в 1790 г. Главная церковь носит имя Святого Сатюрнена, она возведена в стиле неоготики; однако в ней сохранились остатки старинной постройки, в том числе портал XIII в.

154

…вы упомянули о кувшинках; полагаю, вы знаете те, что изобразил Клод Моне. – Французского импрессиониста Клода Моне (1840–1926) отличало пристрастие к сериям картин, например «Руанский собор», цикл из тридцати картин, созданных в 1890-е годы и представляющих собор в разное время дня, года и при разном освещении, или упомянутые здесь «Кувшинки», последний цикл художника из приблизительно 250 картин.

155

Никола Пуссен (1594–1665) – французский художник, один из родоначальников классицизма, в своих картинах разрабатывал новые способы передачи света.

156

«Пелеас и Мелизанда» – опера французского композитора Клода Дебюсси (1862–1918), созданная на основе одноименной пьесы Мориса Метерлинка; впервые поставлена в 1902 г. В 1911–1912 гг. Пруст пережил бурное увлечение этой оперой, в которой современники видели прорыв от романтизма к модернизму, к новому искусству. Позже писатель охладел к «Пелеасу» и увлечение свое подарил, как видим, г-же де Камбремер.

157

…господин Дега уверяет, что ничего не знает прекрасней, чем полотна Пуссена в Шантийи. – Эдгар Дега (1834–1917) в самом деле в 1890-х годах ратовал за возвращение к Пуссену, которого очень ценил. Замок Шантийи – прекрасный комплекс зданий, принадлежавших ранее старинной аристократии; в 1897 г. последний владелец завещал замок Шантийи со всеми коллекциями, находящимися там, Французскому институту. Среди прочих шедевров там содержится собрание картин Пуссена.

158

…я, с моей сенной лихорадкой и аллергией на розы, всякий раз чихал, когда слушал эту сцену. – В пьесе Метерлинка «Пелеас и Мелизанда» (действие III, картина 4) Пелеас говорит своему брату Голо: «Ах! Цветы у подножия террасы политы, и запах зелени и влажных роз подымается к нам… Вероятно, теперь около полудня, потому что розы уже в тени башни… Да, полдень: я слышу, как звонят колокола и как дети бегут на берег купаться… Я и не подозревал, что мы так долго оставались в подземелье» (пер. В. Брюсова).

159

«Гигантские крыла мешают им ходить», – произнесла г-жа де Камбремер, путая чаек с альбатросами. – Г-жа де Камбремер неточно цитирует стихотворение Шарля Бодлера «Альбатрос», где речь идет, разумеется, не о чайках, а об альбатросах.

160

…законы против конгрегаций… – Борьба с конгрегациями была частью борьбы с клерикализмом (во Франции был принят закон 1880 г. об обязательном светском обучении, а также наложен запрет на множества не получивших правительственного одобрения духовных конгрегаций).

161

…восточные войны… – Имеется в виду Русско-японская война 1904–1905 гг.

162

Жюль Массне (1842–1912) – автор оперы «Манон» на либретто А. Мельяка и Ф. Жиля по роману Прево «Манон Леско».

163

…иногда оказывается, что мэтр обнаружил в произведении автора минувшей эпохи нечто похожее на то, что хотел бы написать сам…В полотнах Пуссена попадается подчас фрагмент Тернера, в прозе Монтескью фраза Флобера… – Идея «опережающей (или предвосхищающей) реминисценции» интересовала Пруста с давних пор; так, еще в 1907 г. он пишет Роберу де Монтескью, у которого заметил неожиданное совпадение с текстом Метерлинка, с которым Монтескью не был знаком: «эти совпадения (в геометрическом, а вовсе не случайном смысле), эти наслаивания и предвосхищения меня бесконечно волнуют».

164

Жан-Анри Латюд (1725–1805) – авантюрист, известный тем, что послал маркизе де Помпадур ларец с безвредным порошком, а потом сам же предупредил маркизу о мнимой опасности отравления. Он провел в заключении в общей сложности 35 лет. «Латюд, или Тридцать пять лет в неволе» (фр. Latude ou Trente-cinq ans de captivité) – мелодрама Гильбера де Пиксерекура и Анисе Буржуа, премьера состоялась в театре Гёте в 1834 г. У Пруста была возможность ознакомиться с этой пьесой: в 1893 г. ее ставили в театре Порт Сен-Мартен, а в 1903-м – в театре Амбигю. В последней сцене этой пьесы Латюд выходит на свободу. В 1911 г. по этой мелодраме был снят французский немой фильм Жоржа Буржуа и Жоржа Фаго.

165

…узники вдыхают наконец «живительный воздух». – В финале первого акта оперы Бетховена «Фиделио» хор узников, которых ненадолго вывели из тюрьмы, поет: «О счастье живительным воздухом дышать без помех!»

166

Эльм Мари Каро (1826–1887) – философ-спиритуалист, в 1864–1887 гг. профессор Сорбонны, одаренный и популярный лектор.

167

Фердинанд Брюнетьер (1849–1906) – французский литературовед, историк литературы и критик, в 1880-х гг. читал лекции в Эколь Нормаль.

168

Шарль Ламурё (1834–1899) – скрипач и дирижер, в 1881 г. основал общество «Новые концерты», главным образом чтобы пропагандировать Вагнера и французскую музыку (Франка, Форе, Равеля), но исполнял также и немецкую романтическую музыку (Бетховена, Шумана, Мендельсона, Штрауса).

169

«Вы найдете у нас графа де Кризнуа»… – В справочнике «Весь Париж» за 1908 г. представлены имена барона де Кризнуа и графа де Кризнуа, но едва ли кто-то из них подразумевается в «Поисках».

170

Angelus (Ангел Господень, лат.) – не только католическая молитва, читаемая трижды в день, но и колокольный звон, которым во многих храмах и монастырях сопровождается ее чтение.

171

Вы же понимаете, какую сцену я имею в виду. – Имеется в виду действие 3, картина 4 оперы Сен-Санса.

172

…не та ли это горничная, которую я так пылко желал в вечер моего первого приезда в Бальбек… не мог… – В томе «Под сенью дев, увенчанных цветами» этот эпизод отсутствует. Скорее всего, Пруст вычеркнул его, но в «Содоме и Гоморре» остались его следы.

173

…заказала сразу и «Тысячу и одну ночь» Галлана, и «Тысячу и одну ночь» Мардрюса. – Первый перевод «Тысячи и одной ночи» на французский язык создал востоковед Антуан Галлан (1646–1715) для двора Людовика XIV. Его труд был издан в 1869–1949 гг. в 12 томах. Новый перевод, публиковавшийся с 1899 по 1904 г., сделал современник Пруста, врач и востоковед Жозеф Шарль Виктор Мардрюс (1869–1949). Переводчик указывал в предисловии, что перевод его совершенно точен, и критиковал предыдущий перевод за то, что он был тщательно «выхолощен, очищен от всякой дерзости и от охальных словечек». По свидетельству Андре Жида, им с Прустом перевод Мардрюса нравился больше старого перевода Галлана.

174

…я читал Огюстена Тьерри… – Любимым чтением самого Пруста в юности были «Рассказы из времен Меровингов» (1840) Огюстена Тьерри (1795–1856) (рус. пер. – СПб.: изд-во «Иванов и Лещинский», 1994).

175

«Там правил Меровей». – Возможно, бабушка рассказчика разделяла любовь Пруста к автобиографической прозе Анатоля Франса: в его автобиографическом романе «Книга моего друга» (1885) мальчик читает наизусть «стихи аббата Готье о королях Франции», причем именно тот отрывок, где содержится вышеупомянутое полустишие. Целиком стих звучит примерно так: «Хлодвиг вошел в Камбре, там правил Меровей». Аббат Готье (1746–1818) был автором нескольких педагогических сочинений, в частности «Истории Франции», изложенной в стихах; по этой книге многочисленные школьники заучивали историю Франции.

176

…истинный нектар, он писал «нектар» с греческим «к», что давало ему право ухмыляться при имени Ламартина. – Простодушный романтик Ламартин пишет «нектар» на французский лад, через «с» (см., например, «Смерть Сократа», «Осень»): «Ce calice mêlé de nectar et de fiel». Однако и у Леконта де Лиля «нектар» пишется так же: «Ô volupté, nectar, enivrante liqueur…».

177

…«Одиссея» без имен Улисса и Минервы была уже для бабушки не «Одиссея»… – Улисс – латинизированное имя Одиссея, героя гомеровского эпоса, Минерва – первоначально имя римской богини мудрости, которую позже стали отождествлять с древнегреческой Афиной Палладой. В новых переводах латинизированные имена античных богов и героев, к которым привыкла бабушка, заменили на греческие.

178

…имен Шахерезады и Динарзады… – В русском написании тоже в разных изданиях обнаруживается множество вариантов написания имени героини: Шахереза́да, Шехереза́да, Шехрезада, Шихираза́да, Шахраза́да. Дуньязада – вариант имени Динарзады.

