Ясмин Шакарами

Дождь в Токио

Original title: Tokioregen, by Yasmin Shakarami

© 2023 by cbj Jugendbuch Verlag a division of Penguin Random House Verlagsgruppe GmbH, München, Germany.

Автор

Ясмин Шакарами родилась в 1991 году в Мюнхене. Её мать – венгерка, а отец иранец. После окончания школы Ясмин жила в Токио и в марте 2011 года стала свидетельницей большого землетрясения Тохоку. Это событие сыграло решающую роль в её жизни и показало, что происходит, когда в высокоорганизованном многомиллионном городе вдруг воцаряется хаос. В Мюнхене Ясмин изучала философию с упором на этику. После выпуска она основала школу немецкого языка, литературы и философии в Канаде, в Ванкувере. Сейчас она снова в Мюнхене, где в 2021 году получила городскую литературную стипендию. «Дождь в Токио» – её дебютный роман.

Вам, Каталина и Мехи (мои защитники),

Дэну (моё сердце),

Мишель (моя союзница),

Антье Бабендерерде (моя чудотворница),

Михай Франка (мой герой)

Пролог

Токио превратился в дикого зверя, желающего порвать свои оковы. Город живой, такой же живой, как и пробудившая его сила. Никогда не думала, что стану свидетелем подобной катастрофы. Внезапно всё перевернулось – а я оказалась в эпицентре событий. Природа наносит ответный удар, и даже мегаполис вроде Токио не выстоит против её чудовищной силы. Мы все проиграли.

И я давно сдалась бы, только вот знаю, что где-то там он ждёт меня. Я должна его найти. Должна. Он сделал меня полноценной. Показал, кем я могу быть, если веду себя храбро. Я должна найти его, потому что была найдена им, когда потерялась сама.

Из головы не выходит наш первый поцелуй. В трёхстах метрах над нами – волшебные неоновые огни Токио. В тысячах световых лет над нами – звёзды. Это было обещанием.

Майя, ты очень мне нужна. Вместе мы сила. Только с тобой я отважусь на эти необычные поиски. Ты ведь знаешь, как он мне дорог. Выбора нет: пусть даже это означает, что я окажусь в большой опасность.

Однажды он сказал, что настоящие чудеса созданы для таких времён. Он прав. На противоположном конце земли, в городе, где живут тридцать восемь миллионов человек, мы нашли друг друга. И сделаем это снова.

Я должна его найти.

1

Ирассяймасэ

Паника нарастает медленно, но верно. Через пятнадцать минут я встречаюсь с принимающей семьёй у магазина одежды UNIQLO. Судя по гугл-картам, от цели меня отделяют две минуты пешком и сто семьдесят метров. Ничего сложного или совершенно невозможного, но в чём беда: я нахожусь посередине самого загруженного в мире вокзала – а именно в Токио, самом большом городе-миллионнике. И вокзал звучит как величайшее преуменьшение века, которое заставляет бестолковых жертв вроде меня поверить, что у девчонки с шестнадцатилетним жизненным опытом есть шанс здесь правильно сориентироваться. Полный провал. Станция Синдзюку – пропитанный неоном колос, где пятьдесят три платформы и, без шуток, двести выходов. Похоже на бесконечный уровень в видеоигре! Уже полтора часа я пытаюсь выбраться из лабиринта тоннелей, но меня всё глубже затягивает в шумное нутро вокзала: рестораны, круглосуточные магазинчики, бутики, газетные ларьки, парикмахерские, игровые зоны, закусочные, магазины одежды, книжные магазины, сувенирные лавки, цветочные киоски, кабинки для курения и караоке-бары. Повсюду яркий китч и гигантские рекламные вывески, на которых наперегонки мелькают крикливые надписи.

Чувствую себя совершенно потерянной. Руки и ноги сковывает изнуряющая усталость. Готова поклясться, здесь, в металлических недрах земли, гравитация в три раза сильнее, чем наверху. На руках вздулись волдыри. Моему чемодану тоже надоели эти издевательства: он протестующе стучит колёсами и дребезжит. Он битком набит вещами, которых должно хватить на год, и давно бы лопнул, если бы папа не замумифицировал его с помощью целого мотка клейкой ленты.

Десять минут.

Говорят, через станцию Синдзюку ежедневно проходит около четырёх миллионов путешественников. Такое впечатление, что, в отличие от меня, все точно знают, куда идут. Толпа течёт пёстрым потоком, быстро и плавно, каждое движение словно отрепетировано. Только я постоянно останавливаюсь, меняю направление и привношу хаос в этот своеобразный порядок.

Куда?

Шестерёнки у меня в груди накалились – так сильно стучит сердце. Ещё я зверски голодна, но одновременно мучаюсь тошнотой от перевозбуждения, поэтому за несколько часов не съела ни кусочка. Вдруг я никогда не найду принимающую семью? Снова этот жгучий иррациональный страх, магазинный страх, который испытываешь в детстве, когда мама неожиданно исчезает за полкой с джемами. Только в моём случае полка с джемом – это океан, а магазин – вокзал, изо всех сил старающийся меня поглотить.

Коротко о моих злоключениях: я совершенно одна в Токио, городе, в котором никогда не бывала, в незнакомой стране, на континенте в тысячах километров от родного дома (или в тринадцати часах мучительного перелёта между двумя болтливыми пенсионерками). И самое странное – я здесь добровольно.

Месяц назад меня выбрали для учёбы по обмену в Японии. Три эксклюзивных места, одно из них – в Токио. Раньше программа распространялась только на Европу, поэтому новёхонькое предложение целый год учиться в японской школе стало настоящей сенсацией. Желающих было много. В учёбе я не блистала, поэтому до сих пор не понимаю, как вытянула этот заветный золотой билет. Подозреваю, что мои переутомлённые учителя и растерянные родители однажды в полнолуние собрались на тайное заседание и решили, что пришло время отправить инопланетянку на родную планету. Путешествовать по периферии космоса со скоростью света пока невозможно, поэтому в качестве альтернативы выбрали другой конец земли.

Сложно их осуждать. Я уже давно не вписываюсь ни в свой класс, ни в родную семью. С этим мне всегда было непросто, но позапрошлым летом всё изменилось окончательно и бесповоротно. С тех пор жизнь полетела в тартарары. В моём случае – в глубокую тёмную яму с одним единственным лучиком света: надеждой уехать очень и очень далеко.

В тринадцать лет я увлеклась аниме. Особенно меня покорили волшебные творения студии «Гибли». В четырнадцать лет я прочитала свой первый роман от японского автора Харуки Мураками и сразу влюбилась. Япония быстро превратилась в тайное убежище, страну грёз, и я твёрдо решила, что, окончив школу, обязательно посещу этот остров в Тихом океане. Готовясь к путешествию, которое ждало меня когда-нибудь, я много месяцев усердно учила японский язык.

Моя мечта сбылась гораздо раньше и очень неожиданно, но вот парадокс: в реальности я избегала всего неизвестного. Когда-нибудь звучит отлично, сейчас вгоняет в панику. Скажем так, я – пылкая, отважная, любознательная путешественница, не желающая покидать свою однотонную тихую скучную комнатку. «Мечтательница», – говорили родители, но это чересчур романтичный диагноз для моей бурной бездеятельности. Даже друзей я раздражала. Все вокруг помешались на идее постоянно пробовать что-нибудь новенькое (новые люди, новые кафе, новая музыка, новый цвет волос, новое, новое, новое…), а мне перемены даются тяжело. Отменить встречу в последний миг – по моей части.

В следующем месяце мне исполнится семнадцать лет. Я глубоко убеждена: времени на то, чтобы выбраться из тесного, липкого, ужасно уютного кокона собственных фантазий, остаётся ничтожно мало. Вот почему отказаться от Токио было никак нельзя. Вдруг это путешествие – мой последний шанс. Мне нравятся плюсы одинокой жизни, но умереть девственной затворницей не хочется.

Пять минут до назначенного времени.

На языке горчит. Кажется, что я магическим образом притягиваю пыль со всего вокзала. Из-за ледяного воздуха, струящегося из тёмных вентиляционных решёток, по спине бегут мурашки, но под мышками расплываются пятна пота. Предпочитаю не думать, чем пахну. Дезодорант отобрали на таможне – будто бомба опаснее моих взмокших подмышек…

В регистрационном формуляре я отметила, что приёмной семье не нужно встречать меня в аэропорту, и теперь горько об этом жалею. Целью было как можно меньше общаться с людьми. Типичная я. И, что тоже типично, это тщательно взвешенное решение даёт мне пинок под зад.

Может, позвонить домой? А дальше? Рыдая, умолять родителей забрать меня из Токио? Нереально. И в Германии сейчас ночь.

Что ж, перспектива через несколько минут остаться бездомной вынуждает меня спросить дорогу у прохожих. Всё верно: я ужасно зажатый человек. Особенно когда чувствую себя неуверенно (то есть почти всегда).

Я останавливаюсь у небольшой кафешки. На витрине – поблекшие пластиковые торты, ядовито-зелёная мишура и целая армия машущих лапками котиков удачи. Чудаковатый интерьер отлично подходит хаосу, бушующему внутри меня. За спиной официанты весело щебечут «ирассяймасэ!». Здесь, в Японии, это слышишь всякий раз, приближаясь к ресторану, кафе или магазину. В переводе с японского ирассяймасэ означает «добро пожаловать». Надо привыкнуть, как напористо, звонко и воодушевлённо выпаливают это слово японцы. Тот, кто предпочитает держаться тише воды ниже травы, очень страдает от таких восторженных датчиков движения.

Мимо проносится сто человек в секунду. Я высматриваю потенциальную жертву. В документальных фильмах львы используют эффект внезапности, чтобы найти слабейшую добычу. Ладно, закрою глаза, и вперёд.

– Сумимасэн! – пронзительно кричу я, слепо метнувшись в расплывчатую толпу.

Со знанием японского языка всё хорошо – пока говорю я. Из речи носителя мне частенько удаётся понять только слово «вокзал». Лучше перейти на английский:

– Простите, не могли бы вы мне помочь?

Поразительно, но примерно шестеро японцев останавливаются и образуют идеально ровный круг со мной и чемоданом по центру. Дружелюбные улыбки на лицах, выражающих мягкое, доброжелательное ожидание.

Сглотнув ком в горле, лепечу:

– Я ищу магазин одежды UNIQLO, но не знаю, какой выход к нему ведёт.

Сочувствующие кивки. Короткая беседа, то и дело мелькает незнакомое слово гаидзин. Наконец, из круга выступает мужчина в начищенном деловом костюме. Остальные резко разбегаются, кто куда, будто разговора никогда и не было.

– Китэ́ кудасай, – говорит незнакомец, поманив меня обеими руками.

– С-спасибо, – выдавливаю из себя я и спешу за ним.

Налево к эскалатору, направо через турникет, снова налево, ещё эскалатор, эскалатор, эскалатор, лифт, эскалатор – и вот мы в холе, откуда щупальцами расходятся длинные неоново-жёлтые тоннели. Я почти уверяюсь, что попала в неразрывную бесконечную петлю, в симуляцию, которая пошла наперекосяк.

Но тут раздаётся радостное: «UNIQLO!» Незнакомец останавливается и, сияя улыбкой, неопределённо машет в сторону выхода 9 (показывать пальцем в Японии невежливо). Я рассыпаюсь в благодарностях, чувствуя невероятное облегчение. Незнакомец прощается со мной поклоном и громким «гамбаттэ!», что переводится как «удачи!»

Выдохнули. Следующая станция – Принимающая семья.

До нашей первой встречи шестьдесят секунд. Поднимаясь на эскалаторе к поверхности земли, я мысленно пробегаюсь по именам: хозяйку зовут Хана Накано, хозяина Киёши Накано. Оба представились в письме как ока-сан и ото-сан. Ока-сан – уважительное обращение к матери, ото-сан к отцу. Ещё у них есть дочь, Ая Накано. Ей недавно исполнилось семнадцать лет, и мы будем учиться в одном классе. Сын, Харуто Накано, младше. Вроде бы ему лет десять, он ходит в среднюю школу. Надеюсь произвести хорошее первое впечатление. Очень надеюсь.

Нервно тереблю толстовку, купленную специально для длинного перелёта.

Не смотрелась в зеркало с тех пор, как прилетела, но хотя бы волосы заплетены в болееменее приличную косу.

И вот лёгкие наполняет свежий воздух. Дневной свет. Нежный летний бриз, дрожащая тяжесть августовского зноя, запах влажного асфальта – всё это будоражит приятные чувства.

Наконец ступив на токийскую землю, готовая к финальному забегу, я вдруг замираю, как вкопанная.

Конечно, я исправно выполняла домашнюю работу, часами напролёт одержимо разбирала Токио по кусочкам, сканируя каждый вдоль и поперёк. Словно детектив, я досконально изучила гугл-карты, зазубрила расписание транспорта и запомнила иероглифические названия районов. Гик-уровень: эксперт. Я думала, что подготовилась ко всему… Никогда так не ошибалась.

Небоскрёбы из чёрного зеркального стекла и голографического серебра, увешанные пёстрыми рекламными вывесками, объёмными надписями и огромными мерцающими экранами. От каждого гигантского здания исходит магическое сияние, своеобразная аура из пульсирующего неона и электрических нитей. В тени между небоскрёбами скучают не слишком высокие дома: из-за клубов пара создаётся иллюзия, что они двигаются. Их окна сверкают подобно кошачьим глазам, а фасады будто покрыты огромными металлическими чешуйками. Места в первом ряду занимают крошечные лачуги всевозможных цветов и форм, яркие, как пластмассовые игрушки. Одни походят на НЛО или футуристические телефонные будки, другие – на огромные жвачные пузыри и галактические храмы. Воздух наполнен сиянием, и, хотя сейчас белый день, в необычном освещении живёт таинственная темнота.

Я с трудом отрываюсь от потрясающего вида. Никогда не видела ничего подобного, даже не представляла, ведь Токио – город, превосходящий любое воображение.

Собрав по кусочкам взорвавшийся, перевозбуждённый разум, я сосредотачиваюсь на миссии: дыхание – UNIQLO – принимающая семья.

Магазин одежды находится на другой стороне улицы, прямо напротив меня. Схватив дорожный чемодан (он неожиданно умолк), пускаюсь бежать. И сразу обращаю внимание: в Токио все носят при себе зонтики, чтобы защититься от солнца. Зонтики самые разные, один игривее и красочнее другого.

И ещё: образ каждого прохожего уникален. Я единственная в однотонной одежде.

Светофор чирикает, точно птица, когда загорается зелёный. Я со всех сторон окружена звуками, и сложно понять, что именно их издаёт: скрежет и дребезг, механическое чавканье, ритмичные мелодии, наверное, из каких-то динамиков, забавные мультяшные голоса, раздающиеся откуда-то сверху, и непрерывный гул, можно сказать, сердцебиение города. В Токио каждый атом взрывается от переполняющей его энергии.

– Малу-сан!

С первого раза услышать собственное имя в лабиринте незнакомцев – чистая удача. Это придаёт мне сил.

– Малу-сан! Коннитива!

Вот они! Ока-сан в элегантном розовом кимоно. Ото-сан в штанах цвета хаки и забавной гавайской рубашке. Харуто в чём-то похожем на наряд детектива Конана [1]. И Ая.

Сразу и не опишешь, во что именно одета Ая. Мне не хватает ума понять, что именно я вижу. Без понятия, какой реакции от меня ждут. Шока? Восторга? Или нужно сделать вид, что наряжаться как сумасшедшая наёмная убийца-шпионка – это совершенно нормально?

Брутальные сапоги на высокой платформе и со шнуровкой, пушистая мини-юбка с принтом под коровью шерсть, серебристый топ (наполовину рыцарские доспехи, наполовину алюминиевая фольга) в сочетании с длинным бежевым тренчем и беретом из серо-зелёного твида. Чёрные зеркальногладкие волосы до бёдер. Перчатки без пальцев из потёртой кожи и сумочка в форме револьвера.

– Привет, Малу, – небрежно бросает Ая, поправив солнцезащитные очки-вайфареры. Красные губы изгибаются в намёке на усмешку. Затем она кланяется, и вся семья следует её примеру.

– Додзо ёросику онэгайсимас, – тараторю я. Это вежливое приветствие, что-то вроде «приятно познакомиться».

Я глазела на Аю слишком долго и слишком пристально, поэтому теперь сгибаюсь в особенно уважительном поклоне.

Бумс!

С силой отбойного молотка я стукаюсь головой о выдвижную ручку чемодана. Харуто громко прыскает, но затихает под строгим взглядом отца.

– Ты не ушиблась? – озабоченно спрашивает мать семейства. По-английски она говорит с запинками, но я отлично её понимаю.

– Н-нет, всё в порядке, – вру я, густо покраснев и сморгнув слёзы, навернувшиеся на глаза.

За моим конфузом следует неловкое молчание, сопровождаемое нервным покашливанием и кряхтением. Вот стыд. Судя по кривой улыбке, Ая думает точно так же.

– Лучше отвезём Малу-сан домой! Она устала после долгого путешествия, – ласково треплет меня по плечу ока-сан.

Я глупо киваю.

– И проголодалась! – добавляет ото-сан, улыбаясь так сердечно, что его очки поднимаются до кустистых бровей.

Не придумав ничего остроумнее, я демонстративно потираю лоб и восклицаю:

– Ацуй дес!

То есть: «Мне жарко». О сказанном я сразу жалею: принимающие родители очень расстраиваются, будто лично несут ответственность за тропический климат Восточной Азии.

– Гомэннасай, – извиняется ото-сан. Ока-сан утаскивает его в сторону круглосуточного магазина.

– Ч-что происходит? – интересуюсь я у Аи с растерянным смешком.

Её глаза скрывают толстые чёрные стёкла очков. Непонятно, смотрит она на меня или нет – и это нервирует. Лопнув жвачный пузырь, она наконец холодно отвечает:

– Мы не хотим, чтобы гайдзин было жарко.

– Гайдзин? – переспрашиваю я.

Часто слышу это слово с тех пор, как прилетела.

– Неважно. Полагаю, ты из Германии?

– Д-да.

Ая вообще знает, что я её немецкая школьница по обмену?

– Я из Германии. Хотя уже начинаю в этом сомневаться. По ощущениям, я уехала оттуда целую вечность назад.

Молчание. Сложная публика.

– Навигатор, с помощью которого можно выбраться из этого проклятого вокзала, ещё предстоит изобрести. Двести выходов – и все норовят от тебя спрятаться. Клянусь, за последние двадцать минут у моих гугл-карт случилось выгорание.

– И всё же ты здесь.

Не слышу восторга.

– Ты говоришь по-немецки? – уточняю я на родном языке, понадеявшись, что Ая посчитает это интеллигентным.

Лёд становится ещё твёрже.

– Что? – спрашивает она на английском языке, скрестив руки на груди.

– Я поинтересовалась, говоришь ли ты понемецки. Эм… и задала вопрос на немецком.

– Я знаю, что это был немецкий. Мой друг на нём говорит.

– У Аи нет друзей, – злорадно заявляет Харуто, за что получает от сестры нагоняй на японском языке.

– Я подскажу тебе два-три слова. Поразишь своего друга.

Ура, губы Аи всё-таки трогает подобие улыбки! Но мой триумф длится недолго. Она быстро возвращается к роли неприступной загадочной шпионки. Токио отражается в её очках, будто недостижимый звёздный город.

А вот Харуто разглядывает меня с открытым ртом. Достаточно просто посмотреть на него, чтобы заработать кариес – такой он сладкий. Одетый в тёмно-синюю рубашечку, Харуто выглядит как профессор для радужных пони, а стрижка под горшок делает его особенно пухлощёким и забавным.

Харуто замечает, что я смотрю на него с не меньшим интересом, и спрашивает на впечатляюще хорошем английском языке:

– Хочешь познакомиться с моими друзьями?

– У Хару нет друзей, – весело фыркает его сестрица.

Малыш пихает её в бок. Снова спор на японском языке, однако стоит Ае приобнять Харуто за плечо, как воцаряется мир.

– Я с удовольствием познакомлюсь с твоими друзьями, – торжественно объявляю я. – И с твоим приятелем, Ая.

Та молчит. Я словно на краю чёрной дыры – неприязнь Аи настолько ощутима, что меня затягивает в её глубину.

Только я собираюсь извиниться (хотя и не понимаю, за что), как тут прибегают принимающие родители с полными пакетами. Через секунду я сжимаю розовый карманный вентилятор в одной руке и розовый зонтик в другой. Но это не всё: ока-сан заботливо надевает на меня розовую шляпу и розовые солнцезащитные очки (даже стёкла розовые). Затем настаёт черёд отосана: он с гордостью демонстрирует бутылку воды, холодный чай, крем от загара (фактор защиты 50), веер – кто бы мог подумать – розового цвета и батарейки для карманного вентилятора.

Чувство благодарности смешивается с полной растерянностью.

– Б-большое спасибо. Это было совсем необязательно.

Ото-сан открывает бутылку воды, и я послушно пью.

– Большое, большое спасибо.

Ока-сан включает карманный вентилятор и открывает зонтик.

– Правда, спасибо тысячу раз.

Харуто прыскает мне в лицо солнцезащитным кремом, и все весело хихикают. Я тоже громко смеюсь: несмотря на этот набор для выживания в Сахаре, голова у меня горит огнём.

2

Гайдзин

Никогда не спала так крепко и так хорошо. Никаких мыслей и снов, лишь невесомая темнота. Провалялась в нокауте целых десять часов: скорее полумёртвая, чем полуживая. Я проснулась некоторое время назад, но неподвижно лежу на футоне, уставившись в потолок. «Я в Токио, – доносится из сумеречного леса сознания. – Нет, я не готова»! Со вздохом закрыв глаза, представляю, что нежусь в своей уютной широкой кровати в Германии. Без шансов. Ничто большое в мою новую комнату не вписывается, даже воображаемая мебель. Я обитаю в миниатюрном мирке: крошечный письменный стол, крошечный табурет, крошечный комод, крошечные полки, крошечный матрас (не позволю громкому слову «футон» себя обмануть!), крошечные подушки, крошечное одеяло – всё крошечное и каким-то невероятным образом ещё складывается, сворачивается, уменьшается…

Семья Накано живёт в доме в Сендагае. Это спокойный, идиллический район, на фоне небоскрёбов Синдзюку он сверкает, как водяные брызги. Район Сибуя, знаменитый своим пешеходным переходом и никогда не утихающей жизнью, находится в двух станциях отсюда. Ещё совсем рядом находится квартал Харадзюку, ультимативный центр дерзкой моды и косплея.

Какой гигантский мир начинается за воротами – и какое всё маленькое внутри дома.

Сестра и брат Накано делят общую комнату. Судя по тому, как Ая закатывает глаза, мне досталась бывшая детская Харуто. Кухня и гостиная объединены, раковину и плиту приходится высматривать под микроскопом, но бытовая техника самая современная. Спальню родителей во время (очень короткой) экскурсии по дому мне не показали. Остаётся ванная – и одна мысль о ней внушает ужас.

Каждый слышал об овеянных легендами высокотехнологичных японских туалетах, но я не догадывалась, что воду в унитазе можно слить только имея докторскую степень. Если на земле и есть чистое зло, воплощение самого дьявола, то это японские туалеты. За вечер я дважды отважилась приблизиться к унитазу и оба раза попала под удар. Щебет птиц, нагретый стульчак, сушка для тела – свой единственный околосмертный опыт я получила, справляя нужду.

Что-то скребётся в дверь.

Я распахиваю глаза. Вот и всё: настоящее меня настигло. Такой город, как Токио, не ждёт. Бросаю взгляд на телефон – ух ты, уже половина двенадцатого. Странно, но до сих пор я не слышала ни звука. Принимающая семья ещё спит? Вряд ли. С другой стороны, сегодня воскресенье… кто их знает.

Что-то снова скребётся в дверь с тихим мяуканьем.

На душе теплеет. Вчера я то и дело слышала слово нэко – у Накано есть кошка! Быстрее ветра скатываюсь с матраса и чуть-чуть приоткрываю дверь. Достаточно узенькой щёлочки: кошка, превратившись в неизвестную жидкость, юркает в комнату так стремительно, что я различаю лишь смутную тень.

Обычно в Японии всё выглядит очень миленько и приторно сладко, поэтому я ожидала увидеть пушистый комочек с круглыми глазками. Но господин Нэко, по-королевски раскинувшийся на футоне, заставляет меня испуганно вскрикнуть. Пухлый, морщинистый, уродливый лысый кот с жёлтыми глазами ящерицы и по-вампирски острыми клыками. А ещё эти бубенцы! Любому нормальному человеку такое зрелище нанесёт непоправимый ущерб (особенно до первой чашки кофе).

Монстр мяукает – звук напоминает кряканье инопланетной утки.

– Забудь.

Снова мяуканье, громкое и жалобное.

– Кыш отсюда!

Истерическое, мелодраматическое нытьё.

– Ладно-ладно, поняла! Не буди весь дом!

Сев, глажу кота по лысым жирным бокам, похожим на рулетики из бекона. Он мурлычет и пускает слюни на мою подушку.

– Это Братто Питто, – раздаётся тихий голос.

Харуто стоит в дверях, застенчиво опустив глаза в пол.

– Доброе утро, Харуто, – улыбаюсь я. – Входи.

– Охаё годзаимас, Малу-сан, – с этими словами Харуто осторожно входит в комнату, более изящный и степенный, нежели его лысый домашний тигр. – Можешь звать меня Хару.

Сев на футон рядом со мной, он чешет кота под двойным подбородком.

– Тебе хорошо спалось?

С каких пор десятилетки стали такими вежливыми?

Справившись с неожиданной потерей речи, отвечаю:

– Да, я отлично спала. Спасибо.

– Ока-сан приготовила завтрак. Я провожу тебя на кухню, если хочешь.

Я таю.

– О, это так здорово! Умираю с голоду!

– Пэкопэко, – хихикает Харуто, поглаживая живот. – Мы говорим «пэкопэко», когда очень голодны.

– Хотелось бы мне говорить по-японски так же хорошо, как ты говоришь по-английски. Выучил в школе?

– Нет, у няни, – смущается Хару. – Не переживай, Малу-сан, я помогу тебе освоить японский язык. Гамбаттэ!

Всегда считала маленьких детей надоедливыми, но теперь от всей души желаю стать для Хару лучшей подругой. Он такой очаровашка!

Видимо, Братто Питто нравится быть единственной и бесспорной звездой, поэтому он удаляется, гордо задрав хвост и тряся бубенцами.

– Прости, – бормочет Харуто. – Он очень ранимый, особенно когда не одет.

– Ничего. Мне бы тоже не понравилось разгуливать голышом, – смеюсь я, чувствуя, что нервозность постепенно отступает. – Сейчас быстренько приму душ и приду на кухню.

– Хай, дайдзёбу дес! – подняв большие пальцы вверх, восклицает Харуто. Его улыбка ярко освещает маленькую комнатку.

Войдя в гостиную, я с удивлением обнаруживаю, что Накано уже давно проснулись. Все четверо тихонько сидят на узком диване и читают: ока-сан книгу, ото-сан газету, Ая модный журнал, а Харуто мангу. Из-за красивых нарядов они немного напоминают фарфоровых кукол. В потрёпанных трениках и одноцветной футболке я чувствую себя бродяжкой. Надо было высушить волосы феном или сделать простенький макияж…

Первой меня замечает Ая. Она ворчит что-то по-японски, и я снова слышу слово «гайдзин».

– Охаё годзаимас! Доброе утро, Малу-сан! – хором щебечут родители.

Ока-сан указывает на круглый обеденный стол:

– Пожалуйста, присаживайся. Ты наверняка голодна.

– Пэкопэко, – выдаю я, на что все (кроме Аи) воодушевленно аплодируют.

Через минуту ока-сан выплывает из кухни, держа в руках поднос с божественно пахнущими блинчиками, и глаза у меня наполняются слезами. Я настроилась на типичный японский завтрак (рис и суп мисо, фу-фу-фу), но ока-сан оказалась знатоком европейских лакомств. Кофе с молоком, свежая клубника, хрустящий бекон и яйцо всмятку – она феей порхает туда-сюда, подавая одно угощение за другим. Братто Питто взбудоражено кружит у своей пустой миски и орёт, будто глубоководное чудовище. Одетый в жёлтый комбинезон, кот напоминает Пикачу – если бы Пикачу был персонажем фильма ужасов.

Проглотив два блинчика и выпив чашку кофе, я смущённо уточняю:

– А вы уже поели?

– Хай, но Малу-сан было необходимо выспаться. Долгое, долгое путешествие. Германия очень далеко, – отвечает ока-сан с пониманием, и я чувствую себя лучше. – Малу-сан хотела посмотреть Токио, да? Думаю, тебе уже не терпится!

– После еды покажу ей парк Ёёги, – небрежно произносит Ая, как компьютер, выплёвывающий неважную информацию.

Все очень удивлены.

– Здорово, – я пытаюсь улыбнуться.

Ая улыбается в ответ, быстро и вымученно.

Чем я насолила этой тупой козе?

При мысли, что мы целый год будем учиться в одном классе, блины в желудке превращаются в камень.

Жара покрывает улицы, словно цемент, размывая очертания домов. От асфальта тянется особый летний запах – смесь ностальгии и тоски, а на горизонте зелёным пламенем мерцают небоскрёбы. Вокруг почти никого. Так тихо, что я слышу лишь стрекот сверчков и монотонный гул, исходящий из бетонных животов зданий. Впереди – пёстрая мешанина из автоматов с напитками, кафе, мини-маркетов и покосившихся одноквартирных домиков, связанных друг с другом запутанными электрическими кобелями. И снова: белый день, но город излучает своеобразное таинственное свечение.

По спине под футболкой ручьём течёт пот. Мы идём всего двадцать минут, но меня уже накрыло странной усталостью. Может, виноват джетлаг. Я недоверчиво кошусь на Аю: как легко она ступает под палящим солнцем! В белом платье с пайетками она похожа на принцессу. Тёмные волосы заплетены в небрежную косу и украшены настоящими цветами. В этот раз Ая накрасила губы перламутрово-розовой помадой, отлично сочетающейся с матово-золотыми серьгами в форме сердец. Я в розовой шляпе (без неё ока-сан не выпускала меня из дома) выгляжу как последняя идиотка, а вот Ая держит в руках роскошный зонтик, который мог бы принадлежать самой английской королеве.

Мы почти не разговариваем. Ая немного рассказывает о районе (магазины, рестораны, транспорт), но я слишком взбудоражена, чтобы вникать в детали. Затем я философствую о погоде, и Ая скучающе поднимает глаза к небу. Она то и дело разглаживает платье, теребит косу и заглядывает в карманное зеркало, проверяя макияж. Неужели Ая тоже очень нервничает?

Ответ – да. Но не из-за меня.

У входа в парк Ёёги играет громкая музыка. На круглой площади веселится около тридцати человек. Чёрные кожанки, облегающие платья в стиле рокабилли, драные узкие джинсы и разноцветные ирокезы – один аутфит безумнее другого. Мощные звуки рок-н-ролла заряжают воздух электричеством, звучит песня «Heartbreak Hotel» Элвиса Пресли. Кто-то аплодирует, кто-то играет на невидимой гитаре, от толпы отделяется какая-то парочка и исполняет умопомрачительный танец.

Слово «ошеломление» недостаточно хорошо описывает мои чувства. Столько энергии и жизнерадостности! Я стояла бы здесь вечно в восхищённом оцепенении, не возьми Ая меня за руку.

Секундочку… я что, сплю?

Ая тянет меня прочь от дрыгающейся толпы к аллее высоких деревьев гинкго.

– Куда мы идём? – удивляюсь я.

Рука Аи холодная и влажная.

И тут мне всё становится ясно: на низкой покрытой мхом стене сидит парень, уткнувшийся в скетчбук. Он выглядит таким отрешённым, будто только что выпал из иного измерения. На нём изумрудно-зелёная юката, деревянные японские сандалии и белая винтажная бандана. Солнечные блики на чёрных кудрях сверкают подобно звёздам. В тени рукавов я замечаю тонкие линии таинственной татуировки.

– Коннитива, Кентаро-сан, – пищит Ая. От её бомбической самоуверенности не осталось и следа. – Гэнки дэс ка?

Кентаро-сан поднимает голову, и его взгляд пронзает меня ослепительной молнией. Глаза под веером густых ресниц блестят как золото и янтарь.

Я пялюсь на него – нет, скорее, разбираю, изучаю, анализирую и снова складываю воедино, – а он тем временем спрыгивает со стены и подходит к Ае. Они синхронно кланяются друг другу несколько раз, и я уже не таращусь на них, а странно посматриваю. Быстрый обмен японскими вежливыми фразами, сдержанный и уважительный, как на официальной встрече правительства. И вдруг Кентаросан поворачивается ко мне и прежде, чем я успеваю осознать происходящее, делает поклон.

Знаю, в Японии этот рыцарский жест в порядке вещей. Здесь не жмут друг другу руки, а кланяются. И всё же я очень смущаюсь и срываюсь: хихиканье с поросячьим прихрюкиванием быстро перерастает в истерический хохот.

– Ты чего? – в голосе Аи слышен ужас.

Без понятия, Ая. Возможно, всему виной моя чудаковатость или тот факт, что передо мной стоит джедай – будто это совершенно нормально…

Кентаро застывает в поклоне, ожидая, когда я поприветствую его в ответ.

Грубый тычок в бок от Аи кладёт конец приступу хрюканья. Я наконец кланяюсь (даже у лягушки это получилось бы более элегантно), пришибленная жгучим стыдом. Ая что-то бормочет себе под нос – и в очередной раз мелькает слово «гайдзин».

– Бесполезно сопротивляться неизвестному. Только проникнувшись Токио, ты действительно поймёшь, почему оказалась здесь.

Татуированный джедай говорит по-немецки? Напуганная, я не сразу беру себя в руки.

– Ч-что, простите?

– Отличный первый шаг к этому – не смеяться над приветственными ритуалами принимающей страны.

– Никогда так не делаю! – возражаю я. Под ложечкой неприятно сосёт.

– Значит, ты смеялась надо мной? – хмурится Кентаро.

Я бы извинилась – только вот в глазах у него пляшут лукавые озорные искорки.

Из моего приоткрытого рта не вылетает ни звука, и тогда Кентаро, пригладив юкату, сухо замечает:

– Нет, это не банный халат.

– Я… я знаю.

Он широко ухмыляется.

– Кстати, твой выбор шляпы тоже вызывает вопросы.

Меня как током ударило. Заводить новые знакомства всегда тяжело – особенно с надутыми, зазнавшимися, высокомерными, самовлюблёнными всезнайками, которые корчат из себя космических рыцарей.

– Я хотя бы не говорю в присутствии человека гадости.

Кентаро-сан наклоняет голову:

– Не понял.

– Гайдзин – так меня постоянно называют. Полагаю, это точно не комплимент?

– Ты права. Гайдзин переводится как чужак.

В горле собирается ком.

– Не принимай близко к сердцу. Я тоже когда-то был гайдзином. Моя мама родом из Германии. До десяти лет я жил в Берлине, а потом переехал в Японию.

Что ж, это объясняет его телосложение. Ростом он превосходит Аю, а меня выше на целую голову (в этой стране я попадаю под категорию гигантов, которым самое место в цирке).

Кентаро-сан переводит взгляд на танцоров, отплясывающих рокабилли-джайв.

– Поначалу сложно, но, если проявишь себя и Токио откроет свои двери – обретёшь рай. Второго такого города нет в целом мире.

Всё это время на лице Аи паника борется с надеждой. Побеждает страх перед дурными делишками немцев, потому что она встревает в разговор:

– Малу, это Кентаро-сан. Он учится в нашем классе.

Потрясающе, час от часу не легче. Меня осеняет: неужели Кентаро – тот самый немецкоязычный друг Аи? Её ухажёр?

– Рад знакомству, – переходит на английский язык Кентаро и подмигивает.

– Малу-сан и Кентаро-сан оба приехали из Германии. Теперь мы можем много общаться все вместе! – пронзительно кричит Ая.

Странно видеть её такой нервной и взбудораженной. Я выдавливаю из себя улыбку и киваю:

– Конечно.

Ещё раз окинув меня взглядом, Кентаро пожимает плечами и бурчит:

– Посмотрим.

Тошнит от него.

Кентаро и Ая снова интенсивно кланяются друг другу. Он возвращается обратно к стене, а Ая улыбается так блаженно, будто выиграла в лотерею. Она направляется в сторону парка, и я понуро бреду за ней.

Но, собрав в кулак всё мужество, всё-таки оборачиваюсь к Кентаро и заявляю:

– Вообще-то не я выбрала эту шляпу. И я ношу её… из вежливости.

– Как невежливо, теперь мне нечем тебя дразнить.

Кентаро улыбается, и в Токио вдруг становится тихо.

3

Сёганай

Дорогая Майя,

Уже и не вспомню, каково это, чувствовать, что идёшь в правильную сторону. Я совсем уверилась, что Токио – перевёртыш. Поворачиваешь налево, а получается отзеркаленное направо, спускаешься по лестнице, а на деле бежишь наверх. За домом № 712 следует дом № 3, от гугл-карт пользы столько же, сколько от морского огурца с соломинкой. Увы и ах, у меня недостаточно высокий IQ, чтобы ориентироваться по японским указателям. С тем же успехом можно обмотать голову фольгой и спросить дорогу у автомата с напитками. Зато я выяснила, что ощущение потерянности бывает перманентным. И ещё кажется, что ты совсем рядом. Я откуда-то знала, что ты будешь ждать меня здесь.

Завтра я пойду в школу: от одной мысли об этом становится дурно. Как пережить учебный год вместе с адмиралом Аей и не менее странными одноклассниками? Вот ты нашла бы решение и давно показала Ае, кто тут главный. Хотя её даже жалко. Полдня она тратит на подбор сумасшедших аутфитов, чтобы позже продемонстрировать их на Харадзюку (всё верно: я вписываюсь в суперстильный Харадзюку так же, как марабу в вольер с павлинами). День удался, если Аю сфоткал фэшн-блогер. Её инстаграм разрывается от оповещений, а барометр настроения несколько часов находится не в негативной зоне. В остальное время Ая – Снежная королева во плоти: красивая, но несъедобная. Не сомневаюсь, каждую свободную минутку вне гардеробной она судачит обо всех и обо всём. А я лёгкая жертва. В открытую Ая не подличает – нет, она действует подпольно. Это прячется во взглядах, язвительных комментариях.

Хотелось бы мне просто отпустить ситуацию. Не ломать голову, переживая, что подумают другие люди. Найти радость в потерянности. Быть похожей на тебя – сильной и мужественной.

«Бесполезно сопротивляться неизвестному. Только проникнувшись Токио, ты действительно поймёшь, почему оказалась здесь».

Не имею привычки цитировать всяких придурков, но почему-то эти слова не выходят у меня из головы. Признаюсь, я иногда о нём вспоминаю. Вспоминаю и чувствую непреодолимое желание стереть память. Уже сейчас могу заявить тебе, что этот тип – ходячая проблема!

Сёганай – мой новый девиз по жизни. В одном слове японцы изложили самую суть: прими то, что не в силах изменить, и живи безмятежно. Иными словами: shit happens, дерьмо случается. Move on, продолжай двигаться. Надеюсь, ты сейчас смеёшься.

– Малу, долго тебя ждать? – вопит Ая.

Дверь в доме тоньше пергамента, а она всё равно вопит.

Нажав «отправить», закрываю ноутбук – следующий раунд. Ая договорилась пообедать с подружками, и я иду с ней. Братто Питто чувствует, что я его недолюбливаю, поэтому (как и полагается профессиональному коту) целыми днями не отходит от меня ни на шаг и выжидающе пялится.

– Пять минуточек! Я скоро! – ору в ответ.

Дверь тоньше пергамента, а я всё равно ору.

Братто Питто раздражённо мяукает.

– Что? – шиплю я. – Слишком громко? Тогда кыш отсюда. Тебя наверняка ждёт шестой завтрак.

Кот посылает мне убийственный взгляд неоново-жёлтых глаз.

– Это взаимно, Брэд Питт. И подбери пузо, пожалуйста.

Я со стоном скатываюсь с кровати (поправка: с футона) и роюсь в шкафу в поисках подходящего наряда. Ясное дело, Ая снова оденется потрясающе, на её фоне я буду бледной тенью – и то если очень постараюсь. Выуживаю из кучи вещей голубую футболку и бежевые брюки. И вдруг замираю, заметив красное праздничное платье, единственное яркое пятно в моей унылой коллекции.

– Ух ты, Малу-чан! Кирей! Так красиво! – в изумлении восклицает ока-сан. – Малу в цветном платье!

Восторженные аплодисменты.

Загадка, почему всё внимание краду я и моё скучное платье в горошек, когда Ая щеголяет в чём-то вроде сексуального наряда горничной – суперкороткая пышная юбочка и длинный до земли плащ как из «Матрицы». Волосы она заплела в косички и сделала два пучка оданго а-ля сейлор мун. Разумеется, обувь тоже эффектная: тяжёлые бронированные сапоги, такие же опасные и жёсткие, как и выражение лица Аи. Но почему-то все смотрят на меня, как на экзотическую зверюшку из джунглей.

– Не забудь после прогулки отвести Малу в магазин, чтобы купить школьную форму.

– Хай – недовольно бурчит сестрица, а мне ужасно хочется запрыгнуть в высокоскоростной японский поезд и умчаться в противоположном направлении. Ая предложила пообедать с ней и её подругами Рио и Момо, и я, идиотка, с радостью согласилась.

Перед выходом из дома я напоследок глажу Братто Питто (лысый кот знает, как пользоваться помощью зала) и прощаюсь с ока-сан полу-элегантным поклоном. Мне на голову снова водружают розовую шляпу: так ни один из тридцати восьми миллионов жителей Токио не проглядит немецкую Годзиллу.

Едва мы выходим на серебристый полуденный свет, земля под ногами шевелится. От неожиданности я не сразу понимаю, что происходит. Низкий гул спускается откудато с неба. Асфальт оживает и становится мягким. Я замираю, как вкопанная, и, хотя в следующую секунду всё прекращается, в панике вскрикиваю.

Ая в недоумении оборачивается ко мне:

– Ты чего?

– Это землетрясение? – я задыхаюсь от испуга.

– Да, здесь постоянно потряхивает, – спокойно объясняет Ая.

– В смысле постоянно?

– В Токио землетрясения происходят каждый день. Иногда по несколько раз. Под нами четыре тектонические плиты, которые сталкиваются друг с другом, – Ая хмурится. – Ты не знала?

– Знала, – сквозь слёзы шепчу я. – Но это всё равно пугает до чёртиков!

– Понятно. Так ты идёшь? Мы опаздываем.

– Боже мой, это было землетрясение! Настоящее землетрясение!

– Не последнее для тебя.

Во мне закипает ярость.

– Уж прости, у меня нет твоего спокойствия! Там, откуда я приехала, земля не превращается в трясущуюся вату.

Ая подходит ближе: уверена, сейчас она вытащит из кармана плаща огромный лазерный пистолет и меня поджарит. Но вместо этого принимающая сестра сжимает мои руки и шепчет:

– Не бойся землетрясений. Большинство из них совсем не ощущаются. Ничему не по силам так быстро разрушить Токио.

И сразу же происходит второе чудо: Ая улыбается.

Я в полной растерянности и какое-то время не подаю признаки жизни. Медленно скольжу взглядом по величественным зеркальным башням, мирно греющимся на солнце. Свет в тысячах окнах сейчас не горит, отчего кажется, будто здания дремлют. Невозможно представить, что недавно произошло землетрясение. И Токио вдруг предстаёт неуязвимым сверхъестественным существом, которое проспит даже землетрясение.

Район Харадзюку, где мы встречаемся с подругами Аи, напоминает кулёк с разноцветными конфетами. Освещение здесь какое-то радостное, запахи сладкие, даже шум звучит так, будто доносится из огромной коробки с игрушками. На многолюдных улицах нет чётких граней, одна пышная мягкость и воздушная милота. Каждый ресторан, каждый магазин, каждое кафе декорировано очень сладко – эдакий Шларафенланд для взрослых детей с сумасшедшим чувством стиля. Костюмы, парики, ботфорты, щедро украшенные глиттером, неоном и кружевом, в сочетании с всевозможными аксессуарами и причудливыми дополнениями в виде плюшевых игрушек, кошачьих ушей, собак-роботов и даже настоящих змей – список диковинок можно продолжать бесконечно. Не сомневаюсь, в Харадзюку найдётся даже то, чего быть не может.

Мы сидим на коленях в закусочной, вокруг бегают полураздетые официанты, похожие на каких-то волшебных матросов, но я уже ничему не удивляюсь. Играет энергичная попмузыка, пронзительно звенят кассовые аппараты. Полная сенсорная перегрузка. Но всё моё внимание приковано к тарелке, в которой плавает скользкая лапша-рамэн с ещё более скользкими грибами шиитаке. Катастрофа предопределена. И все смотрят на меня.

Стремясь отсрочить разрушительный исход этой дегустации лапши, я говорю:

– Слышала, если палочки в еде стоят, это к несчастью.

– Ты не голодна? – нетерпеливо интересуется Момо.

– Г-голодна.

– Невкусно? – допытывается Рио, тихо рыгнув в бумажную салфетку. Она уже поела – определённо новое достижение для книги рекордов Гиннеса.

Я люблю рамэн, но обычно ем традиционные японские блюда вилкой и ложкой (и без свидетелей), потому что проще протащить циркового льва через горящее кольцо, чем донести лапшу до рта.

– Показать тебе, как есть рамэн?

Не знаю, чем я провинилась в прошлой жизни. Видимо, сотворила что-то ужасное, ведь подружки Аи – точно последствие плохой кармы. Самое мерзкое, что они обе учатся со мной в одном классе. Наивная! Понадеялась, что Ая и её парень будут единственной проблемой. Как говорится, всегда может стать хуже.

– Дайдзёбу, всё хорошо, – уверяю я глухим голосом.

Момо хихикает, и длинные заячьи уши её кигуруми болтаются туда-сюда. Она смеётся всякий раз, когда я говорю на японском. Смеётся, когда я снимаю или надеваю розовую шляпу от солнца. Но особенно её веселит, когда за(д)умный японский туалет обдаёт меня фонтаном воды – и это очень неприятно.

– Оставь Малу в покое, обсудим вещи поважнее, – встревает Ая, и я наконец-то получаю шанс…

Одна лапша.

Вторая.

Третья.

Проклятье, как вкусно!

– Малу, ты вообще слушаешь? – голос Рио обрывает мой короткий и экстатический лапшгазм.

– Ч-что? – переспрашиваю я с набитым ртом.

Тяжело вздохнув, Ая объясняет очень деловым тоном:

– Сегодня ты получишь школьную форму.

– Да, – из носа течёт из-за горячего бульона, поэтому я не выдерживаю и громко сморкаюсь. – Не беспокойся, если у тебя есть дела поинтереснее, я схожу за формой одна. Магазин наверняка совсем рядом.

– А если онамадзу выскочит из-под земли и тебя проглотит?

– Она-кто?

Момо снова прыскает, прикрыв рот, и я решаю, что она просто невыносима – с кроличьими ушами и без них.

Ая бормочет что-то по-японски, и в мгновение ока дружеские посиделки по настроению превращаются в бизнес-встречу. После короткой, но многозначительной паузы она объявляет.

– Икемен работает в магазине со школьной формой.

– Может, просто назовёшь имя? – в замешательстве предлагаю я.

– Я говорю о Кентаро.

– Друг Аи, – поясняет Момо, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза.

– Понято. Я помню.

Все трое заговорщически пододвигаются ко мне.

– Ты должна кое-что разузнать.

– Пошпионить, – уточняет Рио, одетая во всё чёрное, как ниндзя – если бы ниндзя сменили свои костюмы на узкие джинсы и высокие каблуки.

– Тебе надо провести небольшое расследование, разведать обстановку. Ну, понимаешь, всё разнюхать.

Верные подчинённые совсем разгорячились.

– Вы оба говорите по-немецки, это преимущество. Ты сможешь его осторожно расспросить, вытащить наружу все тёмные секретики – как гайдзин у гайдзина.

Этот разговор мне нравится ещё меньше неумелых попыток прихлёбывать рамэн, поэтому я снова возвращаюсь к обеду.

– Просто спроси, что он думает… ну… обо мне, – голос Аи звучит на удивление подавлено. Неестественно прямая осанка и красные пятна в разрезе декольте выдают, как сильно она смущена. Бедняжка. Значит, джедай – слабое место Ледяной королевы, та самая сила, заставляющая её растаять.

Я тоже однажды втрескалась по уши, но это было очень давно. В Луку, лучшего друга хорошего приятеля Майи. Мы даже несколько раз целовались, пока его не зацепило что-то поинтереснее. Это меня ранило. С тех пор я не влюблялась – наверное, потому что было не до того. Раз всё так сложно, не стоит рисковать понапрасну. А ещё мальчишек не привлекают грустные пельмени, поэтому в моём случае быть одинокой легко и просто.

– Ладно, посмотрим, что получится сделать.

Глаза Аи неожиданно наполняются слезами, поэтому я торопливо добавляю:

– Он точно без ума от тебя! А кто нет? Ты такая красивая…

Существуют катаклизмы разрушительнее землетрясения. Неудержимые. Неукротимые.

Одно из них временами предстаёт в образе немки-недотёпы с палочками для еды. Она гораздо опаснее любых сил природы. Её зовут Малу. And Malu strikes again, и Малу снова наносит удар.

Ведь именно в эту секунду толстая лапша выскальзывает из палочек и плюхается обратно в горячий жирный бульон. Последствия катастрофические: в пятнах не только моё выходное платье, но и кигуруми Момо, и ниндзя-куртка Рио. Но это лишь сопутствующий ущерб. Настоящую трагедию я замечаю в последнюю очередь: три огромных коричневых кратера расползаются на безупречной блузе Аи с рюшами.

– О боже. Мне очень жаль! – задыхаюсь я, пока Момо симулирует полуобморочное состояние. Вскочив со стула, я тянусь через стол с салфеткой. – Мы выведем пятна!

Однако Ая в панике отшатывается – возможно, намереваясь схватиться за крест. Не мне её осуждать.

– Гомэннасай, – извиняюсь я на японском языке, виновато опустив голову.

Сестрица, взяв себя в руки, выдавливает самую кривую улыбку всех времён и хрипит:

– Сёганай.

Магазин со школьной формой оказывается крошечной деревянной постройкой, зажатой между двумя бетонными колоссами – сказочная нелепость. На старинной вальмовой крыше толстыми одеялами лежат тени: у самой земли солнечные лучи тусклые и тонкие. Густой тёмный плющ обвивает фасад и кажется, будто всё здание держится лишь благодаря ему. Из круглого окошка льётся слабое свечение, акварелью растекающееся по стенам. Перед входом чёрная деревянная арка. Она вся испещрена тёмно-алыми символами, блестящими подобно рваным ранам. Без сомнений, они описывают, какой жуткой смертью я сейчас умру.

Очень нервничаю. Этот домик будто из другого времени. Не удивлюсь, если он просто растает в воздухе – вместе со мной в его зачарованных недрах. Я нахожусь на территории джедая, отчего становится ещё неприятнее. Ая и Рио сидят в кафе на углу и ждут моего сообщения. Момо после моей лапшичной атаки, всхлипывая, уехала домой. Травма слишком глубока.

Помедлив, я иду к узкой двери, которая изо всех сил старается казаться незаметной. Сжав латунную ручку, вдруг вспоминаю, что всё ещё ношу на голове розовое несчастье. Гордиться тут нечем, но я быстро прячу шляпу в зарослях плюща.

Полная бессмыслица: магазинчик крошечный, однако для ненужного хлама места здесь предостаточно. Между заполненными вешалками я замечаю старинную мебель Честерфилд, барочное зеркало для переодевания, украшенные сундуки, книжный шкаф во всю стену и даже антикварную латунную ванну с цветочными горшками внутри. С потолка свисают гирлянды из разноцветных бумажных фонариков. Они беспокойно мерцают, из-за чего повсюду танцуют тени.

– А я всё думал, когда ты объявишься.

Спустя мгновение я замечаю в этом хаосе физических невозможностей Кентаро, который сидит за деревянным столом, заляпанным свечным воском. Сегодня он одет в синие джинсы Levi’s и в белую майку. Сразу бросается в глаза, как много у него татуировок: на руках, плечах и груди. Они сделаны так изящно, что напоминают карандашные рисунки.

– Тебе нужна школьная форма, правильно? – Кентаро останавливает взгляд на жирных пятнах на моём платье. – Лучше спрошу по-другому: сколько тебе нужно запасных комплектов?

Я знала, что Кентаро будет здесь, но его присутствие совершенно выбивает меня из колеи. Снова превращаюсь в золотую рыбку: открываю рот, закрывают рот, открываю, закрываю…

– Эй, приём? Язык проглотила?