179

…вместо феи Вивианы… – Вивиана, она же Владычица Озера – персонаж цикла рыцарских романов о Ланселоте и Святом Граале, созданного около 1230 г. Она фигурирует в множестве произведений старого и нового времени. Между прочим, Пруст, вероятно, знал симфоническую поэму «Вивиана» (1882), созданную его современником, композитором Эрнестом Шоссоном (1855–1899).

180

…как стиракта была желанна Профирее… воспетых в «Орфических гимнах». – Источником всего этого пассажа Прусту служат «Орфические гимны» – памятник древнегреческой культуры, который начал складываться еще в VI в. до н. э. Пруст опирается на перевод «Орфических гимнов» на французский (опубл. в 1869 г.), выполненный поэтом Леконтом де Лилем (1818–1894). Мы, в свою очередь, здесь и далее опирались на русский перевод гимнов, принадлежащий О. В. Смыке и сверенный В. В. Борисенко (опубликован в кн. «Античные гимны», составление и общая редакция А. А. Тахо-Годи, изд. МГУ, 1988). Пруст, видимо, доверился своей замечательной памяти, но несколько раз погрешил против оригинала: например, Цирцея (Кирка) отсутствует в орфических гимнах, «День» в них тоже не фигурирует; возможно, Пруст имел в виду Гелиоса, его благовоние в самом деле фимиам, и т. д.

181

Амфиет… – Вакх, празднества которому справлялись ежегодно, имел прозвище Амфиет. Дионис подземный, т. е. «земной», «почвенный» (от греч. «земля»), – божество растительного мира. Упоминается в LIII орфическом гимне (см. Античные гимны. Составление и общая редакция А. А. Тахо-Годи. Издательство Московского университета, 1988. Комментарий).

182

…смирна – желание Протогона «двусущного, с ревом бычачьим, таинственного, неизречимого, блестящего, с громом и свистом летящего, ликуя, к оргиофантам на таинство их». – Неточная цитата из орфического гимна VI, Протогону. Оргиофанты – жрецы, служившие при оргиях и посвящавшие в таинства.

183

Расин. Гофолия. Действие 2, явление 9, здесь и далее пер. Корнеева.

184

Там же, действие 2, явление 2.

185

Там же, действие 2, явление 9.

186

Там же, действие 1, явление 2, цитата слегка переделана, как в оригинале, так и в нашем тексте.

187

Там же. Сильно искаженная, вслед за Прустом, цитата из действия 2, явления 9: «Средь зла и скверны чистым он растет: Они сгубить его не властны».

188

Там же. Сокращенная и измененная цитата из действия 3, явления 8.

189

…все закоулки этого дома. – Французские исследователи усматривают в этих словах аллюзию на трагедию Расина «Баязет», а именно на то место в 6-й сцене 4-го акта, где великий визирь Акомат говорит: «В родном серале все я знаю закоулки…»

190

«Иудейка» (в старом переводе «Жидовка») – опера в пяти актах Фроменталя Галеви по либретто Эжена Скриба (1835). Хор, который цитирует Марсель, относится ко второму акту. Пруст, кстати, был близко знаком с дочерью Галеви, Женевьевой Строс (предыдущим браком замужем за композитором Жоржем Бизе), и с его внуком Жаком Бизе.

191

…«Вот посыльный скачет с депешей». – Это слова из оперы-буфф «Разбойники» (1869) Оффенбаха на либретто Анри Мельяка (1-й акт, 6-я часть, строчка из арии Фраголетто).

192

…с обеими молодыми женщинами… и г-жой Селестой Альбаре… – Следующий эпизод посвящен Селесте Альбаре, домоправительнице, сиделке и секретарше, работавшей у Пруста с 1913 г. до самой его смерти, и ее старшей сестре Мари Жинест (Жинест – девичья фамилия Мари и Селесты).

193

Алексис Сен-Леже Леже – настоящее имя поэта Сен-Жон Перса. Вот что по этому поводу пишет в своих воспоминаниях реальная Селеста Альбаре: «Помню, как-то раз он читал мне стихи не то Поля Валери, не то Сен-Жон Перса, и, когда кончил, я сказала: „Сударь, разве это стихи? Это какие-то загадки“. Он стал смеяться как сумасшедший. А потом говорил мне, что всем рассказывал о моем ответе» (пер. Дм. Соловьева).

194

…«Здесь вянет вся сирень»… – Стихотворение Сюлли-Прюдома «Здесь» из сб. «Внутренняя жизнь», которое в 1877 г. положил на музыку композитор Габриэль Форе.

195

…оба брата этих простушек… епископа Родезского. – Это тоже истинные факты из жизни родственников реальной Селесты Альбаре.

196

…роль Амфитриона… – Здесь автор, по-видимому, вспомнил историю персонажа греческой мифологии Амфитриона, который отбыл на войну, а тем временем Зевс принял облик Амфитриона, явился к его жене Алкмене и зачал с ней сына. Правда, в легенде похожими оказались Амфитрион и Зевс, а в рассказанной в романе истории – два брата-лакея, так что параллель весьма приблизительна.

197

…говорить человеку… «Он будет так рад!» – В «Поисках», как отмечает французский комментатор, семейство Германтов состоит в родстве с семейством Ларошфуко. Герцог де Ларошфуко, дед Сен-Лу по материнской линии, мог быть отцом Эмери де Ларошфуко, послужившего одним из прототипов принца Германтского, а дед Габриэля де Ларошфуко – одним из прототипов Сен-Лу.

198

Строки из стихотворения Альфреда де Виньи «Хижина пастуха», пер. Ю. Б. Корнеева.

199

…pecus… – домашний скот (лат.).

200

…отмеченный локтем скульптора Ски… – Считается, что на создание польского скульптора Ски (целиком его фамилия звучит как Вирадобетски, но читатель узнает об этом только в последнем томе романа) Пруста вдохновило знакомство с французским пианистом и композитором, сыном польского офицера, Анри Ковальским, которого он встречал в свете.

201

Из-за… слабевшего зрения… от вечерних занятий. – Как указывает французский комментатор, Виктор Брошар, послуживший одной из моделей для Бришо, страдал слабым зрением.

202

Слово «смокинг» впервые появилось во французском языке только в 1899 г., и еще в 1914 г. им как ненужным англицизмом возмущался известный литературный критик Реми де Гурмон.

203

Капрарола – городок в Италии близ города Витербо; в 1913 г. Пруст подумывал снять расположенную там виллу Фарнезе.

204

…с г-ном Вердюреном мог не стыдясь здороваться… «продувался вдрызг». – Этот племянник – тот самый Октав, который впервые появляется во втором томе («Под сенью дев, увенчанных цветами») и поражает рассказчика своей светскостью.

205

…Форшвиль… изгнал его из дома Вердюренов… – Это эпизод из «Любви Сванна» (второй части первого тома «Поисков»).

206

…как сказал бы покойный Вильмен… что дальше ехать некуда! – Абель Франсуа Вильмен (1790–1870), министр народного образования, был также и литературным критиком. Бодлеру довелось с ним общаться, когда он безуспешно пытался избираться в академию, секретарем которой был Вильмен, и поэт оставил о нем весьма неприязненные язвительные записки, где среди прочего критиковал его вульгарный стиль. Эти записки были опубликованы в 1907 г., Пруст явно был с ними знаком, и этим, вероятно, объясняется ироническая ссылка Бришо.

207

…«сладость жизни», как говаривал… князь Талейран… – Шарль-Морис де Талейран-Перигор (1754–1838) – французский политик и дипломат, остроумный и беспринципный. Одна из знаменитых фраз Талейрана гласит: «Кто не жил до 1789 г., тот не знает всей сладости жизни».

208

…struggle for lifer Гонди… – Борец за существование (англ.). Это выражение вошло в моду благодаря трудам Дарвина, где говорилось о «struggle for life», то есть о борьбе за выживание (или существование). Поль де Гонди, кардинал де Ретц (1613–1679) – архиепископ Парижский, деятель Фронды, автор знаменитых мемуаров, проживший бурную жизнь, полную взлетов и падений.

209

…этот «буланжист» де Марсийяк… «господин президент Сегонда де Монтескье». – Герцог Франсуа де Ларошфуко (1613–1680), автор знаменитых «Максим» и «Мемуаров», активный деятель Фронды, при жизни отца носил титул учтивости принц де Марсийяк. «Буланжистом» Бришо называет его, желая приравнять его деятельное участие в Фронде к движению ультраправых в конце 1880-х гг., которое возглавлял генерал Буланже. Шарль Луи де Секонда, барон де Ла Бред и де Монтескье (1689–1755) – писатель и философ, поборник политической свободы, автор трактата «О духе законов».

210

…воображал себя… в Аббеи-о-Буа… – Аббеи-о-Буа – старинный монастырь бернардинок на улице Севр, 16. После Революции при монастыре открыли убежище для дам высшего света. Там в 1819 г. поселилась мадам де Рекамье; в ее салоне читали свои произведения Шатобриан, Ламартин, Гюго.

211

…сам себе казался кем-то вроде гостя г-жи де Шатле… именовал «господином де Вольтером». – Возлюбленной и вдохновительницей Вольтера долгие годы была Эмилия, маркиза де Шатле (1706–1749), – французская писательница, математик, физик. Когда Вольтеру в 1734 г. во избежание ареста пришлось покинуть Париж, Эмили приютила его в своем замке в Сире в Шампани.

212

…говорила им, как римская императрица… – Скорее всего, имеется в виду Агриппина, жена Клавдия и мать Нерона.

213

«Я всё, чего ищу, обрел в тебе одной» – строка из поэмы Альфреда де Виньи «Элоа, или сестра ангелов» (1824). Примечательно, что этот стих, как отмечает французский комментатор, послужил Роберу де Монтескью эпиграфом к сборнику его стихов «Летучие мыши» (1892, переизд. 1907).

214

…появилась своя маркиза, правда, он титуловал ее «баронессой… какое-нибудь имя вообще». – Французский комментатор отмечает правоту Пруста: в пьесах Мариво немало безымянных баронесс, но ни одной маркизы.

215

Эжен Эмманюэль Виолле-ле-Дюк (1814–1879) – искусствовед и архитектор, реставрировал многие старинные памятники. Однако его метод реставрации имел как сторонников, так и противников, критиковавших Виолле-ле-Дюка за ненаучный подход. Он воссоздавал сооружения такими, какими они должны были быть в его представлении, и нередко облик отреставрированного здания имел мало общего с тем, как оно выглядело прежде.

216

…которого зовут Шарль-Морис, аббат де Перигор. – То есть все тот же недавно упоминавшийся Талейран.

217

Имеются в виду тетралогия Вагнера «Кольцо нибелунга» и его же опера «Нюрнбергские мейстерзингеры» (1861–1867).

218

…героиня нашего Мельяка… – Драматург Анри Мельяк (1831–1897) – автор многочисленных пьес, либретто к операм и опереттам. Но произведения о Клеопатре мы у него не нашли.

219

Здесь и далее мы не комментируем топонимику, предложенную Бришо и прочими персонажами романа, – во-первых, потому что для этого нужны специальные знания, которыми мы, к сожалению, не обладаем, а во-вторых, потому что пришлось переиначивать некоторые названия и их отдельные элементы, чтобы перевести на русский язык игру слов, присутствующую у автора.

220

Жан-Батист Поклен – настоящее имя Мольера. Слова Бришо представляют собой переиначенную цитату из «Мнимого больного» (3-е действие, конец 6-й сцены): «Чтоб вам впасть в брадипепсию… Из брадипепсии в диспепсию… и т. д.». Доктор Пургон – один из персонажей этой комедии.

221

Франсиск Сарсе (1827–1899) был одним из наиболее известных театральных критиков своего времени; в газете «Тан» он более тридцати лет публиковал дважды в неделю театральную хронику. Читатели называли его «дядюшка».

222

Пинеас Тэйлор Барнум (1810–1891) – американский шарлатан, директор цирка и автор мемуаров, а также книги «Искусство делать деньги» и других в том же духе.

223

…Планте, Падеревский, даже Рислер… – Франсис Планте (1839–1934) – французский пианист. Игнаций Падеревский (1860–1941) – польский пианист и композитор, выдающийся исполнитель Шопена, в 1888 г. выступал в Париже. Эдуар Рислер (Ризлер) (1873–1929) – французский пианист.

224

«Какой артист погибает» (лат.). Эту фразу приписывают Нерону на смертном одре, а Бришо, по-видимому, намекает на дискуссию в кругах немецких античников того времени о том, что именно означали эти слова умирающего.

225

…под звуки мессы ре мажор… – Имеется в виду Торжественная месса (лат. Missa Solemnis) ре мажор, оp. 123 – произведение Людвига ван Бетховена, написанное в 1819–1823 гг. и впервые исполненное в 1824 г.

226

…«Не беспокойтесь… как сказал Феокрит. – Мы не нашли у Феокрита этой аллюзии.

227

…каннские барышни, поджаренные по несравненным рецептам Пампий… – Пампий – псевдоним Марты Аллар, дальней родственницы, а затем жены писателя Леона Доде, друга Марселя Пруста; она автор статей о гастрономии и моде, а также книги «Отменные французские кушанья: региональная кухня» (предположительно 1913 г. издания). Рецепт приготовления «каннских барышень» отсутствует в этой книге; Пруст, должно быть, почерпнул его из книги Элизабет де Грамон, герцогини де Клермон-Тоннер (1875–1954), которая была приятельницей Пруста, написала о нем две книги после его смерти; она в самом деле описывает приготовление блюда из маленьких лангустов под названием «каннские барышни» в книге «Альманах французских деликатесов» (1920), опубликованной под именем Элизабет де Грамон.

228

…убеждение, что Ронсар происходит из знатного румынского рода, основано на ошибке. – Легенда о румынском происхождении Ронсара, ныне опровергнутая, появилась благодаря его строчкам:

Так, родом предок наш из тех краев, – мы знаем, —

Где с хладным Фракия соседствует Дунаем,

Пониже Венгрии, где солнце – редкий дар, —

Именовался ж он маркизом де Ронсар.

Автобиография (Послание к Реми Белло). Пер. С. Шервинского

229

…Явился с визитом… для разрезания страниц. – Французский исследователь указывает, что портрет издателя написан с реального лица, скорее всего с Эжена Фаскеля.

230

Lady-like – изнеженный, женоподобный (англ.).

231

Жан Жильбер Виктор Фьялен, герцог де Персиньи (1808–1872), был министром внутренних дел, а затем посланником в Лондоне.

232

Котантен – полуостров в Нормандии.

233

…притворяясь, будто ей незнакомо… Пико делла Мирандола. – Джованни Пико делла Мирандола (1463–1494) – итальянский философ и гуманист; Франсуа (а не Жюльен) де Бошато был вундеркиндом, «чудо-ребенком», видимо, по этой причине герцогиня путает его с итальянским ученым, в шестнадцать лет принятым в Болонский университет.

234

Фердинанд Барбедьенн (1810–1892) – французский литейщик, промышленник, скульптор, производитель бронзовых уменьшенных копий знаменитых скульптур. Он был поборником демократизации искусства, что, разумеется, не могло нравиться снобам вроде Вердюренов.

235

Гарпагон – персонаж комедии Мольера «Скупой» (1668).

236

…в восторге от прохождения андрогинной Венеры… – Вероятно, имеется в виду не только само астрономическое явление, но и пятисекундный документальный фильм 1874 г. «Прохождение Венеры» (Passage de Venus); его автор – французский астроном Пьер Жюль Сезар Жансен.

237

Лейбниц когда-то сказал, что долог переход от мышления к сердцу. – Имеется в виду фраза из книги Готфрида Лейбница «Опыты теодицеи о благости Божией, свободе человека и начале зла»: «…наша душа имеет так много средств сопротивляться познанной истине и так долог переход от мышления к сердцу, в особенности когда разум направляет нас в хорошую сторону при помощи только смутных мыслей, неспособных затрагивать нас, как я объяснил это в другом месте. Таким образом, связь между мышлением и волей не столь необходима, как обычно думают. (Часть III, глава 311. Пер. К. Истомина.) А. Компаньон указывает, что в конце XIX в. было опубликовано много отрывков из «Теодицеи» с высокопрофессиональными комментариями. Видимо, Пруст был с ними знаком.

238

…от чтения Стюарта Милля только ради Жюля Лашелье… – Стюарт Милль (1806–1873) – выдающийся английский философ. Здесь Пруст, по-видимому, имеет в виду прежде всего его труд «Система логики силлогистической и индуктивной», где английский философ оспоривает доктрину интуиции и настаивает на реальности внешнего мира, каким мы его наблюдаем. Жюль Лашелье (1832–1918) – французский философ и логик. Его спиритуализм и идеализм и в самом деле можно считать опровержением Милля.

239

«Человек и змея» была одна из двух басен, которые он знал… «как… лягушка перед ареопагом» (это была вторая басня)… – «Человек и Змея» – в самом деле сочинение Лафонтена (L’Homme et la Couleuvre). Во втором случае г-н де Камбремер, как Одетта в первом томе «Поисков», перепутал басни: в «Славке и соловье» Флориана («La Fauvette et le Rossignol») перед ареопагом оказалась не лягушка, а птичка славка, которая безуспешно соревнуется в пении с соловьем.

240

Скажу тебе… всегда будет мне нравиться. – Это слегка измененная цитата из письма г-жи де Севинье дочери от 1 октября 1684 г. Речь идет о невестке маркизы. Выпад против бретонского выговора также принадлежит не Прусту, а г-же де Севинье, в ее время такое произношение считалось в обществе совершенно недопустимым.