Мысленно отвешиваю себе пощёчину.

– Нет. У меня просто был ужасно тяжёлый день.

– Сейчас два часа дня, – весело замечает Кентаро.

Соберись, Малу!

– Давай пропустим светскую беседу и перейдём сразу к сути?

Он улыбается:

– Я люблю прелюдию.

Скажи что-нибудь крутое – скажи что-нибудь крутое – скажи что-нибудь крутое.

– Прелюдия переоценена.

Ух ты.

Несколько секунд Кентаро наслаждается моим позором, а затем произносит с широкой усмешкой:

– Хорошо, тогда пойдём.

Несколько секунд стою на месте, молясь, чтобы сзади разверзлась пропасть, куда я бы сбросилась. Увы, ничего не происходит, поэтому я бреду за Кентаро с красными щеками и пылающими ушами.

Мы петляем по лабиринту из корявых деревец бонзай, жутких масок театра Но и выцветших настенных вееров, однако меня зачаровывает спина Кентаро. Удивительные создания с искажёнными лицами и бешеными глазами мелькают между лопаток. Если не ошибаюсь, подобные мотивы очень популярны у печально известной японской мафии. Каждый знает про таинственных боссов якудза, которые покрывали татуировками всё тело. Единственное различие: татуировки Кентаро чёрно-белые. Всё равно это более чем странно.

– Сегодня получишь летнюю форму. Она называется сэйлор фуку.

– Чей это магазин? – я очень рада, что Кентаро сменил тон на нейтральный.

– Акамуры. Обычно он прячется, когда приходят клиенты.

– Твой шеф прячется где-то здесь? – тихо недоумеваю я.

– Он немного своеобразный, предпочитает сливаться с интерьером. Не думай о нём. Пока он не покажется, здесь только мы двое.

По-моему, Кентаро изъясняется довольно странно: наверное, из-за того, что обычно говорит не на немецком языке, а на японском. И всё же от мыслей о боссе-хамелеоне, который бродит где-то рядом, мне не по себе. Какое дивное место.

Кентаро останавливается, и я, поглощённая решением новых загадок, врезаюсь в него.

Кентаро успевает меня подхватить. В завихрениях его радужки я вижу голубые точки – кусочки небес, заключённые в золотой янтарь. Он вдруг оказывается совсем близко.

– Прошу прощения, – лепечу я, отшатываясь. Сердце отбивает бурное барабанное соло.

– Кабинка для переодевания, – просто говорит Кентаро, указав на сомнительную конструкцию с балдахином.

– П-понятно.

– Я уже принёс твою форму.

По рукам бегут мурашки.

– Откуда ты знал, что я приду сегодня?

– Акамура увидел в магическом шаре.

Озадаченно моргаю.

– Мать Аи позвонила и рассказала, – Кентаро хмурится. – Я в курсе, что ты не любитель светских бесед, но у тебя точно всё в порядке? Выглядишь очень рассеянной.

В душе что-то шевелится. Почему-то мне хочется поговорить. И желательно обо всём и сразу.

– Если честно, меня напугало землетрясение. Раньше я с подобным не сталкивалась.

– Понимаю. Я тоже испугался, когда впервые почувствовал онамадзу.

– Погоди, сегодня я уже слышала это слово. Что оно означает?

– Онамадзу – причина, по которой земля трясётся.

– Ты имеешь в виду тектонические плиты?

– Я имею в виду гигантского сома, живущего под землёй. Мы чувствуем его движения, когда он приближается к поверхности.

К моему изумлению, Кентаро задирает майку и демонстрирует кожу над правым бедром:

– Вот онамадзу.

Я растерянно разглядываю бородатую рыбу с переливающейся чешуёй и хвостом, похожим на драконий. С ума сойти, какой у Кентаро пресс! Неудивительно, что Ая положила на него глаз…

– Онамадзу относится к ёкаям. Это демоны из японских мифов, – продолжает Кентаро, снова скрыв тату под майкой.

– И ты в такое веришь?

– Верю ли я, что под земной корой живёт волшебная рыба? Нет. Однако сомы в самом деле лучшая система раннего оповещения о землетрясении. Они бьют тревогу раньше сейсмометра. Будто у них есть какое-то шестое чувство.

Не собираюсь верить Кентаро, но его голос гипнотизирует.

– Что ж, завтра пойду в зоомагазин и куплю целый аквариум с этими плавающими детекторами. Может, надрессирую предупреждать об очередной вечеринке их старшего брата за сорок восемь часов до её начала, чтобы я успела убежать.

Кентаро со смехом качает головой:

– Не переживай, Токио – самый сейсмоустойчивый город в мире. Каждое здание спроектировано так, чтобы выдержать сильные подземные толчки. Гораздо важнее найти для тебя подходящую форму, потому что в этой стране мы с тобой тоже настоящие демонические создания. Мы – великаны.

– Очаровательно, – хмыкаю я.

В кабинке я отмахиваюсь от подвески из журавликов-оригами, колыхающейся на уровне моего лица – и вижу её. Новую школьную форму размера XXXL.

М-да.

С огромным трудом я со своим размером М втискиваюсь в коротенькую юбку. Даже гольфы на моих европейских икрах норовят разойтись по швам. На блузке с матросским воротничком я наконец-то сдаюсь. Три верхние пуговицы не застёгиваются, на животе ткань закручивается. В таком наряде невозможно учить математику!

– Мне… Блузка мала.

– Где? – кричит Кентаро из-за занавески.

Меня прошибает пот. Не дождавшись ответа, Кентаро смущённо прочищает горло:

– А, хорошо. Ясно. У нас есть костюмы побольше. Так, размер XXXX…

– Да-да, понятно, – рычу я.

Кентаро протягивает через шторку другую блузку.

– Лучше?

Смотрю в зеркало: мне не нравится. Не узнаю себя, и это очень смущает. Я выгляжу как сумасшедшая героиня фильма – нечто среднее между «Сейлор Мун» и «Гарри Поттером».

– Лучше, – похоронным голосом отвечаю я.

– Как юбка?

– Чересчур короткая.

– Это стандарт.

– Не хочу показывать так много кожи.

– Выйдешь, чтобы я увидел всё целиком?

Тяжело сглатываю. Глубокий вдох – выдох. Пытаюсь забыть, что мы будем учиться в одном классе…

Я выкатываюсь из кабинки, как цыплёнок из яйца, и Кентаро меняется в лице. Понятия не имею, что у него в голове, но сама от стыда почти теряю сознание.

– Секуси! Сугой секуси!

Я подпрыгиваю от испуга: из-за спины Кентаро вдруг показывается морщинистый старик. Он появился, как НЛО, внезапно и необъяснимо. Старик улыбается, демонстрируя впечатляющую беззубость. Из-за шелушащейся лысины и белой юкаты он выглядит как помесь волшебника с рептилией.

– Секуси! – снова восторгается старик (разве можно называть такое сексуальным?). Его речь похожа на икоту, а длинная борода вьётся как инопланетный кустарник.

– Ака… – голос подводит Кентаро. – Акамура сказал, что ты выглядишь прекрасно.

– Прекла-а-асна, – подтверждает старик, прищёлкнув языком.

– С-спасибо, – пищу я. На моих щеках можно жарить яичницу.

Только я пролепетала благодарность, диковинная реликвия из древних времён отвернулась и зашаркала к кассе. Моргаю – Акамура уже исчез.

– Удивительно. Старик никогда не показывается незнакомцам, – смеётся Кентаро. – Видимо, ты его очень впечатлила!

– Уверен, что он не персонаж сказаний? – понизив голос, осведомляюсь я. – Или спрошу иначе: у тебя есть татуировка с ним?

– Возможно.

Опасная улыбка – опасно прекрасная.

– Тогда покажи, – с вызовом предлагаю я, но вся смелость улетучивается, когда Кентаро подходит ближе.

– Есть проблема, – его глаза дерзко блестят.

– Ч-что за проблема?

– Не хочу показывать так много кожи.

Идиот. Следовало догадаться, что он надо мной потешается.

– Кстати, Ая передаёт тебе пламенный привет, – ледяным тоном сообщаю я. Не позволю этому джедаю (сегодня замаскированному под мафию – модель нижнего белья) так легко поднять себя на смех.

– И ей привет, – Кентаро отводит взгляд, выглядя немного обиженным. Нет, тогда получается, что он хотел пофлиртовать, а это математически невозможно. Парни не флиртуют с девчонками вроде меня. Особенно такие красавчики, как Кентаро.

Я продолжаю заниматься вынужденным сводничеством.

– Мы с ней сегодня ели рамэн.

– Это кое-что объясняет, – сухо отвечает Кентаро. – Есть трупы?

– Да, три. Моя фотография уже расклеена по всему Токио.

Сосредоточься, Малу, сосредоточься!

– В общем, Ая передавала тебе привет.

– Ты уже упомянула.

– Давно вы знакомы?

Кентаро удивлённо моргает:

– Довольно давно.

– А когда начали встречаться?

Он скрещивает руки на груди, окидывая меня недоверчивым взглядом.

– Мы не вместе, если под встречаетесь ты имеешь в виду это.

Внутри всё сжимается.

– П-правда нет? Но Ая же такая… милая. По-твоему, н-нет? Она милая и такая… ах.

Кентаро заливается смехом.

– Ая милая? С этим можно поспорить. Но одно мне ясно: ты не шпионка, что успокаивает. На мгновение я подумал, что тебя подослал отец. Такое уже бывало не раз.

Пока я соображаю, что Кентаро имеет в виду, он протягивает руки и говорит:

– Дай мне форму, когда переоденешься. Я подожду у кассы.

– Л-ладно.

Осознавать, как по-детски я себя только что вела, мучительно – мучительно неловко. Переодевшись обратно в праздничное платье, я с опущенной головой плетусь к столу, где сидит Кентаро.

– Деньги за форму твои родители уже внесли.

На слове «родители» Кентаро мельком смотрит мне прямо в глаза.

– Понятно. Спасибо.

Он осторожно заворачивает блузку в блестящую шёлковую бумагу.

– Тебя уже накрыло тоской по дому?

Отвечаю слишком быстро:

– Нет.

Так быстро, что Кентаро в изумлении замирает.

– Всё… всё сложно, – добавляю я.

– Я заметил.

Мы молчим. Тщательность, с которой Кентаро упаковывает мою школьную форму, завораживает. За то, как он складывает одежду, ему полагается награда. Кентаро не спешит, и мне почему-то нравится стоять вот так, наблюдая за его работой. Наконец он с улыбкой вручает мне свёрток.

– Додзо, пожалуйста.

– Вау, это невероятно!

– Простого спасибо вполне достаточно, – в замешательстве отвечает Кентаро.

– Я говорю о рисунке.

Из-под обёрточной бумаги торчит скетчбук, и увиденное очень впечатляет: глаза, носы, губы – набросок лица, настолько безупречный, что кажется фотографией.

Кентаро в панике бросается к столу и быстро прячет скетчбук.

– Картина ещё не готова!

Я ошеломлённо смотрю на него.

– Всё… всё сложно, – шепчет Кентаро.

– Я заметила, – прочистив горло, я продолжаю как ни в чём не бывало: – Ещё раз спасибо за помощь.

– Всегда пожалуйста. Приноси форму к нам на чистку, если снова натворишь дел в лапшичной.

– Здорово, буду иметь в виду.

Наступает тишина, которую можно использовать как орудие пыток.

Кентаро заговаривает первым:

– Я провожу тебя до ворот.

– Не нужно.

– Это моя работа.

Ах. Джедай снова на тёмной стороне силы.

На асфальте отражается ослепительный свет солнца. Выйдя из уютного полумрака магазинчика, я невольно жмурюсь.

– Малу.

Я чувствую дыхание Кентаро на коже, и тело отзывается приятной дрожью. Он стоит прямо за спиной. Жаль, что мне на это не всё равно.

– Малу.

Медленно, очень медленно оборачиваюсь к Кентаро.

– Это твоё?

Визг автомобильных шин – да быть такого не может! С самой широкой усмешкой за всю историю человечества Кентаро указывает на розовую шляпу, победоносно торчащую из зарослей плюща.

– Я… нет… да, моя, – ломким как стекло голосом отвечаю я.

Освободив шляпу от плюща (или ещё лучше: освободив плющ от шляпы) Кентаро надевает её мне на голову.

– До завтра, Малу.

Меня хватает только на слабый кивок.

Кентаро с улыбкой пятится, и в следующее мгновение его поглощает серебристосерый сумрак. Дверь в магазинчик захлопывается.

– Завтра ужасно скоро, – шепчу я.

– Сёганай, – довольно отвечает розовая шляпа.

4

35°40’40.4»N

139°42’33.6»E

– Нет, папа, я не заблужусь. Мы Аей ходим в одну школу.

Я лежу на футоне, уставясь в потолок. Братто Питто дремлет, свернувшись вокруг моей головы, будто кепка (в его случае, будто сморщенная купальная шапочка). Жаль, что мой первый в жизни поклонник – кот-нарцисс по имени Брэд Питт, но я постепенно привыкаю к этому лысому преследователю.

– Малу, ты ещё здесь? – вопит папа в телефон. С тех пор как я уехала в Японию, он компенсирует расстояние громкостью.

– Да, пап, – вздыхаю я.

– Держись подальше от мальчишек, которые курят.

– Да, пап.

– И от тех, которые пьют.

– Да, пап.

Папа переключается на автопилот.

– И от тех, которые катаются на мотоциклах.

– Подожди, сейчас возьму бумагу и ручку. Так много за один раз невозможно запомнить.

Папа действительно выжидающе молчит, и я с усмешкой закатываю глаза. Сердце сжимается – как же я скучаю по родителям. Понимая, что папа в своей стихии, спрашиваю:

– Есть ещё мудрые советы?

– Татуировки! Держись подальше от парней с татуировками!

– Не беспокойся. С таким я мириться не собираюсь.

– Вот и прекрасно. Что ещё?

– Это ты мне скажи, – ворчу я.

– Никаких вечеринок по будням!

– Ты меня с кем-то путаешь.

Тишина.

– Малу, мне очень грустно, когда ты так говоришь.

На глазах выступают слёзы. Как бы хотелось взять свои глупые слова назад.

– Ты ведь знаешь, что мы тебя очень любим.

– Знаю, – шепчу я. Сейчас всё бы отдала за объятия. – Как дела у мамы?

– Супер. Она передаёт большой привет, – папа старается говорить жизнерадостно. – Вчера в музей поступили новые полотна, поэтому у мамы дел невпроворот.

– Я имею в виду, как у неё дела по существу?

– Когда как, – помедлив, отвечает папа. – Малу, не переживай за нас. Ты на другом конце земли – лучшая возможность отпустить прошлое! У нас с мамой всё отлично. Но мы сильно по тебе скучаем.

– П-прости, – я глотаю слёзы.

– Не нужно. Мы очень рады, что у тебя будет такой опыт! – говорит папа и быстро добавляет: – Только никаких наркотиков!

– Я люблю вас, – признаюсь я.

– А мы тебя ещё больше. Спокойной ночи. Завтра твой первый день в школе, это так волнительно!

Хочу напомнить папе, что через две недели мне исполнится семнадцать лет и вообще, я в школу хожу не первый год, но вместо этого просто желаю доброй ночи на японском языке:

– Оясуми насай.

– Оящватски касай – или как-то так! – смеётся папа и отключается.

Половина одиннадцатого, а у меня сна ни в одном глазу. Братто Питто, чью сиесту нарушила моя болтовня по телефону, садится рядом и осуждающе мяукает.

Я прислушиваюсь. Видимо, семейство Накано уже спит. Завидую. Разговор с папой меня взволновал – сильнее, чем хочется признавать. Надеюсь, у родителей всё хорошо. С тех пор как я уехала, в нашей квартире в Мюнхене стало совсем пусто. И мне ли не знать, как расстраивает маму тишина.

В крошечной спальне невероятно жарко. Вечером я приняла холодный душ, но сейчас снова вспотела. Всё такое липкое, а в горле сухо.

Ворочаюсь с боку на бок. Может, посмотреть Netflix? Нет, голова так забита впечатлениями, что утомительно даже думать о глупых мультиках. Со вздохом достаю из-под подушки карманное зеркальце. Оно очень красивое: насыщенного синего цвета с багряными спиралями. Открываю его и осторожно высыпаю осколки на футон. Перед моими глазами прямоугольный осколок, неплотно держащийся в оправе.

Смотрю на себя, и она смотрит в ответ.

– Привет, Майя. Это звонил папа. Нервничал, как всегда. Честно говоря, сегодня всё идёт криво-косо. Сначала весь этот театр с Кентаро, а затем я целую вечность бродила с Аей и Рио по Харадзюку. Удивительное дело, Ая совсем не спрашивала, что о ней сказал татуированный джедай. Не сомневаюсь, меня ещё ждёт перекрёстный допрос. Не понимаю её. Здесь люди не такие, как дома. Ладно, это неважно. Я скучаю по тебе. Ужасно скучаю. Когда боль уже уйдёт?

Карие глаза смотрят одиноко и печально.

Собираю в ладонь осколки. Голос срывается:

– Вот бы тебя починить…

Братто Питто навострил уши – хлопнула дверь.

– Малу, всё в порядке?

Ая.

– Д-да, – отвечаю я с комом в горле.

– С кем ты разговариваешь?

– С… Братто Питто.

Слышно, как Ая топчется у дверей.

– Можно войти?

– Да.

Я быстро прячу зеркальце.

В следующее мгновение Ая уже в комнате и озабоченно смотрит на меня.

– Не спится?

Даже в детской пижаме с Сейлор Мун она выглядит круто.

– Что-то вроде, – слабо отвечаю я. – Слишком взбудоражена.

– Ясно, – несколько мгновений Ая о чёмто думает, а затем предлагает: – Как насчёт небольшого приключения?

Я хмурюсь. Ая пытается вести себя мило?

– Сейчас приоденем тебя и пойдём.

– Меня… э?

– Лучше пойдём ко мне в комнату. Примеришь мою юкату.

Магический – это простое слово отлично подходит ночному Токио. Пустые улицы будто сошли с акварельных рисунков. Свет фонарей стелется по асфальту мерцающей вуалью. Мошки пляшут в тёплом воздухе, и за их пушистыми тельцами тянется сияющий шлейф, как у маленьких комет. Звёзд на небе нет, зато видны неоново-жёлтые тени небоскрёбов из соседнего района Синдзюку, которые просыпаются после дневного сна.

– Уверена, что твои родители нас не хватятся? – переживаю я.

Целая колонна из автоматов с напитками слепит нас разноцветными диско-огнями.

– Я не узница! – возмущается Ая. – Неужели ты никогда не сбегала тайком из дома?

– Сбегала, конечно, – вру я. Мне как-то не по себе. – А как же твой брат?

– Хару меня прикрывает.

Мы проходим мимо круглосуточного магазинчика.

– Подожди минутку.

Стеклянные двери открываются, и меня накрывает волной прохладного воздуха и пронзительными голосами рекламирующих что-то дикторов. Затем всё снова стихает, и я остаюсь на улице одна. Пёстрая юката, одолженная у Аи, развевается под мягким летним бризом. Это самая красивая вещь в её гардеробе. Принимающая сестра вела себя так, будто это сущий пустяк, и всё же я верю, что таким широким жестом она хотела подбодрить меня. Ношение традиционного платья вызывает особые чувства.

Ая возвращается с двумя банками. На ней всё та же пижама, кожаная куртка с бахромой и панковые сапоги – бомбический образ. В одном Ае не откажешь: у неё безумное чувство стиля.

– Куда мы идём?

– Скоро увидишь.

Через пять минут мы подходим к воротам, единственное предназначение которых – не пускать любой существующий свет. За их обветренными столбами угольночёрным собором к небесам вздымается темнота, зловещая и непроглядная. Именно так выглядит место, где приехавшей в чужую страну девушке в позднее время находиться точно нельзя.

– Пришли!

Чёрт.

– Добро пожаловать в Хатономори Хачиман! – радостно объявляет Ая.

По спине бегут мурашки.

– Я такое название не запомню.

– И не надо.

– Что мне написать в прощальной записке?

– Ты забавная, Малу, – смеётся Ая. – Увидимся на той стороне.

Она проходит через зловещие ворота и через секунду полностью исчезает.

Тяжело вздохнув, я зажмуриваюсь и вступаю во владения Аи.

В ветвях шелестят обрывки бумаги, постукивают деревянные молитвенные дощечки. Держа меня за руку, Ая идёт по лабиринту узких заросших тропинок. Глаза постепенно привыкают к темноте, и я вижу то, что видеть совершенно не хочу: быстрое движение в чёрных зарослях, клубы тумана, призраками скользящие по земле, флуоресцентные огоньки, которые нас будто преследуют. Даже не верится, что мы в центре Токио…

– Почти пришли.

– Почти пришли куда? В Нарнию? – бубню я себе под нос.

Каменные драконы, выстроившиеся вдоль тропинки, скалят на нас покрытые мхом клыки. Испуганно кричат птицы. Мы минуем арочный мостик, осторожно перебираемся через мясистые корни деревьев и уходим всё дальше в эти своеобразные джунгли.

Вдруг ночь сменяется мягким свечением. Мы поднимаемся по старинной лестнице, серебряной нитью тянущейся через пролесок. Наверху Ая многозначительно произносит:

– Позволь представить – Хатономори Хатиман.

Перед нами таинственный синтоистский храм. Фасад будто укутан в ослепительно белый маскировочный халат, а изогнутая крыша напоминает крылья величественного грифона. В небольших нишах на стенах трепещут огоньки свечей, окна причудливо украшены.

Вывод: здесь точно творится волшебство. Японский храм настолько мистический и завораживающий, настолько загадочный и изящный, что я теряю дар речи. Если в дверях сейчас появится какой-нибудь эльф, я просто пожму плечами. В таком месте возможно всё.

– Присядем, – Ая кивает на ступеньку под храмовым колоколом в форме лотоса.

Дайте минутку. Святилище с его мрачной романтикой странно на меня влияет. Сердце щемит от тоски – сама не знаю, почему.

– Здесь чудесно, – шепчу я.

Так называемый колокол бонсё достигает в диаметре двух метров, и когда мы садимся под ним, он гудит в знак приветствия.

– Это место успокаивает меня, когда я не могу уснуть. Утешает, когда грущу. Ну, понимаешь, обычное дело.

Ая протягивает мне газировку – на банке светло-розовые цветочки и наклейка, сообщающая о 0 % содержания чего-то мне неизвестного.

– Спасибо.

Мы чокаемся.

Интересно-интересно. Слишком сладко для чая, слишком горько для лимонада – таинственная токийская газировка.

– Юката тебе очень идёт. Подарю её тебе, если хочешь.

– Нет, никогда и ни за что её не приму! – в шоке тараторю я. – Она, наверное, стоит целое состояние!

– А вот и нет. Я шью одежду сама, – с улыбкой признаётся сестрица.

– Серьёзно?

– Конечно, иначе я бы разорилась. К тому же шитьё – моя страсть! Обожаю воссоздавать необычные платья от дизайнеров Харадзюку из простых материалов. Ткань для шитья покупаю в комиссионках. Иногда создаю что-то своё и продаю в онлайн-магазине. Мечтаю учиться в школе моды и дизайна, но вступительные экзамены туда чрезвычайно сложные.

Так, перемотаем назад.

– Эта юката правда создана тобой?

– Да, от эскиза до пошива.

– Невероятно! Серьёзно, ты безумно талантлива, Ая!

– Скоро ты поймёшь, что жизнь в Японии очень монотонная. Особенно у людей, работающих в крупных фирмах. И у нас, школьников, тоже. Повсюду ценится единообразие, приспособляемость. Каждый день нас заставляют носить одно и то же. Для большинства японцев мода значит гораздо больше, чем просто приятный внешний вид. Это выражение творчества, индивидуальности и зачастую протеста.

– Ух ты!

Меня разрывает от восхищения.

– Уверена, университеты всей страны будут драться за тебя!

На щеках Аи вспыхивает лёгкий румянец:

– Спасибо. Что насчёт тебя? Уже знаешь, на кого собираешься учиться после школы?

– Нет, – глухим голосом произношу я. – В последнее время у меня не было возможности об этом подумать.

– Почему?

– Ах, столько всего произошло, – уклончиво отвечаю я. – И вообще, жизни нет дела до планов и желаний. Надрать кому-нибудь задницу – вот в этом она хороша.

Ая ошарашенно смотрит на меня.

– К тебе это не относится, – поспешно добавляю я. – Ты точно достигнешь поставленных целей.

– А почему с тобой всё иначе?

– Без понятия, – печально смеюсь я. – Ты сильная и уверенная в себе, а для меня радость, если хотя бы утро прошло без катастроф.

– И это говорит человек, выучивший иностранный язык и переехавший на другой конец Земли, – комментирует Ая, подмигивая.

– Это лишь хитроумный побег.

Вот дрянь – я наговорила лишнего.

– И что? Для такого требуется много мужества. Тяжело осмелиться начать всё с нуля, и неважно, что к этому привело, – Ая прислоняется ко мне. – Не суди себя так строго, Малу-чан. Скоро ты обязательно найдёшь то, чем будешь гореть. А пока я научу тебя шить.

– Шить?

– Да. Это просто.

Я вдруг чувствую глубокую симпатию к Ае:

– Было бы здорово.

– Кстати, – Ая старается говорить непринуждённо. – Как тебе новая школьная форма?

– Хорошо, если не учитывать, что я выгляжу в ней, как стриптизёрша.

– Кентаро… помогал?

О нет, here we go again.

– Послушай, Ая, – осторожно начинаю я, ни в коем случае не желая её обидеть. – Я спрашивала у Кентаро, что он о тебе думает, но он пресёк этот разговор на корню. Решил, что я какая-то шпионка.

– Ах, в этом есть смысл, – отвечает Ая и, видимо, имеет в виду именно то, что говорит. – Отец Кентаро уже засылал в наш класс школьника под прикрытием, чтобы шпионить за ним.

– Что-что? – в шоке переспрашиваю я.

– Кайто Каваками – один из самых влиятельных людей в Японии, – объясняет Ая, прищурившись. – Глава большого технического концерна. Даже не представляешь, как он богат. Кентаро ненавидит отца. А Кайто Каваками не доверяет сыну. У них очень сложные отношения.

– Ты хорошо знаешь Кентаро, – замечаю я.

– Можно рассказать тебе секрет?

– Д-давай.

– Мы с Кентаро не вместе. На одной вечеринке мы чуть не поцеловались, но больше ничего не было. Но я чувствую, что между нами что-то есть.

От этого разговора я нервничаю всё сильнее. Почему-то меня радует, что Ая и Кентаро не встречаются – и из-за этого очень совестно.

– Почему бы просто не признаться ему в чувствах? – севшим голосом предлагаю я.

– Я не осмелюсь. К тому же встречаться с парнем вроде Кентаро почти невозможно, – горько смеётся Ая. – Все называют его икемен. Недостижимый сказочный принц.

– Не понимаю.

– Его семья примет только баснословно богатую девушку. Баснословно богатую девушку из невероятно влиятельной семьи. Увы, даже в этом вопросе Японией правят традиции.

– Но он весь… в татуировках.

– Всё сложнее, чем кажется. Кентаро ужасно нелюдимый, и от этого тоже не легче.

Стыдясь противоречивых чувств, я с энтузиазмом восклицаю:

– В любом случае надо попытаться! Настоящая любовь всегда найдёт дорогу!

– К счастью, теперь есть ты. Мы убедим Кентаро, что ты не шпионка, и через тебя всё разузнаем!

– Или ты как-нибудь иначе покажешь Кентаро, что он тебе нравится, – потея, лепечу я.

– Сейчас я как раз делаю для него особенный подарок.

Прежде чем я успеваю вникнуть в смысл этих слов, Ая меняет тему:

– А ты с кем-нибудь встречаешься?

– К сожалению, нет, – признаюсь я и, закашлявшись, морщусь. – Зато меня ведёт! Проклятье, что в этом соке?

– Водка, – усмехается Ая.

– Водка? – потрясённо квакаю я. – А на вкус приторно сладко!

– Именно! Высокопроцентное содержание алкоголя, но никакого спиртного привкуса, – Ая подносит к моему лицу баночку и стучит по стикеру 0 %.

– Боже мой! – шепчу я. Голова кружится. – Такое бывает?

– Только не говори, что никогда не пила алкоголь!

– Пила. Но не в ночь перед первым учебным днём!

О, нет. Занудствую так же, как недавно папа…

– Не думала, что немцы такие паиньки, – подмигивает Ая. – Не переживай о завтрашнем дне. Я позабочусь, чтобы тебя никто не тронул.

– Тогда чокнемся, – вздыхаю я.

– Кампай! – кричит Ая, радостно поднимая баночку.

И мы пьём.

Мы собираемся домой (время уже за полночь), но Ая тянет меня за рукав.

– Не так быстро! Надо загадать желание!

Видимо, Ая тоже навеселе: она ковыляет к храмовому колоколу с элегантностью краба.

Справедливости ради, сестрица ниже и миниатюрнее меня – а сама я тоже очень пьяна. Следую её примеру с грацией щенка сенбернара.

– Сначала хлопни в ладоши, чтобы отпугнуть злых духов.

Злых духов? С беспокойством вглядываюсь в темноту.

– А затем загадай желание, но так, чтобы никто не услышал, иначе не сбудется!

Мы хлопаем в ладоши – я особенно громко, памятуя о жутких демонах-ёкаях из рассказов Кентаро (не хочется рисковать).

– Что ты загадала? – интересуется Ая.

– Нельзя же говорить.

– Нет, мы ведь теперь сёстры! Можно сделать исключение.

Сердце замирает в груди. Я не ослышалась? Ая назвала меня сестрой? Наверное, виноват алкоголь, но от радости я готова разрыдаться.

– Чему ты улыбаешься? – наклоняет голову Ая.

– То, что ты сказала… Многое для меня значит.

– Да-да! – машет она руками. – Так ты расскажешь, что загадала?

– Не опозориться завтра, – признаюсь я.

– Почему ты думаешь, что опозоришься? – удивляется Ая.

– Ты ведь заметила, что я не экстраверт. От волнения веду себя катастрофически неуклюже. Даже, ну, странновато.

– Ты забавная. В другом смысле забавная. Но забавная.

Слово funny, повторенное Аей много раз, звучит очень похоже на bunny. Ну и ладно. Для Аи я не против стать funny bunny [2].

– А ты что загадала? – улыбаюсь я.

Ая драматически вскидывает руки:

– Дикого, супергорячего, страстного…

Я слышу букву «с» и имя Кентаро, после чего Ая оглушительно звонит в колокол.

5

Додзикко

В голове толпа кобольдов – толпа кобольдов с бормашинами и перфораторами. Неважно, что входит в состав той загадочной токийской газировки, это нужно запретить! Звон телефонного будильника рано утром стал ужасной пыткой. Кажется, попасть под колёса грузовика было бы не так больно. Короткая дорога до школы меня добила: слишком светло, слишком шумно, слишком много мозговой активности.

У Аи всё прекрасно. Она порхает вокруг и приветствует безукоризненным поклоном уже сотого человека. Даже сегодня она бодра и свежа, как огурчик.

Мы стоим перед школой, и я изо всех сил стараюсь выглядеть не совсем зомби. Ая то и дело кого-то представляет, но светские беседы на японском языке сейчас просто убивают. Готова спорить, даже у голого землекопа [3] больше харизмы, чем у меня…

Уныло разглядываю школу. Квадратное здание белого цвета, состоящее из острых, как бритва, линий. Ультрасовременные окна удивительно чистые. Вся постройка чересчур геометричная и стильная. Странно думать, что каждый день в течение года мне придётся ходить в эту футуристическую коробку из-под обуви. Совсем не похоже на мою немецкую школу. Та старая и пыльная, зато уютная. Сердце сжимается – проклятье, на что я подписалась?

Голова гудит. Ая с энтузиазмом указывает всем на меня, поэтому я с сосредоточенным лицом считаю этажи.

Первый, второй, третий, четвёртый, пятый – там, на крыше, Кентаро!

Кентаро просто стоит и смотрит на толпу. Он в школьной форме – чёрные брюки, белая рубашка и винного цвета пиджак – отчего выглядит каким-то… приручённым.

Поспешно отвожу взгляд, нервно сминая в пальцах юбку.

Он меня видел?

– Малу, это Сакура и Нацуки! – щебечет Ая.

Глубоко вздохнув, снова смотрю вверх.

Несколько прядей падают Кентаро на лоб. Его поза наводит на мысли о супергероях: бесстрашие, решительность и необычная меланхоличность. Почему он не внизу среди одноклассников?

– А это Хироки и Мотоки, – раздаётся на краю сознания голос сестрицы.

Он смотрит на меня?

Не могу сказать.

Нет, точно нет.

Или да?

С усилием отрываю взгляд от Кентаро.

– Эй?! Есть кто-нибудь дома?

Внутри всё зудит.

– Малу!!!

Снова смотрю на Кентаро и, собрав всё мужество в кулак… машу рукой.

Он машет в ответ.

По телу пробегает электрический разряд в тысячу вольт, и мир вокруг исчезает. Остаёмся только мы двое, связанные тоннелем сверкающих молний и застывшего времени.

И между нами проскальзывает тёмный диск.

– Скажи, ты что, в бодрствующей коме?

Ая касается кончика моего носа своим.

– Я… ах.

Нахмурившись, она оборачивается:

– Наверху что-то есть?

Чёрт!

– Странно, – бормочет сестрица, снова повернувшись ко мне. – Ты будто привидение увидела.

Делаю полшага назад и смотрю на крышу поверх плеч Аи.

Там никого.

– Ты права, – изумлённо шепчу я. – Я видела привидение.

Ая, которая стоит на две ступеньки выше и потому на несколько сантиметров превосходит меня в росте, демонстративно упирает руки в бока.

– Я хорошо знаю Момо. После вчерашней атаки лапшой, она наверняка рассказала всем и каждому, что ты представляешь угрозу для жизни и здоровья. Неужели хочешь прослыть гигантской, опасной и подлой?

– Гигантской, опасной и подлой? – с горечью повторяю я.

– Ты проигнорировала всех, кто с тобой здоровался!

– П-прости, – вздыхаю я. – Больше такого не повторится.

– Точно?

Ая говорит, будто старшая сестра, отчего на сердце теплеет.

– Обещаю.

И клянусь с этой секунды игнорировать джедая.

– Отлично, – Ая роется в сумке. – Вчера ты так сильно нервничала… Поэтому держи.

Раскрыв ладонь, она показывает сваляную из бело-розового войлока брошку в виде кошачьей мордочки. Жёлтые стеклянные глазки с серповидными зрачками, усы из скрученной проволоки. В больших как у летучей мыши ушках вышиты буквы М и А.

– Это талисман на удачу. М – Малу, А – Ая, – застенчиво объясняет сестрица. – Я немного перепила. Алкоголь делает меня сентиментальной.

– Ты сваляла для меня эту брошку за ночь? – хриплю я.

– Думаю, у тебя есть тайна.

Я в шоке.

– Можешь не рассказывать. У всех есть тайны. Но иногда хорошо облегчить душу, это отпугивает демонов. Пока ты не готова к разговору, и я решила поддержать тебя по-другому.

Приколов брошь к моей блузке, Ая довольно кивает:

– К тому же от меня не укрылось, что ты влюблена.

– Ч-что? – я полностью сбита с толку.

– И похоже, это взаимно, – подмигивает Ая. – Братто Питто ходит за тобой по пятам!

Так вот о чём говорит Ая! Брошка – настоящее произведение искусства, но уродство не спрячешь. Это Братто Питто, мой лысый, недовольный, назойливый почитатель.

– Даже не знаю, что сказать.

– Например: «Привет, меня зовут Малу, рада познакомиться»? – улыбается Ая.

– Спасибо огромное, Ая, за самый чудесный подарок, который я когда-либо получала.

– Ах, не стоит. Уроки скоро начнутся, а я собиралась быстренько показать тебе школу. Выдержишь?

Я с улыбкой киваю.

– Икимасё! Идём! – восклицает сестрица и тянет меня к школе.

Переступив порог старшей школы Кото, я ловлю приступ ПТСР: ярко освещённые коридоры напоминают вокзал Синдзюку. Всё прямое здесь странным образом искривляется.

Токио – мастер замысловатых крайностей, и это здание – яркий тому пример.

Мы торопливо минуем различные высокотехнологичные коробки. Понятия не имею, для чего они нужны. Может, это кулеры с водой, автоматы с сэндвичами – или вообще машины времени и порталы.

Даже освещение здесь не простое, а со сложной фишкой: впереди лампы ярко освещают путь, позади меркнут сами собой. Не хватает только зловещей музыки как на космическом корабле.

В глубине авангардистского лабиринта Ая останавливается и указывает на снежнобелую стену.

– Это твой ящик. Мы с тобой соседки.

Присмотревшись повнимательнее, я различаю тонкие линии, разделяющие два овала. Вспыхивает красным цифровая клавиатура – сенсорная панель, догадываюсь я.

– Введи свой шестизначный код. Шкафчик автоматически его запомнит.

1–2–3–4–5–6.

Снова первоклассное решение.

Шкафчик оживает и мультяшным голосом радостно тараторит что-то по-японски.

– Он спрашивает твоё имя, – поясняет Ая.

– Ма-Малу, – выдавливаю из себя я.

– Привет, Мамару! – пищит ящик, и мы с Аей хохочем.

Бросив взгляд на телефон, сестрица вскрикивает:

– Урок начнётся через минуту!

– Я по-быстрому в туалет.

– Что? – Ая в ужасе. – Мы опоздаем!

– Ну и? Это очень плохо?

– Конечно! – в её глазах плещется паника.

Опасаясь, что у Аи случится приступ гипервентиляции, я отступаюсь:

– Ладно, схожу на перемене.

Спеша за принимающей сестрой по пустым коридорам, я вдруг замечаю, как взволнована. Через несколько секунд я встречусь с новыми одноклассниками. Всё ведь пройдёт хорошо?

Привет, меня зовут Мамару, я гигантская гайдзин из Германии, способная с помощью обычных палочек для еды устроить опасное цунами – будем друзьями?

Не спорю: мне есть, над чем поработать.

На эскалаторе (на эскалаторе!) мы поднимаемся на третий этаж и замираем около звуконепроницаемой стеклянной двери.

– Наш кабинет № 36, – говорит Ая.

С тихим шипящим звуком стеклянные двери открываются, причём снизу-вверх.

В Токио по-нормальному не бывает.

Я сижу между Аей и Рио на втором ряду и в изумлении глазею по сторонам. В отсутствие учителя в немецкой школе стоял страшный шум, по воздуху летали зажигалки, и никто не горел желанием учиться. Здесь всё иначе. В классе висит напряжённое молчание, двадцать семь школьников неотрывно смотрят на стеклянную дверь.

Ровно в восемь часов тридцать минут в класс заходит невысокая пожилая женщина. Ученики синхронно встают и кланяются (все, кроме меня, беспомощно ёрзающей на стуле).

– Коннитива, – дружелюбно здоровается учительница. – Добро пожаловать, дорогие дети. Надеюсь, вы хорошо провели каникулы.

Японскую речь учительницы трудно разобрать – возможно, потому что у неё не хватает нескольких зубов. Ещё больше смущает её внешний вид: бело-сиреневые кудри, тёмно-синее кимоно с принтом в виде черепашек, вязаные носки и деревянные сандалии. На носу красуются старинные очки-стимпанк, правая линза снабжена дополнительным увеличительным стеклом. В руках у учительницы тросточка с золотым набалдашником, которая могла бы принадлежать какому-нибудь гангстеру.

Взгляд у меня весьма красноречивый, потому что учительница, тихо хихикнув, обращается ко мне:

– Для тех, с кем мы ещё не знакомы: я – Нода-сенсей, ваша учительница. Преподаю историю и биологию.

Спору нет, госпожа Нода очень особенная. Она излучает внеземное спокойствие, будто развалины древнего храма, но в глазах сверкает непоседливая живость. Госпожа Нода напоминает не учительницу, а рукодельную сову с блошиного рынка, но всё равно вызывает уважение.

– Конечно, я заметила, что у нас новенькая, – лицо госпожи Ноды сияет каждой морщинкой, каждой складочкой. – Малу-сан приехала из Германии. Только представьте, мы будем наслаждаться её обществом целый год!

Учительница говорит без сарказма, искренне и сердечно. Даже мои новые одноклассники улыбаются… доброжелательно.

– Станет грустно – знай, дорогая, я всегда готова выслушать, – старушка, прихрамывая, неспешно подходит ближе. – И не стесняйся спрашивать, если тебе чтонибудь нужно.

– Спасибо, – пищу я.

– Расскажешь классу немного о себе?

– Х-хорошо, – я неуверенно машу рукой одноклассникам. – Привет.

Ая громко кашляет. Не желая разочаровывать принимающую сестру, я отрываю вспотевший зад от стула и предпринимаю ещё одну попытку:

– П-привет, меня зовут Малу. Я приехала из Мюнхена, это в Баварии. Бавария – в Германии.

Ух ты, как остроумно!

– Мне нравится…

Все японские слова вылетели из головы.

– Эм… хлеб.

Над головами одноклассников появляется жирный вопросительный знак.

– Чудесно! Садись, – госпожа Нода, как и я, сражена этим трёхсекундным выступлением, но храбро улыбается. – Ая-сан, ты замечательно заботишься о нашей уважаемой гостье, но я думаю, что на первое время Малу лучше пересесть к Кентаро. Он говорит по-немецки и поможет, если Малу не поймёт что-нибудь на уроке.

Даже не знаю, кого это предложение напугало больше: меня, Аю или остальных одноклассниц.

– Хаи, – выдавливает из себя Ая. Не представляю, каких усилий ей это стоит.

– Великолепно! – госпожа Нода стукает тросточкой о пол. – Даймон-сан, пожалуйста, поменяйся местами с Малу.

Я не в состоянии пошевелиться. Нейронные связи включаются только когда Ая щиплет меня за бедро. Уныло смотрю на пустой стул в последнем ряду. Отсутствие Кентаро я давно заметила, но в глубине души лелеяла надежду, что он просто учится в параллельном классе.

– Иди уже! Нода-сенсей ждёт! – шипит Ая.

Даймон, бледный юноша с тонкими, как карандаш, усиками над верхней губой, с несчастным видом стоит рядом с нашей партой.

Проходит ещё десять секунд. Никто не высказывает сопротивления, поэтому я обречённо плетусь к пустому столу. Сажусь – а в следующий миг раздаётся знакомое шипение. Стеклянные двери открываются, впуская в класс Кентаро.

– Коннитива, Кентаро-сан, как хорошо, что ты осчастливил нас своим появлением! – впервые в голосе госпожи Ноды слышится тихий упрёк.

– Гомэннасай, – извиняется Кентаро с глубоким поклоном.

– Новая соседка тебя уже ждёт.

Он поднимает взгляд – и сердце у меня пускается вскачь.

Воздух потрескивает от напряжения, когда Кентаро пробирается через ряды. Девчонки пялятся на него с открытыми ртами, даже госпожа Нода очарована. Казалось бы, слащавее и банальнее быть не может, но тут раздаётся полный тоски вздох.

Уму непостижимо: Кентаро здесь прямо поклоняются. Уверена, он частенько становится причиной обмороков на гормональной почве. Но внешне он не так уж хорош…

Кентаро проводит рукой по вьющимся чёрным волосам.

…Ладно, признаюсь, он чертовски хорош. До смешного хорош. Даже прекрасен, потому что черты лица у Кентаро безупречные. Эта окружающая его холодная элегантность, эта мягкая дикость, такая бесстыдно притягательная. Короче говоря, мир несправедлив – и мой новый сосед живое тому подтверждение.

– А ты приставучая, – шепчет Кентаро, сев рядом.

Я закатываю глаза:

– Не я так решила. И это ненадолго. Всего неделя, даже меньше, если бабушка Йода…

– Нода, – перебивает он.

– Бабушка Нода…

– Нода-сенсей, – с усмешкой поправляет Кентаро.

Прикусываю нижнюю губу.

– Если Нода-сенсей убедится, что я не совсем безнадёжна.

– А ты совсем безнадёжна?

– Нет, – рычу я. – Так что не переживай, скоро от меня избавишься.

– Кто сказал, что я хочу от тебя избавиться? – озорно улыбается Кентаро. – Ты вся красная.

– Чепуха. Просто у меня белочка.

– Больше похоже на свинью, если хочешь знать моё мнение, – Кентаро указывает на мою брошку.

– Это Брэд Питт! – ляпаю я.

– Что-что?

– Братто Питто.

– Это я с первого раза услышал. Непонятно другое. Перед уроком у тебя не было брошки.

– С крыши, что ли, разглядел?

– Я очень дотошный. Но до тебя мне далеко, – весело усмехается Кентаро. – Смотрела на меня, не отрываясь.

Как справиться с эмоциями? Всё бурлит и кипит.

– Зачем ты вообще залез на крышу?

– Подожди, мы ещё не разобрались, почему ты испортила новенькую специально подобранную школьную форму свиньёй по имени Братто Питто. Я воспринимаю это близко к сердцу, сама понимаешь.

– Ох, как здорово! Эти двое болтают на своём тайном языке!

Я вздрагиваю от испуга.

Госпожа Нода, опирающаяся на тросточку и передвигающаяся очень медленно, каким-то невероятным образом молниеносно телепортируется к нашей парте.

– Я объяснял Малу, какой век мы проходим, – спокойно парирует Кентаро.

– Понятно, – госпожа Нода опускает увеличительное стекло на правой линзе. – Сейчас, дорогие, мы находимся во времена Римской империи в VI веке. Насколько я помню, Брэд Питт родился в XX веке.

Щёки у меня пылают, как лава. Даже Кентаро, смешавшись, опускает взгляд и тихо кашляет.

– Очень рада, что вам есть, о чём поговорить. Но увлекательные личные беседы лучше оставить до перемен. Кентаро-сан, воспользуйся возможностью и покажи нашей гостье чудесные школьные сады.

В классе разгорается адское пламя. Путь к отступлению остался один. Иначе Ая – и каждая девчонка в северном полушарии – меня возненавидит раз и навсегда.

– Честно сказать, я спрашивала у Кентаро, где туалет. Не успела сходить перед уроком, не могу больше терпеть.

Мысленно крещусь.

– Он уточнил, мне нужно братто или питто. Так говорят в Германии. То есть по-маленькому или…

Двадцать девять пар глаз ошарашенно смотрят на меня.

– Иди, иди! – кукарекает госпожа Нода, нарушая шоковую тишину. – Ступай уже, девочка!

Сегодня туалет впервые проявляет милость: когда я нажимаю кнопку слива, не происходит ничего неожиданного. Помыв руки, смотрю в (блестящее, без единого пятнышка) зеркало.

– Это случилось, Майя, не прошло и пяти минут. Перед тобой стоит новое посмешище школы.

Она глядит в ответ большими растерянными глазами.

– Знала бы ты, что я сейчас чувствую! Никогда в жизни так не позорилась! Ещё и намеренно! – я не сдерживаю разочарованного стона. – Ладно, ерунда. Я сделала это для Аи. Иначе она решит, что я хочу увести её прекрасного принца. Знаешь, вы немного похожи. Нет, она не заменит тебя, но… Ая хорошо ко мне относится.

Сушилка гудит, и я повышаю голос:

– Не хочу, чтобы Кентаро всё испортил. Он такой тщеславный и самовлюблённый! Весь из себя дерзкий и важный – жуткая скука. Ах, посмотрите, каждый от меня без ума! Все млеют и пускают слюни, но я ничего не замечаю, потому что слишком крутой! Я – Кентаро, принц Токио.

В женском туалете тишина.

– Майя, у нас проблема. Он мне всё равно нравится.

Она это и так знает.

Выйдя из туалета, я ловлю приступ знакомого страха – магазинного страха. В какой стороне мой класс? Снежно-белые стены сюрреалистично одинаковые, нет ничего, что послужило бы ориентиром. Коридоры какие-то странные, будто за эти несколько минут здание успело измениться.

Умный верхний свет следует за мной по пятам, словно тюремный фонарь. В панике осматриваю одну дверь за другой, но кабинет № 36 как сквозь землю провалился.

Брожу по этому Бермудскому треугольнику уже минут двадцать. Ощущение, что я уменьшаюсь, а школа, наоборот, становится всё больше и больше. Уже собираюсь свернуться на полу калачиком, но тут с небес раздаётся божественный глас.

– Заблудилась?

Кентаро.

Он стоит на другом конце эскалатора, этажом выше меня.

От облегчения я готова с визгом броситься Кентаро на шею, но с большим усилием пытаюсь говорить как можно равнодушнее:

– Что ты здесь делаешь?

Он хмурится:

– Ну, за тобой пришёл. Я уверял госпожу Ноду, что ты мучаешься с особенно несговорчивой питто, но она очень беспокоилась и отправила тебя искать.

– Как мило, – бурчу я.

В ушах гудит от стыда.

– Это ты заявила всему классу, что мы обсуждали туалетные планы!

– Ничего лучше в голову не пришло! – шиплю я.

– Слышала когда-нибудь о молчании? Не надо много ума или таланта, чтобы ему научиться – но даже в небольших количествах оно творит настоящие чудеса! Обязательно попробуй.

– Очень смешно. По-моему, это был отличный отвлекающий маневр!

– Два вопроса: что у тебя за тайны, насколько это плохо и почему в качестве прикрытия выбрала человеческие экскременты?

– Это три вопроса.

– Ты – настоящая загадка.

– Одноклассники решили бы, что мы… ну… флиртуем.

– И?

– Я любой ценой хотела этого избежать.

– Погоди, ты боялась за репутацию… из-за меня? – Кентаро издаёт холодный смешок. – Одно надо признать, Малу, фантазия у тебя богатая.

– Вот как?

– Да. Я не флиртую с тобой, – он убирает волосы со лба. – Никто не подумал бы, что я флиртую с тобой. Кто по доброй воле подпишется на такие неприятности? Лучше вообще не буду разговаривать, чтобы ты не забивала голову настолько абсурдными идеями!

– Ничего не имею против! – шиплю я.

– Отлично, – Кентаро скрещивает руки на груди.

– Смотри-ка, разговариваешь со мной!

– Жду, когда ты наконец поднимешься.

– Поднимусь? Зачем?

– Ты совершенно безнадёжна! – кричит он, хватаясь за волосы. – Кабинет наверху, додзикко!

Спустя три мучительных часа начинается большая перемена. Не удостоив меня взглядом, Кентаро вскакивает и вылетает из класса. Я сижу в клубах пыли, чувствуя странную пустоту.

– У тебя точно суперспособности, – Ая садится рядом, протягивая рисовый пирожок онигири. – Сперва заставила ревновать всех девчонок в классе, затем почти довела госпожу Ноду до инфаркта, а теперь от тебя сбежал самый популярный мальчик в школе.

Молча кусаю онигири. Начинка из тыквенной пасты – моя любимая. Хоть какоето утешение.

– Скажем так, до меня начинает доходить, почему ты избегаешь общаться с людьми. Однако теперь я неплохо тебя знаю и понимаю, что ты хочешь, как лучше, – жуя, продолжает Ая. – Просто ведёшь себя неуклюже.

Рот у меня набит клейким рисом, и когда я улыбаюсь, зрелище получается не самое приятное.

Некоторое время мы молча уплетаем онигири. Спиной чувствую чужие взгляды и очень радуюсь, что присутствие Аи действует как щит. Никто не осмеливается приближаться к нам.

– Что значит додзикко? – спрашиваю я, проглотив третий по счёту онигири.

– Ого! Замечательно, Малу-чан! – громко смеётся Ая. – Я не сомневалась, что у тебя классное чувство юмора! Додзикко называют ужасно неловкого и беспорядочного человека, который вечно садится в лужу и спотыкается о собственные ноги.

– То есть полный идиот, – угрюмо уточняю я.

– Нет, совсем нет! У додзикко чистое сердце. Додзикко хочется поддерживать и защищать. Можно предположить, что ты очень важна человеку, если он называет тебя додзикко.

Я ошеломлённо хлопаю глазами.

– Перемена заканчивается, – очень, очень серьёзно замечает Ая. – Тебе не нужно в туалет? Сейчас есть возможность.

6

Кинцуги

Вечером четверга мы с Аей, Рио и Момо стоим на легендарном сибуйском пешеходном переходе. К нам присоединились одноклассники Хитоки и Мотоки. Мы все в школьной форме: хотя матроска по-прежнему кажется сумасшедшим маскарадным нарядом, мне в ней комфортно.

Позади течёт поток тысячи людей, спешащих со станции Сибуя, впереди – всемирно известный район, похожий на сон, сверкающий бриллиантами и ярким неоном. Мега-переход занимает шесть главных улиц, на которых обитают стеклянные гиганты, зеркальные башни и небоскрёбы. Повсюду вспыхивают броские надписи, каждое здание завораживает своим неповторимым шармом, каждое стремится быть ярче, ослепительнее и заметнее.