241

Луи-Шарль де Сольс де Фрейсине (1828–1923) – политик, дипломат, государственный деятель, член Французской академии, четырежды возглавлял кабинет министров Франции. Его племянник Жюстен Жермен Казимир де Сельв (1848–1934) – политик, государственный деятель, член Академии изящных искусств.

242

…знаменитый норвежский философ… – По мнению А. Компаньона, наиболее вероятный прототип этого философа – швед Алгот Хенрик Леонард Руэ (1867–1944), переводчик Бергсона и автор его биографии. Он написал статью о Прусте «Новый писатель», опубликованную в 1917 г. в Стокгольме, а в 1921 г. послал Прусту свои рассказы, написанные по-французски; Пруст переслал их своему другу Жаку Ривьеру, журналисту, секретарю редакции НРФ. Тот отозвался о них благожелательно, но выразил сожаление, что у автора «такой нетвердый, чтоб не сказать неправильный французский язык». В ответ Пруст предложил попросить Бергсона исправить французский язык этих текстов и даже изъявил готовность отредактировать их сам.

243

…расскажу об этом Селесте… – Имеется в виду Селеста Альбаре.

244

…господин Бутру… проконсулом в Одеонию? – Все это подлинные лица; Бришо перечисляет большей частью своих коллег, а также знакомых автора: Эмиль Бутру (1845–1921) – философ, профессор Сорбонны, учитель Бергсона. Анри Уссе (1848–1911) – историк, специалист по Наполеоновским войнам, член Французской академии. Владимир д'Ормессон (1888–1973) – писатель и дипломат. Антуан Поль Рене Лефевр де Ла Буле (1833–1905) – дипломат, был в 1886–1891 гг. посланником в России. Шарль Мари Ле Пеллетье д’Оне – дипломат. Эдмон Ренуар де Бюссьер (1804–1888) – дипломат. Арман-Пьер, граф де Шоле был лейтенантом Пруста во время его службы в армии. Анри Бердаль де Лапомре (настоящее имя Анри д'Аллебер; 1839–1891) – критик, профессор истории и литературы в Консерватории музыки и декламации. Дезире Поль Парфурю, по прозвищу Порель (1842–1917) – актер театра «Одеон», позже театров «Водевиль» и «Жимназ»; муж знаменитой актрисы Режаны; их сын был другом Пруста. С 1884 по 1892 г. он был директором «Одеона», на что и намекает острота Бришо.

245

«Искательница ума» (1741) – комическая опера Шарля-Симона Фавара (1710–1792), в которой он создал и либретто, и музыку. Его сочинения были изданы в Париже в 1850 г. под заглавием «Oeuvres de M. et M-me Favart» («Произведения г-на и г-жи Фавар»).

246

…сатрапия Пореля… «Анну Каренину» и «Воскресенье». – После Пореля во главе театра «Одеон» стали Эмили Марк и Эмили Дебо, за ними Поль Жинести и Андре Антуан, который, впрочем, скоро ушел в отставку и директором театра остался Жинести, при котором в 1902 г. поставили пьесу по «Воскресению» Льва Толстого. В 1906 г. была поставлена «Власть тьмы» Толстого.

247

…Зербину играла госпожа Самари… – Имеется в виду, по-видимому, Жанна Самари (1857–1890), актриса и любимая модель Ренуара. Правда, Жанна Самари не выступала в «Одеоне» и не играла Зербину в комической опере Шарля-Симона Фавара (как указывает французский комментатор, в либретто вообще нет героини по имени Зербина), зато в своем театре «Комеди Франсез» она играла Зербинетту в комедии «Плутни Скапена».

248

…роль из старинного репертуара, вроде Матамора или Педанта из «Капитана Фракасса». – «Капитан Фракасс» (изд. 1863) – роман Теофиля Готье (1811–1872); в XVII в. герой путешествует вместе с труппой бродячих артистов, у каждого и каждой из которых есть свое традиционное амплуа; там есть педант Блазиус, вояка Матамор и, кстати, субретка по имени Зербина. Отметим, что Пруст смолоду любил этот роман Готье.

249

…жизнь проходит в почитании Брийя-Саварена… – Жан-Антельм Брийя-Саварен (1755–1726) – философ, юрист, политик, музыкант, но в истории остался в основном как кулинар и автор трактата «Физиология вкуса» (1725).

250

Поль Эллё (1859–1927) – художник-портретист, модели которого, парижане и лондонцы, принадлежали к хорошему обществу; в своих портретах он подражал искусству XVIII в., за что Дега прозвал его «паровой Ватто». В 1890-х гг. Монтескью познакомил Эллё с Прустом.

251

Гуго фон Чуди (1851–1911) – немецкий историк искусства, с 1896 по 1907 г. директор берлинской национальной галереи. Ценитель импрессионистов, автор книги о Мане, он приобрел для музея Мане, Ренуара и Дега, но Вильгельм II не оценил этой живописи и Чуди пришлось уйти в отставку.

252

Но ведь и Людовик XIV не любил голландских мастеров… – Возможно, автор почерпнул это сведение в «Путеводителе по Лувру для любителя» Теофиля Готье: «Людовик XIV не любил фламандских мастеров, зато любил итальянских».

253

…к нам, медиатизированным принцам, обращаются Durchlaucht… – Медиатизация в Германии – реорганизация политических единиц, составлявших Священную Римскую империю, которая была осуществлена в 1801–1806 гг. под руководством наполеоновского министра Талейрана. Медиатизированные государи оказывались подчиненными власти императора не непосредственно, как прежде, а через посредство правителя более крупного государства, сохраняя при этом юридическое с ним равноправие. Durchlaucht – ваша светлость (нем.).

254

Готский альманах – справочник по генеалогии европейской аристократии, ежегодно издававшийся на немецком и французском языках в 1763–1944 гг. в немецком городе Гота.

255

Но их оправдывало хотя бы то, что они ничему не научились, – добавила она, выдавая остроту Сванна за свою. – Этой остроты в романе нет.

256

«Mæcenas atavis edite regibus!» – «Славный внук, Меценат, праотцев царственных» (лат.). Гораций, Оды. Первая строка Оды 1 из кн. 1 (пер. А. Семенова-Тян-Шанского).

257

Габриэль Форе (1845–1924) – пианист, органист и композитор, академик, директор консерватории. Пруст, между прочим, вдохновлялся его «Балладой для рояля и оркестра», описывая сонату Вентейля.

258

Сезар Франк (1822–1890) – французский композитор и органист, романтик, чем, скорее всего, объясняется его неприятие передовой эстеткой г-жой Вердюрен. Пруст только в 1913 г. услышал сонату Франка в блестящем исполнении Энеско, выдающегося румынского композитора, скрипача и дирижера, и сразу же полюбил ее настолько, что в 1916 г. писал в письме к сестре своего друга Марии де Мадразо от 17 февраля: «Вентейль символизирует великого музыканта вроде Франка». Прусту открылось в трактовке Энеско, что скромный Франк – блестящий новатор и творец новых гармоний; узнав больше о жизни музыканта, он дописал образ Вентейля в «Поисках».

259

Джакомо Мейербер (1791–1864) – немецкий и французский оперный композитор; его романтическая опера «Роберт-дьявол» (1831) имела огромный успех.

260

…обнаружила тетрадь Скарлатти… – Имеется в виду, по всей вероятности, композитор и клавесинист Доменико Скарлатти (1685–1757); большинство его сонат, не опубликованных при жизни, были потом почти забыты; в XIX в. их оценили Шопен, Барток, Брамс; сейчас их часто исполняют на клавесине и на рояле.

261

Слушая квартеты Бетховена… – Известна любовь Пруста к последним квартетам Бетховена: «Самая прекрасная музыка, которую я знаю, – это упоительный финал пятнадцатого квартета Бетховена, это исступленный восторг выздоравливающего, который, впрочем, вскоре умер», – писал он весной 1918 г. Роберу де Монтескью.

262

…в часовне, посвященной Стефану Малларме… или свое розенкрейцерство. – Пруст восхищался поэзией символиста Стефана Малларме (1842–1898), знал наизусть многие его стихи. Малларме был учителем английского языка в лицее Кондорсе, где учился Пруст, и хотя не преподавал будущему писателю (Пруст учил немецкий), но был для него и для других учеников предметом поклонения. И в дальнейшем, не считая юношеской полемики с символизмом и особенно с присущим некоторым поэтам этого направления герметизмом, Пруст всегда защищал любимого поэта от критики окружающих.

263

…между Великим Конде… – Людовик, принц де Конде, по прозвищу Великий Конде (1621–1686), возглавлял Фронду.

264

…с нашим юным музыкальным Анжелико… – Фра Беато Андже́лико (Анжелико; ит. Fra Beato Angelico, букв. «брат Блаженный Ангельский», собственное имя Гвидо ди Пьетро, ит. Guido di Pietro, имя в постриге Джованни да Фьезоле; 1400–1455) – святой католической церкви, итальянский художник эпохи Раннего Возрождения, доминиканский монах.

265

Адель Изаак (1854–1915) – французская оперная певица; переводчица самовольно вставила ее имя вместо другой оперной певицы, Селестины Галли-Марье (1837–1905), которую у Пруста упоминает в этом месте доктор Котар исключительно для рифмы, полагая, что это очень смешно.

266

Нинон Валлен (1886–1961) – тоже оперная певица, которой нет у Пруста. Она по воле переводчицы заменяет упомянутую в романе ради рифмы певицу Сперанцу Ангалли.

267

Шарль Бушар (1837–1915) – врач и патолог, член Медицинской академии и Французской академии наук. Жан-Мартен Шарко (1825–1893) – психиатр, учитель Фрейда, основоположник современной неврологии.

268

Габриэль Буфф де Сен-Блез (1862–1953), Морис Куртуа-Сюффи (1861–1947) – два известных парижских врача, современники Пруста.

269

…легкому пространному сну. – Загадочное словосочетание «пространный сон» (во французском оригинале sommeil vaste) изредка встречается во французской поэзии, например, в стихах Ива Бонфуа. Оно, как нам кажется, дословно позаимствовано Прустом из французского перевода «Метаморфоз» Овидия (книга XV, стих 321). В латинском оригинале эта строка такова: aut furit aut patitur mirum gravitate soporem, в исключительно точном переводе С. В. Шервинского это звучит так: «Бесится или же в сон удивительно тяжкий впадает» (Овидий, «Метаморфозы», XV, 314), то есть не совсем то, что имел в виду Пруст.

270

…плывущими поленьями старины Лафонтена. – Имеется в виду басня Лафонтена «Верблюд и плывущие поленья», одна из тех, которыми так ловко жонглировал г-н де Камбремер.

271

Д’Юксель Никола де Лэ дю Бле, маркиз (1652–1730), в 1690 г. – главнокомандующий французскими войсками в Эльзасе, с 1703 г. – маршал Франции, с 1718 г. – председатель совета внешних сношений и член совета регентства. Вот, к примеру, отзыв о нем в мемуарах Сен-Симона: «д’Юксель, философ с виду, циник, эпикуреец и законченный лжец, чья натура, отравленная чудовищным самомнением…»; и далее: «…гордец даже с генералами и самыми изысканными из своих товарищей: ради них он не удосуживался подняться с кресла».

272

Пор-Рояль-де-Шан – французский женский цистерцианский монастырь в долине Шевреза, на протяжении XVII в. служивший оплотом янсенизма во Франции. Янсенизм требовал от своих последователей строго придерживаться учения святого Августина о благодати, сводившегося к отрицанию человеческой свободы ради того, чтобы творить добро и обрести спасение. По мнению янсенистов, это было возможно лишь благодаря божественной благодати.

273

…задам Трафальгар. – Котар намекает на Трафальгарскую битву 21 октября 1805 г., в которой англичане наголову разбили франко-испанский флот.

274

«Глубинная жизнь» (La vie profonde) – название стихотворения Анны де Ноай из ее первого сборника «Le Cœur innombrable» (1901); в этом стихотворении речь идет о параллели между миром природы и миром человеческих чувств. Напомним, что с Анной де Ноай (1876–1933) Пруст познакомился еще в 1898 г. и всегда оставался ее другом и почитателем; в 1907 г. он написал статью о ее сборнике «Eblouissements».

275

А frigore – от холода (лат.).

276

…корабль тот затонул… на борту. – Согласно средневековой легенде Вергилий был не только поэтом, но и волшебником. Ему приписывается строительство целебных водолечебниц в Пуццоли близ Неаполя. Успехи Вергилия в лечении больных вызвали зависть врачей из Салерно, они явились в Пуццоли и разрушили водолечебницу. В другом тексте рассказано, как корабль врачей затонул в море во время бури. Источник, из которого об этом узнал Пруст, неизвестен.

277

…а сон, по-нашему, состояние бессознательное… – А. Компаньон отмечает, что в следующем пассаже, посвященном сну и сновидениям, отразился разговор Пруста с Бергсоном в сентябре 1912 г., о котором свидетельствовал эссеист и критик Эдмон Жалу; кроме того, Пруст полемизирует здесь с текстом Бергсона «Сновидение» (Rève) – лекцией, прочитанной в 1901 г. и перепечатанной в томе «L’Energie spirituelle» в 1919 г.

278

…я забываю не тот стих Бодлера… «бряцанием цимбал»… – Пруст вспоминает здесь сонет Шарля Бодлера «Дарю тебе стихи…» («Je te donne ces vers», Цветы зла, XXXIX); во второй его строфе читаем: «Пусть память о тебе, как зыбкое преданье, / Доймет читателя бряцанием цимбал».

279

Порфирий (наст. имя Малх, или Мелех; 232/233–304/306) – финикийский философ, представитель неоплатонизма). Плотин (204/205 – 270) – античный философ, основатель неоплатонизма. Бергсон упоминает Плотина в лекции «Сновидение».

280

…что означает бессмертие души… – В лекции «Душа и тело» (Âme et corps), также опубликованной в томе «L’Energie spirituelle», Бергсон рассуждает о бессмертии души.

281

…стих Расина, в оригинале имевший совершенно другой смысл. – В трагедии Расина «Есфирь» (действие 1, сцена 2) Елисавета, наперсница Есфири, обращает эти слова к хору юных израильтянок, которые воспитываются при дворе персидской царицы Есфири.

282

…как в реставрированном соборе Парижской Богоматери… – Собор Парижской богоматери реставрировался с 1842 до 1864 г. под руководством Эжена Эмманюэля Виолле-ле-Дюка (1814–1879) и его коллеги Лассона, вскоре умершего. Эта работа Виолле-ле-Дюка подвергалась критике, в частности за то, что многие из украшавших собор статуй погибли задолго до реставрации и были восстановлены по старинным и не слишком достоверным рисункам.

283

…у всех на глазах, на камине. – Французский комментатор указывает на аллюзию: вероятно, Пруст вспоминает «Похищенное письмо» Эдгара По в переводе Бодлера (La Lettre volée); Пруст упоминал этот рассказ в переписке со своей приятельницей г-жой Стросс.

284

Контрексевиль – бальнеологический курорт во Франции, в департаменте Вогезы.

285

…обратился Эме к механику… – Механиками в начале автомобильной эры называли водителей.

286

…памятников из разных стран, что были собраны Адрианом на его вилле. – Имеется в виду вилла императора Адриана (76–138) близ Тиволи, где по распоряжению хозяина были воспроизведены памятные места, которые он повидал в путешествиях.

287

Пудинг «дипломат» – вид сладкого десерта: печенье из сбивного теста, пропитанное ромом или вишневой водкой.

288

Wattman – мнимый англицизм, означающий «водитель транспортного средства».

289

…ее назвали «Баронесса Ротшильд» или «Маршальша Ньель»… – «Баронессой Ротшильд» назвал в 1868 г. свой новый сорт садовод Жан Клод Перне-отец, специалист по разведению роз. Второй упомянутый сорт вывел в 1864 г. садовод и ботаник Филипп Нуазетт в честь маршала Адольфа Ньеля, а не его супруги. Это ошибка Шарлюса или самого Пруста.

290

…Дочка Жюпьена… – На самом деле имеется в виду не дочь Жюпьена, а его племянница.

291

Камилл Стамати (1811–1870) – французский пианист и композитор греческого происхождения, знаменитый виртуоз и педагог; его учеником был Сен-Санс.

292

…фортепианное переложение пятнадцатого квартета… – Имеется в виду квартет Бетховена, разумеется. Морель, как мы помним, скрипач, а не пианист; его игра на рояле – остатки одной из предыдущих версий романа.

293

…«Добрый христианин»? Не понимаю…»… – У груш сорта «Bon Chrétien» («добрый христианин») славное историческое прошлое, под стать г-ну де Шарлюсу. Этот сорт назван в честь Франциска из Паолы, святого, которого король Франции Людовик XI в 1483 г. призвал к своему смертному одру в качестве целителя. Франциск подарил королю семечко груши из своей родной Калабрии и объяснил, как ее сажать и как за ней ухаживать. Отсюда грушевое дерево получило название «Добрый христианин».

294

«Графиня д’Эскарбанья» – одноактная комедия Мольера (1671). Приведем отрывок из сцены 13 (влюбленного в графиню господина советника зовут Тибодье):

Графиня (Жанно). В чем дело, лакей? Что ты принес?

Жанно. Господин советник желает вам доброго дня и перед тем, как прийти, посылает вам груши из своего сада вместе с этим письмецом.

Графиня. Этот добрый христианин вдобавок отменно красив…

Добавим, что графиня, провинциальная вдовушка, только что вернулась из поездки в Париж и притворяется светской дамой, напоминая этим г-жу де Камбремер.