Рио на две головы ниже меня, поэтому привстаёт на цыпочки, когда хочет чтонибудь сказать. Я улыбаюсь: за последние дни очень привязалась к этой весёлой и болтливой девчонке-ниндзя.

Я наклоняюсь к Рио, и она драматически произносит:

– В этом месте переплетаются судьбы. Все возможности сливаются. Твоя жизнь может измениться навсегда, когда на светофорах загорится зелёный. Двести пятьдесят тысяч человек ежедневно пересекают этот перекрёсток. Приходи сюда, если кого-нибудь ищешь. Приходи сюда, если хочешь, чтобы тебя нашли. Все дороги сходятся на переходе Сибуя – таков закон природы Токио.

Хироки и Мотоки воодушевлённо аплодируют. Оба говорят мало, но вьются вокруг нас, будто пьяные пчёлы.

– Сколько можно болтать? – стонет Момо. – Светофоры загорелись зелёным уже сотню раз, а судьба пьяно поёт где-то в караоке, пока ты стоишь и треплешь языком!

Ни капли ни смутившись, Рио указывает на пёструю толпу:

– Справа от тебя статуя Хатико, символ Сибуи. Японский пёс породы акита-ину каждый день ждал хозяина у вокзала. Он умер, но Хатико каждый день приходил сюда и ждал его – целых девять лет. Хатико быстро стал известным, люди со всей страны приезжали в Токио, чтобы увидеть необычного пса. Теперь он символизирует вечную верность, а его статуя – излюбленное место встречи для всего города.

– Я знаю историю Хатико, – улыбаюсь я. – Она правда очень трогательная.

– Вот, Малу уже слышала эту историю! Теперь мы наконец пересечём проклятый переход? – ноет Момо.

Ая втискивается между нами.

– Оставьте мою бедную сестру в покое! – она прижимает меня к себе. – Это особый миг в жизни Малу. Перейдя перекрёсток, она превратится из гайдзин в начинающую токийку.

Хироки и Мотоки снова впадают в полуобморочный восторг. Не удивлюсь, если из глаз у них посыплются розовые сердечки.

– Малу, готова сделать Токио своим новым домом? – радостно спрашивает Ая.

Из ушей у меня сейчас полетят конфетти. Как же я счастлива! Впервые за целую вечность чувствую себя своей. Вместо привычных страхов и неуверенности – лёгкость. Мне хорошо и весело: ещё несколько дней назад это казалось невозможным. Приятная щекотка в животе означает одно: надежду.

Скольжу взглядом по огромным рекламным вывескам (крокодил в цилиндре жуёт жвачку, а хомяк прыгает в его благоухающую пасть, таблетка для потенции обещает настоящие чудеса, гамбургер в штанах танцует под жёлтым логотипом) и воодушевлённо кричу:

– Я готова!

В эту секунду светофоры вспыхивают зелёным.

Думаю о воде, бурной воде, хлынувшей отовсюду. Мои шаги затопляют землю, я – часть движения, часть чего-то огромного, текущего со всех сторон. Краткий миг единства, когда пересекаются пути людей, синхронно двигающихся в десяти разных направлениях – это чистое волшебство. А затем мы снова расходимся, и от потока остаётся лишь тонкая струйка из отставших пешеходов. Переход Сибуя снова высыхает, на светофорах загорается красный.

– Вау! – шепчу я.

– А я говорила. Это место особенное, – Рио раскидывает руки в стороны, будто желая обнять весь Токио.

– Наша жизнь не изменилась, – ворчит Момо.

– Изменилась, теперь Малу одна из нас, – улыбается Ая.

От счастья хочется рыдать.

Момо моё духовное путешествие совершенно не интересует:

– У меня живот урчит.

– Начинается дождь, – встревает Мотоки, почуяв шанс провести с девчонками больше времени.

Над нами действительно сгущаются тёмнофиолетовые тучи.

– Пойдём в торговый центр? – предлагает Хироки.

– Вы думаете о том же, о чём и я? – с заговорщическим видом шепчет Момо.

И все хором восклицают:

– Колд Стоун! Колд Стоун!

Мы снова пересекаем сибуйский переход, на этот раз двигаясь к станции. Запах близкой летней грозы, пронизанные неоном сумерки, рёв рекламных машин и смех новых друзей – это мгновение я никогда не забуду.

– Завидую, вы всю жизнь живёте в самом классном городе на свете, – вздыхаю я, пока на языке тает божественное шоколадное мороженое.

Рай найден, и это Cold Stone – необыкновенный магазинчик мороженого. Здесь продаются не только самые безбожно вкусные лакомства (Берри-Берри-Берри-Гуд, Чизкейк Фантази и мой абсолютный фаворит Джёман чоколайт кейк), у каждого сорта своё музыкальное сопровождение. Делаешь заказ, ложечки стукаются друг о друга и писклявое сопрано исполняет захватывающий дух вокальный номер.

– Западу тоже есть, что предложить, например, вкусную еду! – замечает Хироки, с наслаждением облизывая руки.

– У нас нет Колд Стоун. Нужны ещё аргументы?

Все единодушно качают головами.

– Париж и принц Уильям! – кричит Момо. Нос у неё перепачкан мороженым.

– С удовольствием променяю Эйфелеву башню на Токийскую, а британскую королевскую семью на покемонов.

– У вас гораздо больше времени! Мы в Японии днями напролёт занимаемся зубрёжкой, – возражает Мотоки.

– И ночами напролёт работаем, – добавляет Хироки. – Переработку точно изобрели японцы.

– Плюс ко всему в Европе нет землетрясений! – вмешивается Рио.

На Шлараффенланд пала тень.

– Родители говорят, что Токио сейчас слишком часто трясёт.

– В новостях об этом не упоминали, – замечает Мотоки, впервые посерьёзнев.

– И всё же у меня странное чувство, – это уже шепчет Рио. – Вдруг произойдёт дайсинсай? Ну, большое землетрясение.

Рио даже жаль, потому что остальные явно сердятся из-за её несдержанности. Говорить при посторонних на эмоциональные или личные темы в Японии запрещено, но я всё равно не понимаю, каким образом Рио перешла черту. Её наказывают молчанием, таким суровым и унизительным, что становится больно.

– Не пугай гостью, Рио-сан! – шипит Ая. Формальный суффикс сан вместо дружелюбного чан заставляет всех затаить дыхание.

– Уверена, она не хотела ничего дурного, – пытаюсь успокоить её я.

Ая прожигает меня гневным взглядом:

– Не лезь, Малу! Ты сделаешь только хуже!

Невероятно, но на помощь приходит Момо:

– Ая-чан, ты уже приготовила подарок икемену?

Все заметно расслабляются.

– Почти, ещё не закончила.

– Это из-за меня, – винюсь я. – По вечерам Ая учит меня шить.

На губах сестрицы мелькает улыбка. Миссия выполнена.

Рио тоже осмеливается вставить слово:

– Кентаро точно признается тебе в любви, когда увидит, сколько труда ты вложила в подарок!

Ая невозмутимо посасывает пластиковую ложечку.

– Или ещё лучше, сделает тебе предложение прямо на глазах у всей школы! – во взгляде Рио столько мольбы, что сердце обливается кровью.

Наконец Ая примирительно отвечает:

– Спасибо, Рио-чан, надеюсь, ты права.

– Вы уже видели его новые рисунки? Он так талантлив! – восторгается Момо.

– Что он рисует? – интересуюсь я, чтобы поддержать разговор.

– Мангу, – отзывается Хироки.

– Японские комиксы?

– Проявите снисхождение, она не ведает, что говорит! – смеётся Ая.

– Кентаро – одарённый мангака. Так называют художников, создающих мангу, – объясняет Момо. – Он выиграл уйму конкурсов, а значит, скоро выпустит собственную серию. Манга безумно популярна в Японии, её читают все, от мала до велика.

– Успешного мангаку почитают как рокзвезду, – добавляет Рио.

– Некоторые люди всю жизнь выстраивают вокруг любимой манги! Я, например, обожаю «Инуясю» и «Тёмного дворецкого»!

Слушаю Момо в пол-уха, думая, что за последние три дня мы с Кентаро не перекинулись ни словом. Даже хуже: он игнорирует меня, будто я – пустое место. Во время уроков сидит на самом краю парты и, как только звенит звонок, бежит прочь из класса, словно спасаясь от чумы или холеры.

– О нет, уже так поздно! Малу-чан, пора домой, скоро ужин.

– Ужин?! – мученически вздыхаю я. Слишком много калорий за вечер.

– До завтра, Ая-чан! До завтра, Мамару-чан! – кричат остальные, вставая и кланяясь, и машут, пока мы с Аей не выходим из кафе.

По линии Яманотэ нам ехать какие-то две остановки, но Ая всё равно успевает погрузиться в сверхъестественный глубокий сон. Этой удивительной способностью обладают все японцы: только двери поезда закрываются, как они засыпают, иногда стоя или опустив голову на плечо незнакомого попутчика. Японские поезда отличаются от немецких: прибывают всегда вовремя, очень чистые, приятно пахнут. А ещё это настоящий оазис спокойствия. Никто не болтает по телефону, не слушает громкую музыку, не чавкает жвачкой. Разговаривают японцы шёпотом, наклонившись к уху собеседника и прикрыв рот рукой.

За окном тянется бесконечный токийский горизонт, неукротимый и гипнотический. Ая блаженно посапывает у меня на руках. Рядом мужчина достаёт из портфеля пухлый фолиант и листает в поисках закладки. Краем глаза замечаю, что у него в руках манга.

Эта лихорадка обошла меня стороной. В немецкой школе любителей манги вечно травили. Никому в голову бы не пришло сказать, что японские комиксы – классные. Дико слышать, что Кентаро так почитают из-за этого чудаковатого хобби. И всё же интересно, над чем он работает?

Завтра последний день, когда мы с джедаем сидим за одной партой. Я страшно злюсь на него, хотя и понимаю, что виновата сама. Кентаро с надменностью и упорством строит из себя неприступную крепость – по-моему, это какое-то ребячество. Да, я наговорила несусветной чуши, но не хотела вызвать такую враждебность. Мне больно, что он ведёт себя так холодно. Озорная ухмылка, язвительное замечание, оскорбление – я обрадовалась бы всему. Положа руку на сердце, надеюсь, что он даст мне ещё один шанс.

С другой стороны, теперь ничто не мешает любовному счастью Аи. Пусть Кентаро сделает ей предложение на глазах у всей школы, и все будут рады.

Пассажир рядом восхищённо хихикает. Пытаясь заглушить шум помех в голове, я снова кошусь на него. Обнажённая грудь, тентакли и похожие на сосиски космические корабли – увиденное вгоняет в краску! К счастью, объявляют нашу станцию: только порноманги моему уставшему мозгу не хватало.

И вдруг – будто почувствовав, что мы прибываем на станцию, Ая пробуждается от глубокого сна и бросается к двери так быстро, что я изумлённо качаю головой.

– Правее! Да, именно так!

Вспышка!

В прошлой жизни Братто Питто точно был итальянской кинодивой, потому что позирует он невероятно: взгляд томный, уши драматически навострены, спина выгнута, хвост трубой, лапа на носике, кончик языка высунут, клычки блестят, безволосый зад покачивается.

– Я нашла своё призвание! – воодушевлённо объявляю я. – С сегодняшнего дня создаю моду для лысых котов.

– Почему нет, – отвечает Ая, делая ещё снимок. – У тебя талант!

Я лопаюсь от гордости, хотя красный плащ, сшитый мной для Братто Питто, невероятно уродлив. Инициалы Б.П. криво-косо сверкают на ткани (они выложены из страз, половина которых уже отвалилась).

– Мяу, – жалобно канючит Братто Питто, подбежав к миске. – Мяу-у-у!

– Никогда не забывает потребовать гонорар, – подмигивает Ая.

Она готовит для радостной горгульи уже третий ужин, а я уютно устраиваюсь на диване и наливаю нам по чашечке чая.

– Хочу кое-что тебе сказать, – после недолгого колебания произносит сестрица, садясь в кресло напротив. – Чтобы ты поняла, почему я сегодня так разозлилась.

– Это не обязательно! – встревоженно вскрикиваю я.

– Мы отлично проводили время, пока Рио не затронула очень щепетильную тему. Это очень грубо. И очень необдуманно.

– Ничего, я не в обиде. Но спасибо за заботу.

– Отец Хироки погиб во время землетрясения. Это произошло давно, в 2011 году. Его отец находился в Фукусиме, когда началось землетрясение Тохоку. Его убило цунами. Ужасная трагедия.

– Ч-что? – лепечу я.

– Я хорошо помню те дни, хотя была совсем маленькой. Хироки несколько недель не ходил в детский сад.

– Я даже подумать не могла! По Хироки и не скажешь…

– Конечно. Он не хочет обременять нас своим горем. Со стороны Рио очень бестактно в открытую говорить о собственных страхах – и не потому, что мы не считаемся с её чувствами, просто никогда не знаешь, как на это отреагируют другие. Переживания и боль, через которые ежедневно проходят люди, часто остаются за кулисами.

– Рио не знала, что случилось с отцом Хироки?

– Нет. Рио перешла в нашу школу два года назад.

– Теперь понятно, – шепчу я. – Можно вопрос?

– Разумеется.

– А чем я тебя разозлила?

Помешкав, Ая отвечает:

– Рио быстро осознала, что совершила ошибку. Увидела это в языке наших тел. Обычно мы решаем конфликты невербально, чтобы не разрушить общую гармонию. Знаю, ты не хотела обострить ситуацию, однако твои слова чуть не привели к открытой ссоре.

– Я и впрямь настоящая додзикко, – расстроенно признаю я.

– Чушь! Просто будь собой, – улыбается Ая. – Такой ты мне особенно нравишься.

Спустя полчаса я лежу на футоне, уже готовая ко сну, и листаю фотографии Братто Питто. На девяносто шестой картинке меня вдруг охватывает тоска. Я предусмотрительно открываю дверь, чтобы коту не пришлось скрестись и мяукать. Но Братто Питто нет. Наверное, он сейчас осаждает ото-сана, единственного члена семьи, ещё не подавшего ему ужин. Что за рафинированный сердцеед!

Думаю о сегодняшнем дне: в кои-то веки всё прошло не слишком плохо… И, как по команде, меня переполняет чувство вины. Нельзя быть счастливой без неё. Это невозможно. Неправильно. Если кто и заслужил счастье, то это она. Она заставляла людей смеяться, делала мир лучше – я же просто существую. И вопреки всему, я здесь: развлекаюсь, получаю новый опыт, проживаю прекрасные мгновения. Это нечестно.

Вытаскиваю из-под подушки голубое карманное зеркальце.

– Майя, ты тут?

Тишина.

– Майя?

– Тебе тоже не спится?

От испуга я швыряю зеркальце через всю комнату.

– Прости! – Харуто в страхе закрывает лицо руками. – Я не хотел!

– Всё в порядке, – заикаюсь я. – Входи.

Увидев осколки зеркала, он вздрагивает:

– Это из-за меня?

– Нет, – торопливо успокаиваю я Харуто, вымученно улыбаясь. – Зеркало давно разбито.

– П-почему ты не купишь новое?

Ответить я не успеваю – Харуто самозабвенно кланяется и обещает:

– Я поговорю с Аей, если у тебя нет денег. У неё целая коллекция зеркал!

Очарование Харуто – оружие, на которое требуется лицензия.

– Не нужно! Это зеркало дорого мне как память. Оно означает…

– Я знаю, что это значит, онэ-сан. Ты слышала о кинцуги?

– Нет, – смущённо отвечаю я. Впервые в жизни меня назвали старшей сестрой.

– В Японии чинят сломавшиеся вещи с помощью золота, делая их ещё ценнее. Пусть они больше не идеальны, зато хранят историю и воспоминания.

Я теряю дар речи. Харуто десять лет или все двести?

– Я починю зеркальце, если ты доверишь его мне. У нас в школе есть курсы по кинцуги.

Харуто снова кланяется. И тут я начинаю рыдать.

– Пожалуйста, не плачь! – обеспокоенно вскрикивает Хару.

– Я плачу, потому что очень тронута, – икаю я.

Малыш озадаченно мигает.

– Вот, возьми, – я ползаю по полу, собирая осколки.

– Аригато годзаимас. Спасибо за доверие, – Харуто принимает зеркало почтительно и осторожно, будто бесценное сокровище.

– А почему ты не спишь? Раскроешь секрет? – спрашиваю я.

Он сконфуженно чешет в затылке.

– Не стесняйся.

– Что делать, если нравится девочка, которая не должна нравиться?

Глаза у меня лезут на лоб от изумления.

– Сумимасэн! – извиняется Харуто, покраснев до корней волос. – Я не хотел тебя смущать.

– Не позволяй кому-то решать, кто тебе может нравиться, а кто нет. Это только твой выбор. И ни в коем случае не упускай свой шанс, если тебе отвечают взаимностью. Настоящая любовь – это большая редкость.

– Ты такая умная, старшая сестрёнка, – почтительно шепчет Харуто.

Ха! Знал бы он…

– Кто та счастливица?

Харуто неопределённо пожимает плечами.

– Твоей избраннице очень повезло, – говорю я, ероша волосы Харуто. – Действуй, братишка! Гамбаттэ!

– Молодец, Малу-сан.

Нода-сенсей читает мою домашнюю работу и одобрительно кивает. Из-за увеличительной лупы её правый глаз кажется огромным, отчего она выглядит немного безумно.

– Твои знания японского языка быстро улучшаются. Это действительно впечатляет.

Спасибо Ае, написавшей за меня реферат. Настал решающий день, поэтому мы не хотели рисковать.

– На перемене пересаживайся обратно к Ае, если хочешь.

Бинго.

Я с триумфом смотрю на Кентаро. Тот отводит взгляд.

– Ещё раз спасибо, Кентаро-сан, что предложил на первое время посадить Малу-сан рядом с собой. Это очень заботливо с твоей стороны. Сама я до такого бы не додумалась.

– В этом не было нужды. Малу отлично справилась сама.

Нет. Невозможно. Теперь я понимаю, что Кентаро для меня сделал, и получаю от совести удар кулаком.

– Теперь начнём урок, – меняет тему госпожа Нода. Значит, заметила мой внутренний апокалипсис. Клак-клак-клак – стучит трость, когда учительница подходит к доске.

– Эй, – шепчу я.

Кентаро делает вид, что не слышит.

– Давай поговорим на переменке?

Только теперь я обращаю внимание, что Кентаро рисует. Глубоко вздохнув, пододвигаюсь чуть ближе:

– Над чем работаешь?

– Тихо! – шикает он.

Стиснув зубы, я возвращаюсь к несуществующим пометкам в тетради. Не мне винить Кентаро. И почему я вела себя с ним так по-детски?

Карандаш, не отрываясь, скользит по бумаге. Кентаро рассержен – и чертовски красив. Тёмные кудри отливают синевой, кожа чиста и красива, как снег. А эти губы! Снова чувствую тепло и покалывание в каждой клеточке тела…

Не отвожу взгляд от рисунка – и вдруг мир переворачивается с ног на голову. Над огнями города, на крыше, стоит юноша. А ниже, на парящем полумесяце сидит девушка и с улыбкой смотрит на него. На голове у неё розовая шляпа.

В животе урчит. В бэнто ока-сан сегодня положила жареные шарики из кальмаров – ненавижу их. Мельком смотрю на часы: до начала урока десять минут.

– Я куплю себе поесть.

Ая не отвечает. Всю перемену они с Рио и Момо анализируют какого-то корейского певца: хорошо с ним встречаться или плохо. Мне самой не до разговоров. Все мысли лишь о Кентаро, его рисунке и о грандиозных глупостях, которые я наворотила. Джедай проявил доброту, пытался помочь, а я повела себя ещё более странно, чем тёмная материя в космосе. Странная материя – так меня надо называть.

За едой я иду одна. Надеюсь, сегодня белые лабиринты школы Кото меня не поглотят. Увы, меняющая форму школа – лишь первый уровень в этой игре на выживание. Токио уже подготовил для меня следующее испытание: в каком автомате что продаётся?

Первая попытка заканчивается провалом. Видимо, я наткнулась на аптеку, потому что вместо снэков автомат выплёвывает коробку пластырей. Второй автомат – что-то вроде магазина электроники на четырёх колёсах. Кроме спутанных проводов смотреть тут не на что. На третьем автомате красуется многообещающая картинка с круассанами, но какую бы кнопку ни нажму, ничего не происходит, лишь роботизированный голос что-то лопочет и лопочет.

Опасаясь, что из демонической машины повалит дым, я сдаюсь и опечаленная (а также почти умирающая от голода) бреду обратно в класс.

На полпути я резко торможу. Мимо только что прошёл джедай!

– Кентаро! – кричу я. Руки влажные и холодные, как рыбья чешуя.

Кентаро останавливается.

– М-можешь, пожалуйста, помочь?

– Вряд ли. Ни в коем случае не хочу возбудить подозрения, что мы флиртуем.

Уел.

Я уже собираюсь уйти, как вдруг он оборачивается ко мне:

– Что случилось? Снова заблудилась?

– Нет. В смысле, возможно. Весьма вероятно, – голос у меня срывается. – Но дело не в этом.

– А в чём?

– Я голодная.

Кентаро приподнимает правую бровь:

– И?

– Автоматы выглядят одинаково. Разговаривают на загадочном инопланетянском языке. Кнопок на них больше, чем на космическом корабле. Непонятно, из люка выскочит еда или чудовище с Марса.

Сердце рвётся из груди.

– Я влипла.

– Понятно, – ухмыляется Кентаро. – Хочешь, чтобы я показал автомат с сэндвичами?

Я энергично киваю.

– Хорошо, пойдём.

Молча шествуем по коридору. С ума сойти, все на нас смотрят. Повсюду слышны шепотки, будто я прогуливаюсь с суперзвездой. Джедай не обращает на это внимания. Как всегда, от него веет крутостью и спокойствием.

– Позволь представить тебе автомат с сэндвичами, – с торжественным жестом Кентаро демонстрирует мне волшебную коробку в человеческий рост.

– И что теперь?

– Додзикко, как бы ты выживала без меня? – качая головой, вздыхает Кентаро. – Какой сэндвич тебе нужен? С сыром и беконом? С тунцом? С курицей в соусе терияки?

– Да, – отвечаю я.

– Какой? – раздражённо переспрашивает он.

– Все три, пожалуйста.

Кентаро громко смеётся. Но поняв, что я говорю серьёзно, издаёт изумлённое: «Ага».

Я заворожённо наблюдаю, как Кентаро вбивает на панели математический код. Затем камера сканирует его лицо. Загорается зелёный свет. Через секунду раздаётся звук вылетающих продуктов – плонг-плонг-плонг.

– Вот. Расти большой и сильной, – он протягивает мне гору сэндвичей.

– Спасибо. Ой, стоп. Ты заплатил за меня… своим лицом?

Кентаро пожимает плечами.

– Это было необязательно, – не унимаюсь я.

– Знаю.

– Значит, ты снова со мной разговариваешь?

– Я никогда не хотел с тобой не разговаривать. Это у тебя во время нашей беседы случился нервный срыв. Братто Питто – неужели забыла?!

Я пристыженно смотрю себе под ноги.

– Я вот тоже помню, – продолжает Кентаро. – Травмирующий опыт.

– Прости. Всё гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд.

– Как и всегда, – кивает он.

– Всё равно спасибо, что добровольно подписался на такие неприятности.

– Опять хочешь поссориться, додзикко?

– Нет, я серьёзно. Спасибо, что сел рядом со мной, – я баюкаю сэндвичи на руках, как гигантского ребёнка. – И спасибо, что показал, как работают японские автоматы с едой.

– Могу показать тебе ещё больше.

В шоке смотрю на него.

– Я говорю о Токио. Покажу тебе Токио, если хочешь.

Никогда не видела Кентаро таким неуверенным. По крови бежит адреналин.

– Х-хорошо.

– Что ты делаешь завтра вечером?

– Х-хорошо, – каркаю я. В голове у меня крутится только это слово.

– В шесть часов у Хатико?

– Хорошо.

– Хорошо, – отвечает Кентаро.

– Хорошо.

Предохранители у меня горят.

Кентаро сладко улыбается:

– Хорошо.

– Подожди! – кричу я, когда он отворачивается.

– Что?

– М-можно незаметно пойти за тобой? – бормочу я. – Понятия не имею, где наш кабинет.

7

Ёкай

Ая в последний раз пшыкает лаком на плетёную корону у меня на голове и складывает пальцы в кружок.

– Выглядишь классно! Немного игриво, немного загадочно, немного опасно. Этот Кай точно не устоит!

– Ты преувеличиваешь, – смущаюсь я.

– Юката придаёт твоим глазам блеска! Очень рада, что подарила её тебе. Мне она идёт меньше.

Никакого блеска в глазах я не замечаю, но вид в зеркале ошеломляет. Ая – настоящая волшебница.

– Подводку положила в сумочку на случай, если ты захочешь обновить стрелки. Запомни:

дыши глубоко и равномерно, тогда не намажешь, – Ая протягивает мне сумку. – Не хватает помады. Предлагаю тёмно-красную!

– А это не перебор?

– Конечно, нет, ты ведь идёшь на свидание.

– Это не свидание! – протестую я.

– Ладно, – подмигивает Ая. – Не свидание.

Она бросается к туалетному столику и роется в бардачке.

– Точно никакой помады? Может, хоть немного? – Ая умоляюще округляет рот. – Пожалуйста, не ради Кая, но хотя бы ради сестры!

– Ладно! Но не слишком много!

С широкой улыбкой Ая принимается за работу.

– Ещё раз, где вы познакомились?

– Он учился в Германии в параллельном классе, – тарабаню я. – В этом году троих учеников от нашей школы отправили в Японию, он один из них.

– Какое удивительно совпадение, что он тоже оказался в Токио! – мазнув напоследок по губам, Ая довольно кивает. – Зубы!

Я повинуюсь, и она быстро их вытирает.

– Он горяч?

– Он… эыи…

– Он что?

– Он милый, – внятно произношу я, когда Ая наконец убирает руку у меня изо рта. – Сказала же, мы просто друзья.

– Ну да, ну да, – подмигивает Ая. – Просто друзья.

В коридоре мы сталкиваемся с ока-сан. Она воодушевленно всплёскивает руками:

– Кирей! Как красиво, Малу-чан!

– Сегодня Малу идёт на ужин вместе с Катариной, подругой из Германией, – сияя от радости, заявляет Ая.

– Сугой! Чудесно! – принимающая мать улыбается так сердечно, что я готова пожизненно сесть под домашний арест. – Чётто маттэ! Минуточку!

Она спешит в соседнюю комнату, семеня ногами, обутыми в милые плюшевые тапочки.

– Катарина? – шёпотом переспрашиваю я.

– Тихо! Я выигрываю для тебя время! – цыкает Ая.

Через секунду ока-сан возвращается с розовой шляпой.

– Нет, никакой шляпы, это даже не обсуждается! – возмущается Ая. – Хочешь испортить Малу причёску?

– Но Малу-чан нужно накинуть хотя бы куртку! Вечером обещали дождь, – беспокоится ока-сан.

– В случае дождя Малу позаимствует куртку Катарины!

Ая грубовато подталкивает меня к двери.

– Малу-чан, пожалуйста, будь дома к девяти часам.

– К десяти часам, без проблем! – кричит Ая.

Вытолкав меня за порог, она шепчет с горящими глазами:

– Повеселись, сестричка! Кстати, я положила в сумочку помаду, на случай если вы…

Ая хихикает и чмокает губами.

Через двадцать минут я выхожу со станции Сибуя. От возбуждения голова кругом. Без пяти минут шесть, на улицах кипит жизнь.

Мне нельзя здесь быть. Это непростительно. Ая узнаёт, что я соврала, и всё, конец. Карма разрушена окончательно и бесповоротно. Пусть из носа вырастут щупальца или на голову упадёт комета – я заслужила. И ради кого? Ради татуированного воображалы в банном халате? Я спятила. Точно, во всём виноваты те заколдованные сэндвичи! Так и знала, что нельзя доверять японским автоматам.

Надо уходить. Бежать! Пока есть возможность, пока ещё не слишком поздно. Ладно, Малу, сосредоточься. У тебя есть ноги. Просто шевели ими и сядь на первый поезд до дома. Всё просто.

Что ты делаешь?

Почему переходишь перекрёсток?

Нет.

Назад! Мэй-дэй, мэй-дэй [4]! СОС! Красный уровень опасности!

Странное оцепенение спадает, когда я останавливаюсь у статуи Хатико. В панике пускаюсь бежать… и врезаюсь прямо в джедая.

С перекошенным от боли лицом Кентаро хватается за грудь.

– Додзикко, у тебя голова из гранита?

– Прости, – пищу я. – Больно?

– Нет.

Это восхищает, учитывая, что у нас только что произошло лобовое столкновение.

– Куда ты так рванула? – ворчит Кентаро.

– Я… ох…

– Хотела смыться?

Я молчу, поэтому он делает шаг в сторону:

– Путь свободен.

– Г-глупости, – лепечу я. – Просто засомневалась, не ошиблась ли с местом.

Кентаро переводит взгляд с меня на статую Хатико:

– Звучит правдоподобно.

– Какой у нас план? – нервно меняю тему я.

– Да уж, ты и впрямь не любишь прелюдию, – на губах Кентаро мелькает тень улыбки.

– Что, прости?

– У меня всё хорошо, спасибо, что спросила. Твоя правда, собирается дождь. Да, в метро сегодня людно. Ты очаровательно выглядишь.

У меня отвисает челюсть.

– Без розового праздничного колпака тебя почти не узнать, – нахально усмехается Кентаро. – Спрашиваешь, каков план? Секрет. Скажу лишь, что мы поедем по линии Гиндза в сторону Асакусы.

– Это похищение? – брякаю я, о чём сразу жалею. Вслух звучит совсем не круто.

– Честно признаться, я надеялся, что ты поедешь со мной добровольно.

Лихорадочно соображаю, что сказать.

– Нет, на мне не банный халат, додзикко, если ты поэтому так смотришь.

Быстро перевожу взгляд на небоскрёбы.

– Ищешь что-то?

– Я…

Давай, Малу, ты сможешь!

– Скоро пойдёт дождь.

Браво! Встречаем королеву светских бесед!

Кентаро озадаченно моргает:

– Хорошо, в одном мы сошлись.

– Извини, – бормочу я. – Светские беседы – не мой конёк.

– Да уж. И это мягко сказано, – соглашается Кентаро. – Но я рад, что помешал твоему отступлению.

Я усмехаюсь: уголки губ дрожат.

Кентаро бросает взгляд на телефон.

– Пора, иначе опоздаем.

– Хорошо, – голос у меня как у заржавевшего робота.

– И ты поедешь со мной добровольно?

– Да, я поеду с тобой. В смысле, добровольно. В Аляску…Алякусу.

Боже, как неловко!

Рассмеявшись, Кентаро направляется к станции и кричит:

– Держись поближе ко мне, додзикко! Не хочу, чтобы ты оказалась на Аляске.

Час-пик, в вагоне метро яблоку негде упасть, а люди всё прибывают и прибывают.

Мы стоим напротив друг друга. Кентаро задумчиво смотрит в окно, я – на него. Он снова в мужской юкате, на этот раз лазурного цвета. Пояс оби и полоски по краям широких рукавов светло-серые. К традиционному наряду он надел кеды конверсы, на плечи накинул чёрный плащ. Непривычный аутфит, но Кентаро очень идёт.

Двери открываются, запуская в потный вагон новых пассажиров. К нам, пыхтя, пробирается мужчина в деловом костюм. Видимо, собрался вклиниться между мной и Кентаро.

Реакция у джедая молниеносная: он перегораживает путь мужчине и оказывается так близко, что я вжимаюсь спиной в стену и забываю, как дышать. Присутствие Кентаро окутывает меня, проникает через мембраны под кожу и накладывает на сердце какие-то безумные чары. Всё кружится, пол под ногами вибрирует. Я чувствую дыхание Кентаро лбом, чувствую отголосок собственного тепла на его груди. Мы стоим вплотную друг к другу, и это ошеломляет. Не осмеливаясь поднять взгляд, я вдыхаю запах Кентаро: кедр, тёплая листва, нотка лимона.

Опьяняюще.

– На следующей станции выходим, – тихо предупреждает Кентаро. Он упирается руками по обе стороны от меня, защищая, но не касаясь.

– Х-хорошо, – шепчу я.

Поезд тормозит, и на мгновение Кентаро невольно прижимается ко мне. Закрыв глаза, я улыбаюсь.

Я знала, что в квартале Асакуса находится один знаменитый храм, но никак не ожидала, что придётся совершить путешествие во времени и перенестись в древнюю Японию: деревянные торговые лавочки, освещённые красными фонариками, утопающие в дыму столовые с раздвижными дверцами и сказочными украшениями. Извилистые улочки ведут в таинственный мир тумана. Куда ни брошу взгляд – повсюду красота, изящество и хрупкость.

– Обещаю, скоро ты спокойно всё осмотришь, но сейчас надо поторопиться! – с этими словами Кентаро ведёт меня через деревянные врата. Резьба на них сияет яркими красными и бирюзовыми оттенками. В центре висит огромный бумажный фонарь, расписанный чёрно-золотыми кандзи.

Мы идём по переходу, соединяющему ворота и храм. По обе стороны – удивительные сувенирные киоски с яркими веерами, японскими самурайскими мечами и праздничными кимоно.

Я замираю, как вкопанная: никогда ещё не видела так много людей в одном месте. Туристы, школьники, монахи, пенсионеры, молодожёны со свадебной свитой – и все толкаются в узком проходе.

– Придётся пробиваться с боем, – оценивает обстановку Кентаро. – Позволишь?

Я растерянно озираюсь по сторонам.

– Дай руку.

Только теперь до меня доходит, что Кентаро протягивает мне ладонь.

Я не шевелюсь, и он со смехом качает головой:

– Не бойся, додзикко, я не собираюсь держаться с тобой за ручки. Просто не хочу, чтобы мы потерялись в давке.

Небо затянуто тучами, очередь двигается время от времени. Кентаро ловко пробирается сквозь толпу, снова и снова находя лазейки, через которые можно проскользнуть. Повсюду звучат голоса, в воздухе гул и рокот. Я слепо следую за Кентаро. Главное – не отпустить его руку. Чувство, что хватка иногда становится то мягче, то крепче, тепло кожи, дрожь, бегущая у меня по спине…

Удивительно: что-то настолько невинное ощущается так интимно.

Наконец в кутерьме брезжит просвет, и мы оказываемся у храмового комплекса Сенсо-дзи.

– Старое сердце Токио, – с благоговением объявляет Кентаро.

Благородное великолепие в сочетании с застенчивой чувственностью – храм состоит из причудливых форм. Никогда таких не видела. Шесть массивных колонн держат нижнюю крышу, волной вздымающуюся вверх. Поверх богато украшенной узенькой надстройки ещё одна крыша, напоминающая невесомый балдахин. Фасад поражает роскошью и сияет, будто омытый свежим дождём. По ту сторону входных врат мерцает сам храм Сенсо-дзи, похожий на мистическое сооружение из грозы и льда.

Красота этого места потрясает до глубины души, но гораздо сильнее меня трогает нечто незримое. Здесь чувствуется гармония, чище которой и быть не может. Кажется, что храм построен не из земных камней и дерева, а из древних легенд, древних чувств и древнейших времён.

– Храму больше тысячи лет, – рассказывает Кентаро. Он пережил великое землетрясение Канто и Вторую мировую войну.

– Кто это? – я зачарованно смотрю на статуи двух краснолицых воинов, наблюдающих за происходящим гневными глазами.

– Это нио, стражи храма.

– Доверия не вызывают…

– По-моему, эти двое боятся тебя больше, чем ты их, – смеётся Кентаро.

– Ты что, сравниваешь меня с землетрясением и мировой войной?

Он широко усмехается.

– Я сейчас исполнена тысячелетнего дзена, но ты всё равно умудряешься действовать на нервы, – рычу я.

– Какое поэтичное выражение, додзикко. А теперь пойдём дальше, не то опоздаем.

– Не хочешь всё-таки объяснить, куда мы идём?

– Нет.

– Прекрасно.

Кентаро не двигается с места.

– Разве ты не говорил, что мы спешим? – удивляюсь я.

Вместо ответа Кентаро опускает взгляд – мы по-прежнему держимся за руки.

Судорожно вздохнув и покраснев до ушей, разжимаю пальцы.

Мы с Кентаро идём мимо пятиэтажной пагоды: её свесы по цвету напоминают о рассвете. Или о закате – когда башня оказывается позади, на крышах домов в Асакусе уже лежит хрустальная темнота.

Теперь мы шагаем по лабиринту из сумеречных переулков и графитно-чёрных каналов. Витрины магазинчиков все в пыли и завалены разными диковинками: париками, масками, расчёсками, кисточками для каллиграфии и музыкальными инструментами – знать не знаю, как они называются. Заведения так хорошо спрятаны, что их существование выдают лишь рукописные таблички. Большинство помещений крошечные, поместиться там может только один человек (или волшебное существо).

Из-за полуоткрытых дверей доносится невнятное бормотание, в нос бьют необычные запахи: ладан, жареное мясо, свежесрезанная древесина. В пожелтевших окнах горят масляные лампы, низкие крыши украшены бумажными фонариками. Неподвижных источников света нет – всё дрожит и мигает.

Дорога сужается, стены домов прижимаются ближе друг к другу. То и дело мимо пробегают кошки, из каналов поднимается мерцающий туман. Кентаро молча идёт впереди, уводя меня всё глубже в загадочное царство теней. Только сейчас я понимаю, что он никогда не занимается двумя делами одновременно. Кентаро думает – значит, он думает, говорит – значит, говорит, идёт – значит, идёт. Неплохое качество, но сейчас мне отчаянно хочется услышать его голос. Пять минут назад мысли о призраках казались абсурдными, а теперь я уже не так уверена. Если привидения где-нибудь и водятся, то именно здесь.

Вдруг раздаётся гортанный смех.

– Эй! – вскрикиваю я, подбегая к Кентаро. – Ты слышал?

– О чём ты?

– Ну, голоса!

– Какие голоса? – веселится Кентаро.

– Это не шутка!

– Боишься?

– А надо?

– Нет, додзикко. Со мной ты в безопасности.

Мы заворачиваем за очередной угол – и снова вливаемся в толпу.

– Пришли, – Кентаро показывает на узенький домишко, выкрашенный в тёмно-фиолетовый цвет. Вход едва ли больше лисьей норы, зато на страже стоят сразу трое свирепого вида вышибал. Вдоль стены выстроились забавные фигурки: двуногие собаки (или еноты) в соломенных шляпах, с толстыми брюшками и бутылками сакэ. Одни выглядят потешно и безобидно, у других из коротких штанишек торчат чудовищные причиндалы.

– Бар называется «Тануки», – провозглашает Кентаро. – Его нет ни в одном путеводителе. Даже на гугл-картах он не отмечен.

– Это должно успокаивать? – бурчу себе под нос я.

В очереди ещё человек десять, и все явно старше нас. И тут я замечаю табличку над входом: «До 18 лет вход воспрещён».

Предупредить Кентаро об этом сущем пустяке я не успеваю: один из охранников подлетает к нам, радостно чирикая:

– Каваками-сан, ирассяймасэ!

Все оборачиваются к нам.

Несколько раз поклонившись, вышибала заговаривает снова:

– Многоуважаемый сын, как хорошо, что сегодня вы к нам пожаловали!

Кентаро дружелюбно кивает.

– Ваш столик готов, Каваками-сан.

– Сегодня я не один. Это Малу.

– Ирассяймасэ, Малу-сан! – ещё раз глубоко кланяется вышибала. – Сейчас принесут ещё один прибор. Прошу за мной.

Он идёт к бару и знаком велит толпе пропустить нас.

Что, чёрт побери, всё это значит?

Мы заходим в тёмный коридор со скрипящими деревянными полами. Вышибала отодвигает в сторону старый театральный занавес, и при виде убранства бара я испытываю какое-то паническое удивление. Маленькие круглые столики, украшенные латунными подсвечниками, черепами и засохшими розами. Над каждым сидением висит ширма из тёмной летящей ткани, похожая на чёрный нимб. В укромных уголках стоит старинная кожаная мебель с экзотическими шкурами. В воздухе переливается чернильно-синий свет, создающий иллюзию, что бар находится глубоко под водой. Эффект свечения создаётся настенным аквариумом, в котором неторопливо парят вверх и вниз сотни медуз. В центре бара – деревянная сцена, выкрашенная чёрным лаком, а на ней всего один табурет.

Мы занимаем столик в первом ряду, и два официанта тут же приносят приветственные напитки.

– Ты что, президент Японии? – ничего не понимая, спрашиваю я.

– Нет, а ты? – интересуется Кентаро.

– Эм, нет.

– Тогда даже не знаю, к чему всё это, – загадочно улыбается Кентаро, поднимая маленькую чашечку. – Кампай.

Недоверчиво принюхиваюсь к белой жидкости.

– Что это?

– Сакэ, – отвечает Кентаро.

Алкоголь. То, что мне сейчас нужно.

– Будем здоровы, – говорю я и залпом выпиваю сакэ, не чокаясь.

– Медленнее, додзикко, – упрекает Кентаро и тоже пьёт – элегантно, по-европейски.

Тёплое рисовое вино согревает до кончиков пальцев.

– Нам вообще сюда можно? Мне нет восемнадцати лет.

– Мне тоже, но всё легально. Я же сказал, со мной ты в безопасности.

– В опеке тоже не нуждаюсь, – хмурюсь я. – На следующей неделе мне исполняется семнадцать лет.

Выпалив это, прикусываю себе язык.

– У тебя день рождения на следующей неделе?

– Пожалуйста, забудь, что я сейчас сказала.

– Почему?

– Я не праздную день рождения.

– Есть причина?

– Это я должна спросить у тебя! – взмахиваю я рукой. – Зачем мы сюда пришли? И, что гораздо важнее, кто ты?

Вокруг нас снова собралась армия официантов.

– Каваками-сан, всё, как обычно?

Кентаро отвечает по-японски, а я неверяще качаю головой.

– Это особое отношение связано с тем, что твой отец – мировой технологический магнат? – допытываюсь я, когда мы снова остаёмся одни.

– Мой отец возглавляет технологическое предприятие, не более, – приподнимает брови Кентаро. – Что ещё тебе наговорили те три ведьмы?

– Три ведьмы? – невольно усмехаюсь я. – В смысле, Ая, Рио и Момо?

Он ёжится:

– Не называй их имён, иначе они прилетят сюда на мётлах!

– Не уходи от темы, – строго одёргиваю его я. – Мы говорили о твоём отце.

– Тише! Хочешь призвать сюда всех чудовищ ада?

– А твоя мать? Она живёт в Германии или в Японии?

– Ни там, ни здесь.

– Почему вы тогда переехали?

– Слишком долгая история.

– Ты часто бываешь в Германии?

– Довольно часто.

Я разочарованно вздыхаю:

– Ничего из тебя не вытащишь.

– Ну что ты, – он умиротворённо улыбается. – Я тоже хочу узнать тебя получше. Кстати, приму к сведению, что ты владеешь отличной техникой допроса. Но в Японии действуют осторожнее. Близость требует времени – даже если хочется сблизиться сразу.

– Ч-что?

Несмотря на моё расстроенное лицо, Кентаро сохраняет спокойствие и заявляет:

– Я расскажу о своей семье, а ты объяснишь, почему не празднуешь день рождения – когда мы оба будем к этому готовы. Поняла?

– Не возражаю, – мне ужасно неловко.

– Лучше отвечу на первый вопрос, а именно, почему мы здесь, – глаза Кентаро вспыхивают. – Мы увидим необыкновенный танец.

«Стриптиз!» – немедленно решает мой мозг.

– Танец буто, – поясняет джедай, который явно догадывается, что я уже придумала себе какой-то подвох.

– Буто?

– Японский экспрессивный танец. Скорее даже танцтеатр. Трудно объяснить, перфоманс всегда проходит не так, как ожидаешь. Буто гротескный и непредсказуемый.

– Звучит… – я пытаюсь подобрать правильное слово.

– Сложно, знаю. Но, по-моему, буто – самый прекрасный танец на свете. Такой честный, дикий и откровенный.

С моих губ срывается смешок. Кто бы мог подумать, что Кентаро интересуется танцами, да ещё и имеет по этому вопросу аргументированное мнение!

– Буто целиком и полностью обращён внутрь. Чистая экспрессия. Никакие эмоции не остаются тайной, даже если это значит, что мир танцора рушится. Это очень тяжело, особенно для того, кого всегда учили не нарушать правила.

Я заворожённо смотрю на губы Кентаро.

– Знай, в Японии напрочь отвергается всё, что хоть немного отличается от общепринятых норм. Выражение эмоций считается слабостью. Мы всегда держим себя в узде, всегда действуем так, чтобы нас приняли остальные. По сути, подавляем друг друга, сами того не замечая, – Кентаро делает многозначительную паузу. – Буто ломает нормы, напоминая, что в жизни действительно важно.

– И что же? – затаив дыхание, спрашиваю я.

– Чувства, – во взгляде Кентаро столько тепла, что золото в радужке будто плавится. – Настоящие ощущения, показывающие, кто ты на самом деле.

На глазах выступают слёзы – меня глубоко тронули его слова.

– Я сказал что-то не так?

– Нет, – запинаюсь я. – Просто я чувствую слишком много.

– Это же хорошо.

– Нет, если от этого больно.

Кентаро задумчиво смотрит на меня. Страшно нервничая, я спрашиваю ломким голосом:

– Е-ещё раз, этот танцор буто исполняет… э-э-э… танцует… танец?

Кентаро молчит и просто дотрагивается до моих пальцев своими.

Несколько мгновений я позволяю ему касаться себя – но затем убираю руку.

– Всё верно, они танцуют, – мягко подтверждает он. – И сегодня они расскажут историю о ёкаях. Мне захотелось, чтобы ты это увидела.

– История о японских демонах?

– Да. Одного из них ты точно знаешь.

– Онамадзу, рыба-землетрясение.

Кентаро явно рад, что я запомнила гигантского сома – а я рада, потому что он рад.

В следующий миг подходят официанты с огромными подносами и ставят на стол семь кулинарных изысков, которые украшены до того искусно и филигранно, что совсем не похожи на еду. К ним подают пиво Кирин и охлаждённый чай матча.

– Это всё нам? – изумляюсь я.

– Конечно.

– Слишком много!

– Брось, додзикко. Мы оба знаем, что у тебя здоровый аппетит, – Кентаро протягивает мне палочки. – Я отказался от рамэна, чтобы ты не разнесла бар.

Я медленно прихлёбываю пиво.

– Чего ждёшь? Налетай! – Кентаро наклоняет голову. – Или ты правда не голодна?

– Голодна, – я заикаюсь от стыда. – Просто не знаю ни одно из этих блюд, кроме эдамамэ.

Я показываю на солёные соевые бобы.

– Эдамамэ – отличное произношение! – подмигивает Кентаро. – Хорошо, попробуй сперва окономияки. Тебе понравится.

Он тыкает во что-то, напоминающее оладьи из капусты с яйцом.

Я усердно ковыряюсь в мягком тесте: всякий раз, когда мне удаётся подцепить палочками кусочек, он снова выскальзывает.

– Не рви несчастную еду! – Кентаро палочками отстраняет мою руку. – Вот так.

Я пялюсь на него.

– Рот придётся открыть самой.

– Не надо меня кормить…

Кентаро запихивает мне в рот большой кусок окономияки.

– М-м-м!

– Я же говорил, – он довольно улыбается. – Следующим попробуй такояки. Они ещё вкуснее!

– Подожди, ты про эти рыбные шарики? – недоверчиво уточняю я.

– Щупальца осьминога в тесте, если совсем точно, – отвечает Кентаро.

– Даже не знаю…

– Доверься мне.

– Ладно, – шепелявлю я и жду.

– А, понял, – широко усмехнувшись, Кентаро берёт один шарик и подносит к моему рту. – Быстро привыкла к сервису.

Остро, сладко, солёно, хрустяще и сливочно – такояки божественно вкусный!

Я собираюсь прикончить ещё один шарик, но свет вдруг гаснет и звучит приглушённый удар гонга. Гости наклоняются и задувают свечи.

– Малу, делай так же. Это защитные чары, – шепчет Кентаро.

Я повинуюсь – не из-за веры в защитные чары, а потому что совершенно сбита с толку.

Бар погружается в кромешную тьму.

Холодный дым свечей плывёт по помещению. Звенит струна какого-то инструмента. Шуршит одежда. Кентаро пододвигается ближе, и я снова чувствую огромную силу его присутствия.

Раздаётся искажённый голос диктора.

Наклонившись ко мне, джедай шепчет:

– Он говорит: «Когда меркнут последние лучи солнца и мир становится невидимым, ёкаи оживают».

В эту секунду свет прожекторов прорезает тьму белыми полосами.

Из тени выступает закутанная фигура и садится на табурет. В одной руке у неё длинный медиатор, в другой трёхструнный инструмент, напоминающий банджо. Звучит первая нота – и время замирает. Загадочная и чарующая мелодия пробирает до мурашек.

– Это сямисэн, – в голосе Кентаро сквозит восторг. – Особая красота. Медиатор сделан в форме листа гинкго.

Снова становится темно – светло – и на сцене вдруг появляется женщина.

От её красоты захватывает дух. На ней белое, как снег, кимоно и высокие туфли с каблуком из полупрозрачного стекла. Даже кожа бумажно-белая и сверкающая. Чёрные гладкие волосы распущены. Спереди они доходят танцовщице до бёдер, сзади почти касаются пола. Губы блестят перламутром, на закрытых веках нарисованы голубые точки.

Музыка стихает – и танцовщица открывает глаза.

Я вздрагиваю: радужка её глаз пуста и холодна, будто ледяная пещера. В полной тишине она начинает танцевать. Скользит по сцене с грацией богини, гордо и изящно. Её тело наполняется неповторимой энергией, на лице появляется раздражённое выражение, движения становятся дерзкими и порывистыми.

– Она воплощает Юки-онну, снежную женщину. Её можно встретить на заснеженных горных вершинах, где она подстерегает сбившихся с дороги путников. Тех, кто ей нравится, Юки-онна замораживает взглядом и высасывает жизненную энергию. Этот ёкай очень редкий, но известен своей жестокостью.

Мелодия вновь заигравшего сямисэна ненадолго сливается с ритмом танцовщицы – чтобы затем помчаться вперёд неё. Юки-онне это совсем не нравится. Танец становится стремительным и буйным, как пурга. Оскалившись, Юки-онна летает по сцене: длинные волосы разметались, она изгибается всем телом, пока не замирает в совершенно немыслимой позе.

Свет гаснет.

Взволнованная, я зачарованно смотрю в темноту.

И тихо вскрикиваю, когда сцена снова вспыхивает свет.

Женщина с короткими рыжими волосами склоняется над неподвижной Юки-онной и воинственно смотрит на зрителей. Её глаза сверкают влажными рубинами, щёки украшены двумя пурпурными спиралями. На этой танцовщице свободное карминнокрасное кимоно, левое плечо и правая нога обнажены. Красный тюль скрывает грудь – но не пленительную женственность. В танцовщице столько огня и силы, что от одного её взгляда меня бьёт током.

Сямисэн оживает – на этот раз он звучит громко и задорно – и танцовщица восстаёт, будто феникс из пепла. Движения плавные и текучие: она кружится, томная и страстная, никогда не касаясь пола сразу двумя ногами, дрожит в воздухе кроваво-алым пламенем.

Остановившись, она закрывает лицо Юкионны руками. И в этот миг из-за её спины вырываются девять пушистых лисьих хвостов, веером разлетающиеся по сцене.

– Это кицунэ, рыжая лиса, – объясняет Кентаро. – Лисы умные и хитрые, могут прожить несколько сотен лет. Большинство их них никогда не умирают, а превращаются в могущественных ёкаев. Кицунэ – коварные оборотни и опасные соблазнительницы. Они на прямой связи с богами и общаются с иным миром. Чем сильнее кицунэ, тем больше у неё хвостов. Лиса с девятью хвостами – самая могущественная.

– Как вообще сделали такой костюм? – ошеломлённо спрашиваю я.

– Это важно?

Нет, потому что кицунэ всё танцует – трепетно, гипнотически, почти экстатически. Она вздыхает, выгибая спину, кутаясь в роскошные лисьи хвосты.

По горлу расползается странное тепло. Похотливое удовольствие, исходящее от женщины-лисы, немного смущает. Сомнений нет, все мужчины по уши в неё влюблены. Украдкой кошусь на Кентаро – и ловлю на себе его взгляд.

Мы испуганно отводим глаза.

Сямисэн сбивается с темпа, и кицунэ ложится рядом с Юки-онной. Теперь сцена – настоящее произведение искусства: роскошные кимоно, шёлковые волосы снежного ёкая, огненно-рыжие хвосты лисы. Всё пестрит красками.

– Сейчас будет моя любимая часть, – говорит Кентаро. Позволь представить: тануки.

На сцену выходит мужчина и радостно хлопает себя по внушительному животу. На нём короткие штаны, торс совершенно голый. За плечами болтается потрёпанная соломенная шляпа. На косматой голове два звериных уха, на круглых щеках нарисованы усы.

– Это же тот самый енот, которого мы видели снаружи! – понимаю я.

– Правильно, енотовидная собака. Вечно хочет есть, вечно озорничает. Тануки – бродяга, и там, где он появляется, царит хаос.

– Мило, – улыбаюсь я.

– Так и думал, что ты ассоциируешь себя с тануки.

Играет смешная музыка, и мужчина пускается в пляс. Он радостно прыгает, как щенок, впервые оказавшийся на улице. Танцор никогда не попадает в такт и двигается так суматошно, что голова идёт кругом. Тануки то и дело спотыкается о Юки-онну и кицунэ – зал взрывается смехом. Маленький енот очаровательный и жизнерадостный, а выступление такое зажигательное, что западает мне в душу.

– Выходит, есть и хорошие ёкаи? – спрашиваю я у Кентаро.

– Все ёкаи хорошие, но не по отношению к людям. Но ты права. Тануки несносный, но совершенно безобидный. Во многих барах и ресторанах стоят фигурки тануки. Они привлекают клиентов, зазывают поесть и выпить.

Вдруг один из зрителей, осмелев, заводит песню, а через мгновение весь зал горланит вместе с ним:

Тан тан тануки

Но китама ва

Кацэ мо най но ни

Бура бура

– Что поют? – интересуюсь я.

– Да так, дурацкую детскую песенку.

– Тогда почему ты красный как рак?

Кентаро прочищает горло:

– Света нет, ты ничего не видишь.

Тан тан тануки

Но китама ва

Кацэ мо най но ни

Бура бура

– Скажи уже! Вряд ли всё настолько плохо.

– Ладно, – джедай собирается с духом. – Тануки тоже владеет магией. У него волшебные… ну, ты поняла.

– Ох, – в голове мелькают воспоминания об ужасающе огромных яйцах некоторых статуй. – Поняла.

– Они очень эластичные и принимают форму барабанов, оружия, плащей, одеял и татами. Говорят, с их помощью тануки превращается в других ёкаев и даже людей.

– И об этом поётся в детской песенке? – слегка опешив, хриплю я.

Кентаро громко смеётся:

– Добро пожаловать в Японию.

Шоу длится ещё минут двадцать, после чего все три ёкая, поклонившись, уходят со сцены, сопровождаемые бурными аплодисментами.

– Мир снаружи ещё существует? – уточняю я, совершенно вымотанная. Сегодня вечером я увидела столько всего неизвестного, что известное кажется бесконечно далёким.

– Существует. Но мы ещё не уходим, – голос у Кентаро мягкий, как бархат.

Официант подходит к нашему столику и протягивает длинные прямоугольные бумажки, исписанные кандзи. Красные чернила ещё не успели высохнуть.

– Что это?

– Офуда, освящённый талисман, – объясняет Кентаро. – Защищает от ёкаев. Сохрани его. В Токио полно потусторонних дебоширов.

– Почему тебя интересуют демоны?

– А как ими не интересоваться? Они таинственные, опасные, со специфическим чувством юмора. Ёкаи вдохновляют.

– Вдохновляют на эти твои комиксы? – допытываюсь я.

– На мангу, да, – сдержанно поправляет Кентаро.

– Почему ты рисуешь мангу?

– Просто рисую, и всё.

– А твои татуировки?

– Что с ними не так?

– На них ёкаи, правильно?

– Ты всегда задаёшь столько вопросов, додзикко?

– Я просто любопытная. Это запрещено?

– А по-моему, ты боишься рассказать что-нибудь о себе. Всё время устраиваешь мне перекрёстный допрос, не давая возможности узнать тебя получше.

– Чушь, – ворчу я. – Спрашивай. Я – открытая книга.

– Тебе нравится анко?

– Ты серьёзно спрашиваешь об этом?

Кентаро с серьёзным видом кивает.

– Да, мне нравится сладкая бобовая паста. Пробовала её всего один раз.

– Ты любишь гулять?

– Люблю.

Он многообещающе улыбается:

– Хочу показать тебе кое-что.

8

Амэ

Совсем стемнело, но Асакуса светится, будто флуоресцентное существо с другой звезды. Каждый удивительный домик черпает свет из своих волшебных корней. Мы идём рядом и молчим. Кентаро целиком и полностью сосредоточился на поиске дороги. Наверное, это правильно – особенно если гуляешь по городу, вроде Токио, в компании человека, у которого стрелка компаса всегда показывает неверное направление.

Узкая дорожка ведёт в гору. Интересно, что на этот раз задумал джедай?

Кентаро останавливается и стучит в неприметное окошко всего в нескольких сантиметрах от земли. Вход в дом, видимо, находится под землёй, иначе эту архитектурную аномалию не объяснить. Есть и другая версия: это не дом, а крыша инопланетного аэродрома, откуда можно телепортироваться прямо в квартиру.

Ставни открываются с усталым скрипом.

– Кен-чан!

Из окна, лучась дружелюбием, протягивает руки древняя старушка. На ней тэнугуи, белый платок. В Японии его обычно носят на кухнях ресторанов.

Через секунду появляется седовласый мужчина, который при виде Кентаро не менее радостно восклицает:

– Кен-чан! Гэнки?

Опустившись на колени, джедай наклоняется к старикам. Они со смехом гладят его по лицу, ерошат чёрные волосы.

Мир Кентаро наполнен жизнью. Ему так легко быть самим собой – и люди любят его за это. Никогда не встречала настолько полноценного человека. Вся его суть, эта необъятность, эта удивительная глубина… Кентаро – целая вселенная.

Теперь я ещё отчётливее осознаю, что живу под водой. Вот уже два года на душе лежит ужасная тяжесть. Без понятия, кто я. Знаю о себе лишь одно: её со мной больше нет.

Хочу тоже вдохновляться танцующими демонами и волшебными штучками. Хочу подумать о чём-нибудь новом, не имеющем отношения к моим старым проблемам. Хочу очистить голову, чтобы наконец увидеть дорогу. Хочу стучаться в странные окна и делать людей счастливыми. Видя Кентаро, я хочу быть, как он: цельным.

– Малу! – окликает меня джедай. – Оба-чан и одзи-сан горят желанием с тобой познакомиться.

Застенчиво улыбаясь, я присаживаюсь на корточки и выпаливаю зазубренное приветствие:

– Додзо ёросику онэгайсимас.

Тёплые руки ласкают лицо.

– Я уже сообщил, что мы были в «Тануки» и ужасно голодны, – подмигивает Кентаро.

И тут я вспоминаю слово, подсказанное маленьким Харуто:

– Пэкопэко.

Старички восторженно воркуют.

Кентаро неожиданно гладит меня по волосам и шепчет:

– Кавай.

От растерянности я чуть не плюхаюсь на задницу.

У «кавай» много значений: сладкая, милая, привлекательная…

Джедай снова поворачивается к старичкам, которые что-то радостно рассказывают. Даже не пытаясь вникнуть в разговор – стук сердца заглушает слова.

– Чётто маттэ, Кен-чан, – просит старушка, ущипнув Кентаро за щёку. Затем они с мужем исчезают в глубине своего перевёрнутого домика.

– Придётся немного подождать, – встав, джедай небрежно прислоняется к стене.

– Кен-чан? – поддразниваю я.

– Да, я их любимчик.

– Это твои бабушка с дедушкой?

Оба-чан и одзи-сан переводятся так.

– Нет, это мои друзья.

– Интересные у тебя друзья.

– Вместе оба-чан и одзи-сану сто девяносто лет. Они знают каждый уголок, каждый закоулок города, и в запасе у них самые невероятные истории. Так что стучись к ним в окно, если тебе вдруг понадобится оракул, который ответит на любые вопросы.

Я хмурюсь:

– Мы ждём пророчество?

– Нет, мы ждём десерт, – весело поправляет Кентаро. – Оба-чан и одзи-сан потрясающе готовят. Одзи-сан был шефповаром при дворце императора, а оба-чан – как Вилли Вонка, только ещё безумнее.

– Откуда ты их знаешь?

Помедлив, Кентаро всё-таки отвечает:

– Оба-чан работала на отца. Но она совсем не похожа на него.

Заметив, что он помрачнел, я меняю тему:

– Теперь буду звать тебя Кен-чан.

Он сверкает глазами:

– Будешь звать меня Кен-чан, и люди подумают, что мы встречаемся.

– И что, тебя это злит?

– Нет, – отвечает Кентаро.

– Тогда смысла нет.

И тут до меня с опозданием доходит, что именно выдал Кентаро.

– Стоп. Хочешь сказать, тебе всё равно, что о нас подумают люди, или?..

– Нет, – безмятежно произносит Кентаро. – Я хочу сказать, что не злился бы, если бы мы встречались.

Наверное, я выгляжу пугающе, потому что Кентаро быстро добавляет:

– Обойдёмся без повторения ситуации с Братто Питто. Не забывай, оба-чан и одзи-сан уже в возрасте. Пожалуйста, не доводи их до инфаркта.

– Я…

Вся горю от смущения.

– Расслабься, додзикко. Я лишь сказал, что не злился бы. Это не значит, что мысль мне по душе.

Аккурат в этот миг оба-чан и одзи-сан выскакивают из своей норы как чёртики из табакерки.

– Ах, домо аригато! – радуется Кентаро, забирая две дымящиеся вафли. – Оба-чан испекла тайяки!

Я склоняюсь в благодарном поклоне, как вдруг старушка жестом просит подойти ближе. Озадаченно смотрю на джедая.

– Не бойся, она не кусается.

Снова присаживаюсь у маленького окна и очень удивляюсь, когда оба-чан зачем-то ощупывает мою грудь. Найдя пульс, она шепчет:

– Ханбун.

– Ч-что она сказала?

– Что вафли нам понравятся, – переводит Кентаро.

Я сразу понимаю, что он соврал.

На территории Сенсо-дзи безлюдно, но по-прежнему оживлённо: вороны бродят по закрытым сувенирным лавкам, кошки карабкаются по храмовым столбам, летучие мыши кружатся над святилищем, словно маленькие чёрные полумесяцы. Иногда между молитвенных досок мелькают куницы. Из-за золотистых шубок и снежно-белых воротничков они напоминают сказочных королей.

Мы сидим на скамейке под сенью храма и уплетаем десерт: японские вафли в форме рыбок с начинкой из сладкой бобовой пасты. Они выглядят необычно, но подсесть на них можно, даже съев лишь один кусочек. Если вкусовые рецепторы способны получить духовный опыт, то мои прямо сейчас переживают настоящее просветление, потому что тайяки оба-чан божественно вкусные! Ничего удивительного, что я расправляюсь с вафлей за считанные секунды.

– Додзикко, знай я, что ты так голодна, попросил бы оба-чан сделать вафлю в форме кита, – смеётся Кентаро.

– Очень смешно, – фырчу я, закатывая глаза. – Кстати, что она всё-таки сказала?

– О чём ты?

– Ханбун. Я забыла, что значит это слово.

Оторвавшись от еды, джедай смотрит в непроглядную мглу перед собой.

Только собираюсь спросить, что случилось, как он глухо произносит:

– Я не ненавижу отца, просто презираю то, что он воплощает. Вся его жизнь крутится вокруг работы, единственное, что имеет значение – фирма. Для него важны не столько деньги, сколько репутация. Честь, он постоянно твердит о чести. Честь есть лишь у того, кто поклоняется системе, делает то, что от него требуется, каждый день, всегда, пока совсем ничего не останется, – Кентаро тяжело вздыхает. – Отец – хладнокровный кукловод, нарцисс, не понимающий, что желания других людей не всегда совпадают с его собственными. Он зависим от внимания и восхищения окружающих. Те, кто не принесут ему славы или пользы, ничего не стоят. И если ты окажешься ничтожным и недостаточно хорошим в его глазах, он заставит тебя это прочувствовать и засомневаться во всём.

– Кентаро, не нужно… – мямлю я.

– Почти всё время отец проводит в командировках или в офисе. Превращает жизнь сотрудников в ад и перерабатывает так сильно, что дома превращается в призрак. Или сходит с ума, особенно если я оказываюсь поблизости. Не думаю, что отец меня ненавидит, но я воплощаю то, что он презирает. Единственный сын, наследник. Он ненавидит, как я одеваюсь. Ненавидит, что я рисую. Ненавидит мои татуировки. Ненавидит всё, что для меня важно. Но больше всего он ненавидит, что я вижу его насквозь. Знаю, кто отец на самом деле. Мне известна правда, и это выводит его из себя.

Вот бы крепко обнять Кентаро, но он слишком красив и слишком зол, а я слишком труслива.

– Мама не здесь, а в Швейцарии, в психиатрической больнице. Она не выдержала давления и сломалась. Я стараюсь как можно чаще навещать её.

– Мне… ужасно жаль.

– Ничего страшного, я всё равно всегда поступаю по-своему. Иногда больно осознавать, что у меня нет нормальной семьи. Не сомневаюсь, если завтра я исчезну с лица земли, мама ничего не заметит, а отцу будет всё равно. Ладно, он немного огорчится, что у него больше нет наследника. Думаю, отец всё ещё надеется, что однажды я приползу на коленях.

– Я это замечу! – громко кричу я.

– Что?

– Если завтра ты исчезнешь, – тараторю я. – Это замечу я.

Кентаро смотрит глубоко в глаза, взглядом будто вынимая из меня душу.

– Это успокаивает, додзикко, – помолчав, он продолжает: – Ханбун – половина или неполноценный. Не хотел переводить это слово, боялся ранить. Однако теперь ты знаешь мою правду, поэтому надеюсь, что ханбун не слишком тебя заденет.

– Оба-чан права, – по щекам текут слёзы. – Я потеряла свою вторую половинку.

– Любимого человека? – осторожно уточняет Кентаро.

– Да.

– Поэтому ты не отмечаешь дни рождения?

Я киваю:

– Мы всегда праздновали день рождения вместе.

– Где он теперь?

– Она, – поправляю я. – Она мертва.

Кентаро больше ничего не спрашивает, давая мне время справиться со слезами.

– Знаешь, что особенного в Токио? – нарушает тишину джедай.

Качаю головой.

– Никто не найдёт тебя в Токио, даже прошлое, и неважно, как хорошо оно умеет выслеживать твои тайники. Отпусти всё, доверься городу. Он знает, кто ты и каков твой путь. Токио даст всё, что ты ищешь, – Кентаро протягивает мне недоеденную рыбку тайяки. – Здесь гораздо больше половинок, чем кажется.

– Спасибо, – шепчу я.

Тяжёлые капли барабанят по крыше, пахнет влажной землёй. А затем небеса раскалываются, и на город обрушивается столько воды, что становится страшно.

– Пора идти.

– Сейчас? – ужасаюсь я.

– Сейчас или никогда. Будет гроза, – Кентаро решительно встаёт со скамейки. – Готова?

– Нет! – визжу я.

– Давай, – улыбаясь, Кентаро протягивает мне руку. И я принимаю её с бешено бьющимся сердцем.

В Германии такого ливня я никогда не видела. Он везде, неистовый и мощный. От асфальта, нагретого солнцем, спиралью поднимается пар. Асакуса похожа на размытую фотографию в негативе: призрачные силуэты и сверкающие кристаллы.

Мы бежим сквозь невероятное природное светопреставление, я крепко держусь за руку Кентаро. С его юкаты летят сверкающие брызги, отчего кажется, что у него выросли крылья. Держать глаза широко открытыми дольше секунды невозможно – их заливает водой. Мы будто прорываемся сквозь неизвестную материю. Я существую, но утрачиваю твёрдое состояние, струюсь и бурлю. Джедай тоже существует, но теперь он ещё более таинственный и лихой.

Дождь поглощает всё: цвета, формы, звуки. Я быстро теряю ориентацию во времени и пространстве. И вдруг из груди вырывается смех.

Всё смеюсь, бегу и смеюсь, смеюсь. Меня переполняет чистейшая радость жизни. Чувствую себя невесомой и неукротимой. Мой смех усиливается, отражаясь от крыш волчьим воем. Отпустив руку Кентаро, я кружусь на месте всё быстрее и быстрее, окутанная сверкающими полосами дождя. Подпрыгнув, издаю громкий крик и начинаю танцевать – дико и неудержимо, как ёкай. Джедай танцует со мной: ускользнув от гравитации, он мчится сквозь непогоду, будто крылатый лев. Не касаясь друг друга, мы волшебным образом сливаемся в единое целое. Я на секунду соскальзываю с орбиты Кентаро, но неведомая сила притягивает меня обратно к нему.

Увы, законы природы нельзя переписать, да и танцовщица из меня так себе – как в человеческом, так и в демоническом облике – поэтому страстный вальс под дождём подходит к концу. Споткнувшись о бордюр, я опасно шатаюсь. В попытке меня поймать джедай тоже теряет равновесие. И вот мы оба валяемся на земле, он снизу, я сверху.

Кентаро лежит подо мной, крепко обнимая – так крепко меня не обнимал никто и никогда. Мы смотрим друг другу в глаза. Кедровое дерево, тёплая листва, нотка лимона. Голова кружится. Интересно, ноги у меня вообще на месте? Его взгляд становится ещё глубже. Не знаю, где заканчивается дождь и начинается Кентаро. Асакуса разбивается вдребезги. Существует только Кентаро.

Только мы двое, целиком и полностью.

Мне хочется больше, больше Кентаро и этого потрясающего чувства, которое он разжигает внутри. Я наклоняюсь к нему, всё ближе и ближе: капли стекают по губам, капая ему на уголок рта. Он кладёт руку мне на шею и подаётся вперёд, преодолевая миллиметры, разделяющие нас.

Сейчас мы поцелуемся, сейчас…

В голове что-то щёлкает, и меня охватывает паника. Отпрянув, я хватаю сумку, вытаскиваю талисман офуда и, не отдавая отчёт своим действиям, приклеиваю его прямо на лоб Кентаро.

Тот каменеет.

Вскочив, я закрываю рот руками:

– О боже, прости. Всё хорошо?

– Да. Только вот ты разбила мне сердце.

Я задыхаюсь от испуга.

– В смысле, когда набросилась на меня. Переломала все кости, – Кентаро со стоном поднимается на ноги. – Серьёзно, додзикко, когда в следующий раз задумаешь использовать меня как подушку безопасности, хотя бы откажись от десерта.

На меня накатывает невыносимая усталость.

– Мне, пожалуй, пора. Сколько времени?

– Чуть больше одиннадцати часов.

– Чёрт!

– Не паникуй, я позвоню водителю. Он отвезёт тебя домой.

– Нет нужды.

– На другом транспорте добираться слишком долго. Не уверен, что поезда ходят в такую непогоду.

Слышится раскат грома, и холодный шквал ветра разбивает струи дождя.

Сняв плащ, Кентаро набрасывает его мне на плечи:

– Это немного поможет.

– Н-нет! – шиплю я, быстро стаскивая плащ.

– Ты дрожишь.

– М-мне нельзя.

Глубоко вздохнув, он терпеливо допытывается:

– Малу, в чём дело?

– Ая думает, что я гуляю с Каем! – выпаливаю я.

Кентаро щурится:

– Кто такой Кай?

– Ты – Кай.

– Что?

– Кая не существует!

– Ничего не понимаю.

– Ая никогда мне не простит, если узнает, что мы сегодня гуляли.

– Почему?

– Думаю, ты знаешь, – немного помявшись, отвечаю я.

– Додзикко, мы не делали ничего запрещённого. Я показал храм, затем мы выпили пива, вот и всё. К тому же ты меня заколдовала. Теперь я при всём желании не смогу тебя поцеловать.

Сняв талисман, Кентаро смотрит на меня с непроницаемым выражением лица. Я чувствую к нему столько всего, что хочется кричать в голос.

– Не волнуйся, я ничего не расскажу Ае, – он мягко, но настойчиво, укутывает меня в плащ – и на этот раз не встречает сопротивления. – Однако ты пообещаешь мне кое-что.

Этот взгляд. Бьюсь об заклад, он способен расплавить самую твёрдую материю.

– Что? – сиплю я.

– Отпразднуй день рождения со мной.

– Ч-что, прости?

– Ты всё слышала. Отпраздную день рождения со мной.

Я дёргаю плечами:

– Посмотрим.

– Хорошо, пока довольствуюсь этим.

Кентаро улыбается, а я задаюсь вопросом, каково это, целоваться с этим прекрасным демоном под летним токийским дождём.

Мы садимся в шикарный лимузин: Кентаро явно неловко, поэтому я воздерживаюсь от комментариев. Водитель вежливо здоровается. В белом пиджаке и чёрных перчатках он похож на Джеймса Бонда.

Заметив, как водитель с любопытством поглядывает на меня через зеркало заднего вида, я тараторю по-английски:

– П-простите, что мы намочили сидение.

– Не извиняйся, – говорит Кентаро. – Это машина отца. И мы будем очень рады, если ему придётся хорошенько потратиться на чистку, верно, Ито-сан?

Водитель сдержанно хмыкает.

– Где ты живёшь? – спрашивает джедай.

– Высади меня у станции Ёёги, оттуда добегу.

Кентаро собирается возразить, но я не даю ему и рта открыть:

– Не спорь! Наверняка Накано уже обыскивают окрестности. Нельзя, чтобы нас видели!

– Додзикко, ведёшь себя так, будто мы провели вместе ночь, – лукаво улыбается Кентаро. В животе у меня будто взрываются петарды.

– Какой сильный дождь, неправда ли?! – кричу я водителю.

Тот вздрагивает и озадаченно мычит.

– Не пугай его, – шепчет Кенатро, улыбаясь ещё шире.

– Так нравится меня доводить?

– Да, очень, – он довольно откидывается на сидение. – Ито-сан, слышали, что сказала шеф? Отвезите нас, пожалуйста, к станции Ёёги.

– Ты невыносим, – ворчу я.

Мы едем дальше. Капли дождя зигзагами стекают по лобовому стеклу.

– А где ты живёшь? – немного помолчав, спрашиваю я.

– Синагава, – сухо отвечает Кентаро.

– Это в Токио?

– Да, на юге. Прямо у залива.

– Здорово.

– Это не настоящий мой дом, – отмахивается он и отворачивается к окну.

В половину двенадцатого ночи мы останавливаемся у станции Ёёги.

– Уверена, что побежишь отсюда? – уточняет Кентаро.

– Да, – торопливо киваю я.

Ох и отругают же меня… Даже страшно. Надеюсь, Накано хотя бы не успели позвонить родителям.

– Понял, – Кентаро протягивает руку. – Дай телефон. Напишешь мне, когда будешь дома.

– Ладно, только быстрее!

Я отдаю Кентаро телефон, и он вбивает свой номер. Заметив, что в имени контакта он написал «Кай», хихикаю.

– Могла бы придумать имя покруче, – подмигивает джедай.

Я выбираюсь из машины. Сердце скачет галопом. Призвав всё мужество, говорю:

– Я думаю, что ты не ёкай.

– Какая ты наблюдательная, додзикко.

– Поэтому никакого заклинания я на тебя не накладывала.

– О чём ты?

– У меня был чудесный вечер, – нерешительно продолжаю я.

– У меня тоже.

– Я…

– Разве ты не торопишься? – Кентаро прищуривает правый глаз.

– Да, но…

– Не переживай, я попытаюсь ещё раз.

– Попытаешься? – затаив дыхание, переспрашиваю я.

– Тебя поцеловать, – договаривает Кентаро с галантной улыбкой. – Или мне сделать это прямо сейчас?

– Д-до понедельника! – пищу я, захлопывая дверь машины.

Кентаро со смехом качает головой. Взвизгнув шинами, машина уезжает.

Через десять минут я добегаю до дома принимающей семьи. Ветер такой сильный, что стёкла в окнах дребезжат, а уличные фонари мигают. Вспышки молний в небесах озаряют крыши домов жутковатым светом.

Я поднимаюсь по лестнице к двери: по спине течёт холодный пот. В лучшем случае отделаюсь двумя неделями домашнего ареста, в худшем Накано ближайшим рейсом отправят меня в Германию. Мечты о Токио придётся забыть – и я больше никогда не увижу Кентаро.

Как в замедленной съёмке тянусь к кнопке звонка.

Однако Ая оказывается быстрее: распахнув дверь, она с облегчением бросается мне на шею.

– Наконец-то! Я так волновалась!

Ничего не понимая, обнимаю её в ответ.

– Г-где твои родители?

– Давно спят, – Ая растирает мне руки. – Заходи, ты вся окоченела!

Я не двигаюсь с места, и тогда Ая тащит меня через тёмный коридор в спальню. Усадив меня на футон и закутав в пушистый плед, она закрывает дверь и только теперь, уперев руки в бока, гневно шипит:

– Я ужасно за тебя боялась!

– П-прости, – дрожа, каюсь я.

– Раз сто пыталась до тебя дозвониться!

– П-прости, мне правда жаль.

– Я сказала родителям, что поезда отменили и ты задержишься у этой, как её, Кайты. И весь вечер делала вид, что общаюсь с тобой, иначе сейчас здесь была бы полиция!

– Правда, прости.

– И я даже не знала, жива ли ты! – театрально добавляет Ая. – С тобой могло случиться всё, что угодно!

– Больше такое не повторится, обещаю! Я просто потеряла счёт времени.

Выражение лица Аи меняется:

– Вечер с Каем прошёл отлично?

Я нервно прикусываю губу.

– Я оказалась права! – гроза миновала, и Ая сияет, как медный грош. – Вы ходили на свидание!

– Что-то вроде, – соглашаюсь я, чувствуя приятную дрожь. – Я кое-что вспомнила…

Порывшись в сумке, достаю телефон.

– Кому пишешь?

– К-Каю, – лепечу я.

– Покажи! – Ая выхватывает телефон и громко зачитывает сообщение: – «Пиришила». Чёрт, что это значит?

– Что я дома.

– Немцы всегда такие немногословные? – ворчит Ая. – Ого, он уже ответил!

– Правда?

Телефон звякает, и госпожа профессор Ая с академической серьёзностью читает:

– Доборой ноти.

– Он желает мне доброй ночи, – устало улыбаюсь я.

– Вау. Аккуратнее, не сожгите чтонибудь своими грязными разговорчиками. Дай-ка… – Ая что-то печатает.

– Стой, не надо! – в истерике вскрикиваю я.

– Легко, сестрёнка. Я лишь отправила сердечко.

Я испуганно распахиваю глаза.

– Ладно, три сердечка.

Вдоволь пометавшись по футону и прикинувшись мёртвой, я всё-таки встаю и пододвигаюсь к сестрице.

– Ну, он что-нибудь написал?

– Пока нет.

На экране появляется диалоговый пузырь: «Кай» печатает сообщение. Мы визжим, прыгаем и кричим.

Пузырь исчезает – мы умолкаем и растерянно смотрим на экран.

– Ах, он просто размышляет, – решает Ая, поднеся телефон к лицу, будто это поможет понять, что пошло не так.

– Думаешь?

– Уверена! Сейчас ты получишь фотку его… – она водит мизинцем у меня перед носом.

– Глупости! Он никогда так не сделает!

Спустя пять минут, не дождавшись ответа, я ползу к окну и с тоской смотрю на улицу.

– Тебя это сильно задело? – тихо спрашивает Ая.

Я не реагирую и мысленно произношу слово «амэ» – дождь по-японски. До чего красиво звучит. После сегодняшнего вечера запах, мощь и волшебство летнего дождя всегда будет ассоциироваться с джедаем.

– Вы увидитесь снова?

Жаль, что у Аи нет кнопка выключения! С другой стороны, она ведь помогла мне, прикрыла перед принимающей семьёй… И вообще, Ая хорошая – в отличие от меня.

– Без понятия, – скриплю я.

– В любом случае, у него классный стиль.

Я замираю.

– Плащ, в котором ты вернулась, одолжил он?

– Д-да.

– У Кентаро есть похожий, – радостно смеётся Ая. – Кай и Кентаро – отлично звучит. Возможно, мы скоро пойдём на двойное свидание.

В горле пересыхает.

– Вы целовались?

В этот миг Харуто просовывает голову в щель между дверей и с любопытством смотрит на нас:

– Всё хорошо?

– Не знаю, братец, – довольно отвечает Ая. – Кажется, мы имеем дело с тяжёлым случаем влюблённости.

9

Гокибури

Дорогая Мая,

С субботы льёт без перерыва. Небо низко нависает над городом, облака постоянно меняют форму и цвет: тёмно-фиолетовые единороги, чёрно-красные драконы, множество серых кракенов. Горизонт тоже меняется: небоскрёбы, казавшиеся яркими и объёмными, теперь нечёткие и какие-то прижимистые – видимо, брачный период у гигантов закончился. Холодает, большинство школьниц надевают под коротенькие матросские юбки шерстяные гольфы. Откуда я это знаю? Потому что моя новая учебная дисциплина – это томное глядение в окно.

С тех пор, как погода изменилась Ая очень оживлена: наверное, это как-то связано с тайным подарком для Кента Кая. После школы она прячется в комнате, включает корейскую музыку и шьёт до посинения. Иногда просит меня составить ей компанию, но я всякий раз делаю вид, что зубрю японские иероглифы. Ха! Ты-то отлично знаешь, что учёба для меня не в приоритете…

Кай – вот, о ком я постоянно думаю. Представляю, что он рядом, смотрит на меня, улыбается, касается. Мы упоённо ласкаем друг друга на крошечном футоне, на крошечном письменном столике, так страстно, что ломаем крошечный комод. Мы до краёв наполняем мою крошечную комнатку чувственными, горячими, голодными поцелуями. Часами лежим друг на друге, как тогда, в Аса-кусе, делимся историями и тайнами, пока сердца не взрываются от желания. Спойлер: затем мы снова безудержно целуемся.

Всё, прекращай блевать, потому что в этот момент у меня в голове обычно звучат тромбоны, громко напоминающие, что фантазии никогда не станут реальностью. Ясно как день, мы с Каем не можем быть вместе, потому что это приведёт к непоправимым последствиям. И список катастроф очень длинный: Накано выгонят меня из дома, в Токио ворвутся четыре всадника апокалипсиса, Фудзи превратится в огнедышащий супервулкан, Братто Питто мутирует в гигантскую лысую гусеницу и сожрёт всю Японию. Или ещё хуже: Ая больше не скажет мне ни слова, и наша дружба растает в воздухе вместе с ядерным взрывом.

Но главная неизвестная в этом невозможном уравнении – джедай. Взглянем правде в глаза, что он во мне нашёл? Джедай живёт в потрясающем городе, полном потрясающих людей, и самая потрясающая девушка увлечена им – что, скажите, пожалуйста, ему нужно от меня? Бред. Короче говоря, смешно полагать, что Кай заинтересован во мне – молчу уж о том, чтобы поверить в его влюблённость.

Спрашиваешь, влюблена ли я в него?

Изо всех сил борюсь с этим чувством. Ладно, не изо всех сил: голова забита мыслями о том, как губы Кая касаются моих… но я борюсь.

Три сердечка и никакого ответа – хотя прошло уже четыре дня. Почему, Майя, почему? В школе он меня игнорирует. Наверное, боится, что я устрою истерику. Кай делает вид, что ничего не замечает, и я это ценю, но он мог бы подать какой-нибудь знак…

Малу, соберись – сказала бы ты. Не переживай, я сотру Кая с жёсткого диска. Установлю антивирус для сердца. Однако прежде брошу на него ещё один быстрый взгляд, последний крошечный взгляд…

Закончив писать, я украдкой смотрю через плечо. Там, на последнем ряду, сидит он, как всегда очаровательный – и… озадаченно глядит в ответ?

Сердце ёкает. Почему-то весь класс пялится на меня. Поспешно отвернувшись, я обнаруживаю, что перед партой стоит госпожа Нода.

– Не похоже, что в записях идёт речь о делении клеток, – она пробегает своими глазами по моим конспектам по биологии. – Или твою хромосому зовут Кай.

Меня парализует от шока.

– Малу-сан, ты всю неделю какая-то рассеянная, – учительница наклоняется ко мне. – Мне стоит беспокоиться?

Губы у меня будто склеились – не могу ими пошевелить.

– Нет, Нода-сенсей, – отвечает Ая вместо меня. – У Малу всё хорошо. Она просто ждёт важное сообщение.

– Это правда? – госпожа Нода пытливо смотрит на Аю.

– Да, Нода-сенсей, очень важное сообщение.

– От кого, дорогая?

В диспетчерской у меня в голове начинает выть сирена.

– Хм… от стоматолога.

Фух.

Ая с умным видом заглядывает ко мне в тетрадь:

– От стоматолога, доктора Кая.

Душа покидает тело – не забыв показать мне средний палец.

– Ох! – понимающе кивает учительница. – У тебя болят зубы, Малу-сан?

Ая бьёт меня по ноге.

– Да, зубы болят, – сиплю я.

– Ужас! – госпожа Нода стучит по полу тростью. – Надеюсь, что стоматолог…

– Доктор Кай, – добросовестно подсказывает Ая.

– Надеюсь, что доктор Кай скоро с тобой свяжется! Ая отведёт тебя в медпункт, если боли усилятся.

Госпожа Нода ковыляет обратно к доске. Ая, явно довольная своим умением решать кризисные ситуации, триумфально улыбается.

В голове хаос. Последние клетки мозга, проводя расчёты, неизменно приходят к одному и тому же результату: этот ущерб ничем не исправить. Опозорилась на славу. Всё, после школы соберу чемоданы и уплыву в Европу. Счастливо оставаться. Adieu.

В пенале вспыхнул свет – телефон. Затаив дыхание, я кошусь на Аю: та шушукается с Момо. Поднимаю глаза на госпожу Ноду, которая рисует на доске спагетти (или хромосомы).

Тайком, тихо и спокойно разблокирую телефон.

Одно новое сообщение от Кая.

Вздрагиваю, как от удара током.

Два новых сообщения от Кая.

Душа возвращается в тело и взбудоражено надевает очки.

Три новых сообщения от Кая.

Глубоко вздохнув, открываю чат.

Большая перемена, на крыше.

Во втором сообщении – подробное разъяснение (для тупых).

Доктор Кай.

Вне себя от радости, я печатаю в ответ вспотевшими пальцами: «Хорошо».

Сердце почти выпрыгивает из груди, когда я открываю тяжёлую железную дверь и выхожу на террасу на крыше. День сумрачный, солнце светится зеленоватым за зловещим водоворотом облаков. Моя школьная форма мокнет под тёплым моросящим дождём.

– Никто не любит стоматологов.

Кентаро сидит на вентиляционном блоке и смотрит на небо. Воротник белой рубашки расстёгнут, бордовый галстук лежит рядом на полу.

– Сначала ты называешь меня Кай, а теперь моя профессия – выковыриваю кариес из ртов посторонних людей? Что за грязные фантазии ты воплощаешь в жизнь за мой счёт, додзикко.

– Это Ая отправила сердечки! – выдавливаю из себя я.

Он прочищает горло:

– Я подозревал. Ты не настолько милая.

– Ты подозревал, – повторяю я. – Но сомневался.

– Что? – Кентаро отрывает взгляд от облаков и переводит его на меня.

– Иначе спокойно бы мне ответил, – я скрещиваю руки на груди. – Не скажу, что ждала от тебя сообщения. Но было бы неплохо, если бы ты подал признаки жизни! Я уже начала волноваться.

– Ты каждый день видишь меня в школе, – сконфуженно замечает Кентаро. – И знала, что я жив.

– Это другое.

– Додзикко, к тебе есть какие-то инструкции?

– И вообще-то я могу быть милой! – фыркаю я, обиженно отворачивая голову.

– Теперь понятно, что происходит, – лучезарно улыбается Кентаро. – Ты скучала по мне.

– Что, прости? – задыхаюсь я, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

– Почему не скажешь об этом прямо, додзикко? – встав, он решительно идёт ко мне.

– Ты чего? – шиплю я.

Кентаро не отвечает, лишь ускоряет шаг. Теперь нас разделяют считанные сантиметры – а он идёт всё так же уверенно и целенаправленно. Я пячусь.

Кентаро останавливается, будто почувствовав ужасную боль.

– Всё хорошо? – озабоченно уточняю я.

– Заклинание против ёкаев, – ахает он.

– Т-ты хочешь меня?..

Ноги подкашиваются.

– Поцеловать? Да, – довольно усмехается он.

– Ну тебя! Просто дразнишься! – вскрикиваю я, надеясь, что Кентаро не заметил, как горит моё лицо.

– Кто знает… – Кентаро возвращается к вентиляционному блоку и надевает галстук. Застегнув все пуговицы и разгладив складки, он произносит со стоическим спокойствием: – Перейдём к делу.

Над нами проносится вертолёт, тысячекратно отражаясь в зеркальных стёклах зданий.

– Жду тебя в пятницу вечером в семь часов у магазина UNIQLO в Синдзюку. Приходи голодной. Чем голоднее, тем лучше. Скажи принимающей семье, что вернёшься поздно. Прояви изобретательность, придумай что-нибудь достойное Кая.

Я таращусь на него с открытым ртом.

– Не бойся, я пришлю подробный маршрут.

– Я знаю дорогу к UNIQLO!

– Додзикко, ты открываешься с новой стороны! – присвистывает он.

– Как ты выяснил, что в пятницу у меня день рождения?

– Ая сказала.

– Что? – в шоке переспрашиваю я.

– Она планирует грандиозную вечеринку и уже несколько дней бомбардирует меня сообщениями.

– Г-грандиозную вечеринку? – меня охватывает паника.

Кентаро кивает:

– Приглашено полшколы.

– Боже.

– Так и думал, что ты не обрадуешься.

Я в отчаянии хватаюсь за голову:

– Это кошмар!

– Лучше прямо сегодня скажи Ае, что уже договорилась с доктором Каем. Без сомнений, она тебя поймёт, ведь знает, как ты по нему… скучаешь.

– Не доктор, просто Кай! – шиплю я, нервно расхаживая туда-сюда. – Хорошо, только никакой банальщины!

Теперь Кентаро вопросительно наклоняет голову:

– Я говорю о дне рождении. Никакой сентиментальщины! Никакой слащавости!

Он громко смеётся:

– Договорились. Ты даже не поймёшь, что у тебя был день рождения.

– И никаких подарков! – запальчиво требую я.

– Понял-понял, додзикко, – мягко отмахивается он. – Но рано или поздно тебе придётся рассказать Ае о нас.

– О нас? – каменею я.

– Да, – кивает Кентаро. – Кажется, ты много для неё значишь.

– Нет никаких нас!

В глазах Кентаро вспыхивает пламя – опасное и чарующее.

– Есть, додзикко. И ты знаешь об этом не хуже меня.

Тереблю юбку, понятия не имея, как реагировать на его слова.

– П-пожалуй, я пойду.

– До послезавтра, – со вздохом кивает джедай.

Скованно, как робот, топаю к двери.

Спустя несколько секунд Кентаро весело окликает меня:

– Додзикко, хочешь спрыгнуть с крыши? Выход у тебя за спиной! Да, отлично, ещё разок повернись… вот теперь правильно. Это дверь. Хорошо справилась.

Утро пятницы. Мой день рождения начинается с околосмертного опыта. В ужасе проснувшись, я пытаюсь сделать вдох. В нос забивается чья-то кожа. Задыхаясь, распахиваю рот – нёбо обжигает запах немытых ног. В панике я вскакиваю… и вижу, как Братто Питто с выпученными глазами, тряся жирными боками, улепётывает с футона.

– Из-за тебя я чуть не скончалась! – кричу я.

Неуклюже взобравшись обратно на постель, кот издаёт дьявольское мяуканье.

– Сколько раз повторять, моё лицо – не подушка!

Лысый кот одаривает меня фирменным взглядом: смесь осуждения, презрения, непонимания и ненависти.

– Взаимно, Брэд Питт! Богом клянусь, у меня во рту только что побывала твоя лапа!

Мы ругаемся ещё минут пять – как и всегда по утрам. Разница лишь в том, что в этот раз меня попытались убить.

Заспанная и растрёпанная иду на кухню – и снова чуть не лишаюсь жизни: с потолка сыплется красный конфетти, от писка бумажных дуделок трясётся мебель.

– С Днём Рождения! – радостно вопит семейство Накано и исполняет поздравительную песенку:

Тандзёби омэдэто,

Тандзёби омэдэто,

Тандзёби омэдэто – Малу-чан

Тандзёби омэдэто!

– Спасибо, – побледнев, мямлю я с поклоном.

Ая прыгает мне на шею и кричит:

– Дзю нанасай дес! Вот тебе и семнадцать лет, сестричка! Как я рада, что ты у меня есть.

Малыш Харуто тоже прижимается к нам:

– С днём Рождения, всего самого наилучшего, Малу-чан! Ты моя любимая сестра.

– Эй! – восклицает Ая, с чувством ущипнув брата за щёчку.

Ока-сан и ото-сан не выдерживают и набрасываются на нас с поцелуями. Заключив меня, Аю и Хару в объятья, Накано сквозь слёзы говорят, что очень нас любят. Чмокнув меня в лоб, ока-сан шепчет:

– Как хорошо, что ты с нами, Малу-чан.

Мы громко смеёмся, когда Братто Питто лопает воздушный шарик и от испуга разбивает две чашки и вазу.

– Садись, Малу-чан, – говорит ото-сан, подводя меня к ломящемуся от еды столу. – Сегодня на завтрак торт!

По дороге в школу Ая подхватывает меня под руку:

– Позже отдам тебе подарок. Совсем маленький подарочек, ничего такого, не бойся.

– Спасибо, – улыбаюсь я. – Прости за сорванную грандиозную вечеринку.

– Шутишь? У тебя же свидание! Это гораздо волнительнее какой-то дурацкой вечеринки, – Ая понижает голос, – которая была бы просто потрясающей.

– Не сомневаюсь.

– К тому же теперь я в курсе, что ты не любишь отмечать день рождения.

– Да, твоя сестра та ещё кайфоломка.

– Малу-чан, позволишь задать вопрос? – Ая прижимает меня ещё ближе к себе.

– К-конечно.

– Почему ты так ненавидишь день рождения?

– Ой, без понятия, – тараторю я. – Просто не люблю вечеринки.

– Врёшь.

Внутри всё сжимается.

– И это нормально, – добавляет Ая. – Но помни, что ты можешь доверить мне всё. Действительно всё-всё.

В её улыбке столько радости, и я чувствую угрызения совести.

– Честно, есть кое-что, о чём я хотела рассказать…

Чья-то холодная рука опускается мне на шею.

– Бу!

– Спятила! – возмущается Ая, хватаясь за грудь. – Боже, сердце! Моё бедное сердце!

Злорадно усмехаясь, Рио протискивается между нами и кладёт голову мне на плечо:

– С днём Рождения, Малу-чан! Желаю тебе самого…

– Замолчи! – шикает сестрица. – Малу запрещает любые вечеринки! И поздравительную чепуху тоже!

– Почему? – удивляется Рио.

Ая по-товарищески смотрит на меня:

– Это останется нашим секретом.

– Ах, обожаю тёмные секретики, – с заговорщическим видом хихикает Рио. – Особенно когда они всплывают наружу.

Выдавливаю из себя улыбку. Я почти рассказала Ае о Кентаро. Разве можно в семнадцать лет так устать от жизни? День для опасных признаний ещё не настал.

Мы сворачиваем к школе Кото, когда Рио мрачно замечает:

– Ой-ой… Время шоу.

Чёрный лимузин «Бентли» у входа в школу заставляет меня содрогнуться. Даже не верится, что неделю назад мы с Кентаро ехали домой на этом роскошном автомобиле.

Ая останавливается, как вкопанная, и шипит:

– Подождите, хочу посмотреть!

Откуда-то набегает десяток вооружённых камерами фотографов, которые обступают машину с тонированными стёклами.

– Что происходит? – обескураженно спрашиваю я.

– Кайто Каваками привёз сына в школу, – поясняет Рио. – Он всегда так делает, когда натворит дел. Строит из себя примерного семьянина.

– Точно вляпался в какой-то скандал, – прикрыв рот рукой, бормочет Ая. В её голосе слышны как презрение, так и восхищение. – В последний раз Каваками притворялся заботливым отцом, когда в газетах написали о его интрижке с подчинённой.

– С молоденькой подчинённой, – многозначительно добавляет Рио.

Ито – шофёр, снова одетый как Джеймс Бонд – обходит машину и с поклоном открывает заднюю пассажирскую дверь.

К фотографам тем временем присоединились зеваки: школьники, родители, даже учителя. Все держат наготове телефоны и взволнованно перешёптываются.

И вот, будто дождавшись идеального момента, из лимузина показывается взрослая версия Кентаро, даря толпе ослепительную голливудскую улыбку.

Вспышки камер.

Кайто Каваками высоко задирает подбородок и выпячивает грудь колесом. Быстро проводит рукой по незаметной складке на пиджаке – жест, привлекающий внимание к безупречному костюму. И он действительно безупречен: подкупающее сочетание спортивной элегантности и элитарного великолепия. Всё, действительно всё в этом человеке излучает ауру денег и власти. Он опускает взгляд на наручные часы (сверкающие на фоне его белоснежных зубов) и машет в сторону автомобиля.

В эту секунду из салона вылезает Кентаро – по толпе снова проносится возбуждённый шепоток. Чернильно-чёрные волосы падают на лоб Кентаро, скрывая лицо, а сгорбленные плечи красноречивее любых слов. Он пытается обойти отца, но тот хватает его за рукав, грубо притягивая к себе.

Фотоаппараты щёлкают ещё громче, а Кайто Каваками позирует, как гордый король перед подданными. Он приобнимает сына, чьи губы искажаются в холодной пренебрежительной усмешке.

– Это ужасно, – обескураженно шепчу я.

– Как посмотреть, – комментирует Рио. – Я не отказалась бы от отца-миллионера, который возит меня в школу на лимузине.

– А я согласна с Малу, – вмешивается Ая. – Кентаро очень жалко.

– Я вдруг вспомнила, что целую вечность не читала ничего о матери икемена, – произносит Рио. – Она совсем пропала из виду.

В горле собирается ком. Как бы мне хотелось спасти Кентаро из этой омерзительной ситуации.

– Эй, смотрите! – Рио дёргает меня за рукав. – Водитель только что нам подмигнул!

Сердце уходит в пятки. Ито узнал меня. Быстро отвожу взгляд. Ая с Рио взбудоражено вертятся на месте.

– Кажется, он узнал тебя, Ая, – пищит Рио. – Наверное, Кентаро много о тебе рассказывал и даже показывал фотографии.

– Мне помахать в ответ? – волнуется сестрица.

Кентаро всё-таки высвобождается из цепких объятий отца и убегает в школу. Потеряв интерес к фотосессии, Кайто Каваками с самодовольной усмешкой садится обратно в лимузин.

– Мы слишком долго пялились на этого зазнавшегося пижона, – подавлено ворчу я. – Пойдём в школу.

До урока ещё пять минут. Мы с Аей, Момо и Рио идём к женскому туалету, когда сестрица вдруг впивается ногтями мне в руку.

– Всё в порядке? – охаю я.

– Нет, – пищит она, напоминая испуганную летучую мышь.

Я поднимаю взгляд – и по коже бегут мурашки. Кентаро.

Он ангелом вылетает из мешанины школьных сумок и направляется к нам.

По коридору прокатывается взрывная волна. Становится жарко – очень жарко. Ладони у меня мигом потеют.

– Давай, Ая! – тихо призывает Момо. – Это твой шанс!

Секунды тянутся бесконечно. Кентаро только что унизили перед всей школой, но, кажется, ему нет до этого дела. Может, привык к таким выходкам отца. Он останавливается перед нами – возмутительно красивый.

– Коннитива! – хором чирикают Момо и Рио.

Он едва заметно кивает.

– Не знаю, получил ли ты сообщение, – дрожащим голосом начинает Ая, – но вечеринка сегодня вечером отменяется, – глупо хихикая, она показывает на меня. – Малу уже что-то задумала.

Спрятав руки в карманы штанов, Кентаро спрашивает по-английски:

– Неужели? И что же?

– Тебя не касается! – рявкаю я.

Все молча пялятся на меня.

Я успокаивающе поднимаю руки:

– В смысле, я кое с кем встречаюсь.

– Идёшь на свидание? – немедленно уточняет он.

Левый глаз у меня нервно дёргается:

– Да.

Кентаро озорно улыбается:

– Бедняга.

– Я это к чему… – Ая задыхается от волнения. – Может, вместо вечеринки сходим вместе в кино?

– Например, сегодня вечером, – непринуждённо предлагает Момо.

– Сегодня вечером у меня планы, – Кентаро многозначительно смотрит на меня, и я чувствую, как над нами сгущается облако раздражения.

– Но в другой день у тебя точно найдётся время для Аи? – обливаясь потом, вмешиваюсь я.

– Конечно, если ты настаиваешь, – в голосе Кентаро слышится гнев, а глаза дерзко вспыхивают. – Почему бы нам не сходить в кино прямо завтра?

– Чудесно! – щебечет Ая с улыбкой, такой яркой, что она почти ослепляет. – Встретимся в два часа у Хатико?

Джедай игнорирует вопрос:

– Хорошего свидания, додзи…

Подпрыгнув, я как полоумная машу руками, будто отбиваясь от кого-то.

– Что, чёрт возьми, с тобой? – вскрикивает Момо.

– Таракан! Таракан! – воплю я, дёргаясь и вертясь юлой.

– Гокибури?! Где? – визжит Рио, топая ногами.

– Здесь! – хриплю я, не переставая отмахиваться.

– Я не вижу никакого таракана! – шипит Ая, с отвращением сморщив нос.

Вдруг Кентаро бьёт ладонью по стене и холодно сообщает:

– Прибил. И это был обычный москит. Увидимся.

– Ах… Так в два часа у Хатико? – неуверенно повторяет Ая.

Кентаро скучающе пожимает плечами.

– К-классно, я напишу тебе!

Проходя мимо, джедай шепчет так тихо, что слышу его только я:

– Тараканы не умеют летать, додзикко.

10

Принцесса Рая

– У меня нет слов… – признаюсь я. – Как ты это делаешь?

C изумлением разглядываю себя в огромном зеркале Аи. Именно над этим сестрица трудилась всю неделю.

– Тёмно-зелёный тебе очень идёт, просто супер, – отвечает Ая, сосредоточенно выпрямляя мои волосы утюжком. – Не хватает только аксессуаров!

Она роется в шкафчиках, а я разглаживаю ткань нового платья, сшитого специально для меня. Готова расплакаться: какое же оно красивое! На талии вышивка бисером, пышная юбка колышется при каждом движении. Но больше всего впечатляет вырез, приоткрывающий плечи.

– У тебя есть чёрные ботфорты? – спрашивает Ая, копаясь в вещах.

– Да, – киваю я, хотя прекрасно знаю, что Ая изучила мой гардероб вдоль и поперёк.

– Отлично, попробуем это, – она протягивает мне бледно-золотой чокер и чёрное полупрозрачное болеро. – И покрутись ещё раз!

Я кружусь, и она восторженно хлопает в ладоши:

– Идеально, Малу-чан, просто идеально! Кай упадёт в обморок при виде тебя!

– Спасибо, Ая. Ты делаешь прекрасным всё, к чему прикасаешься. Эта суперспособность распространяется даже на безнадёжные случаи вроде меня.

Сев на кровать, Ая со вздохом опускает подбородок на колени.

– Всё в порядке?

– Надеюсь, икемен не отменит наше свидание, – она смотрит на меня снизу вверх. – У меня странное чувство. Он выглядит иначе, можно сказать, счастливее. Даже весь этот цирк с фотографами не сильно его задел. Обычно, приезжая в школу с отцом, он прячется на крыше и пропускает первый урок.

Избегая взгляда Аи, я как можно нейтральнее спрашиваю:

– Разве это плохо?

– Нет, это подозрительно. Только представь, вдруг у него есть кто-то другой.

– И ч-что тогда?

Ая складывает руки пистолетом и стреляет:

– Убийство и бойня. Но до этого не дойдёт, потому что завтра я признаюсь ему в чувствах.

Мне становится дурно.

– З-завтра?

– Да, я больше ни дня не выдержу без моего Кен-чана. Надо довериться ему!

То, что она назвала Кентаро своим Кен-чаном, меня очень злит.

– Ая, по-моему…

– Что?

– По-моему, это отличная идея!

Ая сияет:

– Спасибо, ты настоящая подруга! Благодаря тебе я поняла, что за любовь надо бороться. Как ты выразилась, истинная любовь всегда найдёт дорогу.

Отвратительно. С каких пор я стала такой завистливой? Нет, завистливая – это мягко сказано. С каких пор я стала такой подлой?