295

…местных груш луиз-бон д’авранш… – Эту грушу вывел в Авранше садовод Рене Леберрье (Лонгваль) в 1780 г. и назвал ее по имени своей супруги.

296

…есть у вас Дуайене де комис?.. Герцогиня Ангулемская… – Писательница Элизабет (а не Эмилия) де Грамон, герцогиня де Клермон-Тоннер (1875–1954) была автором книги «Альманах французских лакомств» (1920), из которой писатель взял названия груш.

297

…«Его рука – тигель, в котором плавятся деньги»… – Измененная цитата из письма мадам де Севинье дочери от 27 мая 1680 г.: «…но его рука – тигель, который плавит деньги».

298

…тенору, измучившему вас Бенжаменом Годаром… – Бенджамен Годар (1849–1895) – скрипач и композитор; большим успехом пользовались его оперы, особенно «Жослен» (1888) по одноименной поэме Ламартина. Пруст, конечно, противопоставляет легкого романтического Годара сложному новатору Дебюсси.

299

…«Поэт, встретивший Музу» и «Юноша, встретивший кентавра… у герцогини Германтской. – Эти «акварели на мифологические сюжеты» явно подсказаны картинами Гюстава Моро (1826–1898); точно таких картин у Моро нет, но при первом упоминании этих акварелей («Сторона Германтов», часть 2, глава 2) в них угадывается описание работ «Гесиод и муза» (1891) и «Кентавр несет мертвого поэта» (1870).

300

Из письма Фонтана Шатобриану… – Писатель и политик Луи Жан-Пьер, маркиз де Фонтан (1757–1821) бежал от Террора в Англию и там подружился с Шатобрианом, с которым позже издавал газету «Меркюр де Франс». Письмо от 28 июля 1798 г., процитированное Прустом, приводит Шатобриан в «Замогильных записках» (кн. XI, гл. III).

301

…он знал любовную переписку Наполеона. – Вероятно, имеются в виду тридцать писем Наполеона к Жозефине, изданных в 1913 г. под заглавием «Tendresses impériales: La correspondance amoureuse de Napoléon Bonaparte et Joséphine» («Императорские нежности: любовная переписка Наполеона Бонапарта и Жозефины»).

302

…в учреждении на улице Бержер… – На углу ул. Консерватории и ул. Бержер была расположена до 1911 г. Парижская национальная консерватория музыки и драматического искусства, основанная в 1784 г. В наши дни в этом здании расположена только Консерватория драматического искусства, а Консерватория музыки переехала на Мадридскую улицу.

303

…посреди стоящего наискось зеркала, когда-то ненавистного мне… – Это зеркало уже упоминалось в томе «Под сенью дев, увенчанных цветами» (часть 2, «Имена мест: место»).

304

…подобно греческому огню… – Греческий огонь – зажигательные смеси, употреблявшиеся греками с военными целями в Средние века.

305

«In prœliis non semper»… «Non sine labore»… – «В боях не всегда»; «Не без труда» (лат.). По свидетельству А. Компаньона, для создания всех этих девизов и надписей на книгах Пруст пользовался трудом библиографа и геральдиста Жоанниса Гигара «Новый гербовник библиофила. Гид любителя книг с гербами» (1890). Этот двухтомник писатель несколько раз брал у своего друга Марселя Плантвиня.

306

Гениальность часто соседствует с безумием… – Источник этого общего места психиатрии конца XIX в. – книга Чезаре Ломброзо «Гений и безумие» (1864), изданная во французском переводе под заглавием «Гениальный человек» в 1889 г.

307

…Название любопытное: «Среди мужчин»… – Сборник критических статей Анри Ружона «Среди мужчин» вышел в 1906 г. К теме, волновавшей г-жу Вердюрен, он отношения не имеет, несмотря на свое название.

308

Реймонд Фурнье-Сарловез (1836–1916) занимал административные посты, был также историком искусства, занимался живописью и т. д.

309

…Один знаменитый музыкант… – Французский комментатор указывает, что этим знаменитым музыкантом был, возможно, Габриэль Форе.

310

«Утраченные иллюзии» – воистину «большая фреска», один из самых длинных романов в «Человеческой комедии» Бальзака, – публиковался в 1836–1843 гг. За ним последовал роман «Блеск и нищета куртизанок» (1838–1847). «Как любят эти девушки» – 1-я часть этого романа (в издании 1844 г. она называлась «Счастливая Эстер»), «Во что любовь обходится старикам» – 2-я часть, «Куда ведут дурные пути» – 3-я часть. «Турский священник» (1832) входит в цикл «Сцены провинциальной жизни», «Покинутая женщина» (1833) – в «Сцены частной жизни».

311

Рокамболь – персонаж популярнейших авантюрно-уголовных романов Понсона дю Террайля (1829–1871).

312

…сорбонняй, сорбоннолух и сорбоннавец. – Цитата из романа Франсуа Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль» (глава XVIII, «О том, как один великий английский ученый пожелал диспутировать с Пантагрюэлем и был побежден Панургом», пер. Н. М. Любимова).

313

«Что я знаю?» – девиз Мишеля Монтеня.

314

γυωθι σεαυτου – познай самого себя (др. – греч.). Эти слова были выбиты на фронтоне храма Аполлона в Дельфах; Сократ избрал их своим девизом.

315

…материал превзошло мастерство… – Овидий, «Метаморфозы», II, 5, пер. С. В. Шервинского.

316

…в обитель медонского кюре… – В 1551 г. Франсуа Рабле получил от кардинала два прихода, в том числе Медонский. Обязанностей священника он не исполнял, но прозвище «медонского кюре» к нему пристало.

317

…в фернейское уединение… – В имении Ферне во Франции в 1758–1778 гг. жил Вольтер, спасаясь от преследований; въезд в Париж ему был запрещен.

318

…Волчьей долины, где Рене… верховного понтифика… – Имеется в виду дом с прилегающим к нему парком в Волчьей долине, где жил и работал Шатобриан в 1807–1818 гг. Бришо именует писателя по имени главного героя его романа «Рене». Именуя его верховным понтификом, то есть верховным жрецом или даже папой римским, Бришо, надо думать, намекает на огромное влияние, которое оказал Шатобриан на французскую литературу.

319

…Жарди, где Оноре де Бальзак… марал бумагу в угоду своей польке. – Жарди – так назывался дом в парижском предместье Виль-д'Авре, где в 1837–1841 гг. жил Бальзак, осаждаемый кредиторами. Полька – г-жа Ганска, их роман в письмах продолжался 10 лет, они вступили в брак незадолго до смерти Бальзака.

320

…«Сарразине», «Златоокой девушке» или «Страсти в пустыне», даже малопонятная «Мнимая любовница»… – «Сарразин» – новелла Бальзака (1830), включенная в «Сцены парижской жизни»; «Златоокая девушка» (1835) – его же роман, третья часть «Истории Тринадцати», все вместе тоже включено в «Сцены парижской жизни». «Страсть в пустыне» (1830) – новелла из раздела «Сцены военной жизни». «Мнимая любовница» (1841) входит в «Сцены частной жизни».

321

Ипполит Тэн (1828–1893) – французский философ и историк. Французский комментатор отмечает, что в своей известной статье о Бальзаке Тэн указывает на болезненные и уродливые черты «Человеческой комедии», причем ссылается именно на те произведения Бальзака, что упомянуты у Пруста, который добавляет к ним только «Мнимую любовницу».

322

…Слыша слово… по поводу «Блеска и нищеты»… – Имеется в виду сцена в конце «Утраченных иллюзий»: Люсьен де Рюбампре в отчаянии желает покончить с собой, но ему встречается мнимый каноник Карлос Эррера (он же Вотрен). Они проезжают мимо имения Растиньяка, которое наводит Вотрена на печальные любовные воспоминания; в стихотворении Гюго «Грусть Олимпио» присутствует этот же мотив: «Он жаждал вновь узреть и пруд в заветном месте, / Лачугу бедняков, что посещали вместе, / И одряхлевший вяз… Печален он бродил, а перед ним в смятенье / Под каждым деревом, увы! вставали тени / Давно минувших дней» и т. д. (пер. Надежды Зиминой).

323

…или императрицы… – Предположительно подразумевается императрица Евгения, жена Наполеона III.

324

…вы нынче вечером одеты точь-в-точь как княгиня де Кадиньян… во второй». – Оба наряда Дианы де Кадиньян в новелле Бальзака описаны во всех подробностях. Первый: «Она надела платье из синего бархата с широкими, свободно свисающими белыми рукавами и корсажем, вырез которого был затянут прозрачной тюлевой шемизеткой, собранной в легкие складки, отороченной каймой, выпущенной на четыре пальца от шеи, плечи ее были закрыты, как можно это видеть на некоторых портретах кисти Рафаэля. Горничная украсила ее прическу белым вереском, искусно расположив его в волнах ее светлых волос, которым княгиня тоже была обязана своей славой красавицы». Второй: «Готовясь каждый день к этому визиту, она облеклась в многозначительный наряд, наряд, выражающий мысль, с которой невольно соглашаются глаза, хотя бы оставались непонятными смысл его и цель. Взору представлялось гармоническое сочетание серых тонов, нечто вроде полутраура, – прелесть, полная непринужденности, одежда женщины, которую к миру, где она томится, привязывают лишь естественные узы…» – Бальзак, «Тайны княгини де Кадиньян», пер. О. Волкова.

325

Я знаю садик… с госпожой д'Эспар. – Г-жа д’Эспар была подругой и наперсницей княгини де Кадиньян; вот как в той же новелле говорит Бальзак об их прогулках: «княгиня удачно выбрала свою квартиру: здесь к ее услугам был прелестный садик, деревца которого и лужайка оживляли своей зеленью это мирное убежище… В один из первых ясных дней мая 1833 года около двух часов пополудни маркиза д’Эспар и княгиня расхаживали, – нельзя сказать гуляли, – по дорожке, окаймлявшей единственный в этом садике газон». Пер. О. Волкова.

326

Поль Тюро-Данжен (1837–1913) – при империи чиновник в Государственном совете, журналист, затем историк, автор, среди прочего, известного труда «История Июльской монархии»; католик, монархист. Непременный секретарь Академии.

327

Имя Буассье… – перед Новым годом. – Гастон Буассье (1823–1898) – профессор Коллеж де Франс, автор книг по археологии и литературе древнего Рима. Член Академии. Автор книги «Госпожа де Севинье» в серии «Великие французские писатели» (1887). Фамилию Буассье носил также владелец кондитерской лавки на бульваре Капуцинок, 7.

328

…когда-то мой двоюродный дедушка жил в доме 40-бис на бульваре Мальзерба. – Любопытно, что до 1900 г. Пруст с родителями жил неподалеку – в доме 9 на том же бульваре Мальзерба.

329

…эллинской красотой, цветущей на базиликах Шампани… – Возможно, здесь отразилось воспоминание автора о скульптурах, украшающих фасад Реймсского собора (Реймс до 2016 г. входил в состав Шампани и безусловно считался самой выдающейся базиликой этой провинции); Пруст сокрушался о разрушениях, которые претерпел собор, который в 1914–1918 гг. методично обстреливали германские войска. Часть скульптур безвозвратно погибла, часть после войны заменили копиями. Барельефы сохранились лучше. Один из них называют «греческим мгновением скульптуры» из-за его поразительного сходства с памятниками древней Греции.

330

…виртуозу следует… принять имя «Шармель»… – В указателе имен, упомянутых в мемуарах Сен-Симона, фамилия «Шармель» следует сразу за «Шарлюсом».

331

Plus ultra carolus – вперед, за Карлом (старофр.). Слегка измененный девиз Карла V, заимствованный Прустом в уже упоминавшемся «Новом гербовнике библиофила» Гигара; в оригинале: «Plus Ultra Carol’ Quint».

332

Вечером в субботу, после работенки! – Это первые слова народной немецкой песенки, обработанной Анри Кристинэ и Александром Требичем, «Приходи, Пупуль», которую в ноябре 1902 г. исполнил с огромным успехом французский певец Феликс Майоль.

333

«Spes mea» – «Мое упование» (лат.); оборванная цитата из девиза короля Генриха III: «Мое упование Господь».

334

«Exspectata non eludet» – «Он не разочарует наших надежд» (лат.); слегка измененный девиз Маргариты де Валуа, первой жены Генриха IV.

335

«Я подожду» – девиз герцога Омальского.

336

«И господину сие утеха» – девиз в оригинале на старофранцузском; его источник неизвестен, возможно, придуман Прустом.

337

«Sustentant lilia turres» – «башни поддерживают лилии» (лат.); приблизительная цитата из девиза семейства Симиан, известного с XII в., ныне угасшего.

338

«Manet ultima cœlo» – «Конец принадлежит небесам» (лат.).

339

«Non mortale quod opto» – «Выбираю бессмертного» (лат.).

340

Atavis et armis – «Предками и оружием» (лат.). Девиз графа д'Анживилье, а также некоего Даниэля де Монтескью, графа де Прессака, представителя одной из ветвей этого многочисленного рода.

341

In petto – про себя (ит.).

342

Tantus ab uno splendor – «Такой блеск от одного-единственного!» (лат.) Слегка измененный девиз Луизы Лотарингской, вдовы Генриха III.

343

…«Смерть есть жизнь»… – Знаменитый клич Франциска I звучит так: «Mort mihi vita est», что значит приблизительно: «Смерть других – моя жизнь».

344

…увидеть Сару Бернар в «Орленке»? – Сара Бернар с огромным успехом сыграла роль главного героя в драме Эдмона Ростана «Орленок» в 1900 г.

345

Жан-Сюлли Муне (1841–1916) – знаменитый актер «Комеди-Франсез», исполнитель роли Эдипа в трагедии Софокла «Эдип-царь». На самом деле эту трагедию играли в амфитеатре города Оранжа, а не Нима. Сценическое имя актера, кстати, Муне-Сюлли, но Шарлюс им пренебрегает.

346

…напомнив нам Мольера… – Имеется в виду сцена из комедии Мольера «Мещанин во дворянстве» (действие 2, явление 3), где учитель фехтования дает неуклюжему Журдену урок и осыпает его фехтовальными терминами и ударами шпаги.

347

Мазагран – кофе с добавлением рома, глория – кофе с сахаром с добавлением водки или рома.

348

…высокое дал он лицо человеку и прямо / В небо глядеть повелел, подымая к созвездиям очи. – Овидий, «Метаморфозы», I, 85–86. Пер. С. Шервинского.

349

…архангела Рафаила, посланного Господом к юному Товии. – История архангела Рафаила и юного Товии рассказана в книге Товита (апокрифический Ветхий Завет). Архангел сопровождал Товию в путешествии в Мидию, где юноша выполнил данное отцом поручение, а затем проводил его обратно к отцу в Ниневию.

350

…километры превратятся в лье… – В одном лье 4,444 километра.

351

…старинной церкви в Куливиле… – Мы не знаем, какую церковь имел в виду Пруст.

352

…в дни больших спектаклей Коклен-старший… – Имеется в виду актер театра «Комеди Франсез» Бенуа-Констан Коклен, называемый Коклен-старший (1841–1909) в отличие от своего младшего брата.

353

…в Объединенном клубе Общество библиофилов. – Клуб Объединения (le cercle de l’Union) основан в 1828 г.; это парижский мужской клуб для избранных, насчитывающий 500 членов. Общество французских библиофилов основано в 1820 г., в нем состояли преимущественно аристократы.

354

…заговорили об Эмильенне Алансонской… – Эмильенна Андре (1870–1945) – актриса и знаменитая куртизанка, «Алансонская» – ее псевдоним; ее называли одной из трех граций Прекрасной эпохи.

355

Мне этот девиз показался прекрасным… что значит: «Час мне неведом». – Перекличка состоит в том, что «sçais l’heure» созвучно имени Сейлор. Источник этого девиза нам неизвестен.

356

Босолей (Beausoleil) – совсем небольшой городок на юго-востоке Франции.

357

Жан-Алексис Перье (1869–1954) дебютировал в 1892 г. в Опера Комик; в 1902 г. исполнил роль Пелеаса в опере Дебюсси «Пелеас и Мелизанда».

358

…в «Жимназ» дают «Владелицу замка». – В этом театре, расположенном на бульваре Бон-Нувель, 38, ставили преимущественно комедии. «Владелица замка» – комедия журналиста и актера Альфреда Капюса (1858–1922). Актеры, которых называет г-н де Шевриньи, судя по всему, никогда не играли в этой пьесе.

359

…и Фреваль, и Мари Манье, и Барон-сын… – В первом случае речь идет, вероятно, или об актрисе Симоне Фреваль, игравшей в театре «Порт-Сен-Мартен», или об актере и драматурге Эжене Ланглуа (псевдоним Фреваль), игравшем в «Одеоне». Мари Манье (1848–1913) выступала в «Жимназ» с 1867 г., играла также в театрах «Пале-Рояль», «Водевиль», «Варьете», «Одеон». Луи Барон (Барон-сын, 1870–1939) играл в театрах «Одеон», «Водевиль», «Нувоте» и «Пале-Рояль».

360

Иветт Жильбер (1869–1944) – знаменитая кафешантанная певица, знакомая нам по портрету Тулуз-Лотрека (1894), хранящемуся в ГМИИ им. А. С. Пушкина.

361

Эрнест Корналья (1834–1913) – актер; после работы в провинции поступил в театр «Водевиль», в 1872 г. сыграл там в «Арлезианке» Альфонса Доде; с 1880 г. играл в театре «Одеон». Эмиль Деэли (1871–1969) – актер «Комеди Франсез», дебютировал в роли Ораса в «Школе жен» Мольера.