– Кстати, я закончила для него подарок, – хвалится сестрица, выуживая из горы украшений какую-то коробку. – Копила на этот кашемир целую вечность. Многочасовые туториалы, истыканные пальцы – подарок стоил мне всего!

С этими словами Ая достаёт из коробки серебристо-серую накидку и победоносно улыбается.

– Она безупречна! – хриплю я.

– Моя любовь к Кентаро в каждой ниточке.

Мне отчего-то очень тесно в новом платье № 3. Правильнее надеть пакет для мусора, чтобы все видели, какой я человек.

– Ая, мне надо кое-что тебе рассказать…

– Я знала! – взвизгивает сестрица.

Сердце уходит в пятки.

– Ты и Кай поцеловались!

Озадаченно мигаю:

– Н-нет, мы не целовались.

– Вы любились?

– Лю… что?

Ая шокировано вздыхает:

– Малу, а я думала, что ты ещё девственница!

– Нет! То есть, да, я девственница, ничего такого мы не делали.

Кто-то стучит в дверь.

– Ой, это Хару. Поболтаем позже? У карапуза есть для тебя кое-что потрясающее.

Прежде, чем я успеваю ответить, на пороге показывается Харуто и сгибается в смиренном поклоне.

– Всё хорошо, в этом нет необходимости, – настаиваю я.

– Оставь его, – хихикает Ая с видом божества. – Мы – старшие умные сёстры и заслуживаем почтительного отношения.

Выпрямившись, Хару говорит сладким голоском:

– Малу-чан, я слышал, что сегодня ты встречаешься с кем-то особенным. Возьми этот талисман, приносящий удачу, – он протягивает мне матерчатый мешочек. – Ая сказала, что позже это тебе пригодится.

– На случай, если из-за Кая помада смажется, – подмигивает Ая.

Дрожа от волнения, открываю мешочек и беру в руки синее карманное зеркальце.

– Ты починил его? – оторопело спрашиваю я.

– Хай, соединил осколки с помощью золотого клея, – улыбается Хару.

– Кинцуги, – шепчу я, прослеживая золотые линии пальцем.

– Да, старшая сестрица, кинцуги.

Словами не передать, как я благодарна.

– Хару, подарка прекраснее я в жизни не получала! Аригато годзаимасу.

– Надеюсь, тот человек тебя не обидит, иначе ему придётся иметь дело со мной! – Хару сжимает крошечные кулачки и устанавливает мировой рекорд по очаровательности.

– Не плачь, Малу-чан! А то испортишь мой шедевр! – икает Ая, по щекам которой тоже текут слёзы.

Расстрогавшись, я прячу зеркало в сумочку и шепчу:

– Я не заслуживаю вас.

– Чушь, – всхлипывает Ая. – Теперь поторопись, не то пропустишь свидание! Я выторговала для тебя время до одиннадцати часов вечера. Но на этот раз не опаздывай!

Механически киваю.

– Гамбаттэ! – Харуто поднимает большие пальцы.

– Подожди, Малу! – Ая хватает меня за руку. – Что ты хотела рассказать?

В спину вонзаются сотни ножей.

– Ничего важного. В другой раз.

По дороге к Синдзюку происходит чудо: я еду в купе поезда совершенно одна (не считая танцующего шимпанзе в рекламе нового iPhone). Для многомиллионного мегаполиса Токио это что-то из ряда вон выходящее.

Какое-то странное чувство… Достав зеркальце, я шепчу:

– Майя?

Её лицо появляется за тонкими золотыми прожилками. Сегодня она выглядит иначе, взрослее, почти как настоящая женщина.

– Мы сильно изменились за последние два года, да? И грудь видно без микроскопа.

Я слышу её смех: идиотский и невероятно заразительный.

– Мама с папой звонили. Было тяжело. Они бодрятся, но от этого только хуже. Очень рада, что в такой день нахожусь очень далеко от дома.

С радостным трезвучием в поезде объявляют следующую станцию:

– Цуги ва Синдзюку дес [5].

– Как видишь, Хару починил твоё счастливое зеркальце. Помнишь те волшебные летние ночи в саду? Как-то раз, подняв зеркало к небу, ты начала подсчитывать, сколько световых лет разделяют звезды и их отражения. Такое огромное расстояние мы и представить себе не смогли, – я грустно смеюсь. – Интересно, какие дали теперь разделяют нас.

Поезд, гудя, подъезжает к станции Синдзюку.

– Я так боюсь потерять Аю. Но ещё страшнее – потерять Кентаро. Я потеряла тебя, и от этого всё ещё больно. Неужели я проклята терять людей, которые много для меня значат?

Прижав зеркальце к груди, обращаюсь в слух.

– Каждый год ты дарила мне на день рождения те глупые самодельные сертификаты. Они до сих пор где-то пылятся. Хочу обналичить их все – пожалуйста, пусть джедай придёт! Я наломала дров, на месте Кентаро даже разговаривать бы с собой не стала. Используй свою магию вуду, подчини его волю, заколдуй, сделай так, чтобы он ждал меня у магазина UNIQLO! Надо всё исправить. Я так жалею, что вру. Сегодня вечером буду слушать только сердце.

Поезд тормозит, и я целую отражение:

– С днём рождения, Майя.

Кентаро я замечаю сразу, хотя он стоит спиной. На нём изумрудно-зелёная юката, которую он носил в нашу первую встречу в парке Ёёги. Рядом с современными манекенами он напоминает героя романа из далёкого мира – холодный и загадочный. Почувствовав моё присутствие, он оборачивается и улыбается.

Поймав его взгляд, я чувствую огромную радость, отчего срываюсь на бег.

– Додзикко, ты что делаешь?

Я ускоряюсь, не отрывая от него глаз.

Он отшагивает назад, маша руками:

– Убить меня хочет? Притормози!

Пешеходы испуганно шарахаются, чья-то собака лает, откуда-то доносится громкое: «Гайдзин!»

Наконец оказавшись в объятьях Кентаро, я чувствую безграничное счастье.

– Кен-чан, – шепчу я. – Я боялась, что ты не придёшь.

Он замирает.

Прячу лицо на его тёплой груди:

– Пожалуйста, не оставляй меня.

Вздрогнув, Кентаро прижимает меня к себе и шепчет:

– Никогда, додзикко.

– Ну что, теперь в отель любви?

Вся романтика лопается, как воздушных шарик.

– Ты сказал «отель любви»? – пугаюсь я, выворачиваясь из рук Кентаро.

Он с серьёзным видом кивает.

– В смысле, отель, где люди платят тысячу йен, чтобы арендовать секс-темницу?

– Пять тысяч йен, – поправляет Кентаро. – Это почти сорок евро.

– Ты же шутишь?

– И в отеле любви есть не только темница. Можем снять комнату в стиле Хэллоу Китти, Принцессы Парадиза или тюрьмы на случай зомби-апокалипсиса.

– Да ты знаток! – язвлю я.

– Общее образование, – пожимает плечами он.

И это говорит Кентаро? Просто не верится!

– Пойду домой.

– Почему? – провоцирует меня он.

– Я… Думала, что мы разделили особенный миг, – запнувшись, я отмахиваюсь: – Забудь!

– Так и было, додзикко. Однако я дал тебе обещание, помнишь?

– Какое?

– Никакой банальщины, никакой сентиментальщины и никакой слащавости в твой день рождения, – добросовестно перечисляет Кентаро. – Кажется, мы нарушили все три правила.

– Для тебя больше нет правил! – я невольно улыбаюсь.

– Обещание есть обещание, – голос Кентаро звучит глубже и соблазнительнее. – Или твоё новое желание – вернуться к разговору об отелях любви?

Смущение накрывает меня гигантским цунами.

– Истолкую твоё молчание как отказ, – смеётся Кентаро. – Прекрасно, тогда отправимся в Кабукитё! Для дня рождения я продумал замечательное неромантическое свидание, без затей и поэтичности, как раз в твоём вкусе.

– Свидание? – переспрашиваю я.

– Твоя идея, додзикко, – подмигивает он. – Не забирай слова обратно.

Сомнительные караоке-клубы, прокуренные бары и шумные игорные притоны – Кабукитё очень понравится искателям опасных приключений. Этот развлекательный район считается оплотом преступности и контролируется японской мафией. У тёмного микрокосмоса своя особая атмосфера, шероховатая и загадочная, с налётом гламура. Высокие здания увешаны щитками и рекламой: непонятно, как они ещё не рухнули. Дорогие автомобили рассекают по переулкам, из бурлящих глубин ресторанов доносится звяканье открывающихся касс.

Скольжу взглядом по освещённым плакатам: полуобнажённые женщины с кроличьими ушками, аниме-девочки с огромной грудью и гангста-рэпер Пикачу.

– Куда мы идём? – неуверенно интересуюсь я.

– В моё любимое заведение.

– В твоё любимое заведение в Кабукитё?

Кентаро усмехается:

– С каких пор ты такая консервативная?

– В путеводителе написано, что в этом районе надо соблюдать осторожность.

– Неужели? А почему?

Быстро оглядевшись по сторонам, я шепчу:

– Ну… из-за якудза.

– А в путеводителе написано, что слово «якудза» неуместно? Восьмёрка, девятка, тройка – худшее сочетание цифр в игре ойчо-кабу, при котором карта в руке ничего не стоит. Слово «якудза» происходит от этих трёх чисел. И означает «бесполезный».

– Без разницы, мы ведь всё ещё говорим о мафии.

– Для меня разница есть. Не хочу, чтобы сегодня вечером ты лишилась пальца.

– Стоп, снова твои несмешные шуточки?

Мы пробегаем мимо закусочной: в нос бьёт запах пива и жареной курочки.

– Сейчас тебя ждёт знакомство с Хаи Гранто и Помпомом. На первый взгляд они немного странноватые. Постарайся не пялиться. Они оба очень ранимые.

Голос у джедая непривычно весёлый. К добру ли это?

– Ни о чём не спрашивай Ямамото-сана, это невежливо. Он всегда оставляет за собой первое и последнее слово.

– Яма… кто? – тревожусь я.

– Тип, выглядящий как нечто среднее между самураем и носорогом. Ты его сразу узнаешь. И помни – не обязательно петь хорошо. Ценность имеют только впечатления. Эмоции, страсть, увлечённость. Пусти всё на самотёк, но только когда тебе дадут микрофон. Никакой инициативы. Даже в караоке действует иерархия.

– Нет.

– Да. Есть лишь одно правило: никогда не потешайся над другими. Смеяться вместе со всеми можно, осуждать – строго запрещено.

– Под «нет» я подразумевала, что никогда и ни за что не буду петь в караоке.

– Тебе понравится. Не зря же изобретший караоке музыкант получил Нобелевскую премию.

– Не верю.

– Ладно, это была пародия на Нобелевскую премию, но тем не менее.

– Говори, что хочешь, я не собираюсь опозориться перед толпой незнакомцев.

– Я не незнакомец, – возмущается Кентаро и с двусмысленной усмешкой добавляет: – В первый раз все волнуются, додзикко. Не переживай, я буду направлять тебя в каждом шаге. Войдёшь во вкус и не захочешь ничего другого.

Лицо заливает краска стыда.

– Ты никогда не пела в караоке? – ещё раз уточняет он ангельски-невинным тоном.

– Долго ещё идти? – вместо ответа рычу я, ускоряя шаг.

Кентаро останавливается, и я, переведя дух, оцениваю обстановку. Первое, что бросается в глаза – серебристая металлическая вывеска «ПАНТИКО ЛАВ». Выцветшая мишура украшает обитый железом дверной проём, окон нет совсем. Серо-голубой фасад будто вылеплен из пластилина. В красном терракотовом горшке растёт алоэ, вынужденное сосуществовать с разномастными фигурками тануки. Горшок стоит на небольшом возвышении, которое ведёт ко входу, наводящем на мысли о звездолётах.

Я сбита с толку:

– Это твоё любимое заведение?

– Нет, всё не так просто, – многозначительно улыбается джедай.

11

ПАТИНКО ЛАВ

Нас встречает разрывающий барабанные перепонки грохот, такой всеохватывающий, что я испуганно шарахаюсь. На безвкусном линолеуме стоят около трёхсот автоматовпатинко – огромных прямоугольных коробок, напоминающих инопланетные стиральные машины. Белый свет потолочных ламп слепит глаза, из кондиционеров струится ароматный холодный воздух. Группа девчонок горланит песни – невыносимая пытка, какой-то оголтелый мужик орёт в мегафон, но затем инициативу вновь перехватывают дребезжание, писк и щелчки автоматов. На стенах светится надпись ПАТИНКО ЛАВ, отбрасываемая огромным прожектором.

Никто из гайдзинов на самом деле ничего не знает о патинко – кроме того, что это азартная игра, в которой надо провести металлический шарик через лабиринт препятствий. Иронично, но особенно это оглушительное безумие нравится слабослышащим пенсионерам. На крутящихся табуретках сидят древние бабушки, курящие сигареты одну за другой, и старые чудаки в плюшевых куртках и поношенных спортивных штанах.

– Что мы здесь забыли? – кричу я.

Джедай вопит что-то в ответ и тащит меня сквозь этот хаос мимо взбесившихся игровых автоматов. Мы добираемся до лифта и двое охранников кивают Кентаро, явно узнав его.

– А я-то думала, что ад находится под землёй! – вздыхаю я, когда двери лифта закрываются.

– Возможно, ты ещё не заметила, но в Японии часто всё наоборот.

Мы едем вниз: я ошарашенно хватаюсь за поручень.

Лифт останавливается, и Кентаро объявляет с лукавым предвкушением:

– Добро пожаловать на небеса!

Перед нами идзакая – японское изобретение, забегаловка и бар одновременно.

Сюда приходят посидеть в непринуждённой обстановке – а также пить и есть до поздней ночи. Дословно идзакая переводится как «магазин сакэ, в котором можно остаться». Здесь и правда сладко пахнет рисовым вином.

К нам подбегает официантка и приветствует глубоким поклоном:

– Ирассяймасэ, Каваками-сан. Вас уже ожидают.

Мы идём за ней по коридору, освещённому факелами, мимо японских деревянных столов. Традиционные бумажные стены служат перегородками. Занятые столики скрыты от любопытных глаз так называемым занавесом норэн. Справа – открытая кухня, заволоченная густым паром, из-за которого поваров почти не видно.

Официантка ведёт нас вглубь идзакаи: коридор сменяется узким неприметным проходом, устланным татами.

– Здесь надо разуться, – шепотом подсказывает Кентаро, сбрасывая чёрные кронверсы. Взамен уличной обуви мы получаем тапочки с логотипом ПАТИНКО ЛАВ.

Мы оказываемся в лабиринте из ниш с уютными диванами. Сигаретный дым висит над головами плотным облаком, из перегороженных комнат доносится пьяный смех.

Официантка останавливается у одной из раздвижных дверей:

– Хорошего отдыха, Каваками-сан.

Едва мы переступаем порог комнаты, как навстречу нам бросается белый королевский пудель.

– Помпом, не так быстро, а то опять будет понос! – кричит кто-то.

Четверо мужчин и одна женщина сидят на коленях вокруг низкого столика и выжидающе смотрят на нас. Первым делом замечаю неподалёку от них маленькую сцену с навязчиво мигающей караоке-установкой.

– Это та самая Розовая шляпа? – спрашивает по-английски мужчина во фраке и цилиндре.

– Это Малу, – отвечает Кентаро.

– Малу-сан, очень рады наконец-то с тобой познакомиться! – дружелюбно улыбается самая красивая японка, которую я когда-либо видела. На ней кимоно из вишнёво-красного шёлка, лицо покрыто белилами. Гейша?

Будто прочитав мои мысли, она с лёгким кивком продолжает:

– Кентаро говорил только о тебе!

– Это Чиёко, – бурчит Кентаро. – Чиёко, обещавшая меня не позорить.

Странный дэнди в цилиндре снова подаёт голос:

– Но где же та самая розовая шляпа? Я так радовался, что увижу её вживую! – он трясёт масляными кудрями. – Помпом, ты видишь розовую шляпу? Я – нет. Эх, а мы так радовались, да-да-да.

Гигантский королевский пудель кокетливо гавкает.

Бросив на меня извиняющийся взгляд, Кентаро громко объявляет:

– Позволь представить тебе Хаи Гранто и его большую любовь Помпом.

– Большую и единственную любовь, да-да-да – подозвав пуделя, Хаи Гранто чмокает его в нос.

– Это Таску.

Юноша, о котором говорит Кентаро, небрежно курит сигарету и спрашивает:

– Ты уже сняла с него заклятье?

– Таску! – предупреждающе одёргивает его Кентаро.

– Видимо, нет…

Сказанное шёпотом переводится.

– А чего вы ждёте? – шмакает какойто бородатый волшебник с морщинистой лысой головой. – Молодёжь такая зажатая! Любите так, будто каждый день – последний! И я говорю не о качестве, я говорю о количестве! Однажды вы проснётесь старыми и немощными. Любите, пока можете!

– С ним ты уже знакома, – с сожалением вздыхает Кентаро и отвечает по-японски: – Акамура-сан, мы ведь договорились, что сегодня обойдёмся без советов.

Точно, тот самый древний старик из магазина школьной одежды!

– Сынок, ты и впрямь думаешь, что я позволю тебе мной командовать? – хмыкает Акамура, с наслаждением потягивая пиво Кирин.

Мужчина, сидящий во главе стола, впервые шевелится. На нём чёрная юката, шея и руки все в татуировках.

– Пусть эти двое хотя бы войдут! – рявкает он по-английски.

Кентаро прав, я сразу узнаю, кто это – Ямамото. Он напоминает древнего самурайского воина, а ещё груб и неповоротлив, как носорог.

– Меня зовут Кэйсукэ Ямамото. Добро пожаловать вам обоим.

Кентаро кланяется, и я следую его примеру.

– Присаживайтесь, – Ямамото указывает на места между Чиёко и Таску.

Я судорожно соображаю, что сказать, а гейша тем временем разливает всем сакэ.

– Кампай! – восклицает носорог, торжественно поднимая стакан.

– Ура! – на английском языке откликается Таску с сигаретой в зубах и дружески хлопает Кентаро по спине.

– Ваше здоровье! – по-французски щебечет Хаи Гранто. Помпом выводит причудливую увертюру.

– Салют! – жизнерадостно кричит Акамура.

Чиёко весело хихикает:

– За здоровье!

– Будем здоровы! – по-немецки говорит Кентаро, с улыбкой глядя на меня.

Желая доказать, что у меня не отнялся язык, я кричу с преувеличенным энтузиазмом:

– Чин-чин!

Первым разражается смехом Ямамото… затем и остальные теряют самообладание – и стол дрожит от хохота.

– Я сказала что-то не так? – в смятении спрашиваю я.

От тряски сакэ выплёскивается из сосуда.

– Ч-что происходит?

Таску хочет ответить, но получается лишь задушенное хрюканье.

В поисках помощи я дёргаю Кентаро за рукав:

– Почему все смеются?

– Это неважно, – сквозь слёзы выдавливает он.

Наклонившись ко мне, Чиёко шепчет по-английски:

– Чин на японском языке означает пенис.

Неловкость ситуации сравнима с ударом под дых.

– Я не знала, – на грани обморока пищу я.

Даже Попом теперь прыгает, как резиновый мячик, а его лай похож на истерический смех.

Кентаро накрывает мою руку своею и кричит:

– Хватит!

Откашлявшись, Ямамото успокаивается.

– У твоей подружки великолепное чувство юмора, – промакнув рот и лоб салфеткой, он уточняет: – Давно вы встречаетесь?

Кентаро убирает руку:

– Мы не вместе.

Самурай потрясённо смотрит на Хаи Гранто, который беспомощно пожимает плечами.

– Ох, Ямамото-сан, неужели ты не видишь, как сильно их смущаешь! – с любовью укоряет его Чиёко. – Иногда разум не сразу постигает то, что уже известно сердцу.

Наши взгляды встречаются: Кентаро сладко улыбается, а я чувствую, что улетаю куда-то в туманность Андромеды.

В это мгновение дверь отодвигается, и официантка ставит на стол жареные изыски.

– Сакико, принеси нам лучший сётю! Сегодня у нас особый гость, – Ямамото подмигивает мне, и остальные поддерживают его решение восторженными возгласами.

Вся компания наслаждается едой, а я получаю возможность немного выдохнуть.

Кентаро кладёт мне на тарелку жареные овощи и дымящиеся пельмени гёдза и осторожно спрашивает:

– Всё хорошо?

– Спасибо, – просто говорю я.

– Додзикко, пожалуйста, не злись. Они хотели меня немного поддразнить, не принимай на свой счёт…

– Никакого сарказма, – перебиваю его я. – Спасибо, что привёл сюда. Именно это мне нужно.

– Подожди, – Кентаро недоверчиво щурится. – Ты ведёшь себя мило со мной?

– Возможно, – усмехаюсь я, делая большой глоток рисового вина.

Рядом вдруг оказывается Помпом и с любопытством обнюхивает мне лицо.

– Помпом, молодец! – вопит Хаи Гранто с набитым ртом.

Пудель облизывает моё ухо.

– Хороший мальчик, да! Он обожает уши! Наслаждайся, лакомка, наслаждайся!

Разобравшись с правым ухом, Помпом блаженно взвизгивает и принимается за левое.

– Прочь! – шипит Кентаро.

– Ничего страшного, я люблю собак, – хихикаю я. – Обычно ко мне пристаёт кот, похожий на ощипанную курицу. Это приятное разнообразие.

– Помпом, смотри! Ещё больше вкусноты! – Хаи Гранто размазывает на усах пивную пену, и пудель воодушевлённо бежит к нему.

– Лучше не смотри, – понизив голос, советует Чиёко. – Ватанабэ впадает в депрессию, если подозревает, что его считают чудаковатым.

– Ватанабэ? – переспрашиваю я.

– Это его настоящее имя, – весело усмехается она. – Ху Гран – любимый актёр Ватанабэ. Ах, Кентаро-сан, помоги! Не могу правильно выговорить это имя.

– Хью Грант, – подмигнув, поясняет Кентаро.

Я задыхаюсь от смеха.

Чиёко пододвигается ближе:

– Хаи Гранто очень состоятельный, но много лет назад он решил делиться богатством с другими. Бездомные, страждущие, люди с финансовыми затруднениями – любой может отыскать его и попросить о помощи. Иногда к нему обращаются с пожеланиями. Деньги текут рекой, если Ватанабэ нравится идея. Обручальные кольца, ламборгини, детские дни рождения, домики у моря, пони – он открыт ко всему, главное не нарушать кодекс.

– Кодекс гласит, что нельзя причинять вред гражданским, – добавляет Кентаро.

– В какой благотворительной организации он работает? – интересуюсь я.

Чиёко и Кентаро обмениваются многозначительными взглядами.

– Ни в какой, золотце, – помедлив, отвечает Чиёко. – Хаи Гранто – якудза.

Мне требуется время, чтобы переварить сказанное.

– Ямамото тоже?

– О да, – с благоговением говорит она. – Он – оябун, глава семьи.

Ямамото идёт к караоке. Я угрюмо смотрю на босса якудза, который, тихо ругаясь, возится с каким-то серым прибором.

– Дым-машина не работает! – покраснев от усердия, пыхтит он.

– Нажми на зелёную кнопку, дорогой! – смеётся Чиёко.

И шепчет мне:

– Он боится сцены.

Раздаётся громкое шипение, и пузатого японца заволакивает мистическим туманом.

Перед тобой – глава японской мафии, нарушитель закона, криминальный элемент…

Вспыхивает разноцветный диско-шар.

– Кентаро, – недоумённо зову я. – Т-ты видишь то же, что и я?

Глава якудза увлечённо выбирает песню Бритни Спирс «Baby one more time».

– Да, – широко усмехается Кентаро.

Ямамото выкладывается по полной: танцует (смесь хип-хопа и каннам-стайл) и поёт так натужно, что я невольно задаюсь вопросом – его мучает одиночество или острый запор…

Спустя три минуты выступление подходит к фульминантному концу, и я присоединяюсь к оглушительным аплодисментам.

А теперь на сцене пританцовывает Хаи Гранто и проникновенно шепчет в микрофон:

– Эта песня для тебя, мон шер.

Помпом не обращает внимания, занятый остатками еды на тарелке Хаи Гранто. Звучит японская любовная баллада – сентиментально, слащаво и ужасно фальшиво.

– Можно вопрос? – обращаюсь я к Кентаро.

– Конечно.

– Мы в опасности?

– Додзикко, я бы никогда не подверг тебя опасности, – заверяет джедай. – Ямамото, Хаи Гранто и Таску хорошие люди. Они и мухи не обидят.

– Значит, Таску тоже.

– Ты удивлена? – хмурится Кентаро.

– А ты? – не отстаю я. – Ты тоже якудза?

– Я – нет.

– Откуда ты знаешь этих людей?

– Акамура познакомил, когда я отчаянно нуждался в помощи.

Я озадачена.

– Нет, Акамура не якудза, но они крышуют его лавку. Несколько лет назад районные власти хотели её снести, чтобы освободить место для круглосуточного магазина. Ямамото поднял связи в городском совете, и Акамуре удалось сохранить бизнес. Его семья много поколений владеет этим магазином. Старик бы не перенёс потери такого сокровища.

Вспоминаю, как чужеродно смотрелся крошечный магазинчик среди современных высоток. Теперь понятно, почему.

– Догадываюсь, что за вопрос вертится у тебя на языке. Матери стало хуже, и отец изо всех сил старался скрыть это от общественности. Он запер маму в нашем пентхаусе и никого к ней не пускал – даже меня. Надо было найти способ ей помочь. Тогда Акамура привёл меня в «ПАТИНКО ЛАВ» и познакомил с оябуном. Ямамото действовал через прислугу, и в ходе рискованной ночной операции мать удалось освободить. Оябун тайно перевёз её в Швейцарию и нашёл место в клинике. Отцу теперь запрещено общаться и приближаться к ней, – Кентаро смотрит на главу якудза. – Ямамото спас маму, и я буду вечно ему благодарен. Он для меня семья.

– Я видела твоего отца, когда сегодня утром он привёз тебя в школу, – тихо говорю я.

Кентаро опускает глаза:

– Он не привозит меня в школу, а поправляет имидж. На этот раз причина кроется в деньгах фирмы, которые он спустил на очередную игрушку стоимостью в несколько миллионов. Наверное, на новую яхту. Чем моложе любовница, тем больше он тратится на ерунду.

– Ужас! – не выдерживаю я. – Как бы мне хотелось тебе помочь…

– Ты помогаешь. Сильнее, чем думаешь.

Удивлённо морщу лоб. Кентаро отмахивается:

– Хватит об отце. Он – лезвие бритвы, о которое я режусь, если слишком долго о нём думаю.

Честность Кентаро очень трогает, и я немедленно хочу поведать ему о Майе. Он точно поймёт.

– Сынок, твоя очередь! – призывно машет руками Акамура.

– Долг зовёт, – театрально вздохнув, джедай встаёт.

Выступление Кентаро восхитительно. Он поёт песню под названием «Honto no Kimochi», излучая обаяние и крутость. Даже Помпом заворожённо смотрит на него, пуская длинные слюни.

– Он горяч, не правда ли? – восторгается Чиёко.

– Он хорош, – соглашаюсь я.

– Я рада, что Кентаро снова сияет, – взяв кувшин с сакэ, Чиёко наполняет наши стаканчики. – Последнее время он был рассеян, будто беглец, который мыслями очень далеко отсюда. Случившееся с матерью сильно подкосило его. А с тобой Кентаро как подменили. Никогда не видела его таким счастливым.

– Дело не во мне, – тихо отвечаю я. – Мы знаем друг друга всего ничего.

– И что? Иногда достаточно мгновения, чтобы всё изменилось. И лишь от тебя зависит, что из этого выйдет, – мудро улыбается гейша. – Иногда стоит дерзнуть, говорю по собственному опыту. Надо рискнуть, чтобы набраться мужества. А промедление лишь усилит застарелый страх.

Кентаро снова садится рядом – слегка вспотевший и оттого ещё более привлекательный – и меня прорывает:

– Не хочу, чтобы ты завтра встречался с Аей!

– Ты пьяна, додзикко? – Кентаро ошарашен.

– Видимо, – пыхчу я. Кто бы мог подумать, что сакэ работает как сыворотка правды. – И всё-таки отмени завтрашнее свидание!

– Ты сама предложила нам с Аей погулять.

– Я ошиблась. Этого не повторится.

– Ну вот, – он задумчиво потирает подбородок. – Я уже спланировал свидание с Аей.

– Правда? – мой голос звучит на три октавы выше. Ладно, признаю, алкоголь явно действует.

– Теоретически я могу передумать… при условии, что ты кое-что сделаешь, – Кентаро кивает в сторону караоке.

– Не вопрос! – восклицаю я.

– Дай-ка подумать… – тянет он. – Я свожу Аю в кино, затем устрою романтический ужин при свечах. Или вообще приведу её сюда. Она точно любит петь в караоке.

Я раздражённо вздыхаю:

– Ладно, я сейчас спою!

– Розовая Шляпа хочет спеть для нас! – свистит Хаи Гранто, воодушевлённо хлопая в ладоши.

Разговоры смолкают, и все присутствующие напряжённо смотрят на меня.

– Всё, додзикко, обратно дороги нет, – усмехается Кентаро.

– Что ты говоришь, – рычу я, вставая из-за стола.

– Вот, дружочек, подкрепи силы, – Чиёко протягивает мне пиалу с сётю, который недавно принесла официантка. – Гамбаттэ!

– Fly me to the moon and let me pay – play – among the stars. Let me see what spring is like on Mar … эм … Jupiter and Mars» [6].

Кружусь на месте – и все испуганно ахают, будто я прыгнула четверной прыжок на фигурном катании.

– In all the worlds, hold my hand. In other hands, darling kiss me.

Рот Акамуры открывается в беззвучном крике, за что Чиёко отвешивает ему подзатыльник.

– Fill my cart with song and let me swim forever more.

Помпом, поджав хвост и скуля, прячется под столом.

– You are all I long for, all I… эм … adoreeee.

Таску мученически затыкает уши.

– In other worlds, please be you. In other worlds, I need you.

– Отлично, додзикко, отлично! – подбадривает Кентаро с улыбкой, полной боли.

– Fill my far – heart – with song and let me swing forevermore.

Хаи Гранто прячет лицо в ладонях.

– You are all I … эм… all I worship and adore.

С искажённой ужасом физиономией глава якудза делает большой глоток прямо из бутылки.

– In other worlds, please be you.

Поднимаю над головой пиалу с сётю.

– In other worlds, in other worlds!..

Прихлёбываю сётю, и в горле вспыхивает адское пламя.

– I love… П-Ф-Ф-Ф!

Алкоголь бьёт фонтаном из обеих ноздрей, как в мультике.

– Дружочек, всё хорошо? – беспокоится Чиёко.

Я издаю звуки сломанного пропеллера, а микрофон душераздирающе свистит.

– Ради Бога, сделай что-нибудь! – визжит Хаи Гранто. – Помопм сейчас обделается!

Замечаю размытое движение.

– Молодец, додзикко, – Кентаро обнимает меня. – Серьёзно, у тебя голос ангела.

– Разве что ангела апокалипсиса! – вопит Таску.

Джедай выплёвывает какую-то угрозу на японском языке, и когда песня заканчивается, все вежливо аплодируют.

– Малу-сан, удели мне минутку, – просит Ямамото, незаметно качнув головой Таску, чтобы тот пересел.

Бросаю взгляд на Кентаро, и тот кивает.

– Сётю, брызнувший у тебя из носа, стоил очень дорого, – замечает якудза, когда я занимаю место рядом с ним.

– П-простите, – я заливаюсь краской.

Носорог примирительно усмехается:

– Это было весело! Мало кто знает, но караоке требует шума. Ты заслужила моё полное уважение.

Я неверяще пялюсь на Ямамото… и начинаю громко хохотать. А спустя секунду и весь стол покатывается со смеху.

Затем оябун, сложив руки в замок, спрашивает по-японски:

– Расскажи нам о себе, Малу-сан.

– Эм… Я из Германии.

– Это мне уже известно. Почему ты в Токио?

– В школе запустили программу обмена…

– Нет-нет, – перебивает он. – Я хочу знать, что тебя вдохновило приехать сюда.

– Ну, мне всегда нравилась Япония.

– Ах, понятно, – разочарованный, Ямамото сосредотачивается на выпивке.

В груди вдруг проносится искрящийся грозовой ветер. Сейчас – самое подходящее время сказать правду. Здесь – подходящее место, чтобы поведать свою историю. Вокруг люди, не похожие на других, не судящие книгу по обложке. Наверное, виноват алкоголь, но меня достали собственные надуманные оправдания. Не могу больше выносить эту маяту, отрепетированную полуправду, постоянные уходы от ответа. К чёрту! И вообще, на фоне Хаи Гранто и Помпома никто и не заметит, что я не совсем нормальная…

Меня охватывает удивительное спокойствие.

– Кентаро, переведёшь, пожалуйста то, что я сейчас скажу?

Джедай кивает с вопросом в глазах.

– Я приехала в Токио, потому что все мои надежды связаны с этим городом. Мне нужно было сбежать подальше от дома – как можно дальше – в совершенно новое место. Место, которое завораживает, бросает вызов, помогает снова обрести себя. Я приехала в Токио в поисках того, что разгонит мрак и освободит меня от этой жуткой пустоты.

Помпом забирается ко мне на колени, и я глажу его по мягким локонам.

– Считаю это решение абсолютно верным. Япония – лучшее, что случалось со мной в жизни. Отпустить всё, смеяться, забыть о боли… Токио подхватил меня, когда я не знала, куда идти. И люди вроде вас – сама суть этого невероятного города. Спасибо за сердечный приём.

Кентаро заканчивает переводить, и растроганный Акамура сморкается в носовой платок:

– Деточка, но что же у тебя случилось?

– Ты не обязана отвечать, – быстро встревает Кентаро.

– Нет, я готова.

– Додзикко… уверена?

– Два года назад я потеряла человека, без которого не представляла жизни. Мы были командой – всегда вместе, всегда друг за друга. Ничто не могло нас разлучить, никто не мог нас рассорить. Она защищала меня и вместе с тем дарила чувство непобедимости. По смелости и силе ей не было равных, – я умолкаю, борясь со слезами. – Она умерла, и всё изменилось. Её зовут Майя, и сегодня она отметила бы семнадцатилетие. Наше семнадцатилетие. Майя… моя сестра-близнец.

Делаю глубокий вздох, ощущая, как грудная клетка медленно вздымается и опускается.

– Благодарю за честность, – слова Ямамото нарушают тишину, будто мощные басы.

– Не переживай, дружочек, теперь ты одна из нас, – прекрасная гейша освещает комнату улыбкой. – Мы позаботимся о тебе.

– Помпом, нам ведь нравится Розовая Шляпа? Она не одна, нет! Розовая шляпа наша подруга, да-да-да! – Хаи Гранто и Помпом глядят на меня преданными собачьими глазами.

– Надеюсь, ты найдёшь в Токио то, что ищешь, Малу-сан, – многозначительно кивает мне глава якудза. – И приходи сюда, если потребуется помощь.

– Аригато годзаимас, – расстроганно благодарю я.

– За Майю! – Кентаро поднимает стакан, и его взгляд проникает мне глубоко в сердце.

– За Малу и Майю! С днём рождения! – восклицает Чиёко.

– Чин-чин! – торжественно объявляет Акамура, и мы все умираем со смеху.

Последние капли рисового вина исчезают в глотках, и глава якудза неожиданно осведомляется:

– Малу-сан, ты знаешь, что такое онсэн?

– Да, общественная купальня, – отвечаю я.

– Купальня, питаемая вулканическими горячими источниками и обладающая волшебной силой, – поправляет он и обращается к Кентаро: – Кентаро-сан, почему ты не показал Малу наш прекрасный онсэн?

– Великолепная идея! – устало потягивается Таску. – Мне бы не помешала горячая ванна.

– Таску, сиди, – осаживает его глава якудза. – Мы предоставим этим двоим немного личного пространства.

– Ох, – на губах Таску появляется странная усмешка. – Понял.

12

Кокухаку

– Как глубоко под землёй это здание? – спрашиваю я под монотонное гудение лифта.

– Глубоко, – произносит Кентаро, погружённый в размышления.

Нервно тереблю платье.

– Следовало рассказать тебе раньше.

– Кое-чему требуется время.

– Взрывать эту бомбу перед твоими друзьями неправильно.

– Наоборот, я рад, что ты открылась.

– Тогда почему ты такой молчаливый?

Он переводит взгляд на меня.

– Кое-что понял. И теперь знаю, чего хочу. Почувствовал это сразу, но только сейчас окончательно убедился.

– Я не понимаю, – с бешено бьющимся сердцем шепчу я.

– И не надо, – улыбается он. – Пока не надо.

– Чем мы будем заниматься в этом онсэне?

– Купаться – а что ещё? – удивлённо моргает джедай.

– Что, прости? – пищу я.

– Поверь, тебе понравится.

– Ты шутишь? Я не буду купаться вместе с тобой!

– И снова старая добрая…

Двери лифта открываются, и нас обдаёт паром.

– Приём? Ты меня вообще слышишь? – слегка истерично кричу я, пока Кентаро беззаботно шагает куда-то вперёд. – Я не полезу с тобой в онсэн!

Он прячет улыбку:

– Расслабься, додзикко. У онсэна в Японии тысячелетняя традиция. Это место духовности и чистоты. Сводя всё к сексу, ты оскорбляешь мою культуру.

Молча открываю и закрываю рот – будто золотая рыбка.

– Не переживай, я не собирался тебя совращать.

– Х-хорошо, – хриплю я. – Это взаимно.

Кентаро выглядит шокированным:

– А я-то думал, что тем разрывным выступлением в караоке ты надеялась затащить меня в постель!

– Очень смешно, – фыркаю я, следуя за ним сквозь пар.

Спустя некоторое время я сижу, съёжившись, на корточках, и натираюсь мылом. Сакико – официантка из идзакаи – стоит за спиной и тихо напевает себе под нос. В одной руке у неё полотенце, в другой банный халат. Она проводила меня в раздевалку и объяснила особенности посещения онсэна. Самое главное правило гласит: тот, кто хочет пойти в общественную купальню, сперва должен хорошо помыться.

Я поливаю спину тёплой водой из маленького душа. Пена, стекающая на пол, переливается всеми цветами радуги. Затем снова хватаю губку и ещё раз намыливаюсь, начиная с ног. Я трижды тщательно мою всё тело, пока Сакико не закрывает кран и не протягивает мне полотенце.

– Вытерлась, – скованно бормочу я.

Она без слов даёт мне банный халат, опустив глаза в пол.

– Оделась.

Теперь Сакико поднимает взгляд и показывает два больших пальца. Разнообразия ради гайдзин сделала что-то правильно…

– Где взять купальник? – спрашиваю я по-английски.

Сакико качает головой и указывает на тёмные раздвижные двери:

– Онсэн.

Пробую по-японски:

– Эм… Мицуги?

– Он-сэн, – по слогам произносит Сакико.

– Би-ки-ни? – с нарастающим отчаянием уточняю я.

Она складывает руки крестом (очевидно, это означает нет) и снова повторяет:

– Он-сэн.

– Поняла, – выдавливаю из себя я. – В онсэне купаются голышом.

Сакико поднимает большие пальцы вверх, но с меньшим энтузиазмом.

Моя улыбка ломается:

– А где можно сделать восковую эпиляцию бикини?

Сакико кривится.

– Это…

Договорить я не успеваю – она вылетает из раздевалки с такой скоростью, что меня обдаёт волной холодного воздуха.

Блеск.

Со вздохом подхожу к раздвижной двери и напоследок шепчу молитву.

Хорошо, что Ая уговорила меня хотя бы побрить ноги…

В онсэне меня окружает столько незнакомых запахов, что я ненадолго застываю на месте. Сводчатый потолок навеивает мысли о природном гроте, но вместо сталактитов с него свисают светящиеся кристаллы. Стены сделаны из блестящего чёрного хромита, немного напоминающего чешую дракона. Освещением служат вышедшие из строя дроны с лампочками на крыльях. В центре сюрреалистического кибер-фэнтезийного интерьера круглая купель, до краёв наполненная лазурноголубой водой.

Инстинкты подсказывают, что это не простая вода. Её поверхность зеркальногладкая, но я чувствую некое присутствие, дикое и непредсказуемое. Загадочная сила обитает в воде и даже в полу под ногами. Это странное движение, глубинное шевеление, постоянная вибрация, которая постепенно распространяется по всему телу. Каждая клеточка онсэна под напряжением, под натяжением, отчего даже воздух звенит. Сомнений нет: в этом самом месте, глубоко под залитыми неоном токийскими улицами, ворочается что-то живое – дышащее и невероятно мощное.

– Ощущаешь, как бьётся сердце онамадзу?

Голос Кентаро растворяется и возвращается ко мне эхом. Он стоит у противоположного края купели, одетый только в банный халат.

– Да, – шепчу я.

– Здесь и сейчас трутся друг о друга четыре тектонические плиты, а горящая магма ста десяти вулканов бурлит совсем близко к поверхности земли.

На глади воды как по команде появляется пузырь, и в нос бьёт запах серы.

– Онсэн – побочный эффект этого непрерывного трения, маленькая ранка на земной коре, где встречаются жар, газы и грунтовые воды.

– Звучит пугающе.

– По-моему, здорово быть так близко к земле, – улыбается Кентаро. – Она такая же, как мы.

– Опасная, капризная и разрушительная? – хмурюсь я.

– Живая, – отвечает он. – Полная силы и красоты – способная сотворить невозможное.

По шее бегут мурашки. Чувствую глубокое благоговение, не понимая, перед чем именно.

– Вода онсэна напрямую связана с ядром земли, а значит, со всем, что было, есть и будет. Тебе надо пережить это самой.

Кентаро тянется к купальному халату, и я тихо вскрикиваю.

Джедай смущённо смотрит на меня:

– Всё в порядке?

– Предупреждай, что собираешься раздеться! – хриплю я.

– Не паникуй, додзикко, – он достаёт полоску ткани. – Это повязка на глаза. Положу её здесь – очень медленно и очень осторожно.

Как при задержании полицией, Кентаро кладёт повязку на пол и отходит.

– Спокойно завяжи себе глаза, я буду держать руки поднятыми.

– Завязать глаза? – туплю я.

– Я неправильно тебя понял? – Кентаро с трудом сдерживает улыбку. – Хочешь увидеть меня голым?

Я бросаюсь к повязке – влажный кафельный пол весело взвизгивает и причмокивает.

Кентаро нетерпеливо покашливает.

– Что ещё? – ворчу я, завязывая глаза.

– Как мне понять, что ты не подсматриваешь?

Со стоном отворачиваюсь:

– Лучше?

– Лучше, – весело отвечает он, и я слышу плеск воды. – Твоя очередь, додзикко.

Мне и холодно, и жарко.

– П-под халатом у меня ничего нет.

– Мечтал это услышать.

– Уж извини!

Протяжный вздох.

– Разумеется, я тоже завяжу глаза. Сними ленту и передай её мне, когда закончишь рассказывать пикантные подробности.

Мысленно даю себе оплеуху. Соберись, Малу! Не будь ханжой! Ледяными пальцами стягиваю с глаз повязку и оборачиваюсь к Кентаро.

И мир вдруг растворяется вдали. Сознание, чувства, ощущения – всё единым потоком устремляется к нему.

Кентаро парит посередине купели, такой же нереальный, как и интерьер онсэна. Наполовину эльфийский принц, наполовину создание глубин – ошеломительно прекрасный и опасно соблазнительный. Голубоватое сияние воды омывает кожу, придавая ей почти эфирное свечение. Влажные волосы ещё чернее обычного, а глаза сверкают золотыми щитами. Но больше всего завораживают татуировки: фантастические существа, оживающие на мышцах Кентаро. Загадочные символы, напоминающие древние иероглифы. Он покрыт историями – и я хочу стать одной из них.

– Эй! Опусти глаза!

Выйдя из транса, я краснею от стыда.

– Ах, ты здесь! Я тебя почти не заметила среди этой… воды.

Оперевшись о край купели, Кентаро оценивающе смотрит на меня.

– Это, конечно, объясняет, почему ты так тщательно всматривалась.

Я скрещиваю руки на груди.

– Мы пришли сюда болтать или купаться?

– Додзикко, ты и впрямь особый случай, – качает головой Кентаро. – Ладно, давай сюда повязку.

– Хорошо… Но я сама её завяжу! – предупреждаю я, решительно направляясь к нему.

– Интересно-интересно. Мы ведём себя так, будто проблема во мне.

– Что?

– Ничего, – невинно отвечает он, закрывая глаза.

Шипящие языки тумана вьются вокруг, когда я оборачиваю повязку вокруг головы Кентаро. В ушах шумит кровь, а внутри пробуждается что-то похожее на жажду, но гораздо сильнее и настойчивее. Больше всего хочется погрузиться в Кентаро, пролистнуть его мысли и разобраться, кто он на самом деле.

Встав и досчитав до трёх – раз, два, два с половиной, два с четвертью – я распахиваю халат, позволяя ему упасть на пол.

– Додзикко, ты где?

– Я просто… эм… раздеваюсь.

– Ага, конечно, – он сконфуженно потирает шею. – Как закончишь, запрыгивай! В смысле, ни в коем случае не сигай в воду, она очень горячая, сорок два градуса, сомнительное удовольствие для кровотока…

События разворачиваются стремительно: Кентаро ещё говорит, а я уже в свободном полёте… и когда ноги погружаются в вулканическую воду, по мне прокатывается мощнейшая ударная волна.

– Горячо-горячо-горячо! – отчаянно верещу я. – Моя задница! Моя бедная задница!

– Твоя задница даже не в воде.

Открыв глаза, пытаюсь понять, что вообще произошло. Чувствую крепкую хватку на талии. Опускаю глаза: татуированные руки, пульсирующие мышцы, влажно поблёскивающие плечи – Кентаро держит меня над водой!

– Т-ты меня спас!

– Да что ты говоришь! – сипит он. – Теперь можно тебя опустить?

– Давай, – пищу я, одновременно вспоминая, что мы оба голые, и сгорая от стыда.

– Прекрати дрыгаться, додзикко, – напряжённо охает джедай. – После ужина ты тяжелее Годзиллы!

Хочу возмутиться, но воды источника обволакивают тело так мягко, что моя обида тает. Тепло онсэна как тёплые объятия:

чистые, магические и невозможно сильные. Мысли улетучиваются, и чувство всеобъемлющей безопасности окружает меня щитом.

– Ух ты, я лёгкая как пёрышко, – с удовольствием мурчу я.

– Это иллюзия, додзикко, – с сарказмом ворчит Кентаро, осторожно меня отпустив. – Двигайся поменьше, чтобы не перенапрячься. Не забывай регулярно охлаждаться. Лучше всего держать корпус над водой. Так делаю я.

– Как ты поймал меня с завязанными глазами? – недоверчиво спрашиваю я.

– Хотелось бы сказать, что это было шестое чувство, но я слишком часто спасаю тебя от драматических падений, поэтому полагаюсь на опыт, – серьёзно говорит Кентаро. – Правда, я ничего не вижу.

– Хорошо, поверю, – успокаиваюсь я, садясь напротив него.

– Но я мог что-нибудь почувствовать, – с усмешкой добавляет он.

– Эй!

– В чём проблема, додзикко? Из всех тел, которые тонули рядом со мной, твоё самое прекрасное. Тебе нечего скрывать, – он расслабленно откидывается на спину. – В смысле, кроме своих певческих талантов.

– А я-то думала, что пою как ангел.

– Для меня – да, но большая часть человечества с этим не согласится.

Хорошо, что Кентаро ничего не видит – улыбка, играющая у меня на лице, невероятно слащавая и очень глупая.

Чувствую глубокую связь с водой, землёй, Токио и Кентаро. Джедай впал в медитативное состояние: его дыхание ровное и спокойное.

Невероятно: всего несколько недель назад я, ничего не подозревая, собирала дорожный чемодан. А теперь сижу вместе с японским полубогом в подземном люксовом бассейне – и мы оба абсолютно голые.

Снова разглядываю татуировки. На его груди я распознаю тануки, Юки-онну и кицунэ. Необыкновенная татуировка онамадзу мне уже знакома. Сейчас видна только голова огромного сома, тело и плавники скрыты под водой.

– Додзикко, что у тебя на уме? Ты какая-то подозрительно тихая.

– П-просто задумалась, что означают твои татуировки.

– Ах, выходит, кожу у меня покалывало из-за твоего взгляда.

– Лучше посидим молча.

– Нет-нет, – безмятежно говорит он. – Смело спрашивай всё, что хочешь знать о татуировках.

– Как тебя сюда пустили? Я думала, что с татуировками запрещено посещать общественные купальни.

– Этот онсэн не общественный. Он принадлежит Ямамото, – объясняет Кентаро. – А вообще в Японии уже не связывают наколки с преступностью. В больших городах татуировки давно стали модным явлением.

Следующий вопрос стремительно срывается с губ:

– Кто набил тебе татуировки?

– Наброски мои, а набивал их Таску.

– Тот Таску?

– Да. У него небольшая студия в районе Симокитадзава. Таску один из немногих мастеров, владеющих тебори, традиционной техникой создания татуировок. Тебори переводится как…

– Чистая ручная работа, – перебиваю я. – При тебори не используется татуировочная машинка, лишь бамбуковая палочка с толстой иглой на конце. Чернила вручную вводятся под кожу.

Джедай восхищённо присвистывает:

– Додзикко, я глубоко впечатлён!

Гордо улыбнувшись, я продолжаю:

– Японское искусство татуировки называется ирецуми.

– Вау. Не наложи ты на меня заклинание, я бы не сдержался, – положив руку на грудь, он сокрушённо вздыхает и нахально интересуется: – С каких пор ты так хорошо разбираешься в татуировках?

С тех пор как ты запал мне в голову, и я захотела узнать о тебе всё.

– Где-то прочитала, – уклончиво отвечаю я.

– У тебя есть тату?

– Нет, но я давно хочу набить.

– Мне знакомо это чувство, – загадочно улыбается Кентаро, – когда желаешь чего-то так сильно, что ни о чём другом думать не можешь.

– Мы ведь всё ещё говорим о тату? – хмурюсь я.

– Конечно. А по какому поводу ты хочешь сделать тату?

Самое время переломить ход игры!

– Честно сказать, я кое с кем познакомилась.

Кентаро выпрямляется:

– Неужели?

– Он потрясающе сексуальный, особенно когда обнажён. Подумываю набить его лицо в зоне декольте или по классике над копчиком…

– Ты видела его голым? – ошарашенно уточняет Кентаро.

– О да, я почти всегда вижу его голым. Мы спим вместе. Поначалу я возражала, но он чрезвычайно… скажем так… настойчив. В смысле однажды ночью он просто лёг на меня. А теперь я уже не могу заснуть без него…

Кентаро бледнеет.

Не выдержав, я покатываюсь со смеху.

– Я говорю о Братто Питто – лысом коте Накано!

– Вот как, – бурчит он, опускаясь глубже в воду.

– Неужели ты заревновал?

– Чушь, – уголки его губ дёргаются. – Ты собираешься набить кота?

– Да, возможно, – я обмахиваюсь рукой. За последние минуты вода с онсэне стала горячее. – Вижу, что у тебя есть тату с котом.

– Это манэки-нэко, кот удачи, – Кентаро касается правой ключицы.

– А ниже? – любопытствую я.

– Что?

– Ну, левее.

– Понятия не имею, о чём ты. У меня глаза завязаны, забыла?

Смущённо прочищаю горло.

– Не знаю, как ещё описать.

– Почему бы не подойти и не показать?

Ничего не говори, Малу. Отпусти ситуацию. Позволь всему случится.

Некоторые мгновения вечны. Они существуют вне времени и пространства и остаются с тобой навсегда. Это мгновение одно из таких: захватывающее и бесконечное. Глубоко в сердце я знаю, что после онсэна всё будет не таким, как раньше. Жизнь изменится.

Медленно скольжу пальцами по коже Кентаро: его голос просачивается в разум, будто заклинание. Я двигаюсь от мотива к мотиву. Кентаро рассказывает истории о забытых мирах и волшебных существах. Я запоминаю каждый сантиметр его тела. Плечи – невнятный шёпот написанных тайн. Грудь – территория ёкаев. Сердце – восход луны в цветении сакуры.

Живот – сборище опасных глаз и теней. А ещё тёплая кожа и пульсирующие мышцы.

Хочу прикасаться к Кентаро вечно.

Глаза у него всё ещё завязаны. Наверное, именно поэтому я рискнула подойти к нему так близко. Мысли улетучились. Есть только чувственное настоящее и буря ощущений.

– Кто это? – шепчу я.

– Тэнгу, король ёкаев, – тихо смеётся Кентаро. – Ты ведь про него уже спрашивала?

Нежно касаюсь груди Кентаро, чувствуя кончиками пальцев его сердцебиение.

– А здесь?