362

…провинциальная муза… – Намек на г-жу де Ла Бодре, героиню романа Бальзака «Департаментская муза» (1943, «Сцены провинциальной жизни»), которая держала салон, писала литературные эссе и т. д.

363

…госпожа де Баржетон… – Напомним, что г-жа де Баржетон – героиня двух романов Бальзака, «Потерянные иллюзии» и «Блеск и нищета куртизанок»; она и впрямь напоминает г-жу де Камбремер своей страстью к литературе и искусству, а главное, желанием играть роль музы в провинциальном Ангулеме.

364

…г-жа де Морсоф. – Одна из самых идеальных героинь Бальзака, г-жа де Морсоф живет в провинции с раздражительным старым мужем, глубоко его уважает, заботится о нем и представляет собой образец великодушия и порядочности. Ее жизнь рассказана в романе «Лилия долины» («Сцены провинциальной жизни», 1836).

365

…г-жа де Кленшан по отношению к герцогу Омальскому… – Графиня Берта де Кленшан была компаньонкой герцогини Омальской, а затем домоправительницей герцога. После его смерти написала книгу «Герцог Омальский, владыка, солдат» (1899).

366

In medio stat virtus – «Добродетель находится посредине», «Добродетель в умеренности» (лат.).

367

…божественному брату Таната и Леты… тело и язык. – Здесь Пруст опять вдохновляется «Орфическими гимнами» в переводе Леконта де Лиля (гимн LXXXII). Приводим русский перевод: «Гипнос, владыка блаженных богов и смертного люда… Единокровный ведь брат ты и Лете, и Танату-смерти…» (Античные гимны / сост. и общ. Ред. А. А. Тахо-Годи. Издательство Московского университета, 1988. Пер. В. В. Вересаева, гимн LXXXV, ст. 1 и 8).

368

…меньше, чем стая алчных псов… – Алчные псы, скорее всего, явились из «Илиады»: «Сам я последний паду, и меня на пороге домашнем / Алчные псы растерзают» (ст. 67–69, пер. Гнедича).

369

…Стыдливость, дщерь Кронида, сомкнула мои уста. – В этом пассаже можно усмотреть аллюзию на строки из «Трудов и дней» Гесиода, также в переводе Леконта де Лиля. Даем их в переводе на русский: «Есть еще дева великая Дике, рожденная Зевсом… / Если неправым деяньем ее оскорбят и обидят, / Подле родителя-Зевса немедля садится богиня / И о неправде людской сообщает ему» (Эллинские поэты VII–III вв. до н. э. Эпос. Элегия. Ямбы. Мелика / отв. ред. М. Л. Гаспаров. М.: Ладомир, 1999. Перевод В. В. Вересаева. Ст. 257–260).

370

…«Детство Христа» Берлиоза… – Ораториальная трилогия «Детство Христа» (1854), позднее произведение Гектора Берлиоза, написана просто и нежно. Как указывает французский комментатор, она исполнялась на концерте Эдуара Колонна в Страстную пятницу 28 марта 1902 г.

371

«…Чудо Страстной пятницы»… – В том же концерте исполнялось «Чудо страстной пятницы» (Вагнер, «Парсифаль», действие 3). Это было одно из любимейших произведений Пруста. В письме другу, писателю Жаку де Лакретелю, он указал его как один из источников «фразы» из сонаты Вентейля на вечере у г-жи де Сент-Эверт («Любовь Сванна»).

372

…эти белые плащи… их поселил там Святой Людовик. – Шарлюс прав, Людовик XI учредил в 1257 г. орден нищенствующих братьев слуг Девы Марии, носивших длинные белые плащи, по которым были названы и монастырь братьев, и улица, на которой он был возведен. Позже монастырь много раз менял название, перестраивался, сейчас от него сохранились только церковь и фонтан, но улица до сих пор носит старинное имя улица Белых Плащей.

373

…это парижский Judengasse… парижское гетто. – Французский комментатор сообщает, что улица, названия которой не может вспомнить г-н де Шарлюс, называлась улицей Розовых кустов. Маркиз Феликс де Рошгюд в своем четырехтомном труде «Прогулки по всем улицам Парижа» (1910) пишет, что теперь она населена преимущественно евреями: «Это парижское гетто». Понятно, почему Шарлюс сравнивает ее с франкфуртским Judengasse, то есть еврейским переулком (нем.).

374

…нацию… давшую миру Спинозу. – Вероятно, Шарлюс восхищается Барухом Спинозой (1632–1677) главным образом потому, что этот философ был изгнан из амстердамской синагоги за сомнения в подлинности священных текстов и под угрозой суда вынужден покинуть Амстердам.

375

Рембрандт (1606–1669) жил в Амстердаме в еврейском квартале, дружил с соседями – раввинами Менассе бен Израилем и Мортейрой. Как известно, Рембрандт создал много портретов своих соседей по кварталу и оставил множество рисунков местной синагоги.

376

…тот странный еврей, что сварил гостии… плоть Господа нашего. – В «Новой хронике» флорентийского хрониста Джованни Виллани (1274(?)–1348) рассказывалось, как в 1290 г. французский еврей-ростовщик Джонатан попытался уничтожить гостию. Когда он ее проколол, из гостии полилась кровь, а когда стал ее варить, она превратилась в мясо. Еврея сожгли, а на том месте в 1294 г. построили часовню, которая быстро стала местом паломничества благоверных христиан.

377

…Месье, которого так звали… и так далее… – Имеется в виду Филипп I, герцог Орлеанский (1640–1701), сын Людовика XIII и Анны Австрийской, младший брат Людовика XIV; имел титул «Месье», как единственный брат короля. Его связывали предосудительные отношения с шевалье де Лорреном и другими «миньонами»; регентом при малолетнем короле Людовике XV был не он, а Филипп II, также герцог Орлеанский, в 1715–1723 гг.

378

Эрембальд – легендарный основатель мифического Арамбувиля. Роберт Гискар (или Гвискар; ок. 1015–1085) один из нормандских авантюристов, основавших Неаполитанское королевство.

379

…Kairé… – До свидания (греч.); дословно это выражение означает «радуйся».

380

Четвертая глава «Содома и Гоморры II» под заголовком «Странная и мучительная причина плана женитьбы» была первоначально опубликована в журнале «Intentions» («Намерения») № 4 за апрель 1922 г.

381

…он вернулся на родину отомстить за убийство Агамемнона… – В «Одиссее» Гомер рассказывает, что на восьмой год после убийства Агамемнона его сын Орест отомстил за смерть отца своей матери Клитемнестре и ее любовнику Эгисту:

…и в то же

Время Эгист совершил беззаконное дело в Аргосе,

Смерти предавши Атрида, – народ покорился безмолвно.

Целые семь лет он властвовал в златообильной Микене;

Но на осьмой из Афин возвратился ему на погибель

Богоподобный Орест; и убийцу сразил он, которым

Был умерщвлен злоковарно его многославный родитель.

Пир учредив для аргивян великий, свершил погребенье

Он и преступнице матери вместе с Эгистом презренным.

(«Одиссея», песнь третья, ст. 312–310, пер. В. А. Жуковского)

382

…акустический аппаратик с Выставки 1889 года… – Здесь Пруст ошибается: на Всемирной выставке 1889 г. в павильоне Генерального телефонного общества были уже выставлены весьма сложные аппараты, например, телефонный коммутатор на 3000 абонентов. Среди прочих там было устройство под названием «театрофон», в котором телефон был соединен с фонографом Эдисона, позволявшее слушать на дому музыку из основных концертных и театральных залов Парижа. Этим «театрофоном» с удовольствием пользовался Пруст.

383

…на этюде Эльстира, изображавшем закат. – Эльстир подарил хозяину ресторана в Ривбеле картину «Закат на море» («Под сенью дев, увенчанных цветами»).

384

…я видел тогда… – …следовала не ночь, а новый день. – Марсель видел рассвет из поезда, когда впервые ехал в Бальбек (там же).

385

«…Здесь всегда увядает сирень»… – Это первая строка стихотворения известного поэта-парнасца Рене-Франсуа Сюлли-Прюдома (он был первым в мире нобелевским лауреатом по литературе) «Ici-bas tous les lilas meurent» («Здесь всегда увядает сирень»), которое положила на музыку Полина Виардо, не менее знаменитая певица, педагог и композитор. Вероятно, Мари Жинест знала скорее песню, чем стихи.

386

…В путанице ночного тумана… сцена, дрожащая от холода и пустынная… – Французский комментатор находит в этом пассаже близость со строками стихотворения Бодлера «Предрассветные сумерки»: «Дрожа от холода, заря влачит свой длинный / Зелено-красный плащ над Сеною пустынной» (пер. В. Левика).

Content

Марсель Пруст
Содом и Гоморра

От переводчика

Часть первая

Часть вторая

Глава первая

Перебои сердца

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Примечания