– Всё ещё нурэ-онна, женщина-дракон, – его лицо озаряет лукавая улыбка. – А ты очень дотошная, додзикко.

Он прав, я спросила уже про все татуировки. Плевать. Пусть этот миг длится вечно.

Снова провожу ладонью по груди Кентаро: на этот раз он вздрагивает и дёргает руками. На секунду я думаю, что сейчас меня прижмут к себе и страстно поцелуют – но он шумно вздыхает и снова расслабляется.

Не хочу, чтобы ты сдерживался.

Охваченная томлением, поднимаю взгляд. Влечение, которое он во мне пробуждает, просто чудовищно. Это лицо, это тело, эта дикая дерзость, окружающая его пылающей аурой. Он так соблазнительно прикусывает нижнюю губу…

– А что значит это тату? – лепечу я, загипнотизировано уставившись на его рот.

– Додзикко.

– Что? – томно вздыхаю я.

– Додзикко.

– Что?

– Это мой сосок.

Тираннозавр Рекс откусывает мне голову – во всяком случае именно это я чувствую, осознав, что давлю на сосок, будто на кнопку звонка.

Джедай деликатно покашливает:

– У меня есть несколько татуировок на спине. Могу перевернуться, и мы сделаем вид, что ничего не было.

– Да, пожалуйста! – взвизгиваю я, отдёрнув руку. – Перевернись! Быстрее!

От движений Кентаро по воде идут небольшие волны.

– Додзикко…

Нет! Не знаю такого прозвища! Ты меня с кем-то спутал!

– Почему ты остановилась? – весело хмыкает Кентаро. – Граница проходит по воде, спустишься ниже – за себя не ручаюсь.

«Идиот», – усмехаюсь я.

И невольно ахаю, увидев на лопатках Кентаро огромный угольно-чёрный прямоугольник.

– Это Нурикабэ, стена, – почувствовав моё изумление, объясняет Кентаро.

– Стена, которую ты решил набить? – недоверчиво уточняю я.

– Особенная стена. Нурикабэ – ёкай, прикидывающийся непреодолимой преградой. Она не даёт жертвам пройти. Они мечутся то вправо, то влево, но чем больше они стараются обойти нурикабэ, тем выше и шире становится демоническая стена.

По коже бегут мурашки. Вспоминаю беспомощность, настигнувшую меня после смерти Майи, и тщетные попытку обуздать эту парализующую всеобъемлющую боль. Я будто превратилась в игрушечную машинку, раз за разом врезающуюся в одно и ту же стену. До этого дня я думала, что никто не поймёт мои чувства. А теперь сижу с Кентаро в колыбели мира и узнаю, что у него тоже есть демоны, которых надо одолеть.

– Не переживай, додзикко. Нурикабэ реально победить.

– Как?

– Щекоткой. Большая мощная стена исчезает, если заставить её рассмеяться.

– Так просто?

– Да, – кивает Кентаро. – Мы заблуждаемся, думая, что должны жить с болью вечно. Привыкаем к бремени этих чувств и забываем, что способны исцеляться. Но Нурикабэ – не часть нас. Чёрная стена лишь состояние, а состояния всегда преодолимы.

– Значит, смех – секретное волшебное оружие?

– Смех и любовь, – кивает Кентаро.

Наша с Кентаро встреча точно не была случайностью. Мы нашли друг друга на противоположном конце земли, в городе в городе, где живут тридцать восемь миллионов человек. Кентаро – ответ на все мои вопросы. Волшебное оружие против опасных ёкаев ночи.

– Знаешь, что ещё делает Нурикабэ?

– Что?

– Сбивает весь настрой, – ворчит джедай. – По-моему, наша беседа протекала куда приятнее, когда я тебя чувствовал.

Хотелось бы сказать Кентаро, как он мне дорог. Закричать в голос, что я безумно влюблена в него. Вместо этого я утыкаюсь лицом ему в спину и счастливо хихикаю.

– Этого мало, – шепчет Кентаро, обвивая мои руки вокруг своей груди. – Вот, гораздо лучше.

Медленно, очень медленно мы тянемся друг к другу, подталкиваемые волшебными силами онсэна. Расстояние между нами смыкается, и мы прижимаемся кожа к коже. Внутри разгорается неописуемый жар, кровь в венах пульсирует. Изнемогая от желания, я невольно вздыхаю. Запах, сила Кентаро, сверкающая звёздами темнота, свойственная всему его существу – хочу больше этого, больше, больше, больше.

– Додзикко, – вдруг сипит Кентаро спустя много минут этих тесных объятий.

– Что? – шепчу я.

– Отпусти меня.

– П-почему? – удивлённо моргаю я.

– Пожалуйста! – он неуклюже пытается высвободиться.

– Н-но я думала, тебе нравится…

– Отпусти же! – требует он.

Недоумевая, разжимаю объятья.

– Отлично, – он машет руками. – А теперь отплыви. Подальше.

Ничего не понимаю.

– В чём дело?

– Встретимся у лифта через десять минут.

– Л-ладно.

Кентаро по-прежнему повёрнут ко мне спиной, и я обескураженно смотрю на него.

– Сначала ты! – рявкает он.

– Скажи хотя бы, я с тобой что-то сделала?

– Да, додзикко! – в отчаянии кричит Кентаро. – Ты со мной кое-что СДЕЛАЛА!

Трясу головой, совершенно сбитая с толку.

– Всё, уходи! Мне нужна минута, чтобы… остыть.

И тут меня настигает осознание – как обухом по голове.

– Ой, – к лицу приливает кровь. – Д-дошло.

– Сердечно поздравляю! – рычит он. – А теперь сделай милость и…

– Ухожу, уже ухожу! Можешь спокойно… эм, остывать.

– ДОДЗИККО!

Я неуверенно выхожу из раздевалки – Кентаро, уже одетый, ждёт меня у лифта. Изумрудная юката подвязана, влажные волосы зачёсаны назад. Он меня заметил, но продолжает пялиться в пол. Кентаро нервничает, а красные щёки выдают, как сильно он смущён.

Взяв себя в руки, спешу к нему:

– Смотри, что у меня есть! – сияя улыбкой, я показываю на большие, размером с ладонь стикеры ПАТИНКО ЛАВ. – Они лежали на одежде. Наверное, маленький сувенир от Ямамото?

– Наверное.

– А у тебя такой есть?

– Да.

Кентаро отворачивается и жмёт на кнопку лифта – один раз, два, три.

– Лифт всё равно быстрее не приедет, – замечаю я, пряча стикеры в сумку.

– Попытка – не пытка, – бросает Кентаро и жмёт снова.

Спустя вечность раздаётся «дзинь» и лифт открывается – с громким скрежетом и будто медленнее обычного. Кентаро заходит первым, за ним раздосадованная я.

Монотонное гудение делает тишину в металлическом ящике ещё громче. Лифт тащится наверх так неторопливо, будто ему искренне нравится нас мучить. Робко кашлянув, кошусь в сторону Кентаро. Он, не мигая, мрачно таращится в пустоту.

Ладно, Малу, дай волю творческой энергии. Светская беседа – ты тысячу раз видела, как это происходит. Ты справишься. ТЫ СПРАВИШЬСЯ.

– Тараканы умеют летать.

– Ч-что? – обескураженно охает Кентаро.

– Сегодня в школе ты сказал, что тараканы не умеют летать, но это неправда. У тараканов есть крылья, и в случае необходимости они ими пользуются. Не очень хорошо, но всё же.

– Прошу, прекрати.

Я падаю духом:

– Почему? Сейчас тараканы тебя не заводят?

Он в шоке смотрит на меня:

– Нет.

– Почему ты ведёшь себя так странно?

Молчание.

– В том, что произошло, нет ничего страшного. Честно говоря, у меня было то же самое. В смысле, будь я мальчиком, ты бы всё понял. В общем, я имею в виду…

– Я понял, о чём ты, додзикко, – перебивает Кентаро. – Принцип мне известен.

– Круто, – разочаровано тяну я. – С трудом сдерживаюсь…

– Я тоже.

– Неужели? – я поджимаю губы. – От чего ты с трудом сдерживаешься?

– Чтобы не поцеловать тебя здесь и сейчас.

Сердце норовит выпрыгнуть из груди.

– Я разрешаю.

Он качает головой.

Взмахиваю воображаемой волшебной палочкой.

– Освобождаю тебя от того глупого заклинания!

– Додзикко, нет.

В горле встаёт ком:

– П-почему ты не хочешь меня поцеловать?

Всё происходит быстро. Лифт останавливается, и пока двери открываются, Кентаро берёт меня за руку и твёрдо произносит:

– Некоторые вещи желают, чтобы их сделали правильно.

Мы оказываемся на сладком ночном воздухе, на крыше в трёхстах метрах над городом. Внизу растекается величественная бесконечность Токио, в вышине ярко сверкают звёзды. Я настолько потрясена, что едва понимаю, зачем Кентаро привёл меня на эту стеклянную смотровую площадку.

Отсюда видны и Токийская башня, и даже Скайтри. Их мощные стальные каркасы мерцают, будто голограммы из далёкого будущего. Между сияющими колоссами парит полумесяц – изящный и дарящий надежду.

– Подобные места заставляют задуматься, как много миллионов судеб там внизу.

Неземная красота моря городских огней убаюкивает, и мне требуется несколько мгновений, чтобы вникнуть в слова Кентаро.

– Я часто стоял здесь, представляя себя кем-то другим. Мечтал о настоящей семье. Предложи мне кто-нибудь поменяться судьбами, я бы без раздумий согласился, – Кентаро смотрит мне глубоко в глаза. – Увидев тебя впервые, я сразу понял, что встреча с тобой – моё предназначение. Шанс, что двое чужаков столкнутся в многомиллионном мегаполисе, ничтожно мал. Тебе пришлось пересечь океаны и континенты, чтобы оказаться в зоне моей досягаемости, и это делает невероятную вероятность нашего знакомства ещё немыслимее. И всё же мы нашлись. Узнав тебя, я примирился с судьбой. Ведь стань я кем-то другим – и жизнь бы пошла по иному пути. Я бы не стоял сейчас здесь и не испытывал все эти чувства, – Кентаро подходит ближе. – Я влюблён в тебя, додзикко. Хочу быть с тобой, потому что всё остальное просто неправильно. Хочу быть на твоей стороне, защищать от всех невзгод и падений этого мира. Хочу позаботиться, чтобы ты больше никогда не чувствовала себя одинокой. Вот, что я собирался сказать прежде, чем поцеловать тебя. Это кокухаку, моё признание в любви, – он наклоняется ко мне. – Хочу стать твоей второй половинкой… если ты тоже этого желаешь.

Сердце бьётся со сверхзвуковой скоростью – и, как и в нашу первую встречу, я настолько ошеломлена, что в состоянии выдавить из себя только поросячий визг.

– Это значит да? – улыбается Кентаро.

– Да, – выпаливаю я.

Кентаро бросается ко мне, на этот раз не останавливаясь. Притягивает к себе, берёт за подбородок – и целует.

13

Усэро

Он целует так чувственно. Неописуемо чувственно. Обхватывает моё лицо ладоням и всё целует, целует. Вкус его губ будоражит ощущения. Поцелуй становится всё горячее, страстнее, вознося меня на немыслимые вершины. Он прерывается, жарко выдыхает мне в рот. По коже бегут тысячи мурашек – его напор так возбуждает. Он смотрит на меня и шепчет:

– Мяу…

– Ч-что? – бубню я, переворачиваясь.

Это повторяется снова: прошлая ночь с Кентаро и его чарующие поцелуи. Он нежно шелестит мне на ухо:

– Мяу.

Распахиваю глаза. Братто Питто тычется носом мне в лицо и пронзительно завывает:

– МЯ-Я-Я-У.

Изо рта у него так воняет, что голова кружится… но затем я сажусь на футоне и издаю ликующий вопль. Кот смотрит на меня огромными инопланетными глазами и ошеломлённо хрюкает.

– Доброе утро, мой горячо любимый Брэд Питт! Иди сюда, прекрасное, стройное, благоухающее чудовище! – я подхватываю кота на руки и целую в розовый живот. – Сегодня чудесный день! Нет, сегодня лучший день всех времён и народов!

Отпустив протестующего Братто Питто, я бросаюсь к горе одежды за телефоном.

Одно новое сообщение от Кая.

Вот-вот взорвусь от радости!

Загляни в сумку, додзикко

Доктор К.

Прямо на четвереньках ползу к сумке и блаженно пищу, будто морская свинка. Между зеркалом Майи и стикерами ПАТИНКО ЛАВ прячется буро-жёлтый конверт.

Подарок НЕ на День Рождения – написано элегантным почерком Кентаро.

От счастья я готова кричать! И выть! И танцевать! Это чувство ни с чем не сравнимо. Всё моё существо – это незамутненная, стопроцентная, бьющая через край радость. Мы с Кентаро друзья. Близкие друзья. Я встречаюсь с самым классным парнем в мире. Мы пара – это правда!!!

Посмотрю подарок позже. Сначала поговорю с Аей. А конверт будет, так сказать, наградой. Возможно, мы с Аей вскроем его вместе. Надеюсь, принимающая сестра порадуется за меня, если я спокойно всё объясню.

Спев «Fly me to the moon» с расчёской в качестве микрофона, я набираю родителей.

– А-алло? – бормочет папа.

– Привет! – воплю я (чудо, что от моего голоса ещё не побились стёкла).

– Малу, сейчас глубокая ночь, – папа подавляет зевок. – Всё хорошо?

– Ой, прости! Совсем из головы вылетело, что у вас ещё ночь.

Какое-то шебуршание – и из динамиков раздаётся заспанный голос мамы.

– Малу, что-то случилось?

– Нет, не переживай, – торопливо успокаиваю я. – Просто соскучилась.

– Мы тоже по тебе скучаем, детка.

– И я хотела кое-что рассказать.

– Подожди секунду…

Писк клавиш. Наконец папа находит громкую связь и гордо заявляет:

– Теперь мы оба тебя слышим.

– Харуто починил зеркало Майи с помощью золотого клея. Эта техника называется кинцуги. Теперь оно как новенькое.

– Э-это радует.

Набираю в лёгкие побольше воздуха:

– Вот, что я скажу. Нам надо попытаться снова стать счастливыми. Этого бы желала Майя.

– Больше всего на свете мы хотим снова увидеть тебя счастливой, Малу, – растроганно шепчет мама.

– Я так рада, что вы мои родители. Теперь понимаю, что бывает иначе.

– Не думал, что ты такая сентиментальная, – немного недоверчиво замечает папа. – У тебя точно всё хорошо?

– Всё отлично! – улыбаюсь я. – Возможно, совсем скоро вы приедете ко мне в Токио. Хочу познакомить вас кое с кем.

Тишина. Или правильнее сказать – звуки вычислений мощного компьютера.

– Это чудесно! – восклицает мама.

– Что? – теряется папа. – Ничего не понимаю. С кем ты хочешь нас познакомить? С каким-то мальчиком? Объясните мне, кто-нибудь, что происходит? Малу, у тебя появился друг?

– Расслабься! – смеётся мама (впервые за долгое время слышу её смех). – Наверняка она опять говорит о коте… Ну, том самом, лысом.

– Джордже Клуни?!

– Именно.

Тихо хихикнув, я заговорщически признаюсь:

– Папа, мальчик с татуировками, от которого мне надо держаться подальше, на самом деле совершенно нормальный. Тебе он понравится.

– Парень с татуировками? Этого ещё не хватало! Не желаю иметь татуированного зятя! Мария-Луиза, срочно бери билеты на самолёт и завтра же возвращайся в Германию…

– Ах, просто порадуйся, что дочь наконец-то немного развеялась! – перебивает мама и выключает громкую связь. – Не переживай, я выведу папу из кризиса.

– Спасибо, мама.

– Я позвоню завтра, и ты расскажешь всё подробно, договорились?

На душе теплеет.

– Да, здорово.

– Мы спать, – мама довольно вздыхает. – И ещё – ты очень меня обрадовала, Малу.

Ещё несколько минут я сижу на футоне, сияя, как медный грош. Стягиваю со стула плащ Кентаро и вдыхаю его неповторимый аромат: кедр, тёплая листва и нотка лимона. Кентаро пахнет лучше всех! Кентаро целуется лучше всех. Небеса, как же я по нему скучаю!

– Я влюблена, Братто Питто, – с тоской вздыхаю я. – Очень, очень сильно!

Бросив на меня раздражённый взгляд, кот гордо шествует на середину комнаты и выблёвывает комок слизи с остатками еды.

Я выхожу в коридор (уже полдень). Ото-сан и Харуто обуваются.

– Коннитива, Малу-чан! – радостно кричит малыш. – Хорошо провела день рождения?

Смущённо киваю и обращаюсь к ото-сану:

– Простите ещё раз, что я вчера опоздала. И спасибо, что открыли дверь несмотря на поздний час.

– Дайдзёбу, ничего страшного, Малу-чан, – с довольной улыбкой отвечает ото-сан.

– Куда вы? – интересуюсь я.

– Мой класс ставит спектакль к осеннему празднику. Мы репетируем каждую субботу, – воодушевлённо объясняет Хару, показывая два растопыренных пальца. – Я играю морковку.

– Круто, – смеюсь я. – Ая у себя в комнате?

– Да. Она приболела.

– Ой. Что с ней?

– Без понятия, она наорала на меня и выгнала.

Странно. Но теперь понятно, почему прошлой ночью она меня не дождалась.

– Нам пора, – ото-сан открывает дверь и кланяется. – Увидимся за ужином, Малу-чан.

– Из тебя выйдет потрясающая морковка, Хару! Удачи! – подмигиваю я.

Хару мчится через весь коридор и порывисто меня обнимает:

– До вечера, онэ-сан. Я тебя люблю.

Тихо стучусь в комнату Аи.

– Ты не спишь?

– Не сплю.

Обратившись в слух, жду.

– Эм, можно войти?

– Мне плевать.

Я вхожу в комнату. Ая стоит у окна спиной ко мне.

– Привет, – помедлив, начинаю разговор я. – Хару сказал, что тебе нехорошо.

– Мне паршиво. Хорошее было свидание?

Несмотря на все старания мой голос звучит на две октавы выше обычного:

– Нормальное. Ничего сверхъестественного. Среднячок, скажем так, – я громко откашливаюсь. – Эм, прежде, чем перейти к деталям, мне надо кое-что тебе сообщить…

– Вы целовались? – перебивает Ая.

И снова этот сумасшедший восторг. Keep calm, Malu, успокойся, Малу.

– Ну, не поцелуй, скорее поцелуйчик, в лучшем случае чмок. Но это неважно, я срочно должна…

Она снова не даёт договорить.

– Какая у него фамилия?

– У кого?

– У Кая, – отрывисто поясняет Ая.

Вопрос застигает меня врасплох.

– Б-Байер.

– Кай Байер. Ага.

Чёрт, чёрт, чёрт – что-то не так!

– Сегодня утром Кентаро отменил наше свидание.

Сердце норовит выскочить из груди.

– Мне… мне жаль. Наверняка этому есть объяснение.

Проклятье, наступаю на те же грабли!

– Ты права, объяснение есть.

– Погоди… – почти беззвучно прошу я.

Ая оборачивается – и меня будто сбивает бульдозером.

– Вчера вечером Момо и ещё несколько ребят договорились встретиться у магазина UNIQLO.

– О Боже…

– Именно это я подумала, когда Момо поведала свои невероятные наблюдения. Малу и икемен страстно обнимаются. Малу и икемен рассуждают, не пойти ли им в отель любви. Малу и икемен вместе исчезают в направлении Кабукитё.

– Ая…

– Я посмотрела твои документы. Кроме тебя в Японию приехали по обмену ещё двое иностранцев. Лео Шмидт – он сейчас в Осаке. И Бенита Коллер, живущая в принимающей семье на Хоккайдо. Кай Брайер нигде не упоминался.

Меня прошибает холодный пот.

– П-позволь мне объяснить…

– Нет! Я по горло сыта твоим враньём! – шипит Ая, топая ногой. – На чёрном плаще, который ты принесла домой, вышиты инициалы К.К. Скажи-ка, это означает Кай Байер или Кентаро Каваками?

– Мне безумно жаль, – рухнув на пол, лепечу я.

– Выходит, это правда, – голос у Аи настолько мрачный, что у меня волосы встают дыбом. – Как ты могла так со мной поступить? Я думала, мы сёстры!

– Выслушай мою версию, и тогда…

– Почему я не послушала Момо?! Она говорила, что гайдзинам нельзя доверять! – кричит Ая. – Вы с Кентаро – ха! Ты хоть представляешь, из какой он семьи? Его отец никогда тебя не признает и уж тем более не примет!

Борюсь со слезами.

– Наслаждайся, пока есть время, ролью его маленькой экзотической игрушки. Он быстро раскусит, что ты из себя представляешь на самом деле, – Ая уничижительно смотрит на меня. – И ты останешься совсем одна, додзикко.

– Ты не даёшь мне шанса объясниться, это нечестно, – шепчу я.

– Нечестно? – в глазах Аи вспыхивает дикий гнев. – Нечестно было делать вид, что мы подруги. Я правда думала, что тебе можно доверять, но всё это время ты меня использовала! И увела у меня икемена, парня, которого я люблю! – она сжимает кулаки. – Не желаю иметь с тобой дела! Теперь проваливай, пока я не сказала родителям, что никакой Катарины не существует! Усэро!

Я в таком глубоком шоке, что несколько секунд сижу на полу и тупо пялюсь в стену. Вот и всё. Песенка спета. Занавес.

А затем накатывает волна.

На нетвёрдых ногах выхожу из спальни Аи и бреду по коридору. Ока-сан из какой-то комнаты желает мне хорошего дня. Волна всё выше, быстрее, раскрывает свою разрушительную силу. Хлопнув дверью, заползаю на футон. Невидимкой – хочу стать невидимкой. Волна обрушивается… и я рыдаю так горько, как не рыдала с самой смерти Майи.

Спустя несколько часов меня возвращает к жизни Братто Питто. Пристроившись рядом, он тарахтит, как старая моторная лодка. Я лежу в луже из соплей и слёз, тихо всхлипывая. Наверное, провалилась в сон, устав от рыданий. Глаза слиплись, я полностью обезвожена. Всё причиняет боль. Нос забит, в груди покалывает, как после длинного забега. Сев, я борюсь с подкатывающей дурнотой. Меня бы стошнило, если бы желудок не был пуст.

Братто Питто гладится о мой живот, нежно поглядывая. Подозрительное поведение.

– П-почему ты такой ласковый?

Он не ругается, не ворчит, не убивает взглядом, просто ложится мне на колени и громко сопит.

Слабо улыбнувшись, я почёсываю ему за ухом:

– Не переживай, однажды всё снова будет хорошо.

Умывшись и почистив зубы в ванной, я на цыпочках крадусь на кухню. Здесь никого, но от чашки с чаем ока-сан поднимается пар. Видимо, она побежала в магазин, чтобы купить какую-нибудь выпечку.

А чем занята Ая?

Прислушиваюсь: душераздирающая музыка и мелодраматическая перебранка – она смотрит какую-то корейскую дораму.

В животе урчит. Тихонько открыв холодильник, я обнаруживаю миску свежеприготовленной лапши якисоба. На стикере написано моё имя. Не желая привлекать к себе внимания, я решаю не разогревать лапшу в микроволновке. Быстро хватаю бутылку алоэ-вера и прячусь обратно в комнату.

Уже доедая лапшу, я неожиданно замечаю, что Братто Питто не канючит. Обычно достаточно прошуршать пакетом с чипсами, чтобы вечно голодный кот превратился в пожарную сирену. А сейчас он таращится на потолочные лампы, двигая ушами, как радиотелескопами, будто что-то ища.

– Уже вошёл в контакт с базой? – жуя, подтруниваю над ним я.

Лысый кот выгибает спину, издавая странный клацающий звук.

– Передай, чтобы подготовили на летающей тарелке место для меня.

Наслаждайся ролью его маленькой экзотической игрушки, пока есть время. Он быстро раскусит, какая ты на самом деле. Ая заблуждается. Она понятия не имеет, что происходит между мной и Кентаро, поэтому так злится. Знай она, как обстоят дела, то обязательно бы меня простила. Надо объяснить, что у меня не было злого умысла. Но как заставить её выслушать?

– Всего этого можно было бы избежать, не веди ты себя, как трусиха, додзикко, – уныло вздыхаю я.

Додзикко. Невыносимо скучаю по Кентаро! От мыслей о прошлой ночи по спине бегут мурашки. Давление губ, нежная игра языка, страсть в поцелуе – я растекаюсь в лаве, просто думая об этом.

И именно сейчас мне звонит Кентаро – будто между нами существует магическая связь.

Комната ненадолго погружается в хаос: Братто Питто мечется туда-сюда, я по неизвестным причинам пою на тирольский лад. Прижимаю телефон к уху и квакаю с важностью лягушки:

– Ну, как жизнь?

Слышу неповторимый смех Кентаро:

– Привет, а у тебя?

Я потрескиваю, как громкоговоритель, выкрученный на полную.

– Эх, не очень.

– Начнём с начала?

– Да, пожалуй, – сконфуженно вздыхаю я.

Деликатно откашлявшись, Кентаро говорит:

– Коннитива, додзикко. Как обстоят твои дела в этот солнечный день?

– Хочу увидеться с тобой!

– Ты опять переходишь сразу к сути, – весело укоряет он. – Я тоже скучаю. Очень сильно.

Меня захлёстывает чистая радость высшей пробы.

– Что с Аей? Как всё прошло? – интересуется Кентаро.

– Отвратительно, – подавленно признаюсь я. – Мы страшно поругались.

– Следовало ожидать. Дай Ае время успокоиться. Хочешь, я тоже с ней поговорю?

– Нет, я должна сама всё уладить.

– Ае пора прекратить вести себя так, будто я её собственность, – Кентаро делает многозначительную паузу. – Пора признать, что я полюбил другую.

– Мне надо было честно обо всём рассказать.

– Как? Ты ведь не знала, что у меня на уме, – лукаво хмыкает Кентаро. – Я приложил все усилия, чтобы поцеловать тебя. Это целиком и полностью моя вина.

За ухмылку меня следует оштрафовать.

– Неужели? А я-то думала, что ты не собирался меня соблазнять?

– Хочу тебя, – шумно вздыхает Кентаро. – В-в смысле хочу тебя увидеть.

От этих слов я готова улететь. Надо соблюдать осторожность, не то воспарю прямо к луне.

– Ты ещё здесь?

– Да, – шепчу я. – Очень хочу оказаться рядом с тобой.

– Только скажи, и я прямо сейчас запрыгну на следующий поезд и заберу тебя. При условии, что ты наконец-то поведаешь, где живёшь.

– Не знаю, как к этому отнесутся принимающие родители. И не за чем ещё сильнее злить Аю.

– Не переживай, додзикко, у нас есть время всего мира. Давай увидимся завтра после обеда в парке Ёёги?

– Да, отлично, – улыбаюсь я. – У стены, где мы впервые встретились?

– Имеешь в виду, где ты меня впервые высмеяла?

– Думаю, ты вызвал во мне короткое замыкание.

– Возможно, у меня получится сделать это снова, – хрипло шепчет он.

– Не сомневаюсь, – пылко отвечаю я. – Где ты сейчас?

– Я…

Звук удара.

– Что это?

– Братто Питто, – испуганно объясняю я. – Он… он врезался в окно.

Лысый кот дрожит и в ужасе мяукает.

– Он часто так себя ведёт? – голос Кентаро звучит издалека. Раздаются неприятные помехи.

– Кажется, ты вне зоны доступа, – кричу я, пытаясь успокоить Братто Питто.

– Додзикко, я тебя почти не слышу.

Помехи становятся громче.

– Алло? Теперь лучше?

Меня охватывает странное беспокойство. Братто Питто с жутким воплем горгульи бросается под стол.

– Кентаро? Ты здесь?

– Ма…лу, слушай м… внимательно. Ты д… в безопасное место…

– Что-что? – волосы на голове встают дыбом, а ноги холодеют. – Кентаро, где ты?

– Додзи…к…ко, я пытаюсь… к тебе… – ошмётки фраз доносятся сквозь суровую снежную бурю. Звонок обрывается.

– Кентаро? Кентаро?

В глазах темнеет от ужаса.

Вдруг стены содрогаются от грохота.

– Что это? – вскрикиваю я.

Братто Питто мяукает так отчаянно, что я невольно перевожу взгляд на него. Он пытается что-то сказать… и лишь теперь меня осеняет. Быстро, как пуля, ползу через всю комнату и прячусь под стол к коту.

Откуда-то из недр вырывается чудовищный гул. Дерево скрипит, сталь хрустит, стекло дребезжит, бетон трещит. На мгновение время останавливается – так резко, мучительно и угрожающе, что я испускаю пронзительный крик. А затем, в агонии угасающей секунды, начинается ад: мебель ходит ходуном, книги падают на пол, с потолка сыплется штукатурка. Тряска усиливается. Предметы летают по воздуху, ящики выскальзывают из ниш, по оконным стёклам расползаются чёрные трещины. Паркет подо мной вздыбливается, дверной проём опасно скрежещет. Опрокидывается комод, а следом за ним – полки, торшер, крутящийся стул. По всему дому грохочут шкафы, лопаются трубы, бьётся посуда. Землетрясение усиливается. Оно безжалостно рвёт фундаменты зданий. Раздаётся глухой леденящий кровь рокот.

Сейчас земля разверзнется. Сейчас всё погрузится во тьму. Сейчас я умру.

Нет, мама с папой это не переживут! Майя, помоги! Я не хочу умирать!

Кентаро.

Джедай кланяется мне.

– Нет, это не банный халат.

– Я… я знаю.

– Кстати, твой выбор шляпы тоже вызывает вопросы.

Он находит меня глазами – тёмноголубые вкрапления в золотом янтаре.

– Это кокухаку, моё признание в любви.

– Взгляни на меня, Кентаро, найди меня.

– Хочу стать твоей второй половинкой… если ты тоже этого желаешь.

Воздух разрезает оглушительный раскат. Летят обломки, лязгает металл, рушится что-то огромное. Кажется, что шум раздаётся со всех сторон. Вдруг комнату озаряет вспышка. В этот миг Братто Питто выскакивает из укрытия – и исчезает в ослепительном сиянии. Я в полном отчаянии. Кричу, будто меня режут, кричу почти до рвоты. Происходит что-то нереальное, непостижимое, и жизнь рушится, как карточный домик.

Природа наносит ответный удар, и человек теряет всю свою силу. Онамадзу в гневе, и никому с ним не справиться. Мы все проиграли.

14

Дзисин

– Ая! – зову я, надрывно кашляя. Столько пыли, что почти ничего не видно. Отодвинув обломки, выбираюсь из укрытия. Руки все в ссадинах, со лба стекает кровь. Наверное, я ударилась о ножку стола.

– Братто Питто? – задыхаюсь я, смаргивая мутную пелену. Кота нигде нет.

Голова кружится, я чувствую себя странно… оглушённой, растерянной и какой-то бестелесной. Я есть, но в то же время меня нет – как и мира вокруг. Всё кажется нереальным.

Комната напоминает поле битвы. Всё разрушено или перевёрнуто. Немногие предметы, которые ещё возможно опознать, какие-то блёклые, будто потеряли цвета и очертания.

Из-за ошеломляющего разгрома я не сразу замечаю в стене зияющую дыру – сбой в матрице. В комнату проникает зеленоватый свет, призрачный и неприятно резкий.

Отведя взгляд, пытаюсь встать, но теряю равновесие и снова падаю на четвереньки. Тело прошивает острой болью.

– Проклятье! – ахаю я, вытаскивая из правой ладони осколок стекла. Порез неглубокий, но из него брызжет бордовая кровь. Вытерев руку об одежду, с трудом поднимаюсь.

– Ая? – пошатываясь, окликаю я. Только теперь замечаю, что по щекам текут слёзы. Вдруг все погибли? Дезориентированная, я озираюсь по сторонам. Голова раскалывается. Что произошло?

– Это было землетрясение, – громко произношу я, заставляя потрясённый разум думать. – Ты в Токио, и только что произошло землетрясение.

– Малу!

В кровь выбрасывается адреналин, и чувства обретают остроту бритвы.

– Ая, я иду!

Полная лихорадочного облегчения, я срываюсь на бег – и в меня снова вонзаются сотни раскалённых клинков. На этот раз пострадал большой палец на ноге. Скривившись от боли, вытаскиваю острый кусок металла. Надо быть осторожнее. Пробегаю глазами по беспорядку: книги, платья, ручки – даже трусы валяются по комнате, – вперемешку с трухой, осколками и чемто напоминающим вулканический пепел. Прихрамывая, я обхожу упавшую полку и роюсь в мусоре. Спустя некоторое время натягиваю на правую ногу сапожок, а на левую – тапочку.

Выглянув в коридор, я забываю, как дышать. Гостиная обвалилась, на кухне верещит пожарная сигнализация. По полу растекается грязная лужа, унитаз в ванной рычит, как бешеный зверь.

– Ая? – кричу я. Из-за паники перед глазами всё плывёт. Добираться до комнаты принимающей сестры приходится через полосу препятствий: кресло, в котором обычно читает ока-сан, пылесос, кухонные стулья, книги, тостер, игрушки, опрокинутые горшки с пальмами…

– Малу!

– Ая, держись!

Упрямо расчищаю себе путь к двери Аи. Спальня перевёрнута вверх дном, и я не сразу замечаю принимающую сестру. Она съёжилась у своей сокровищницы и с безжизненным видом смотрит в пустоту.

– Ты ранена?

Ая не реагирует.

Пробравшись через разбросанное барахло, я крепко обнимаю Аю.

– Всё хорошо, – шепчу я. – Ты в безопасности.

Она роняет голову мне на плечо и всхлипывает.

Я прижимаю её ещё к себе и глажу по влажным от пота волосам:

– Не бойся, я тебя защищу.

– Ч-что случилось? – скулит Ая.

– Землетрясение, – медленно выговариваю я.

Она вздрагивает:

– Где мама и папа? Где Хару?

– Хару с твоим отцом в школе. А ока-сан скорее всего в магазине.

Выскользнув из моих рук, Ая хватается за телефон.

– Нет связи!

– Линии наверняка уже чинят.

– Кто?

– Техники, – импровизирую я.

– Но как мне найти родных? – истерически вопрошает Ая.

– Что-нибудь придумаем.

От напряжённой работы шестерёнки у меня в голове дымятся.

– Вдруг с ними что-то случилось?

– Уверена, с твоей семьёй всё в порядке.

– А если нет? – в отчаянии кричит она. – Вдруг они мертвы?

Внутри всё сжимается.

– Чушь, мы ведь живы! И ты сама говорила: ничто не сможет так быстро разрушить Токио.

Стены тревожно потрескивают.

– Боже, мы все умрём! – верещит Ая, в панике озираясь.

– Эй! – я легонько её встряхиваю. – Даже гайдзин знает, что повторные толчки – это нормально. Успокойся!

Ая оцепенело кивает.

– А теперь надо убираться отсюда, да поскорее. Не знаю, сколько ещё толчков выдержит дом.

– М-место встречи, – выдавливает из себя Ая.

– Место встречи?

Принимающая сестра медленно возвращается к жизни.

– Мы договаривались встретиться в парке, если окажемся порознь во время землетрясения.

– Парк с маленьким храмом?

– Хатономори Хачиман, – подтверждает Ая.

– Тогда не будем терять времени!

Поднимаю Аю на ноги и стряхиваю пыль с её лосин.

– Тебе нужна обувь! Пол весь в осколках.

Перепрыгнув через перевёрнутый ящик, я нахожу для Аи угги.

– Малу, у тебя на голове кровь.

– Пустяки, – отмахиваюсь я. – Разберусь с этим, когда найдём твою семью.

Ая озабоченно осматривает меня:

– Не знаю, выглядит очень плохо.

– Зато не болит, – я пытаюсь улыбнуться. – Пойдём!

– Подожди, захватим рюкзаки с наборами для выживания! Скорее всего ближайшие несколько дней нам придётся ночевать где-нибудь в другом месте.

– У меня нет такого набора.

– Есть. Мама подготовила перед твоим приездом. Все пять наборов находятся в чулане у входной двери. Возьмём каждая по два. Детский набор Харуто поделим между большими рюкзаками.

– Хорошо, только сбегаю за сумочкой!

Ая кивает.

– А я поищу Братто Питто и упакую немного кошачьей еды.

– Ая, – я запинаюсь. – Братто Питто был со мной, когда всё произошло.

Сестрица бледнеет.

– И?

– Из-за землетрясения в стене образовалась дыра. Кажется, он прыгнул в неё.

– Но Братто Питто никогда не бывал на улице! – в ужасе кричит она. – Он заблудится! Или замёрзнет! Или получит ожоги! Он хотя бы одет?

– Конечно, – успокаиваю её я. – Уверяю, он – самый шикарно одетый кот, который когда-либо сбегал.

– Вдруг его похитят?

– А ещё он самый уродливый кот, который когда-либо сбегал. Никто по доброй воле его не тронет. Уж точно не голыми руками.

– Хорошо, – озабоченно бормочет Ая. – Надеюсь, ты права.

Торопливо перебираю вещи в сумке, убеждаясь, что ничего не забыла: заграничный паспорт, кредитка, зарядное устройство, зеркало Майи, стикеры ПАТИНКО ЛАВ, конверт от Кентаро.

Кентаро.

Кажется, что с нашего поцелуя прошла целая вечность. Это случилось очень давно в одной очень далёкой галактике. В горле собирается ком. Надеюсь, с Кентаро всё хорошо…

Телефон погребён под обломками. Осторожно достаю его и ощупываю экран. Несмотря на множество царапин он работает. С бешено бьющимся сердцем набираю Кентаро. Тишина. Звоню родителям. Сеть мертва. Интересно, мама с папой уже знают о землетрясении? От одной мысли об этом меня прошибает холодный пот.

Я жива! Со мной всё в порядке!

ОТПРАВИТЬ.

ОТПРАВИТЬ.

ОТПРАВИТЬ.

Каждый раз рядом с сообщением вспыхивает красный восклицательный знак.

– Малу, поторопись!

– Секунду!

Пробравшись через завалы, я открываю прикроватную тумбочку. Вот она, розовая шляпа. Надеваю её и в последний раз смотрю на комнатку, ставшую мне домом.

Как же больно. Не могу поверить в то, что натворил онамадзу.

Взяв каждая по два рюкзака с первой помощью, мы выходим на улицу, и я невольно хватаюсь за Аю: осознание, что Токио лежит в руинах, настолько чудовищно, что свет перед глазами меркнет.

Мой мозг не в состоянии обработать произошедшее и шлёт поток кривых кадров: разрушенные здания, рухнувшие столбы электропередач, покорёженные машины, поваленные деревья, перевёрнутые автоматы, разбитые улицы. Среди всего этого – горы обломков, грязные фонтаны воды и люди с искажёнными ужасом лицами, мечущиеся из стороны в сторону.

Рядом щёлкает камера телефона.

– Мы в дерьме, – резюмирует Ая. Снова раздаётся щелчок. – Всё как фильме, только в тысячу раз хуже.

– М-может, нам это снится… – лепечу я.

Раздаются крики.

– Это не сон, – глухим голосом отвечает Ая. – Это дайсинсай, большое землетрясение. Сегодня погибнет много людей.

«Кентаро», – проносится у меня в голове.

– Надеюсь, что с мамой, папой и Хару всё хорошо, – в глазах Аи плещутся слёзы. – И с бедным Братто Питто тоже. Он жутко испугался.

Я глубоко вздыхаю, чтобы унять заполошное сердцебиение.

– Пора идти.

– Уверена, что это хорошая идея?

– Вы ведь с родителями договорились, что в случае землетрясения встретитесь в парке. Пойдём туда.

– А если они ранены или под завалами, или…

Я крепко сжимаю ладонь Аи:

– Мы найдём твою семью, обещаю.

Улицы завалены кусками металла, щепками и мусором из перевёрнутых баков. Мы проходим мимо изодранных диванов, дырявых матрасов, поломанных кондиционеров и разбитых телевизоров. Посреди тротуара лежит холодильник. Опоры линий электропередач заметно шатаются. На запутанных проводах висят одежда, одеяла, плюшевые игрушки, торшеры, стулья. Где-то совсем рядом слышны отчаянные крики о помощи.

Вдалеке воют первые сирены, над головами с рёвом проносится вертолёт.

Мы сворачиваем на узкую аллею, ведущую к парку Хатономори Хачиман. Скольжу взглядом по выбитым гаражным воротам, опустошённым круглосуточным магазинам и разбитым витринам. Над соседним районом Синдзюку поднимается тёмно-фиолетовый дым, солнце заволокло пепельно-серое облако пыли.

Ая как заведённая делает фото, тихо бормоча себе под нос. Кажется, что она вот-вот тронется умом. Визжат шины, поблизости раздаётся пугающе громкий грохот. С тревогой поднимаю глаза: со зданий то и дело отваливаются куски фасадов и разбиваются об асфальт.

– Ая, – шиплю я.

Она игнорирует.

– Ая!

– Чего? – рассеянно отзывается она.

– Убери телефон и сосредоточься, пока тебе на голову не упал бетон!

– В Германии бывают землетрясения?

– Нет, – я в замешательстве.

– Тогда предпочту отказаться от твоего экспертного мнения.

– Прости, что?

Ая убирает телефон в рюкзак, закатив глаза:

– Я говорю…

– Знаю, ты злишься на меня из-за Кентаро, но сейчас не лучшее время для ссор!

– Мои родные неизвестно где. Возможно, я больше никогда их не увижу, – гневно шипит Ая. – Сейчас мне как никогда плевать, втюрилась ты в икемена или нет!

– Просто побереги свою тупую башку, о большем не прошу! – взрываюсь я.

– Так точно, босс.

– Ты такая дура, Ая.

– Спасибо за комплимент, о тебе могу сказать то же самое! Зачем ты вообще печёшься обо мне?

– Не хочу потерять ещё одну сестру!

Ая останавливается, как вкопанная:

– Что ты имеешь в виду?

– Забудь!

– Эй!

Не обращая внимания на Аю, шагаю дальше.

– ЭЙ!

В следующий миг Ая налетает на меня, и мы кубарем катимся по земле.

– Ты спятила? – ахаю я. – Больно вообще-то!

– Подозреваю, от этого было бы ещё больнее, – Ая указывает на гигантский обломок, рухнувший с неба.

– Святые небеса! – хриплю я. – От меня бы мокрого места не осталось…

– Скажем так, твоя тупая башка превратилась бы в блин, – фыркает Ая, помогая мне встать.

– С-спасибо, Ая. Ты спасла мне жизнь.

– Незачем сентиментальничать.

Некоторое время мы молча идём бок о бок. Затем Ая берёт меня под руку и тихо спрашивает:

– Ты сказала, что не хочешь терять ещё одну сестру. Объяснишь, что имела в виду, когда мы найдём мою семью?

Кивнув, кладу голову ей на плечо:

– Постараюсь.

Мы разделились: Ая осматривает парк внизу, а я бегу наверх к святилищу. Общаемся мы через рации из набора для выживания. Спальные мешки, фонарики, кривошипное радио, инструменты, провиант – рюкзак набит всем самым необходимым и ужасно тяжёл. Я тащусь по лестнице к храму Хатономори Хачиман, обливаясь потом, и несколько раз чуть не теряю сознание.

Навстречу, спотыкаясь, ковыляет мужчина в боксерах и в шлёпках Адидас. Он размахивает в воздухе телефоном и орёт: «Дзисин», – что по-японски значит землетрясение. Несколько девочек поддерживают женщину: из её бедра торчит кость. Молодая пара горько рыдает над пропитанными кровью тряпками. На скамейках и в траве лежит бесчисленное множество раненых. Одни скованны страхом, другие катаются по земле, корчась от боли.

Добравшись до храма, останавливаюсь перевести дух. Колени дрожат, в груди вибрирует от перенапряжения. Глотнув воды, я пытаюсь хоть ненадолго абстрагироваться от ужасного шума и суеты.

Утешающе гудит храмовый колокол.

Именно здесь на ступенях мы с Аей сидели перед моим первым учебным днём в школе Кото. С ума сойти, с тех пор столько всего произошло. Меня охватывает грусть, смешанная с жгучим чувством утраты. Надеюсь, Нода-сенсей в порядке… И Рио, и Момо, и Хироки, и Мотоки.

Собравшись с силами, я встаю.

– Хана! Кийоши! Хару!

Какие-то мужчина и женщина бросаются друг к другу, распахнув объятия. Она радостно кричит, он поднимает её над землёй и кружит. Сердце сжимается. Увижу ли я ещё раз джедая?

– Ока-сан! Ото-сан! – я обегаю храм, ищу в саду рядом с ним. – Хару! Братто Питто!

Рация вдруг шипит:

– Малу, приём, как слышно?

– Слышно! – ору я в динамик.

– Я нашла маму!

– Она в порядке?

– Да, она не ранена.

Невероятное облегчение.

– Слава Богу! А что с Хару и отосаном?

– Малу?! Малу, слышишь?

– Да! Слышу!

– Мы ждём у выхода! Приходи скорее! Это вопрос жизни и смерти. Конец связи.

– Ч-что? – задыхаюсь я. – Ая? Ая?

Срываюсь с места… и сталкиваюсь с какимто парнем.

– П-простите!

Высокий рост, чёрные волосы, зелёная юката.

– К-Кентаро? – шепчу я. Сердце готово выпрыгнуть из груди.

– Бака гайдзин! [7] – огрызается парень, больше совсем не похожий на Кентаро, и, ругаясь, бредёт дальше.

Через пять минут я добегаю до выхода из парка Хатономори Хачиман. При виде ока-сан на глаза наворачиваются слёзы. Только теперь я по-настоящему осознала, как дорога мне японская принимающая семья. Я не переживу, если с ними что-то случится.

Мы крепко обнимаемся. Ока-сан успокаивающе воркует надо мной.

– Довольно! – встревает Ая. – Хару в опасности!

– Ч-что случилось?

– Мы слышали, что начальная школа обвалилась, – хрипит она.

Ока-сан треплет меня по плечу.

– Рюкзаки слишком тяжёлые для Малу-чан.

– Нет-нет, дайдзёзбу.

– Послушай маму! – шипит Ая. – Проклятье, ты ведь ранена!

– Л-ладно.

Торопливо снимаю рюкзак и передаю ока-сан.

– Малу-чан нужно показаться врачу, – замечает она, встревоженно взглянув на мой лоб. – Ая отведёт тебя в ближайшую больницу.

– Ни в коем случае! – упрямлюсь я, надвинув на лицо розовую шляпу. – Я помогу вам найти Хару и ото-сана!

– Уверена? – хмурится Ая.

– Более чем. Я дам знать, если мне станет хуже.

Ока-сан переходит на японский язык:

– Мои девочки такие храбрые. Найдём папу и Хару, и я приготовлю вкусный карри райсу. Надеюсь, к ужину мы все снова будем дома.

15

Ёми – страна мёртвых

Добравшись до младшей школы, мы встречаем всхлипывающего ото-сана. Он весь в поту и трясётся, как осиновый лист. Срывающимся голосом ото-сан объясняет, что случилось. Ока-сан падает на колени, а Ая испускает пронзительный вопль.

Во время землетрясения школу подкинуло в воздух, отбросило на несколько метров, и она обрушилась на головы учеников. Между обнажённым фундаментом и провалами виднеется потревоженная земля. Глядя на расползшиеся по её поверхности странные линии, я думаю: «Онамадзу».

Родители копают прямо голыми руками, пытаясь добраться до засыпанных детей. Потерянно наблюдаю, как матери и отцы роются в руинах – в глазах застыл страх, руки в ссадинах и крови. Ока-сан и ото-сан тоже забираются на огромные обломки бетона и отчаянно выкрикивают имя своего сына. Ая лезет за ними, пошатываясь и безудержно рыдая.

Двигаю ногами медленно, будто в трансе. Рядом с грудой развалин я чувствую беспомощность. На сердце очень тяжело, и этот чугунный груз тянет вниз.

По ушам бьёт чей-то вопль. Бросив взгляд через плечо, вижу какую-то женщину, баюкающую мёртвого ребёнка. Желудок скручивает спазмом, и меня рвёт. Перед глазами пляшут чёрные точки. Я вдруг осознаю, что в жизни человеку не на что положиться. Контроль – это иллюзия, а порядок – ничтожная капля в горячем сумбуре энтропии.

Я тоже копаю. Неожиданно руины приходят в движение. Катятся камни, скрипит железо – на мгновение мне мерещится гигантский рыбий хвост. В страхе пячусь.

– Гайдзин, осторожно! – предостерегает кто-то… Но я наступаю в пустоту – и падаю.

Ищи меня здесь, если вдруг передумаешь.

Точка перемещается по голубой линии всё дальше и дальше по течению. Посмотрев на неё, снова убираю телефон. Странное чувство. Я неуклюже хожу по комнате, потому что лак на ногах ещё не высох. Пятнистый оранжево-жёлтый: Майе он кажется лимонным, на этикетке написано «жёлтый ракитник». Мы прочитали неправильно – «жёлтый рэкетир» и решили, что только из-за этого стоит закопать 1,99 евро в шафранно-жёлтый песок. Невольно усмехаюсь. Обязательно напомню об этом Майе, когда та вернётся домой.

Снова заглядываю в телефон, как можно незаметнее, втайне от самой себя. У всех есть дурные привычки. Моя заключается в том, чтобы сидеть дома, пока сестра переживает одно из своих знаменитых приключений, и хотеть оказаться рядом с ней.

«Ты такое пропускаешь, Малу! У нас в лодке куча пива, а Бенно притащил травку».

И сегодня я снова жалею, что не пошла с Майей. Мне очень нравится проводить время с ней. С тех пор как она спуталась с этим сомнительным Фрицем-Вильгельмом фон Картофельштейном (или как его там), я держусь в стороне. Друзья Майи в целом кажутся мне подозрительными, но этот слюнтяй просто невыносим. Ладно, даю ему ещё два, максимум три месяца, в конце концов Майя – настоящая Мария Кондо по очищению от мужских контактов.

Ищи меня здесь, если вдруг передумаешь.

Точка двигается быстрее – всё выше и выше на север. Чушь какая-то. Что Майя забыла в Английском саду? Она ведь говорила, что прогулка на лодке закончится у моста рядом с зоопарком. Приближаю карту. Точка находится на берегу реки Изар, восточнее ручья Айсбах. Двадцать три минуты одиннадцатого. Нет, слишком поздно для купания. Холодно и очень опасно.

Ищи меня здесь, если вдруг передумаешь.

С кухни доносится смех мамы и папы, звон бокалов. Они обожают посидеть вдвоём в субботу вечером. Образцовые отношения, и так было всегда, сколько себя помню. Мы с Майей тоже хотим чего-то подобного, но ищем любовь по-разному: сестра погружена в реальность и встречается с мальчиками из плоти и крови, а я погружена в книги и встречаюсь с фантастическими рыцарями из далёких миров, носящими странные одежды.

Майя сказала маме, что у Лены сегодня День рождения. Второй в этом году, но к счастью, никто не обращает на это внимания. Сомневаюсь, что мама с папой будут против, если узнают, что у Майи есть парень – скорее всего, они об этом догадываются, – но сестра не желает рисковать весёлыми ночами в компании с фон Картофельштейном.

Ещё раз пытаюсь дозвониться до Майи – но никто не отвечает. А что удивительного? Она занята, бороздит просторы речных каналов Мюнхена. И всё же меня грызёт беспокойство. У нас с сестрой-близнецом волшебная связь: я чувствую Майю, даже когда она не рядом. Это похоже на эхо, мягкий отголосок, который всегда со мной.

Но сейчас я ничего не ощущаю. Отсутствие привычного резонанса вгоняет в страх. Напряжённо вслушиваюсь – но улавливаю лишь тишину.

Ищи меня здесь, если вдруг передумаешь.

Точка исчезает – и Майя больше не подаёт признаков жизни. Одиннадцать часов сорок семь минут. Родители собираются спать. Наверное, думают, что Майя заночует у Лены. Снова и снова набираю её номер – и каждый раз слышу автоответчик. Не похоже на Майю. Она всегда предупреждает, что опаздывает. Сестра никогда не забывает обо мне.

Я в ярости. И вне себя от беспокойства. Заворожённо смотрю на последнее сообщение от Майи.

Ищи меня здесь, если вдруг передумаешь.

Листаю переписку.

15:36. Занимаюсь японским (прочитано).

17:00. Вы всё ещё покоряете Баварский мировой океан? Мама говорит, чтобы ты обязательно надела шляпу. Подожди, она ещё что-то кричит: намажься солнцезащитным кремом и пей много воды. Позвони ей! Не хочу играть в почтальона! (прочитано)

17:03. Знаешь Ёми из параллельного класса? Я только что выяснила, что Ёми на японском языке означает загробный мир или царство мёртвых. Интересно, её крутые предки-хипстеры в курсе? Хотя… ей это имя подходит, хехе. (прочитано)

19:00. Ты вернёшься к ужину? (не прочитано)

20:00. Когда домой? (не прочитано)

21:12. Эй! Не смешно! Ответь уже! (не прочитано)

22:00. Ты укуренная, что ли? (не прочитано)

22:33. Всё в порядке? Напиши мне – СЕЙЧАС ЖЕ! (не прочитано)

23:15. ПРИЁМ? ТЫ ВООБЩЕ ЖИВА? (не прочитано)

Без семи минут одиннадцать. Похолодевшими пальцами набираю ещё одно сообщение.

Майя, умоляю, ответь. Я очень тревожусь. ГДЕ ТЫ??? Пожалуйста, пожалуйста, ответь.

В эту самую секунду телефон вибрирует. Слава Богу – звонит Майя! Просто камень с души.

– Наконец-то! – шиплю я. – Я чуть не свихнулась!

– Ма-Малу, это ты?

Озадаченно моргаю. Почему с телефона Майи мне звонит Фриц-Вильгельм?

– Да, это я. Всё хорошо? Я целую вечность пытаюсь дозвониться до сестры.

Отчаянные всхлипы.

– Алло? Эй! – мне вдруг становится жарко. – Майя с тобой?

– Мы… Мы нигде не можем её найти.

– Что? – прижимаю ладонь к уху. – Я тебя плохо слышу. М-можешь, пожалуйста, повторить?

– Мы везде её искали.

На шее будто затягивается удавка.

– Искали?!

– Полиция здесь, осматривает реку… но слишком темно. Ничего не видно. Они послали вертолёт.

В дверь стучится мама.

– Милая, всё хорошо? Майя звонит?

– Где она? Где моя сестра? – я в панике. – Я хочу немедленно поговорить с сестрой!

– Малу, послушай: Хару под завалами. Он здесь. Ему нужна твоя помощь.

– Что?

Снова стук в дверь.

– Малу-чан, что происходит? Что-то не так с твоим братом?

– Алло? Алло?! – кричу я в телефон.

– Спаси Хару! Прошу, спаси моего брата! – отвечает мне голос Аи.

Комната кружится – всё быстрее и быстрее. Я жмурюсь. А открыв глаза, обнаруживаю, что кто-то отмотал ситуацию на несколько минут назад: телефон лежит рядом и пиликает.

Что за чёрт?! Я схожу с ума?

Беру телефон – экран мигает шафранножёлтым, лимонным, цветом жёлтого ракитника, оранжево-жёлтым…

– Алло?

– Найди меня! Пожалуйста, найди меня!

– Хару? – шепчу я, дрожа всем телом.

– Найди меня! Пожалуйста, найди меня!

– Где ты? – слёзы мешают говорить внятно. – Хару, где ты?

В эту секунду комната рассыпается в пыль. Я стою в бездонной пустоте. Справа, слева – пустота. Смотрю наверх: чёрный антрацит, ведущий в бесконечность. Внизу чёрное ничто, глубокое, как ночь, тяжёлое, как мгла. Меня охватывает чистый ужас. Хочу кричать, кричать, кричать… но с губ не срывается ни звука.

Нет, не может быть. Моё тело – где моё тело?

Нет рук, чтобы ухватиться, нет ног, чтобы убежать, нет лёгких, чтобы дышать, нет сердца, чтобы жить.

Я умерла.

Вдруг чувствую касание, сама не знаю, где. Будто кто-то дотронулся до самой души. Оборачиваюсь… и кровь стынет в жилах. Майя.

С волос стекает вода, кожа бледная и вздувшаяся. На Майе купальник, ноги в царапинах и потёках крови. От неё исходит зеленоватое свечение, а когда она поднимает голову, я уверяюсь, что вижу призрак. Внутри разгорается невыносимая боль. Передо мной тело, вытащенное из воды. Передо мной труп сестры.

Она протягивает ко мне руки, и её молочномутные зрачки вдруг становятся пугающе ясными.

– Иди за мной, Малу.

Прости. Я должна была найти тебя. Будь я рядом, то защитила бы тебя. Не останься я дома, то, возможно, получила бы шанс спасти тебя. Ты хотела, чтобы я приехала, чтобы нашла тебя. Но я бросила тебя в беде. Ты умерла в полном одиночестве в этой жуткой воде. Никогда себя не прощу. Это моя вина.

– У нас мало времени.

Нам надо поговорить, Майя. Мне столько хочется тебе сказать. Почему же у меня нет голоса? Почему я не могу говорить?

– Потому что ты не отсюда.

Ты в порядке? Тебе не больно? Почему ты так выглядишь?

– Потому что я не отсюда.

Где же мы?

Она медленно выписывает в темноте иероглифы .

«Ёми», – читаю я, и символы превращаются в красный дым. Какой ужас. Мы в царстве мёртвых.

Майя прижимает ладонь к своим израненным губам:

– Никто не должен знать, что мы здесь. Иди за мной, Малу.

Майя уходит, и я невольно думаю о зомби. Её движения скованные и тяжёлые, а с каждым шагом слышится плеск воды.

Затрудняюсь сказать, следую я за ней или нет. Даже не уверена, что мы находимся в помещении, к которому применимы понятия вроде масштаба и направления. Вижу только сестру – зыбкий мерцающий силуэт в вакууме.

– Направо.

Она говорит это второй раз.

– Налево.

Направо, направо, налево? О чём ты? Куда ведёшь меня?

– Направо. Направо. Налево. У тебя мало времени.

Мало времени для чего?

– Направо. Направо. Налево. Запомни.

Майя вдруг начинает таять.

– Прощай, сестра.

Что? Нет! Не бросай меня одну!

– Мы не отсюда.

Не могу потерять тебя снова! Я так скучаю!

– Отпусти меня, Малу. Отпусти.

Майя с улыбкой смотрит на меня – и превращается в ту Майю, которую я знала. Мою Майю. Её свет озаряет моё сознание.

Моя сестра жива и прекрасна как никогда.

Умоляю, не уходи! Останься!

– Найди его.

Распахиваю глаза. В висках колет, тело ломит. В нос бьёт запах горелой земли. Слышу звон, пронзительный и механический, похожий на трение клинков друг о друга. Торопливо ощупываю грудь, живот, ноги. Затем касаюсь лица.

Я снова здесь.

Очень темно, различаю лишь очертания. Сквозь трещину между каменными плитами проникает свет. Поднимаю глаза – повезло же мне! При падении с такой высоты легко сломать шею.

Чудо, но мой телефон тоже не разбился. Включив фонарик, осматриваюсь: какая-то кроличья нора, только с металлическими проводами, торчащими отовсюду. В воздухе парит пыль размером со снежные хлопья. Пол устилает толстый ковёр из грязи и гравия. Дальше тьма такая плотная, что луч фонарика отражается от неё.

С телефоном во рту пробираюсь, ползу вперёд, борясь с нарастающим страхом. Внизу температура выше сорока градусов. Стараюсь не думать, что нахожусь в недрах разрушенного здания, что меня в любой миг может расплющить. Майя хочет, чтобы я была здесь. Надо ей довериться.

Проход сужается, теперь я ползу на животе, обливаясь потом, который огнём жжёт глаза. Отвратительно пахнет гнилью. Мой радар «сражайся или беги» напрочь сломался: мышцы то и дело рефлекторно подёргиваются.

«Встреча с Майей – лишь игра воображения?» – спрашиваю у себя я. Тоннель такой низкий, что я касаюсь макушкой потолка. Направо, направо, налево – так она сказала. Но где право? Сантиметр за сантиметром ползу вперёд. Воздуха очень мало, в носу печёт и щиплет.

Харуто?

Вытащив телефон из рта, напряжённо прислушиваюсь. Почудился какой-то звук. Из-за зашкаливающего адреналина малейший шорох кажется ужасно громким. Наверное, это просто перестук камней.

Выплюнув песок, возвращаю фонарик на место, и тут снова раздаётся тот самый звук:

– Таскэтэ!

По спине бегут мурашки.

– Хару! – кричу я что есть сил. – Хару, это ты?

– Таскэтэ!

Голос слишком тихий, сложно сказать, кому он принадлежит, Хару или другому ребёнку. Но в любом случае таскэтэ – это крик о помощи. Нельзя медлить!

– Не бойся, я уже рядом! – громко оповещаю я, снова беря телефон в рот.

Со стоном продираюсь сквозь ужасную тесноту, давящую со всех сторон. Постепенно выбиваюсь из сил. Кожа на животе вся исцарапана, по телу расползается чудовищная боль. Дыши, надо дышать. Зрение мутнеет, к горлу подкатывает горячая желчь.

Вдруг откуда-то тянет сквозняком. Недоверчиво поворачиваю голову: справа в стене дыра. Направо, направо, налево – так она сказала. В душе маяками вспыхивают страх и надежда.

Этот тоннель гораздо шире, и спустя несколько вздохов в голове проясняется. Даже мрак здесь не выглядит так, будто вот-вот меня проглотит. Мне даже чудится бледный проблеск дневного света на краях свода.

Вскоре луч фонаря выхватывает следующий поворот – снова направо. Я в эйфории. Не понимаю, что за странный опыт пережила… но моя сестра была здесь.

– Таскэтэ!

– Хахуто? – достаю телефон изо рта. – Харуто, ты слышишь меня?

– Малу!

По телу пробегает электрический разряд.

– Хару, я здесь! Я здесь!

– Малу! Я не могу пошевелиться!

– Держись! Я иду!

Предсказание Майи сбывается: направо, направо, налево. Пролезаю в отверстие за болтающейся доской – или правильнее сказать, проскальзываю, потому что за ней меня ждёт обрыв. Приземляюсь лицом в кучу пыли. Телефон зловеще хрустит. Быстро поднимаюсь и ощупываю по экрану. Дисплей цел. Тогда что хрустело?.. На языке привкус металла: меня чуть не выворачивает. Сплюнув густую слюну, ощупываю верхние зубы. О нет! На правом клыке скол!

– Малу!

Харуто совсем рядом. В ушах шумит кровь. Свечу по сторонам фонариком: это классная комната. Среди обломков стен замечаю парты и стулья.

– Хару, где ты?

– Я внизу! – отвечает он сдавленным голосом.

Осторожно ползу на коленях по разрушенному классу. Повсюду острые обломки: не хочу, чтобы меня проткнуло каким-нибудь штырём.

Луч света скользит по чьей-то ноге. В ужасе всхлипываю… а в следующее мгновение рыдаю от счастья.

– Хару, наконец-то…

Сердце замирает.

Это не Хару.

Вид погибшего мальчика – как удар под дых. Он лежит, беззащитный, покинутый, а тьма тянет к нему свои смертоносные когти. Руки и ноги наливаются свинцом. Нечестно. Этот ребёнок тоже чей-то сын, чей-то брат, чей-то лучший друг…

Телефон дважды вибрирует. Значит, осталось всего десять процентов заряда. У меня около пяти минут, чтобы найти Хару и прервать этот калейдоскоп ужаса. С трудом оторвав взгляд от мёртвого мальчика, всматриваюсь в серо-белый сумрак.

– Хару, я тебя не вижу! – в отчаянии кричу я. – Говори, направляй меня голосом!

– Я здесь, внизу!

Свечу фонариком в какую-то нишу и вижу пару глаз, глядящих на меня сквозь узкую щель.

– Э-это ты?

– Да! – хрипит Харуто.

Радость, облегчение, благодарность – эмоции взрываются в душе с мощностью сверхновой.

– Я нашла тебя! Я правда тебя нашла! – задыхаясь, я складываю руки в молитвенном жесте. – Спасибо, Майя! СПАСИБО!

– Я не могу выбраться! – паникует Харуто. – Слишком узко!

– Ты не ранен? Болит что-нибудь?

– Я… вроде бы нет. Н-не знаю. Мне так жарко! – он тяжело дышит. – Пожалуйста, помоги!

– Сохраняй спокойствие, Хару-чан. Вместе мы справимся, – просовываю в щель мизинец. – Обещаю.

Харуто переплетает свой палец с моим:

– Спасибо, Малу. Я очень рад, что ты здесь.

Выпрямившись, с фонариком осматриваю шкафы, поймавшие Харуто в ловушку, похожую на саркофаг.

Думай, Малу! Думай!

– Есть хорошие новости, – говорю я. – Ни один из шкафов не держит стены.

Можно не бояться, что нам на головы обрушится потолок.

– Опиши, что тебя окружает?

– Дерево, – кратко отвечает Харуто. – Много дерева.

– Чудесно, – бормочу я, не понимая, что делать с этой информацией.

Ощупывая, обхожу тяжёлые шкафы кругом. Фонарик мигает. Проклятье, времени совсем мало!

– У тебя есть идеи? – чуть не плача, спрашивает Хару.

– Грубая сила.

– Что?

– Я буду трясти шкафы, пока всё, что застряло между ними, не придёт в движение. Так у нас получится сделать проход.

Братишка в страхе скулит.

– Знаю, там внутри мало места, но я хочу, чтобы ты лягался. Пни хорошенько по тому, что находится за тобой – бей изо всех сил!

Отложив телефон, встаю в стойку.

– Готов?

– Н-нет, – пищит Харуто.

– На счёт «три»! Раз… два… три! – налегаю всем весом на громоздкие шкафы и командую: – Давай, Хару, пинайся!

Он слушается – гора мебели дрожит.

– Отлично! Продолжай! – воплю я, прижимаясь к дереву. – Продолжай в том же духе! Бей! Бей! Бей!

Мышцы гудят от напряжения.

– Получается! – кричит Хару, и я слышу, как катятся обломки.

Стараюсь изо всех сил, в спине громко щёлкает.

– Я почти вылез!

Глаза вот-вот выскочат из орбит. Кожу головы покалывает, костяшки на руках побелели.

– Малу! Малу! – кто-то дёргает меня за футболку. – Прекрати, больше не нужно!

– Харуто! – вскрикиваю я, в изнеможении падая на колени.

Харуто обнимает меня, и мы оба заливаемся слезами.

– Как ты меня нашла? – всхлипывает он.

– Сложно объяснить, – икаю я, ещё крепче обнимая Харуто. – Кое-кто указал мне дорогу.

– Произошло землетрясение?

– Да, очень сильное.

Харуто смотрит на меня: на лице у него написан страх.

– Мама с папой живы? Ая?

– С ними всё хорошо, – я глажу его по влажным волосам. – Они вне себя от беспокойства и ищут тебя.

– А где мы?

Вспоминаю иероглифы, написанные в воздухе Майей:

– Где-то глубоко под землёй. Времени всего ничего, аккумулятор на телефоне скоро разрядится, и станет темно.

– Ч-что нам делать?

Протягиваю ему телефон:

– Посвети на пол передо мной.

– Что ты ищешь? – интересуется Хару спустя несколько минут. Я, как одержимая, копаюсь в грязи.

– Это! – трясу в воздухе металлическим прутом. – Не хватает только…

Чуть погодя кладу рядом с братишкой кусок листового железа.

– А теперь ты что делаешь? – шепчет Харуто, следуя за мной фонариком. Поняв, что происходит, он испуганно вскрикивает.

– Прости, – бормочу я. – Не хватает духу бросить его здесь.

– Это м-мой друг. Его зовут Коки, – лепечет Хару. – Он мёртв?

Ничего не отвечаю, лишь прижимаю Харуто и Коки ближе к себе. В последний раз смотрю на телефон и говорю:

– Ещё один процент.

Свет гаснет.

Не знаю, сколько времени я стучала штырём по куску железа, молясь о том, чтобы снова увидеть свет дня. Не знаю, как часто мысленно произносила имя Кентаро, чтобы не позволить отчаянию захватить себя. Не знаю, сколько раз вспоминала поцелуй, пока ёкаи мрака подступали всё ближе и ближе.

Знаю только, что земля над нами однажды разверзлась. Знаю только, что плакала от счастья, когда нас поднимались наверх на мягких носилках. Знаю только, что всё это время смотрела в бескрайнее синее небо, думая об улыбке Майи.

16. Юки

Веки слиплись, вижу лишь блестящие смазанные полосы. Протираю глаза и от души зеваю. Тело удивительно лёгкое, будто сахарная вата в невесомости. Подушка мягкаямягкая, матрас, на котором я лежу, бесконечно уютный. Слышу собственное хрюканье и смеюсь.

– Ух ты, ты действительно под кайфом.

– Майя, это ты? – восклицаю я.

– Нет, это я, Ая.

– Ая, – счастливо бормочу я. – Разбуди меня, пожалуйста, завтра в десять сто три часа?

– Ладно.

– Мне срочно нужно в Ё… Ёло… В парк Ёёги.

– Сначала тебе надо отойти от лекарств. Врач прописал сильные обезболивающие.

– Но мне совсем не больно… И нечего надеть!

– Всё решаемо. В крайнем случае позаимствуем сексуальный костюм медсестры.

– Доктор Кай, – с тоской вздыхаю я. – Хочу с тобой… тофу.

– Чего-чего?

– Хочу раздеть тебя и… тофу.

– Понятно, тебе срочно надо поспать.

Издаю булькающий смех.

– Ох, Малу, ты всё заляпала слюнями!

Кентаро. Облака, облака, облака. Они плывут надо мной и шепчут на ухо о том, что он хотел бы со мной сделать. Он целует жадно и страстно. Ненасытно. Вот я дура! Надеюсь, Кентаро в порядке. Мне нужно к нему, во что бы то ни стало. Ещё пять минут, и я встану. Ещё немного передохну и отправлюсь к Кентаро. Кен-чан, я приду. Скоро я буду с тобой…

И я проваливаюсь в глубокий коматозный сон.

Меня будит медвежье рычание. Первое, что я вижу, открыв глаза, это лицо Аи.

– Смотрите, кто проснулся! – всплёскивает она руками и тянет, как оперная певица: – Героиня Токио-о-о!

– Ай, моя голова! – стону я.

– Извини, – понизив голос, Ая радостно прыгает вокруг меня. – Я просто так рада!

Сонно моргаю:

– Какой сегодня день?

– Воскресенье.

– Вечер воскресенья?

– Нет, десять часов утра, – хмурится Ая.

Вздыхаю с облегчением. И вдруг понимаю, что подключена к медицинскому монитору.

– Я в больнице? – удивляюсь я.

– Да, – отвечает Ая, садясь на краешек кровати. – У тебя лёгкое сотрясение мозга. А ещё рана на голове, которую пришлось зашить.

Воспоминания бомбам сыплются на мой.

– Подожди… землетрясение! О Боже! С Харуто всё хорошо?

Неожиданно Ая обнимает меня так крепко, что я удивлённо хватаю ртом воздух.

– С ним всё хорошо – благодаря тебе. Харуто был бы сейчас мёртв, если бы не ты.

От переизбытка чувств обнимаю Аю в ответ.

– Ая, мне невероятно жаль. Должно быть, я тебя очень разочаровала. Надеюсь, ты сможешь меня простить.

– Нет, Малу, это мне очень жаль, – шепчет Ая, обхватывая моё лицо ладонями. – Следовало выслушать тебя, а я превратилась в фурию и наговорила гадостей.

– Всё это время ты так обо мне заботилась. Устроила ошеломительную вечеринку, сшила чудесное платье, врала родителям, чтобы они не злились… Не сдала меня, даже узнав правду о Кентаро, – всхлипываю я. – Ты вела себя, как настоящая сестра – а я всё испортила. Не представляешь, как мне стыдно.

– Из-за лекарств ты слишком эмоциональна.

– Нет, я серьёзно! Я не заслужила такой подруги, как ты.

– Слушай, мы с икеменом не в отношениях. Он выбрал тебя, ничего не попишешь.

– Клянусь, я не собиралась отбивать его, – слёзы текут в три ручья. – Клянусь!

– Знаю. Поверь, я больше не злюсь.

Ничего не понимая, качаю головой.

– Малу, ты рисковала жизнью, чтобы спасти моего брата. Я своими глазами видела, как ты упала в пропасть. Мы все думали, что ты погибла. Но тебе удалось пробраться сквозь завалы к попавшему в ловушку Харуто. Люди говорят, что ты проплыла через магму на спине онамадзу – настолько это невероятно! Не найди ты Хару, мне пришлось бы жить в мире без младшего брата, – Ая с нежностью вытирает слёзы с моих щёк. – Вот скажи, Малу-чан, как я могу злиться после всего, что ты сделала для моей семьи? Единственное, что я чувствую – это бесконечную благодарность.

Расплываюсь в улыбке, собираясь чтонибудь ответить – но Ая вдруг прыскает.

– Кстати, теперь у тебя щербина, так что карма очищена.

– О нет!

– Да-да, – смеётся она. – Не переживай, так ты выглядишь довольно милой.

– Милой?

– Опасной, – исправляется Ая.

– Опасной?

– Дерзкой. Сойдёмся на дерзкой, – она показывает на лоб. – Но первое, что привлекает внимание – это крутой шрам, почти как у Гарри Поттера.

– Потрясающе, теперь я фрик! – мелодраматически восклицаю я, и мы обе хохочем до болей в животе.

Устав, мы прижимаемся друг к другу.

– Не сомневаюсь, что ты хочешь увидеть Харуто, – бормочет Ая, снимая с ресниц комочки туши. – Его скоро выпишут. Больница переполнена, постоянно привозят новых пациентов. Настоящий хаос.

– Да, я буду рада Харуто. А где моя одежда? Хочу быстренько привести себя в порядок.

– Ты о чём вообще? – Ая прижимает меня обратно к кровати. – Врач решил оставить тебя под наблюдением до завтрашнего дня.

– Что? – вскрикиваю я громче, чем собиралась. – И как мне попасть в парк Ёёги?

– Напоминаю, что Токио, скажем так, в дерьме.

– Плевать! Даже если на улице зомбиапокалипсис, мне срочно нужно к стене!

В глазах Аи читается сомнение:

– И зачем тебе срочно к… стене?

Открываю рот, но не могу произнести ни слова.

– Это связано с Кентаро, я права?

Киваю.

– Почему бы просто ему не позвонить?

– А связь появилась?

– Да, сегодня утром. Линии перегружены, дозвониться тяжело, но хотя бы мы снова в контакте с внешним миром.

Сердце бьётся испуганной птицей.

– Я должна сейчас же позвонить родителям! Они дома с ума сходят…

– Не переживай, мама с папой им всё сообщили. Они знают, что ты жива, – успокаивает меня Ая и мимоходом добавляет: – И что лежишь в больнице.

– Проклятье! – вою я. – Готова спорить, они уже в аэропорту ждут самолёт до Токио!

Ая бегом бросается за моим телефоном.

– Держи. Всю ночь его заряжала. Электричество в больнице поддерживается генераторами.

– Спасибо.

– Схожу за Хару, пока ты звонишь, – Ая вскидывает в воздух сжатый кулак. – Гамбаттэ, Малу-чан!

Шестнадцать новых сообщений.

Вспыхнувший было огонёк надежды гаснет: ни одного сообщения от Кая.

Харуто выглядывает из-за двери – и его губы, изогнутые в улыбке, неуверенно поджимаются.

Машу ему рукой и ору в телефон:

– Нет, это вы послушайте меня! Не могу я вернуться в Германию! Не сейчас, не при таких обстоятельствах! Ни в коем случае!

Ая и Харуто на цыпочках проскальзывают в палату и с преувеличенным интересом разглядывают больничную мебель.

– Да, я слышала о землетрясении. Да, я заметила, что оно было сильным… Да, я в курсе, что могла умереть… Дважды, всё верно. Да, я знаю, что вероятны повторные толчки… Плевать, что говорят в новостях… Конечно, мы не спим на улице!.. Нет, папа, я не сбежала с татуированным парнем.

Жестом предлагаю Ае и Харуто сесть на кровать и разочарованно вздыхаю:

– Понимаю, вы волнуетесь. Простите. Но я не хочу оставлять в беде принимающую семью. К тому же я в больнице, и врачи говорят, что выпишут меня минимум через пять дней… Само собой вы можете пообщаться с врачом, но боюсь, он говорит только по-японски.

Показываю большой палец Ае и Хару, обменивающимся растерянными взглядами:

– Порядок. Обещаю. Как только меня выпустят из больницы – и когда заработает аэропорт – я сразу же посмотрю билеты на самолёт… и забронирую… нет, папа, я не отфутболиваю вас, потому что татуированный парень сидит рядом.

Ах, вот бы это было правдой!

– Хорошо, я дам о себе знать. Люблю вас.

И это так. С удовольствием рассказала бы родителям правду – о Токио, о Кентаро, о Майе – но интуиция подсказывает, что время ещё не пришло. Мама с папой встревожены, напуганы и в шаге от того, чтобы переплыть океан на надувной лодке из магазина Aldi.

Завершаю звонок, и Ая в ужасе кричит:

– Дорогая, когда ты говоришь на немецком, кажется, будто у тебя во рту пулемёт!

Хару поднимает руки:

– Пожалуйста, не стреляй! Я принёс жертву! У меня есть снэки!

Крепко обнимаю Хару:

– Как же я рада, что ты в порядке! Какое облегчение, просто нет слов!

– Ты меня задушишь, онэ-чан.

– Души спокойно, – весело разрешает Ая. – Избавишь меня от этого надоеды.

Чмокнув Харуто в щёку, рычу с немецким акцентом:

– А теперь показывай свои пресловутые снэки!

Он достаёт из кармашка больничного халата кит-кат и протягивает мне с лёгким поклоном:

– Прошу, старшая сестра.

При виде такого ничтожного подношения мой желудок недовольно бурчит.

– И это всё? Я спустилась за тобой в преисподнюю, сразилась с кровожадными ёкаями, спасла тебя от гигантского сома… и это твоя благодарность! – возмущаюсь я, щекоча Харуто. – Маленький кусочек обычной шоколадки? Ты хоть представляешь, как я хочу есть? Представляешь, насколько я ПЭКОПЭКО?

– Малу-чан голодна?

Обернувшись, вижу ока-сан и ото-сана, с озабоченными лицами застывших в дверях.

– Нет-нет-нет! – успокаивающе машу руками. – Я просто дурачилась!

Но принимающие родители уже на низком старте:

– Чётто маттэ, Малу-чан, мы скоро вернёмся! – кричит ока-сан, с воинственным видом хватая мужа за гавайскую рубашку.

– Мы поищем что-нибудь вкусное! Потерпи немного, Малу-чан! Будь сильной! Чётто маттэ! – с уважением кланяется ото-сан, прежде чем его утаскивает ока-сан.

– Ой-ой, – вырывается у меня. – Они поставят на уши всю больницу, да?

– Точно. Обнесут все магазины и опустошат все автоматы, – подтверждает Ая. – Соберут каждое рисовое зёрнышко в радиусе пяти километров и притащат тебе. Готовься.

– А если повезёт, получишь ещё одну шляпу от солнца, – с усмешкой добавляет Харуто.

– С Момо всё хорошо!

Ая строчит сообщения, сидя на крутящемся табурете рядом с кроватью.

– От Рио по-прежнему ни слова? – осведомляюсь я.

– Нет, и я не смогла связаться с кем-нибудь из одноклассников. А что у тебя?

В сотый раз набираю номер Кентаро и в сотый раз слышу автоответчик.

– Ничего не понимаю! – страдальчески восклицаю я. – Почему его телефон выключен?

– Причин множество, – замечает Ая. – Телефон потерялся во время землетрясения. Или сломался. Или батарея села, а у Кентаро не нашлось времени для подзарядки. Сама подумай, электричество везде вышло из строя.

– Надеюсь, с ним ничего не случилось, – бормочу я, скребя лоб.

– Опять ты теребишь шов! – ругается Ая, пиная матрас. – Прекрати, иначе рана опять воспалится! Забыла, что сказал доктор?!

– Он страшно чешется, ничего не могу поделать! – ною я, ёрзая на кровати.

– Передай лорду Волдеморту, что больше не играешь.

– Очень смешно, – я нервно грызу ногти. – Хочу есть.

– Опять? – Ая указывает на мусорную корзину, до краёв наполненную пустыми упаковками. – Ты только что прикончила пятьсот сэндвичей!

Кошусь на настенные часы: два часа дня. Нервы сдают.

– Мама пишет, – сообщает Ая, прокручивая сообщение (Харуто два часа назад отпустили из больницы с ока-сан – повезло же!). – Она пишет, что пожарные уже у нас. Стены дома устояли. Сейчас они будут убираться.

– Интересно, как там на улице?

– Ужасно, – обрубает Ая. – По радио передавали, что город в руинах.

– Многие погибли.

– Многие.

Снова смотрю на часы – на этот раз со слезами на глазах. Шесть минут третьего.

– О чём вы договорились? – вдруг интересуется Ая, от которой не укрылась моя нарастающая нервозность.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду, – приподнимает бровь она.

– Мы договорились увидеться сегодня после обеда в парке Ёёги, у стены, где впервые встретились, – помедлив, признаюсь я.

– Ага, в смысле, у стены, где я вас познакомила?

В её голосе нет упрёка, но меня пронзает острым чувством вины.

– Прости, Ая. Я не хотела быть такой бесчувственной.

Проигнорировав эти слова, она продолжает расспрашивать:

– Вы договорились на определённое время?

Качаю головой:

– Началось землетрясение.

– Ясно, – Ая погружается в раздумья. – Но он же знает твой адрес?

– Нет, я не хотела, чтобы он провожал меня до дома, – подмышки взмокли. – Мы всегда расходились у станции Ёёги.

– Это всё усложняет, – задумчиво вздыхает Ая. – Что ж, тебе остаётся только сбежать из больницы.

– Что? – изумляюсь я.

– Ну да. О какой болезни может идти речь, когда у тебя такой здоровый аппетит?

Визжу от радости:

– Ты мне поможешь?

– Возможно, это твой последний шанс лишиться девственности, поэтому в порядке исключения – да, помогу.

– Почему последний?

– Малу-чан, прошло всего две минуты, а ты уже забыла, что у тебя щербина?

– Ну ты подлюка! – посылаю Ае воздушный поцелуй. – И самая лучшая!

Решительно встав со стула, Ая указывает на маленький шкафчик.

– Твоё барахло в ящике. Посмотрю, получится ли достать тебе какую-нибудь одежду. Футболка порвана, пришлось её выкинуть. Нельзя же разгуливать по району в этой дурацкой больничной сорочке.

– Договорились, – киваю я. – Сейчас вымоюсь и соберу вещи.

– Только незаметно, – командует Ая и подмигивает на прощание.

Обсохнув после быстрого душа, мельком смотрюсь в зеркало – и потрясённо замираю. По мне будто пробежалось стадо слонов. Тело пестрит кровоподтёками – синими, зеленоватыми и фиолетовыми. Кожа на животе содрана, на лбу огромная шишка.

Но ошеломляет меня не внешний вид. Я вижу себя – не Майю. Обычно отражение навевает воспоминания, однако сегодня сестры-близнеца нет.

– Ты здесь? – шепчу я.

Она не отвечает.

Странно: я не чувствую ни страха, ни печали, лишь связь с самой собой – впервые в жизни. Медленно ощупываю черты лица и удивляюсь. Я совсем другая, можно сказать, новый человек.

В этот миг в дверь палаты стучат.

Быстро надеваю больничную сорочку и выскальзываю из ванной:

– Заходи, я почти всё.

Пересчитываю вещи на кровати: сумка, телефон, розовая шляпа, правый сапог, левая тапочка. Всё готово.

– Ая?

Она не откликается, поэтому я прячу свои сокровища под одеялом и переспрашиваю по-японски:

– Кто там?

В палату заглядывают незнакомые мужчина и женщина. Они кланяются.

– Чем могу помочь? – уточняю я с вежливым поклоном.

Женщина выпрямляется:

– Меня зовут Нацуки, а это мой муж Ичиро. Мы родители Коки.

От шока колени подкашиваются, и я падаю на кровать.

– Мы пришли поблагодарить тебя, Малу-чан, – по щекам Нацуки бегут слёзы. – Мы вовек не забудем, что ты для нас сделала.

– Мне бесконечно жаль, – с губ срывается хриплый всхлип. – Мне так хотелось бы чем-нибудь помочь…

Мужчина удивлённо хмурится:

– Малу-сан, Коки жив. Он ранен, но по словам врачей скоро поправится.

– Ч-что? – ахаю я. – Это правда?

Сев рядом со мной, Нацуки подтверждает дрожащим голосом:

– Стольких сыновей и дочерей вчера поглотила земля. Большинство из них никогда не найдут. Благодаря тебе Коки снова с нами. Спасибо, что вернула нашего сына.

От потрясения я плачу и смеюсь одновременно.

Ичиро достаёт из кармана пиджака серебряную цепочку и передаёт жене.

– Малу-сан, в знак благодарности мы хотим преподнести тебе подарок, – разжав кулак, Нацуки показывает великолепную подвеску с кандзи. – Это украшение передаётся в нашей семье из поколения в поколение.

– Что означает кандзи? – спрашиваю я, глубоко тронутая.

– Мужество, – улыбается Нацуки.

Трясу головой:

– Нет, я не могу принять такую ценность…

– Никто не заслужил эту подвеску больше, чем ты, Малу-сан, – Ичиро кланяется, борясь со слезами.

– Хочешь, я застегну подвеску? – Нацуки помогает мне встать и смущённо кашляет. – Ох, Малу-сан, ты очень высокая. Пригнёшься, пожалуйста?

– Конечно, – отвечаю я, наклоняясь.

Подвеска приятно холодит кожу. Прикасаюсь к ней, и по телу бежит дрожь.

– Огромное спасибо за такой особенный подарок, – почтительно кланяюсь я. – Буду носить цепочку и вспоминать Коки.

– Кто они? – спрашивает Ая, когда Нацуки и Ичиро попрощались.

Собравшись с мыслями, объясняю:

– Родители Коки.

Сразу всё поняв, Ая потирает руки:

– Ух, мурашки по коже. Как ты?

– Эмоции через край.

– Юки – кандзи, обозначающий героизм, – подойдя ближе, она с благоговением касается серебряной подвески. – Это подарок?

Смущённо киваю:

– С ума сойти, да?

– Совсем нет. Цепочка тебе идёт, – она пристально смотрит на меня. – Уверена, что хочешь следовать плану? Подождём до утра…

– Совершенно уверена, – перебиваю я, беспокойно поглядывая на часы. – Нашла, во что мне одеться?

– Я всегда найду, во что одеться, – Ая жестом фокусника достаёт из пакета два синих комбинезона.

– Не похоже на сексуальный костюм медсестры, – смиренно замечаю я.

– Увы, придётся довольствоваться костюмом сексуального дворника, – Ая надевает бесформенный комбинезон и позирует. – Вуа-ля! Идеальный камуфляж!

С кряхтением пытаюсь запихнуть свои немецкие икры в японские штаны и вздыхаю:

– Как же, идеальный! Это трагедия!

– Брось! Комбинезон сядет как влитой, – Ая подбадривающе хлопает в ладоши. – Просто вдохни поглубже!

– А что делать с задницей? Тоже вдохнуть поглубже?

Потея, миллиметр за миллиметром втискиваюсь в одежду, которая слишком мала, слишком коротка и слишком тесна. Наконец, молния закрывает кожу, я смотрюсь в зеркало и расстроенно всплескиваю руками:

– Потрясающе! Теперь я фрик и прессованная колбаса!

Больница переполнена, поэтому мы и наш небольшой побег остаётся без внимания. Оказавшись на улице, Ая даёт мне «пять» и говорит:

– Мы будем в парке Ёёги через двадцать минут, если поторопимся.

– Мы? – изумляюсь я.

– Не отпускать же тебя одну в таком состоянии. Лежала бы ты в кровати и отдыхала…

– Уверена? В смысле, разве это не странно?

Ая пожимает плечами:

– Странно – это новая норма. К тому же родители отнесутся с недоверием, если я вдруг появлюсь на пороге одна. Я поклялась не отходить от тебя ни на шаг, пока твои мозги всмятку.

Выбор слова заставляет меня горько рассмеяться.

– Тогда пообещай всегда быть рядом.

– С удовольствием, сестричка. Сперва я провожу тебя в парк Ёёги, а там посмотрим. Я смоюсь, если икемен там.

– З-знаю, тебе нелегко, – шмыгаю я.

– И от твоего нытья легче не станет, – подмигнув, она подгоняет меня. – Давай, Малу! Нельзя пропустить твоё апокалиптическое свидание!

17

Новый Токио

В небо вздымаются светящиеся столпы дыма, на улицах лежит призрачная нереальность. Люди бегают туда-сюда, экстренные службы кричат в мегафон инструкции, оркестр сирен смешивается с оглушительным грохотом спасательных вертолётов.

Обескураживающе видеть Токио таким. Мы то и дело перелезаем через ограждения или обходим провалы. Асфальт весь в трещинах и ямах. По пути нам попадается даже маленькая бездна, разверзнувшаяся между двумя магазинами.

Друг на друга наложились две противоположные реальности: с одной стороны, те же небоскрёбы, толпы людей, множество звуков и запахов. С другой стороны, всё это выглядит гротескно, чуждо и кошмарно. Балом правит ужас, и я задаюсь вопросом, сможет ли Токио – сияющий город будущего – однажды оправиться от этой чудовищной катастрофы.

Спустя полчаса мы добираемся до входа в парк Ёёги, и я неожиданно останавливаюсь, как вкопанная.

Ая делает ещё несколько шагов, прежде чем удивлённо оборачивается ко мне:

– В чём дело?

– Я страшно нервничаю.

– Мы даже не знаем, там ли он.

– Именно. Возможно, он погребён под каким-нибудь зданием, возможно, ранен, возможно…

– Я не это имела в виду! – перебивает Ая. – Уверена, он сидит на вашей дурацкой стене с букетом алых роз и ждёт тебя.

– Как я выгляжу? – суетливо разглаживаю комбинезон. – Он подумает, что я сбежала из тюрьмы?

Ая раздражённо вздыхает:

– Малу, пожалуйста, я почти жалею, что вытащила тебя из больницы!

– Прости, – бормочу я, грустно опустив глаза.

– После всего, что ты рассказала по дороге, я не сомневаюсь, что икемен по-настоящему тебе симпатизирует.

Я удивлённо смотрю на Аю – и чуть не залепляю себе пощёчину за бестактность.

– Для него имеет значение только одно – что с тобой всё хорошо.

– Л-ладно, дай мне секунду.

Сделав несколько глубоких вздохов, я тараторю по-немецки:

– Карл у Клары украл кораллы, Клара у Карла украла кларнет, – короткая передышка. – Клара сурово карала Карла за…

– МАЛУ!

– Всё, я готова!

Но Кентаро в парке нет.

Медленно бреду вдоль стены, чувствуя под рукой нагретый солнцем плющ. Разочарование так велико, что я смаргиваю набежавшие слёзы.

– Мы с ним разминулись? – предполагает Ая, осматриваясь по сторонам.

Я изучаю закаменевший отпечаток жвачки на кирпичной стене и качаю головой:

– Он оставил бы мне знак.

– Слушай, сейчас половина четвёртого дня. Он может появиться в любой миг, – Ая залезает на стену и жестом предлагает последовать её примеру. – Просто подождём вместе.

Я пристраиваюсь рядом и кладу голову ей на плечо:

– Тебе не обязательно оставаться. Наверняка есть дела поважнее.

– Рада, что ты так считаешь! Наконец-то закончу все дела, запланированные в ежедневнике на случай конца света, – закатив глаза, Ая достаёт из кармана шпажку с данго. – Держи, это от нервов. Только не ешь всё! На этот раз я тоже хочу свою долю.

– Ничего не обещаю, – хмыкаю я, разрывая упаковку.

– Можно вопрос?

– Давай, – жуя, говорю я.

– Майя – это твоя сестра?

Я давлюсь данго, и Ая несколько раз стучит мне по спине.

– Прости, не хотела тебя задеть.

– Майя была моей сестрой-близняшкой.

Ая каменеет:

– Что значит была?

– Она умерла два года назад.

– Ч-что? – в широко распахнутых глазах Аи плещется ужас. – Я… я не знала.

– Ты ни при чём. Я никому о Майе не говорила.

– Почему?

– В Токио я решила начать с нуля. Какнибудь расскажу эту историю целиком, если хочешь, – я сглатываю ком в горле.

– Почему бы не сейчас? – предлагает Ая. – Конечно, если хочешь.

«Не хочу», – крутится на языке. Но сердце не выдерживает, и всё, что накопилось за два года, вырывается из меня бушующей волной. Я рассказываю Ае, как Майя утонула в реке. Вспоминаю ночь, когда мне позвонил её парень, многодневные поиски и тот миг, когда я узнала, что сестра-близнец погибла. Описываю чувство вины, мучавшее меня. Вину за то, что я жива, хотя для Майи всё кончено. Признаюсь Ае, что иногда думаю, как сложилась бы жизнь, если бы я не оставила сестру одну в тот роковой летний день.

– Не знать, жив мой брат или нет, было самым ужасным чувством, которое я когдалибо испытывала. Не представляю, как ты с этим справилась, – Ая накрывает мою руку своею. – Мне безумно жаль, Малучан.

– Последние два года я отчаянно цеплялась за прошлое и совсем игнорировала настоящее. Но я больше не хочу прятаться за болью. Пришло время выяснить, кто я и кем могу стать без сестры. Хочу снова жить по-настоящему и быть счастливой, – из груди вырывается глубокий вздох. – Пора отпустить Майю, но почему-то мне до сих пор кажется, что это невозможно.

– Знаешь, – тихо рассуждает Ая, – отпустить человека не значит потерять его. Ты получаешь назад крошечный кусочек свободы. Свободы решать, как себя чувствовать. Хочешь быть счастливой – так в чём проблема? Отбрось чувство вины. Твоя сестра не желала бы, чтобы ты мучилась до конца жизни.

– Можно доверить тебе один секрет? Только не говори, что я сумасшедшая, – поколебавшись, отваживаюсь я.

– Конечно.

– Майя указала мне путь к Хару.

– В каком смысле?

– Я оказалась в странном месте, где была лишь тьма, и вдруг появилась Майя, – запинаясь, рассказываю я. – Она раз за разом повторяла, в каком направлении мне идти. Майя исчезла, когда я пришла в сознание, но указанный ею путь привёл меня прямо к твоему брату. Сестра хотела, чтобы я его нашла.

Из глаз Аи хлынули слёзы:

– Ты побывала в Ёми.

– В царстве мёртвых?

– Да, – шелестит она. – Умершие используют это место для общения с живыми. А затем души возвращаются каждая в свой мир: живые в зримый, призраки в незримый.

По спине бегут мурашки:

– Обычные суеверия, разве нет?

– Это ты мне скажи, – многозначительно произносит Ая. – Полагаю, твоя сестра сообщила не только то, где находится Хару.

– Нет, – шепчу я.

Улыбнувшись, Ая даёт мне время привести чувства в порядок.

– Расскажи о Майе. О нет, не ешь всю шпажку данго, оставь мне!

Со смехом протягиваю сладость Ае и смотрю в облака.

– Что ты хочешь узнать?

– Ей больше нравилось смотреть фильмы или читать книги? Какой у неё любимый цвет? Ей тоже всегда хотелось есть, как тебе?

– Сколько вопросов!

– Ну, теперь мы три сестры – а сёстры обязаны знать всё-всё друг о друге.

Мы разглядываем круглый стикер ПАТИНКО ЛАВ: я написала на нём свой номер телефона и адрес Накано.

– Вы провели свидание в онсэне, расположенном в баре идзакая, который в свою очередь находится в зале с автоматами патинко?

– Как-то так.

– Теперь всё ясно, – Ая нерешительно шаркает ногами. – А что дальше?

Посмотрев в телефон, я спрыгиваю со стены:

– Пойдём домой.

– Уверена?

– Почти десять часов вечера. Он не придёт.

– Позвони ещё раз, – предлагает Ая.

– Я оставила миллион голосовых сообщений, – нервничаю я. – Это бессмысленно.

– Завтра придём сюда ещё раз.

– Мы договорились встретиться сегодня.

– Планы меняются. К тому же произошло землетрясение века!

– Знаю, но… – надеваю розовую шляпу и надвигаю её на лицо.

Подумав, Ая бодро щёлкает пальцами:

– Давай на обратном пути приклеим ещё несколько стикеров на вокзале?

– Л-ладно, – хриплю я и даю волю слезам.

Облепив вход на станцию Ёёги стикерами, мы идём домой. Горизонт чернильночёрный, в стеклянных башнях отражается бесконечность вселенной. Никогда ночью не видела такого неба: миллионы звёзд перемигиваются наперегонки, и у каждой своя особенная неизмеримая яркость. Над погружёнными во мрак улицами Сендагаи видны туманные полосы Млечного пути, таинственно отливающие голубым.

Странное свечение удивительно влияет на насекомых: отовсюду слышится громкое жужжание. В остальном этот новый Токио погружён в тишину. Большинство жителей устроились на ночь в ближайших эвакуационных пунктах, и улицы как вымерли.

– Повторим ещё раз. Маме с папой мы скажем, что ты искала Катарину, – внушает Ая, подсвечивая фонариком перевёрнутую автобусную остановку. Темно, хоть глаз выколи, без телефонов мы бы точно пропали. – Ты получила сообщение, и мы поспешили ей на помощь. Разумеется, врач сказал, что всё в порядке, и тебе разрешили покинуть больницу.

– Что всё в полном порядке, и мне разрешили покинуть больницу, – повторяю я, пиная пустую банку кока-колы.

– Именно, просто расскажи им, что мы сбежали из больницы и отправились в стрип-клуб.

– Сбежали из больницы и отправились в стрип-клуб, поняла.

– Вот же! По твоей милости меня пожизненно посадят под домашний арест! – Ая подхватывает меня под руку. – Малу-чан, всё будет хорошо, вот увидишь! Икемен скоро даст о себе знать. Кто знает, вдруг он прямо завтра постучится к нам в дверь.

– А вдруг нет? Вдруг мы больше никогда не увидимся? – горло перехватывает спазмом.

– Эй, не сдавайся так быстро! – Ая легонько трясёт меня за плечи. – Правда, что ли, мозги всмятку? Отвести тебя обратно в больницу?

– Может, он просто обо мне забыл, – с растущим унынием добавляю я.

– Что забыл?

– Меня. И наши встречи.

– Ты очень несправедлива, – отчитывает меня Ая. – Думаю, икемен делает всё возможное, чтобы добраться до тебя, а ты подозреваешь его в такой гнусности.

– Ты права, – трогаю языком щербину между зубами. – Нрное, я пфосто утала.

– Чего-чего?

– Наверное, я просто устала, – повторяю я, глядя на звёзды.

Спустя два часа я лежу в комнате Аи, непрестанно мучаясь вопросами: «Почему Кентаро не пришёл в парк Ёёги? С ним всё хорошо? Что-то случилось? Мы встретимся снова?»

Со стоном ворочаюсь с боку на бок в спальном мешке. Воздух затхлый, рот забит пылью. Всё отдала бы за холодный душ или работающий кондиционер, но мечтать не вредно.

А Кентаро думает обо мне? Он придёт? Попытается найти меня?

Харуто бормочет во сне, Ая отвечает звонким причмокиванием. Уж лучше ночевать в своей спальне, но принимающие родители не хотят, чтобы я спала рядом с дырой в стене.

Где он сейчас? Что делает? Почему не отвечает на звонки? Он ранен? Он жив?

Уткнувшись лицом в подушку, издаю приглушённый крик. Остановить мысли невозможно – эти назойливые чудовища проживают у меня в голове совершенно бесплатно! Разочарованная и раздражённая, я пытаюсь переключить внимание на что-нибудь вовне: трубы гудят, со стен капает вода, унитаз утробно рычит, напоминая о страданиях, которые ему довелось пережить. Измученно вздыхаю. Ни толики покоя, лишь действующий на нервы изнуряющий шум.

Кентаро скучает по мне так же сильно, как я по нему?

Вдруг в голове одновременно трезвонят тысячи звоночков. Торопливо выбираюсь из мокрого от пота спального мешка и бросаюсь к сумке.

Вот он: буро-жёлтый конверт.

В венах бурлит дикая радость: хочу крутить сальто и играть на невидимой гитаре.

– Как ты могла забыть? Настоящая додзикко, Малу! – шепчу я, смачно целуя конверт.

В царстве Накано царит адский беспорядок. Повсюду набитые под завязку пакеты с мусором, вёдра и чистящие средства. Пол застлан полотенцами и газетами, стёкла на окнах держатся на чёрной клейкой ленте. На кухню и прилегающую к ней гостиную не попасть, пожарные нарисовали на дверном проёме красный крест. Включив фонарик, я вижу переносную кухню, установленную ока-сан в коридоре. Осторожно обойдя её, я прокрадываюсь в свою комнату.

Здесь то же самое – хаос. Грязный, душный, безграничный хаос. Плевать на всё, ведь у меня в руках настоящее сокровище, затмевающее даже Кольцо Всевластия. Сажусь, скрестив ноги, на полуразвалившийся футон и разглядываю надпись, выведенную рукой Кентаро: Подарок НЕ на День Рождения.

Холодными и потными пальцами вскрываю конверт и достаю альбомный лист. Сердце бьётся со сверхзвуковой скоростью. Подарок НЕ на День Рождения – тот самый эскиз, который я видела в магазине школьной формы. Кентаро его тогда спрятал… И девочка на наброске – я.

C ума сойти, как же красиво рисует джедай! чередование мягких и жёстких линий придаёт моему лицу как уязвимость, так и твёрдость. За таинственными тенями светятся глаза, глубокие и ясные. Я слегка улыбаюсь – и за этой улыбкой прячутся сотни историй. Чувствую горько-сладкую боль: Кентаро увидел меня такой, разглядел красоту там, где я никогда не искала. Вот бы показать ему, как много для меня значит этот подарок, поцелуем, который бы длился вечность.

Теперь я знаю, что Кентаро не забыл меня. Просто знаю. Чем дольше смотрю на рисунок, тем больше уверяюсь, что он пришёл бы в парк Ёёги, если бы мог. Что-то ему помешало, он бы никогда меня не оставил.

– Что с тобой случилось, Кен-чан? Ты где-то там ждёшь меня? – шепчу я, прижав рисунок к груди. – Прошу, дай мне знак.

И в эту секунду раздаётся шорох.

Испуганно вскочив, я кручусь по сторонам.

– К-кто здесь?

Снова непонятный шум, но на этот раз я понимаю, откуда он доносится – из дыры в стене.

Сердце ёкает.

– К-Кентаро? – задыхаюсь я, не сводя глаз от чёрной фольги, которой ока-сан заклеила дыру. Снаружи хрустят ветки, и я снова слышу громкий шорох и скрежет.

– Кентаро, это ты? – голос едва ли громче шелеста листвы. Может, джедай наткнулся на стикер ПАТИНКО ЛАВ?

Фольга трещит и прогибается. В панике отпрыгиваю назад, крича на английском языке:

– Кто здесь? Немедленно назовитесь!

И тогда – совершенно неожиданно – из дыры вылетает неопознанный жирный объект и приземляется у моих ног с пронзительным «МИ-И-И-А-А-У-У-У!»

– Братто Питто! – потрясённо визжу я. – Ты жив!

Лысый кот встряхивается и возмущённо орёт.

– Ая! Хару! Просыпайтесь! – подхватив кота на руки, приплясываю от счастья. – Скорее, все сюда! Посмотрите, кто пришёл!

Братто Питто, выпучив безумные глаза, истерично вопит, намекая, что очень голоден.

– Спасибо, – шепчу я, зарываясь лицом в его тёплый урчащий живот. – Я найду тебя, Кентаро.

18

Тадайма

– Почему ты так смотришь? – я смущённо чешу в затылке. – У меня что-то на лице?

Кентаро ухмыляется, и лунный свет теряется в темноте его зрачков.

– Ч-что? – хихикаю я. – Ты меня нервируешь.

Кентаро опускает взгляд на мои губы, и на лице у него появляется это особенное выражение – бесстрашное, притягательное и неотразимое. Подавшись вперёд, я закрываю глаза и жду, когда из-за Кентаро у меня снова перехватит дыхание.

– У тебя ресничка, додзикко, – объясняет он с весёлым смешком.

– Ой… – сокрушаюсь я, надеясь, что он не заметит моё разочарование.

Кентаро улыбается и проводит пальцем по моей щеке. Оперевшись на перила, я смотрю на завораживающие неоновые огни Токио. Наверное, сама сияю ярче любого здания – так безумно счастлива.

Он очерчивает мои губы, мягко скользит вниз к подбородку. От осознания, как много значат эти прикосновения, по телу бежит приятная дрожь.

Кентаро гладит шею. Его лицо скрывает соблазнительная темнота.

– Никакой реснички нет, верно? – негромко уточняю я.

Ключицы, плечи, лопатки – Кентаро ничего не упускает и целенаправленно скользит ладонями вниз по спине. Я теряю рассудок, представив, что однажды почувствую его прикосновения голой кожей. Кентаро дотрагивается до бёдер, и я вздрагиваю с тихим вздохом.

Мне он так нужен! Но именно в этот миг, когда желание становится невыносимым, Кентаро убирает руки и непринуждённо мажет пальцем мне по носу.

– Здесь.

Я в неверии пялюсь на ресничку.

– Загадай что-нибудь, додзикко, – нахально улыбается Кентаро.

– Ну, погоди! – шиплю я. – Желаю, чтобы ты…

Договорить не получается: Кентаро обхватывает меня за талию, притягивая к себе.

– Твоё желание для меня приказ, – тихо произносит он, прижимаясь к моим губам своими.

Поцелуй – грубый и полный желания.

Здание ПАТИНКО ЛАВ рассыпается, и единственная наша опора – бархатный звёздный свет…

– Онэ-чан, онэ-чан! – легонько трясёт меня Харуто. – Ты соскребёшь всю краску с полки, если продолжишь в том же духе!

Вынырнув из мыслей, я краснею до корней волос:

– Прости, я отвлеклась.

Харуто достаёт Братто Питто из коробки и озабоченно спрашивает:

– Всё хорошо?

– Конечно, хочу поскорее отремонтировать дом, – тараторю я, прогоняя Братто Питто из ящика с носками, который как раз разбирала.

– Волнуешься за друга? – допытывается Хару, шугнув Братто Питто из мешка с мусором.

– Д-друга?

– Я очень переживаю за свою подружку, – признаётся Харуто, освобождая Братто Питто от клейкой ленты.

Удивлённо моргаю:

– У тебя есть подружка, Хару-чан?

– Ты же сама сказала, что надо действовать. Я послушался этого совета, – Харуто лукаво улыбается и тихо добавляет: – Она на год старше меня. Ей уже одиннадцать лет.

– Впечатляет! – смеюсь я, спасая косметичку из-под морщинистого зада Братто Питто. – Она была в школе, когда та обрушилась?

– К счастью, нет, – отвечает Хару, складывая одеяло и вытаскивая из-под него Братто Питто. – Но она живёт в Синагаве.

– Что с Синагавой?! – слова рассекают воздух, словно кнут, и Харуто с Братто Питто испуганно вздрагивают.

– Ах, весь Токийский залив разрушен цунами. Синагаве особенно досталось.

Пшыкаю на окно очиститель, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не разреветься в голос.

– Твой друг живёт где-то в Синагаве?

– Да, – шепчу я, вытирая окно так усердно, что стекло протестующе скрипит.

– Это ничего не значит, – частит Харуто. – Токио огромен. Кто знает, где твоего друга застало землетрясение.

– Слабое утешение, – бормочу я.

– Гораздо лучше верить, что он может быть где угодно, в миллионе мест, чем нигде, разве нет?

С удивлением взглянув на Харуто, киваю.

– Не сомневаюсь, ты найдёшь своего друга, в конце концов у тебя особый талант, чутьё на людей.

– Звучит так, будто ты описываешь опасного сталкера, но спасибо, – замечаю я со слабой улыбкой. – Уверена, вы с твоей подружкой обязательно встретитесь.

– С подружкой? – переспрашивает Ая, которая, громыхая, врывается в комнату с метлой.

Братто Питто, с чего-то решивший, что деревянная рукоятка метлы представляет опасность для жизни, с воплем спрыгивает со стула и юркает под шкаф.

– Всё верно, у Хару-чана есть подружка, – сообщаю я. – Ей уже одиннадцать…

Хару больно наступает мне на ногу и склоняется в уважительном поклоне:

– Ая-чан, ты так усердно работаешь! Пожалуйста, устраивайся поудобнее и отдохни. Я уберусь вместо тебя. Но позволь для начала принести тебе что-нибудь освежиться. Ты это более чем заслужила, милостивая, достопочтенная, мудрая сестра.

Ая с метлой выглядит пугающе грозной:

– Иди и подготовь нам провиант!

– Провиант? – с надеждой повторяю я.

– Положи побольше питья, сегодня у нас много дел! И да, не забывай про сладости!

– У нас нет сладостей, – лепечет Харуто, согнувшийся в поклоне.

– Правда думаешь, что мне не известно о твоих тайных запасах? – Ая машет метлой и громко шипит. – Много же у тебя секретов от бедной, бедной сестры!

– Хорошо, – Харуто складывает руки в молитвенном жесте. – Я принесу все сладости, какие у меня есть!

– Иди уже, – Ая пихает Хару к двери. – Давай, за работу! Взрослым надо поговорить. Подружка – вот ещё!

Поблагодарив, Хару на цыпочках убегает.

– Я давно ждала возможность заполучить эти сладости, – поясняет Ая с хитрой усмешкой. – Этот маленький скряга прячет их под матрасом с самого Рождества.

– Поведаешь, наконец, что сказала ока-сан? – нетерпеливо спрашиваю я.

– Ах, точно. Нам можно искать Катарину, главное не уходить далеко и в пять вечера быть дома. Ещё она разрешила взять рации.

С ликующим воплем бросаюсь Ае на шею:

– Ты гений!

– Постоянно это слышу, – подмигивает она. – Позже хочу поискать Рио. От неё ни слуха, ни духа, начинаю волноваться.

– Разумеется, – соглашаюсь я, поспешно натягивая кроссовки. – Я готова!

– Почему ты передумала?

– Что?

– Вчера ты хотела сдаться, – поясняет Ая.

– Теперь он послал мне знак.

Она недоверчиво моргает:

– В виде сообщения?

– В виде лысого кота.

– Малу-чан, ты снова забрела в царство мёртвых?

Смеюсь в голос.

– Знаком был Братто Питто.

– Ух ты, сексуально, – она ёжится. – Хорошо, через десять минут выдвигаемся. Начнём с Сибуи, ты согласна? Думаю, статуе Хатико не помешает несколько стикеров.

– Нет, сперва мне надо в Кабукитё. Последнее место, где мы проводили время вместе, это ПАТИНКО ЛАВ. Вдруг он ищет меня там.

– Ладно, сперва отправимся в Кабукитё.

Меня мутит от страха.

– Надеюсь, он там.

– Не думай о том, что вас разделяет. Лучше вспомни все то, что вас связывает. И сердце укажет путь.

– Я… я попытаюсь. Спасибо, Ая.

Ая замирает в дверях и оборачивается с печальной улыбкой:

– Хотелось бы и мне испытать нечто подобное. Любовь, заставляющую чувствовать так много.

– Да быть того не может! – разочарованно вопит сестрица. – В Токио осталось хоть что-то, не разрушенное этим тупым землетрясением?

Сердце ушло в пятки. Я подавленно смотрю на металлическую серебристую надпись PA NK LOV. Вход в заведение погребён под бетонными обломками, дырявый фасад напоминает швейцарский сыр. Высоко над мешаниной кабелей, проводов и стальных балок на ветру одиноко развевается мишура.

Пережило ад и осталось целым и невредимым только растение алоэ-вера, восседающее на красном терракотовом троне, будто дикая богиня. Достаю из земли крошечную фигурку тануки и растерянно качаю головой:

– Три дня назад я стояла на этом месте, и мир был в полном порядке. Невероятно, как быстро всё перевернулось с ног на голову.

– Малу, какой-то странный тип… идёт прямо к нам! – шипит Ая, дёргая меня за футболку. – Уверена, это якудза. Ладно, всё просто великолепно. Предоставь разговор мне.

– Эй, Розовая Шляпа!

Я оборачиваюсь – и вспыхиваю от счастья.

– Таску!

Парень подходит к нам и вежливо кланяется:

– Рад, что ты пережила землетрясение… кхм, – он указывает на щель у меня между зубами. – Что-то новенькое?

Моя улыбка умирает, и я поджимаю губы.

– Кто ты? – Ая окидывает его оценивающим взглядом. – Такку?

– Таску, – поправляет он с самодовольной ухмылкой. – А как тебя зовут, дорогуша?

– Меня? Не-твоё-дело, – холодно отбривает его Ая.

– Как волнующе.

– Это Ая, – вмешиваюсь я, предостерегающе взглянув на сестрицу. – Мы ищем Кентаро.

– Мы? Неужели у этого негодяя в невестах две горячих девчонки?

Ая раздражённо стонет.

– Я ищу Кентаро, Ая помогает, – уточняю я. – Ты его случайно не встречал?

– Нет, в последний раз виделся с ним на нашей попойке. Весточек тоже не получал. Думал, вы заселились в какой-нибудь отель любви и даже не заметили землетрясение.

– Есть предположения, где он может быть? – допытываюсь я.

Таску зажигает сигарету.

– Вы ходили к нему домой?

– К сожалению, у меня нет адреса, – признаюсь я. – Знаю только, что он живёт где-то в Синагаве.

– В Синагаве? Вот отстой, – кривится Таску. – Бухту раскатало. Мосты смыты, улицы загажены, дома в дерьме…

– Никто не просил зачитывать поэму, – ядовито встревает Ая, приобнимая меня. – Пойдём, Малу-чан.

– Всё равно спасибо, – выдавливаю я, сдержанно поклонившись.

– Ямамото известно, где живут Каваками. Я отведу вас к нему, если хотите.

– Он внутри? – пугаюсь я, указывая на руины игрового зала ПАТИНКО ЛАВ.

– Нет, мы разбили лагерь в магазине школьной формы Акамуры.

– Это довольно далеко отсюда, – замечает Ая.

– Я не пешком, – Таску поигрывает автомобильными ключами. – Наши ребята расчистили главную улицу. Домчимся за десять минут.

– Спасибо, мы откажемся, – сухо отвечает Ая.

– Ты разбила мне сердце, – выдохнув ей в лицо струю голубоватого дыма, Таску отворачивается.

– Подожди! – кричу я. Ая, ругаясь, отмахивается от чада и с тревогой смотрит на меня. – Мы едем с тобой.

Таску накидывает на плечи кожаную куртку и непринуждённо фыркает:

– Изволь, но питбуль сядет сзади.

– Слушай, ты, самоуверенный…

Схватив Аю за руку, я делаю умоляющее лицо. Сдавшись, она надевает чёрные очки-вайфайеры и бурчит:

– Ну ладно.

Якудза нажимает на свои смарт-часы, и у нас перед ногами открывается секретный люк.

– Подождите здесь. Мне нужно быстренько кое-что сделать, – Таску протягивает мне сигареты. – Сохрани это для меня, Розовая Шляпа.

– Х-хорошо, – недоумённо соглашаюсь я, наблюдая, как он спускается по металлической лестнице.

Таску исчезает под землёй. Ая щиплет меня за ногу и рычит:

– Ты спятила? Это же якудза! Нельзя кататься с ним на машине!

– Почему нельзя? – спрашиваю я, кашляя и взмахивая рукой, будто дирижёр, в попытке отогнать сигаретный дым.

– Потому что прямо сейчас он вытащит из канализации оружие, наркотики, цепи… – Ая отбирает у меня сигарету и делает затяжку. – …и личную трёхголовую крысу-монстра! Этот тип опасен!

– Это татуировщик Кентаро, – оправдываюсь я, чтобы усмирить её гнев.

– Он бандит и татуировщик? Почему сразу не сказала?! Это всё меняет!

– Они хорошие друзья, – продолжаю я. – Кентаро ему доверяет.

– Дай угадаю, этот Ямамото тоже якудза?

Киваю.

– С каких пор икемен водит дружбу с такими сомнительными личностями? Ещё и втянул в это тебя!

– Он никуда меня не втягивал. Просто хотел, чтобы я немного повеселилась в честь дня рождения. Все они вели себя мило.

– Ты отмечала день рождения с толпой якудза? – верещит Ая.

– Мы просто пели в караоке.

Принимающая сестра неожиданно меняется в лице.

– Ты пела с ними в караоке?

– Да, – вздыхаю я, внутренне готовая к грандиозному скандалу.

– И они вели себя… мило?

– Даже очень! – с жаром уверяю я.

– И этот тоже? – она кивает на люк.

– И Таску тоже. Ну, по-своему.

Ая задумчиво чешет подбородок:

– Хорошо, добудем адрес Кентаро.

– Правда? Ты не против? – недоверчиво уточняю я.

– О, нет, ещё как против! – взрывается Ая, туша сигарету о подошву сапога. – Но теперь я хотя бы знаю, что мои почки не попадут сегодня на чёрный рынок.

– Потому что я пела с ним в караоке?

Ая кивает.

– В караоке люди показывают истинное лицо, – она говорит так, будто это известно всем и каждому. – Таков закон природы.

Из люка показывается голова Таску. Выбравшись, он ставит рядом с нами огромный транспортировочный ящик.

– Проклятье, какой тяжёлый! – пыхтит он, разминая мышцы. – Где сигарета?

Ая суёт ему в руку окурок и интересуется острым как бритва голосом:

– Что внутри ящиков?

Таску усмехается уголком губ:

– Розовая Шляпа, твоя подруга – опасная штучка.

– Чёрт побери, отвечай на вопрос! – рявкает она.

– Или что? – Таску с усмешкой поднимает руки. – Арестуешь меня?

Ая язвительно смеётся:

– Нет, я сделаю с тобой кое-что похуже.

– Я весь во внимании. Ничего не упускай.

Теперь они ругаются на японском языке. Я со вздохом отворачиваюсь и медленно бреду к алоэ-вера, придавленная грустью, словно бетоном.

– Найду ли я тебя когда-нибудь, джедай? – шепчу я, наклеивая на терракотовый горшок стикер ПАТИНКО ЛАВ.

Ая кладёт руку мне на плечо:

– Малу-чан, всё хорошо? Давай поедем, если хочешь.

Я выпрямляюсь.

– А ящик?

– Доверху набит ланч-боксами, – кричит Таску, раздражённо потирая лоб.

– Это правда. Он мне показал.

– После того как она пригрозила меня покалечить и кастрировать! – возмущается молодой якудза.

Выдавливаю из себя слабую улыбку.

– Поехали уже! Нельзя заставлять Ямамото ждать целый день! – подняв ящик, Таску марширует к машине.

– Любопытно, что за автомобиль у этого типа, – ворчит Ая, жестом закавычив слово «автомобиль». – Наверняка тележка для покупок с надувным рулём и резиновой уткой вместо сигнализатора. Ха! А вместо мотора – его собственные ноги! Хотя… классные сапожки искренне жаль. Не стану кривить душой, у этого пижона есть стиль. Ладно, одно положительное качество найдётся даже у полного придурка. Он ещё ходит в школу?

В смысле, как можно быть конченым идиотом и зарабатывать этим на жизнь? Эти пугающе узкие брючки очень дорогие. И задница у него подкаченная, согласна? Надо же, это второе положительное качество…

Пропускаю болтовню Аи мимо ушей и тоскливо смотрю наверх: сквозь клочья облаков, залитых солнечным светом, летит самолёт, оставляя за собой розовый шлейф. Смотрит ли Кентаро сейчас на это небо, думает ли обо мне?

– Это точно твоя тачка? – пищит Ая, изумлённо разглядывая неоново-зелёную гоночную машину.

– Да, – бросает якудза, нахально цокая языком. – Любимая папочкина игрушка.

– Ага, явно краденная!

– Я не какой-то любитель, лапочка.

– Водительские права и документы, – сурово требует Ая.

– Составь-ка список всего, что тебе показать, – предлагает Таску с развязной ухмылочкой.

– Хватит! – одёргиваю их я. – Никто никому ничего не покажет и списков не составит! Мы уже потеряли много времени! Сажайте свои вздорные задницы в чёртову машину и поедем!

Заткнувшись, Ая с Таску и послушно залезают в салон.

– Значит, питбулем буду я, – хмыкнув, забираюсь на заднее сидение.

До чего же сюрреалистично мчаться на ревущем спорткаре по уничтоженным улицам Токио… Не знаю, смеяться или плакать. Опустив боковое стекло, глубоко вдыхаю пропахший бензином летний воздух. И снова этот укол в сердце, напоминающий, как сильно я скучаю по Кентаро.

Смотрю в окно: все соседи объединились, чтобы помочь друг другу восстановить дома. Пенсионеры подметают тротуары, дети собирают мусор. Полезным делом заняты даже собаки, доставляющие еду изнурённым дорожным рабочим, пожарным и полицейским.

Новый Токио поражает человечностью. Неоновые огни многомиллионного метрополиса погасли, зато надежда горит ещё ярче.

Якудза останавливается у длинной вереницы автоматов.

– Это не магазин школьной формы, – озадаченно произносит Ая.

– Справимся быстрее, если вы мне поможете. Решение за вами, – шепелявит Таску с сигаретой во рту, выбираясь из машины.

– Этот тип обаятелен, как ёршик для унитаза, – фыркает Ая, отстёгивая ремень безопасности.

Мы следуем за Таску к автомату с сэндвичами и обмениваемся недоумёнными взглядами, когда он что-то набирает на панели.

– Нужна мелочь, мистер Спорткар? – надменно спрашивает Ая.

– Вбей код 060903 и нажми на кнопку в виде ромба, – отзывается Таску, идя дальше к автомату с кока-колой.

– И зачем нам это делать?

– Чтобы разблокировать автоматы, – сухо отвечает он.

Ая скрещивает руки на груди:

– Занимаешься мародёрством?

Остановившись, Таску строго смотрит на Аю:

– Слушай, я не краду ни машины, ни шоколадные батончики. Эти автоматы принадлежат Ямамото. Он желает, чтобы каждый мог получить напиток или питание. Большинство магазинов в районе сгорели. Местные не ели уже несколько дней.

Ая вспыхивает:

– Не принимай всё близко к сердцу.

Я разблокирую автомат с онигири: желудок требовательно урчит.

– Таску-сан, разрешишь мне взять один рисовый пирожок?

– Не спрашивай, Розовая Шляпа. Ты – часть семьи! Просто бери, – улыбается Таску.

– Не знала, что ты теперь тоже якудза, – ворчит Ая с кислым видом.

– Тихо, не говори это слово! – шикаю я, откусывая от онигири. – И знаешь, по-моему, то, что он делает – это круто.

– Для тебя круто всё, что связано с едой.

– Неправда! – возмущаюсь я с набитыми щеками, и в Аю летит слюна.

Она смиренно смахивает со лба рис.

– Малу-чан, пожалуйста, выплёвывай слова в другую сторону.

– Пфости.

– Не забывай, эти люди – преступники! – предупреждает она и испуганно вскрикивает, обнаружив, что Таску стоит прямо за ней.

– Малу-чан, передай, пожалуйста, своей подружке, – пройдя мимо Аи, он протягивает мне коробку конфет в виде сердечка, добытую из автомата со сладостями. – Возможно, это поднимет ей настроение.

– П-почему не отдашь конфеты сам? – удивляюсь я.

– Твоя подружка говорит обо мне столько гадостей. Создаётся впечатление, что от меня она ничего не примет, – ухмыляется Таску.

Ая выхватывает коробку у него и рук и шипит:

– Дорогуша, сколько драмы!

Таску хитро усмехается, и мне чудится тень улыбки на лице Аи.

Выгрузив ланч-боксы и поделив их между автоматами, мы едем дальше, к магазину Акамуры. Привычно достаю телефон и звоню Кентаро.

– Ая… – едва слышно зову я.

Обернувшись, она ловит мой взгляд и испуганно вскрикивает:

– Что случилось?

Молча протягиваю ей телефон.

Она подносит его к уху и напряжённо вслушивается.

– Там же тихо.

– Именно, – всхлипываю я. По лицу текут горячие слёзы.

Взглянув на дисплей, Ая понимает, что я пытаюсь до неё донести.

– В чём дело? – интересуется Таску.

– До этого Малу, звоня Кентаро, попадала на автоответчик, – запинаясь, объясняет Ая. – А теперь соединение совсем не устанавливается.

– И что? – недоумевает Таску. – Причин великое множество.

– Неужели? И какие? – я в отчаянии.

– Погоди… Ты думаешь, что он мёртв?

– Эй! – Ая пихает его в плечо. – Не будь таким чёрствым!

– Просто скажи, ты веришь, что он мёртв?

– Н-не знаю.

Таску упорствует:

– Ты веришь, что Кентаро погиб во время землетрясения?

– Нет! – выпаливаю я.

– Отлично, я тоже не верю, – решительно кивает Таску. – Положимся на наши чувства и сосредоточимся на его поисках – поняла?

– П-поняла, – лепечу я.

Изумлённая Ая заливается смехом:

– Вау, сколько мудрости в том, кто так…

– Так чертовски привлекателен? – перебивает Таску, обольстительно ероша волосы. – Постоянно это слышу.

Загадочная и непоколебимая крепость Акамуры стоит в кокетливой тени бетонных гигантов. Сказочная шатровая крыша, пастельные стены в разводах и дикий плющ – магазинчик не желает вписываться в этот мир. Теперь он выглядит особенно чудесным и волшебным, ведь всё вокруг будто выкрасили в болезненный чёрно-белый.

Здания в районе сильно пострадали, а вот у маленького магазина землетрясение не повредило ни одной балки. Уцелела даже изящная деревянная арка, а резная надпись поблёскивает, как влажный драгоценный камень.

С улыбкой поднимаюсь по ступеням ко входу: на меня с любопытством таращится круглое окно, больше уместное на подводной лодке. Слышится радостный лай. Двери распахиваются, и меня сметает пушистое снежное облако.

– Помедленнее, Помпом, помедленнее, иначе ты снова всё тут загадишь!

Королевский пудель, подпрыгивая, радостно облизывает мне лицо. Затем он замечает Таску и окончательно слетает с катушек.

– О нет, Помпом, сердце моё, любовь моя, это слишком!

Мимо проносится Хаи Гранто в элегантном халате, и в нос бьёт аромат духов с розой.

– Осторожно, мой хороший, спокойнее, не то у тебя опять начнётся понос!

Пёс пукает с долгим влажным звуком, и Таску разражается громкими ругательствами.

– Малу-чан, я так переживала! – Чиёко, пританцовывая в скрипучих сандалиях, выходит из магазина и кланяется с ослепительной улыбкой. Даже сегодня на ней восхитительное кимоно нежно-сиреневого цвета. – Какое счастье, что ты в порядке!

– Я тоже очень рада видеть тебя, Чиёко-сан, ты даже представить не можешь, как сильно! – кланяясь, отвечаю я.

– Но кое-кого не хватает.

– Поэтому я здесь.

Она понимающе кивает и смотрит мне за спину:

– Ты пришла не одна.

– Это моя подруга, Ая. Я живу в её семье.

– Доверяешь ей?

– Да, всем сердцем.

– Хорошо, тогда я провожу вас внутрь. Уверена, тебе хочется поговорить с оябуном, – взяв меня за руку, она оборачивается. – Таску-сан, ступай с нами… ах. Лучше мы пойдём первыми.

Оглядываюсь – и давлюсь воздухом. Таску валяется на земле в загаженных штанах, Хаи Гранто вытирает зад Помпома салфеткой, а Ая корчится от смеха.

Перед входом в магазин я останавливаюсь и шепчу:

– Тадайма.

Японцы используют это слово, когда возвращаются в особое место. Дословно переводится как «Я снова здесь», но за этим прячется глубинный смысл. В тадайма гармонично сочетаются одновременно прибытие, возвращение и приветствие.

– Окаэри, – добавляет Чиёко, вставая рядом со мной.

Окаэри – синоним тадайма, означающий конец разлуки и радость встречи.

Грустно улыбаясь, вспоминаю тот день, когда пришла за школьной формой, и за этими дверями меня ждал Кентаро. И его взгляд, от которого перехватило дыхание.

Вот бы повернуть время вспять и ещё раз пережить этот волшебный миг!

19

Кайто Каваками

– Каваками живут в пентхаусе в ультрасовременном небоскрёбе. Сомневаюсь, что он сильно пострадал. Плохо, что Синагаву затопило. Добраться до здания непросто, – Ямамото восседает в кресле Честерфилд, за его спиной матросские юбочки колышутся на пропахшим металлом ветерке от стационарных вентиляторов. Лицо скрывает грязно-коричневая маска, длинная борода подвязана. На татуированных лодыжках – охладительные компрессы, а ноги он засунул в гудящий массажер.

Чиёко подносит мне стакан лимонада и незаметно подмигивает.

– Любовь моя, ты ведь знаешь эту молодёжь. Малу всё равно будет искать своего принца, с нашей помощью или без, – она бросает на Ямамото многозначительный взгляд. – С нашей помощью у неё, конечно, больше шансов на успех.

Ямамото тянется почесать нос, но вовремя вспоминает, что на лице увлажняющая маска. Он разочарованно охает:

– Я действительно переживаю!

– Очень переживаешь, – подчёркивает гейша.

– И было бы большим облегчением наконец узнать, куда подевался этот негодный мальчишка.

Чиёко сочувственно кивает:

– Он ведь тебе как сын.

Носорог вытаскивает ноги из массажера и босиком шлёпает к высокому, во всю стену стеллажу с товарами.

– Я бы отправился туда сам, но проклятый Каваками меня сразу арестует.

Чиёко вызывающе сверкает глазами:

– К счастью, у тебя всегда есть план Б.

Глава якудза оборачивается ко мне: под скользкой мазкой его лица почти не видно, но он всё равно внушает уважение.

– Так ты любишь этого юношу?

– Ах, Ямамото-сан, опять эти напыщенные фразы! Ты смущаешь бедную девочку…

Я перебиваю гейшу:

– Да, люблю.

Ямамото снова садится в кресло и задумчиво мычит:

– И ты полагаешь, что он в Синагаве?

– После землетрясения Кентаро перестал выходить на связь. Синагава отрезана от остального города, возможно, это всё объясняет. Не застанем Кентаро дома – тогда, надеюсь, его отец подскажет, где он.

– Это убедительный аргумент, – бормочет оябун, хлопая себя по животу. – Хорошо, решено. Я тебе помогу!

Ая, притаившаяся между горшками с цветами, триумфально мне улыбается.

– Я знала, что ты не бросишь нашу Малу в беде, – Чиёко целует Ямамото в лысину. – Ты настоящий романтик!

– Хм… Ямамото любит любовь, – заявляет опасный босс якудза, хихикая, будто маленькая девочка. А в следующую секунду дурачество как ветром сдувает, и он по-гангстерски грубо рычит: – Где этот обгаженный Таску, когда он так нужен?!

– Переодевается, – встревает Ая.

– Акамура, ты здесь?

Рядом со мной из ниоткуда появляется тот самый древний старец и по-военному гаркает:

– На месте, сэр!

От испуга я чуть не падаю с дивана:

– О-откуда вы здесь?

Нахально усмехнувшись, это ископаемое поигрывает кустистыми бровями.

Ямамото заговаривает по-японски:

– Акамура, будь так любезен, подготовь для дам надувную лодку.

– Надувную лодку? – волнуется Ая.

– На машине доехать не получится, дорогая, – объясняет Чиёко.

Босс якудза взмахивает рукой:

– И не забудь спасательные жилеты.

Акамура молчит, и я с подозрением кошусь на него… но доисторической волшебной рептилии уже и след простыл.

Нацепив чудаковатые очки, Ямамото царапает что-то на листе бумаги:

– Вот адрес Каваками.

– Я бесконечно вам благодарна, оябун.

– Дитя, послушай, – выключив массажер, Ямамото наклоняется ко мне. – Отец Кентаро, скажем так, вонючий мерзавец. Не принимай близко к сердцу ту чепуху, которую он несёт.

Слабо киваю.

– Гамбаттэ, Малу-сан, – носорог встаёт, и половицы жалобно скрипят под его весом. – Сейчас найду план здания.

Ая и Чиёко встают рядом со мной, и мы сгибаемся в долгом поклоне, пока босс якудза не скрывается в подсобке.

– Малу, не хочешь прежде спокойно всё обдумать? – Аю прорывает. – Синагава очень далеко, рации на таком расстоянии не работают. Это опасная затея.

– Не переживай, с вами отправится Таску, – беззаботно отвечает Чиёко. – И я тоже, потому что знаю Синагаву, как свои пять пальцев, – приподняв кимоно, она достаёт дубинку, – и могу защитить вас от любого врага.

– По Синагаве так просто не погуляешь. Бухту снесло цунами, – слегка истерично настаивает Ая. – Для таких рискованных авантюр необходим продуманный план.

– Прости, но я не в силах долго ждать. Неведение медленно сводит с ума. Прошло сорок восемь часов после землетрясения, а я до сих пор понятия не имею, что с Кентаро. Есть ничтожный шанс найти его в Синагаве? Значит, я им воспользуюсь. Постоянно думаю о том, что Кентаро, возможно, нуждается в помощи. Вдруг он ранен и лежит один одинёшенек в какой-нибудь больнице – или ещё хуже. Его адрес – единственный ориентир, который у меня есть. Кайто Каваками, его отец, должен что-нибудь знать, – от напряжения меня бьёт дрожь. – Но я пойму, если ты не захочешь поехать со мной. И не жду, что ты снова будешь врать родителям из-за меня.

Ая страдальчески вздыхает.

– Босс якудза, надувная лодка, гейша с дубинкой – пахнет неприятностями! Почему ты не влюбилась в Хироки или в Мотоки… ах, Боже мой! – Ая умолкает, в изумлении открыв рот.

Проследив за её взглядом, я покатываюсь со смеху. Просто не верится! Перед нами Таску – в ультракороткой мини-юбке.

– Хватит! – рявкает он, нервно переминаясь с ноги на ногу. – Штаны мне не подошли! Что тут ещё наденешь?! Тупая дворняга и её проклятое дерьмо!

– Ладно, сестричка, я с тобой, – улыбка Аи не предвещает ничего хорошего. – Только потому, что хочу посмотреть, как этот клоун опозорится на весь мир.

Поездка в Синагаву на машине – изнурительное испытание. Почти каждую минуту приходится останавливаться, чтобы расчистить дорогу. Таску вытворяет немыслимые трюки – то, что он жив, я каждый раз воспринимаю как маленькое чудо. Наконец показался Токийский залив: мы все измученные, грязные и потные.

Чиёко, одетая не как гейша, а как профессиональный участник экспедиции в джунгли, обдувает нас ручным вентилятором и говорит:

– Сейчас мы окажемся вне зоны действия раций. Большая часть Синагавы находится в мёртвой зоне.

Ая, сидящая рядом со мной, кивает и достаёт из рюкзака рацию.

Таску с черепашьей скоростью едет по мосту: слышно, как вода плещется о колёса. От возбуждения меня тошнит. Я совершила ошибку, съев тот онигири. Угроза жизни и еда плохо сочетаются.

– Приём, меня кто-нибудь слышит? – по-японски говорит Ая в рацию.

Звук помех – и раздаётся как всегда радостный голос ото-сана:

– Ая-чан, всё хорошо?

– Да, мы в порядке.

– Нашли школьную подругу Малу?

– Нет, мы решили, что на сегодня поисков хватит. Сейчас едем в Сибую к Рио.

– Ая, я с трудом разбираю, что ты говоришь, – рация рычит, как глубоководный монстр. – Вы в радиусе действия?

– Ты оглох? Мы в Си-бу-е! Спроси маму, она знает, где живёт семья Сато.

Почти слышу, как в голове у ото-сана тикает внутренний детектор лжи… но мы побеждаем.

– Хорошо, но к вечеру возвращайтесь домой. Мама готовит специально для вас особый карри райсу.

– Да-да, – отмахивается Ая, украдкой бросив взгляд на Таску. – Что-нибудь ещё?

– Будьте осторожны, – звук воздушного поцелуя. – До скорого, принцесса!

– Ах, папа! Что за стыд! – она быстро отключает рацию.

– Принцесса? – смеётся Таску, поглядывая в зеркало заднего вида. – Он многого не знает!

– Прости, ты что-то сказал? – ерепенится Ая. – Отвлеклась на твою мини-юбку!

Хочу поблагодарить Аю, но та слишком занята обменом колкостями с Таску, поэтому я даже не пытаюсь. Вместо этого закрываю глаза, представляя, как пройдёт встреча с таинственным Кайто Каваками. Будет ли там Кентаро?

– Конечная остановка, – объявляет Таску, вытаскивая ключи зажигания из «Рендж Ровера». – Отсюда поплывём на лодке.

Трясу головой, приходя в себя, и выглядываю в окно: впереди возвышается стена из тёмно-синих высоток, зловещих и пугающих. Облако дыма, будто демоническая сутана, обволакивает верхушки гигантских зданий, кажется, что их стальные тела притягивают тёмную материю. Из глубин мрака вырастает единственный небоскрёб, властный и грозный. Олимп зла. Не знаю, почему, но уверена, что это жуткое строение – цель нашего путешествия.

И точно. Чиёко указывает на крышу небоскрёба:

– Каваками живут в пентхаусе в башке Раион.

Испуганно вздыхаю.

– Не хочешь дать заднюю, Розовая Шляпа? – спрашивает Таску.

– К-конечно, нет.

– Отлично, тогда я займусь лодкой.

Он открывает дверь. Раздаётся всплеск.

– Вылезайте осторожно. Вода…

– По колено, – фыркает Ая, самоуверенно выбираясь из машины.

Таску скользит взглядом по мутному бульону:

– …Полна смерти и несчастья.

Навстречу текут липко-влажные струйки тумана, в воздухе жутко воняет гнилью. Надувная лодка скальпелем рассекает зеркальногладкую поверхность воды. Тишина такая плотная, что мгновенно поглощает любой звук.

Таску за штурвалом, Чиёко стоит на носу лодки на коленях с длинным деревянным шестом – расчищает путь. Мы с Аей сидим посередине, уныло разглядывая пепельносерый бульон. Под водой то и дело мелькают странные тени, и я с содроганием думаю, какое зрелище открылось бы нам, если бы вода сбросила эту тёмную холодную маску.

– Не смотри так пристально, Розовая Шляпа, – тихо советует Таску. – В воде утонуло немало людей.

– Можешь воздержаться от комментариев? – шипит Ая, зябко потирая руки.

– Переживать надо не за мёртвых, а за живых, – мрачно замечает Чиёко. – Из-за землетрясения многие люди оказались заперты в домах и отчаянно нуждаются в еде и гуманитарной помощи.

– Она права, – соглашается якудза. – Вот отнимут у нас лодку, тогда начнутся настоящие проблемы.

Беспокойно смотрю на изогнутые стены зданий. Они похожи на глаза гигантских насекомых с бесчисленным множеством граней – и каждое изучает нас, как под микроскопом.

– Таску, осторожно! – кричит гейша.

Якудза стремительно поворачивает влево.

– Ч-что это было? – испуганно спрашивает Ая.

– Гигантский осьминог, питающийся человечиной, – зловеще отвечает Таску.

Она морщится:

– Уверен, что видел не собственное отражение?

Оборачиваюсь и вижу под водой смутные очертания фургона.

– Так глубоко, – шепчу я. – Неужели это всё из-за цунами?

– Да, – произносит Чиёко. – Волна бы схлынула обратно в море, но здесь вода не уходит. Подозреваем, что бухта затонула из-за землетрясения.

– Затонула?

Гейша кивает:

– Население в Токио растёт с каждым днём. Без намывных территорий всем места бы не хватило. Большинство районов в Синагаве и вокруг неё построены на искусственной почве. Огромная ошибка, как оказалось.

– Значит, теперь вся искусственно созданная земля необитаема, – в ужасе констатирую я.

– Природные катаклизмы постоянно показывают, как тщетны наши амбиции, – печально вздыхает Чиёко. – Этот город был символом человеческих инноваций и контроля. Теперь его тело остыло, а нам в очередной раз жестко напомнили, что не мы управляем этой планетой.

– Как думаешь, однажды Токио оправится от случившегося?

– Я уверена, что да, – произносит Чиёко. – В 1923 году Токио разрушило великое землетрясение Канто, во время войны его без устали бомбили. Город – как феникс, будет умирать и возрождаться до скончания времён.

– Мы на месте, – вмешивается в разговор Ая, и на лодку падает мрачная тень башни Раион.

Таску поднимает воротник кожанки:

– Готова, Розовая Шляпа?

– Готова, – отрезаю я. Сердце стучит быстрее.

Каждая линия в башне Раион острая, как нож, каждый угол – выверено чёткий и бескомпромиссный. Всё в этом небоскрёбе излучает гордость и величие. В отличие от других высоток, выкрашенных в матовосиние тона, башня Раион сияет роскошным чернильно-чёрным (прим. редактору: Vantablack – самый чёрный из всех материалов, создан искусственно).

– Здание не ниже двухсот метров, – выдавливаю из себя я. – К-как мне подняться?

Таску указывает на лестницу, совсем незаметную на фоне внушительной башни.

– Забираешься по аварийной лестнице на шестой этаж. Там расположен торговый центр с личным лифтом, на котором доедешь до пентхауса.

– В экстренных ситуациях это лифт разблокируется и воспользоваться им может кто угодно, – добавляет Чиёко. – Он доставит тебя прямо к Каваками.

– Откуда вы знаете такие подробности? – с сомнением уточняю я.

– Ямамото показал нам план здания, – объясняет Таску.

– Как насчёт отключения электричества? – пищит Ая, нервно грызя ногти.

– У башни Раион есть собственный электрогенератор.

– Мы с Таску останемся у лодки, но, если тебе понадобится помощь, дай нам знак, – гейша протягивает маленькую размером с ручку сигнальную лампу. – Посвети в окно, и мы сразу поднимемся к тебе.

– У нас есть оружие, – сообщает Таску.

– Спасибо.

Решительно снимаю спасательный жилет. Ая возится с застёжками, но я твёрдо заявляю:

– Нет. Пойду одна.

Удивительное дело, но она не спорит.

– Хорошо. Но почуяв малейшую опасность, ты сразу же уйдёшь или дашь нам знак – поняла?

– Поняла.

Обняться невозможно – лодку сильно шатает – поэтому мы складываем ладони в сердечко.

Таску направляет лодку к пожарной лестнице и, прищурившись, смотрит вверх.

– Из-за воды сложно сказать, на какой высоте мы находимся. Ты поймёшь, что на правильном этаже, когда увидишь первую табличку «Выход».

– Окно открыть легко, нажми на ручку и всё, – добавляет Чиёко. – Поднимаясь, будь осторожна. Перекладины наверняка скользкие.

Глубоко вздохнув, Ая берёт меня за руку:

– Кентаро очень повезло, что ты – его девушка. Гамбаттэ, Малу-чан. Прошу, береги себя.

– Р-разрешить задать глупый вопрос?

– Всегда пожалуйста.

– Как думаешь, я произведу на отца Кентаро хорошее впечатление? От меня воняет, одежда вся грязная. Лицо жирное… ещё и эта проклятая щербина!

Таску нетерпеливо перебивает:

– Ты ведь носишь это, – он указывает на подвеску, подаренную родителями Коки. – Каваками сразу поймёт, что общается с особенным человеком.

– Не верю, что говорю это, но Таску прав, – подмигивает Ая.

– Мужайся, дорогая! – подбадривает Чиёко, помогая мне встать. – Сосредоточься на миссии и не думай ни о чём другом.

Хватаюсь за первую ступеньку и лезу наверх.

– И ни в коем случае…

Дрожа, жду, что ещё скажет гейша.

– Не смотри вниз.

Спустя пятьсот ступенек, стоя в роскошном лифте, принадлежащем семье Каваками, я замечаю над головой комара. Опьянённый запахом пота, он не обращает внимания на мои попытки отмахнуться. Судя по красному брюшку, комар уже попировал.

– Ну, погоди, – угрожаю я, готовясь его прихлопнуть.

Но передумываю.

– Ты сопровождал меня всю дорогу?

Он восторженно пищит.

– Мне не помешает кто-нибудь, приносящий удачу. Не придётся разговаривать с Дарт Вейдером в одиночку.

Лифт ползёт всё выше и выше – и я нервничаю всё сильнее и сильнее. Прикусив щёку, покачиваюсь с пятки на носок.

Двери открываются. В теле столько адреналина, что я хочу зарычать. Но вместо боевого рёва из груди вырывается почти бесшумное: «Вау».

Рубиново-алый шёлковый ковёр. В конце коридора импозантные двойные двери.

В замешательстве посмотрев на свои мокрые кроссовки, решаю снять их в лифте.

Под аккомпанемент комариного писка на цыпочках иду к дверям. Жму на кнопку звонка: от волнения меня бьёт дрожь.

Раздаётся трель.

Шаги.

Кайто Каваками так же красив, как Кентаро, только в его облике чувствуется какаято несвежесть, из-за чего я невольно вспоминаю о вампирах. Открыв рот, таращусь на высокого мужчину: в одной руке у него стакан виски, в другой сигарета. Халат королевского синего цвета явно дороже всех вещей, которые у меня когда-либо были.

– Чего ты хочешь?

Округляю глаза – даже голос у него как у Кентаро.

Носа касается холодный дым от сигареты: букет лесных ароматов.

– Пришла за едой? Не по адресу. И передай своим дружкам-нахлебникам, что я не банк и не ресторан быстрого питания. Ты – последняя, кому я сегодня открываю дверь.

Мозг у меня начинает работать в штатном режиме.

– Прошу прощения за беспокойства, – с глубоким поклоном говорю я. – Меня зовут Малу. Очень приятно с вами познакомиться.

Японское приветствие оставляет отца Кентаро равнодушным. Он не собирается отвечать на мой поклон.

– Мы с Кентаро учимся в одном классе, – продолжаю я.

Оглядев меня с головы до ног, он уничижительно усмехается:

– Сын правда пытается меня наказать.

Внутри всё сжимается.

– О-он дома?

– Нет, я его не видел.

– С тех пор, как произошло землетрясение? – в шоке спрашиваю я.

– Узнаю акцент, – замечает Кайто Каваками и переходит на немецкий язык: – Моя жена родом из Германии.

– П-понятно.

Он делает затяжку: из ноздрей струится белый дым.

– Она сейчас в командировке.

Опускаю глаза, желая скрыть, что мне известна правда.

– Скажите, Кентаро вам звонил или писал?

– Нет, – его голос звучит хрипло и холодно. – Подозреваю, что он опять пропадает у тех стариков.

Сердце ёкает.

– Вы имеете в виду оба-чан и одзи-сана?

– Оба-чан и одзи-сан? – насмешливо повторяет он. – Отвернулся от собственной семьи и зовёт чужаков бабушкой и дедушкой. Какое убожество, – он залпом опустошает стакан и щёлкает языком. – Девочка, даже не надейся. Кентаро интересуется только собой. Ему даже плевать, жив ли отец, иначе давно бы вышел на связь. Наверное, уповает, что я сейчас гнию в какойнибудь грязной норе. Тогда он уничтожит всё, построенное мной потом и кровью. Вот, чего ждёт этот проклятый щенок!

Кажется, что отец Кентаро совсем про меня забыл. Приложившись к пустому стакану, он извергает жуткое ругательство.

– Столько лет на него потратил, на единственного сына, который ни капли меня не уважает! Кто бы знал, сколько горя он мне принёс!

Кайто Каваками снова смотрит на меня своими тёмными глазами. Его жёсткий голос способен обращать сердца в камень.

– Лучше держись от него подальше и найди парня, знающего, что такое любовь и преданность. Мой сын того не стоит.

Прикусываю губу до крови:

– Большое спасибо за совет, но я предпочту остаться при своём мнении. И, насколько я могу судить, Кентаро потрясающий. А вы – невыносимы.

Он недоверчиво моргает:

– Что, прости?

– Не сомневаюсь, Кентаро хватило бы духу связаться с вами, будь у него такая возможность – чего не скажешь о вас.

– Смотрите-ка, она его защищает. Мило. Всегда думал, что моему мальчику нравятся красивые, а не громкие.

Отец Кентаро снова берёт в рот сигарету, но не дымит. Он замахивается… Я вижу, как мой счастливый комар садится на дверной косяк, и Кайто Каваками жестоко его прихлопывает.

– Ты понятия не имеешь, о чём говоришь, девочка. Что ты вообще знаешь о Кентаро.

– Во-первых, я знаю, где его найти, – дерзко парирую я. – Или вам известно, где живут оба-чан и одзи-сан?

– З-зачем мне это?

– Всё понятно.

Правое веко Кайто Каваками нервно подёргивается:

– Иди домой. Не трать моё время.

Выдержав его взгляд, я отвечаю недрогнувшим голосом:

– Спасибо за терпение, господин Каваками.

– Подожди!

Останавливаюсь.

– Если встретишься с моим сыном, – могущественный Дарт Вейдер выглядит неожиданно одиноким и потерянным в этом чернильно-чёрном королевстве, – пожалуйста, передай ему, чтобы шёл домой.

Как можно быстрее спускаюсь по пожарной лестнице.

– Медленнее, Малу-чан! Берегись! – крики Чиёко заглушают громкую какофонию мыслей.

Я ползу вниз: от ударов сердца сотрясается вся башня Раион.

– Я знаю, где он! Знаю, где Кентаро!

– Осторожно, не поскользнись!

– Я навестила не ту семью! – мои крики эхом отражаются от стеклянных стен. – Это не дом Кентаро! Какая же я глупая!

Спустившись, я испуганно замираю.

– Что случилось?

– Присядь, – мягко просит Чиёко, протягивая мне руку.

Принимающая сестра рыдает так отчаянно, что лодку качает на небольших волнах. Таску крепко обнимает Аю, уткнувшись лицом в её волосы.

В душе разгорается паника.

– В-в чём дело?

– Ая получила очень грустное сообщение, – шелестит гейша, опустив голову. – Ваша подруга Рио… погибла во время землетрясения.

Шок прокатывается по мне бульдозером.

Хочу броситься к Ае, но Чиёко меня удерживает.

– Оставь их вдвоём. Думаю, они не просто так встретились, – она смотрит на призрачные блики металла в воде. – Лучше возьми весло, пора убираться отсюда. Это злое место.

20

Кизуна

Сижу на футоне, уставясь в темноту. В доме Накано очень тихо. Наконец-то.

Братто Питто, устроившийся у меня на подушке, демонстративно зевает до хруста в челюсти.

– Прости, но сегодня ночью будешь спать один, – шепчу я, гладя его по круглому животу.

Он, кряхтя, потягивается – и в нос бьёт жуткая вонь.

– Боже! Что ты ел на ужин? – задыхаюсь я. – Рагу из чечевицы с тухлыми яйцами и капустным пюре?

Сбежав с футона, вытаскиваю из-под шкафа уже собранный рюкзак.

На часах полпервого ночи.

Волнуясь, облачаюсь в юкату, которую мне подарила Ая перед первым школьным днём. Дезодорант, крем для лица, лёгкий макияж, чтобы спрятать лиловые круги под глазами. Накидываю на плечи плащ Кентаро и надеваю розовую шляпу.

Готова.

Робко подношу к лицу зеркало Майи:

– Знаю, сейчас тебя здесь нет, но ты мне очень нужна. Мы сильны, когда вместе. Сама ведь понимаешь, как мне дорог Кентаро. Я должна найти его, даже если для этого придётся подвергнуть себя опасности.

Дыхание туманит зеркало.

– Кентаро невероятно целуется. Я думала, так бывает только в книжках и кино. До сих пор не верится, что со мной делают его поцелуи. Эти ощущения… хочу снова испытать их, хочу больше, хочу чувствовать Кентаро, так сильно хочу, – я грустно улыбаюсь. – На крыше он признался, что ему всё кажется чудом. Наша встреча, Токио, огни города. Сказал, что настоящие чудеса созданы для таких времён. Тогда я не сообразила, что он имеет в виду, но теперь, надеюсь, поняла. Мы живём в мире, где нет ничего невозможного. Нам по силам воплотить чудеса в реальность, главное – быть мужественными, верить в себя и не сдаваться. И ты тоже в этом участвуешь, Майя. Пожалуйста, помоги мне найти джедая. Эта глава не должна стать последней. Наша история только начинается, – пытливо всматриваюсь в глаза отражения. – Почему ты не отвечаешь?

– Ты разговариваешь с Майей? Отвлекись на минутку, онэ-чан.

Я вздрагиваю.

Харуто, полностью одетый, стоит в дверях и приветственно машет рукой.

– Ч-что?.. – потерянно сиплю я.

– Ая рассказала о твоей сестре-близняшке.

– Я о другом. Что ты здесь делаешь в таком виде?

Он с усмешкой показывает пальцами викторию.

– Я поеду с тобой в Асакусу.

– Откуда ты знаешь? – я раздражённо стенаю. – Дай угадаю. Об этом тоже рассказала Ая.

Малыш кивает:

– Вчера она очень грустила, поэтому ничего не заметила, а вот я обратил внимание, что ты тайком собираешь рюкзак. Сестрёнка закатит истерику, если узнает, что ты ушла без неё.

– Ая потеряла лучшую подругу, – глухо отвечаю я. – Ей нужно провести время с семьёй и друзьями, а не слоняться со мной по Токио. К тому же Асакуса на другом конце города. Никто не знает, что нас там ждёт. Это опасно.

Харуто решительно поправляет лямки рюкзака.

– Не возражаю, если ты хочешь пощадить Аю. Но я пойду с тобой.

– Исключено.

– Я твой брат. Мой долг – защищать тебя.

– Я иду одна. Точка.

– Онэ-чан, ты когда-нибудь слышала о кизуна? – сладко улыбается Хару.

– Нет. Буду рада узнать всё в подробностях – но не сейчас.

– Прошу, позволь пойти с тобой! – он умоляюще складывает ручки. – Пожалуйста, пожалуйста!

Вспоминаю бескомпромиссную Аю с метлой и переключаюсь на эту модель поведения.

– Закрыли тему! – шиплю я. – Как старшая сестра приказываю тебе немедленно идти спать! Этого разговора никогда не было – ясно?!

Хару глубоко кланяется:

– Так точно.

– И не смей будить Аю!

Он понуро выходит из комнаты… а меня немедленно начинает грызть совесть. Вздохнув, решаю, что пришло время для побега.

Час ночи – Токио принадлежит мне.

Улицы пусты, будто кто-то прошёлся по ним с метлой, поблизости ни души. Никто не знает, где я, никто не пытается меня отыскать. Сейчас, в этот самый миг, есть только я и город.

Небо затянуто тучами, свет телефонного фонарика буравит мерцающие норы в вязкой темноте. Вокруг – таинственная вышина и бездонная глубина. Без миллионов огней Токио превратился в королевство теней. Тишина столь необъятна, что само моё существование воспринимается как шум. Звуки шагов, усиленные эхом, отражаются домами, от ударов сердца вибрирует асфальт.

Есть во всём этом особая лиричность, а неожиданная заброшенность города – почти поэма, которую читаешь и не понимаешь, зато чувствуешь. В детском задоре срываюсь на бег, представляя себя на крыше ПАТИНКО ЛАВ.

Мы мчимся вниз по лестнице, вместо того чтобы спуститься на лифте. Он со смехом гонится за мной, а я боюсь споткнуться и упасть – от радости, облегчения, счастья. Он настигает меня и проносится мимо, как комета, летит вперёд к морю огней. Я перепрыгиваю через две ступеньки, опасаясь, что прекрасный рыцарь ускользнёт от меня. В глубине души я уверена, что он – пришелец из другого мира. Мира, где живут девятихвостые волшебные лисы, пьяные еноты-бродяги и поедающие мужчин снежные ведьмы.

Он замедляется.

«Попался!» – мелькает в голове.

Он резко останавливается и поворачивается ко мне. Я врезаюсь ему в грудь – и с той же силой он заключает меня в объятия. А в следующую секунду оказываюсь прижата спиной к холодной стене. Расставив руки по обе стороны от моего лица, он смотрит глубоко в глаза.

– Я умру, если сейчас же тебя не поцелую.

– Но ты только что меня целовал, – шепчу я. По телу пробегает дрожь – словно эхо от того, что он так близко.

– Этого мало, – его радужка светится золотом. – Всегда будет мало, – он наклоняется к моему лицу. – Рядом с тобой всё кажется чудом.

– В каком смысле? – затаив дыхание, спрашиваю я.

Он поднимает мою руку.

– Наша встреча, Токио, огни города, – он указывает на мерцающие блики на коже. – Давление, с которым соприкасаются наши губы.

Он отпускает руку, чтобы тут же запустить пальцы мне в волосы и страстно поцеловать.

– То, как твоё сердце бьётся у меня в груди, – жарко шепчет он. – Всё это – чудо. Настоящие чудеса созданы для таких времён.

Приподнимаюсь на цыпочках… Но он отрывается от моих губ и целует шею. Ошеломлённо хватаюсь за плечи Кентаро, вдыхая дурманящий запах его волос. Внутри вспыхивает желание – невероятно прекрасное и невероятно мучительное.

– Что ты делаешь, додзикко? – вдруг спрашивает он, смущённо замерев.

– А? – вижу собственные руки, которыми собиралась развязать пояс на его юка-те. – Я… Эм…

– Хочешь сделать это прямо на лестнице? Перед окном? – сверкает глазами он.

Лицо пылает огнём.

– Я не хотела…

– Не хотела сорвать с меня одежду? А выглядело всё именно так, – на его губах играет опасная улыбка.

– Это вышло случайно! – защищаюсь я.

– Ты хотела увидеть меня голым ещё в онсэне.

Возмущённо отвожу взгляд:

– Вот ещё, мечтай! Скорее этого хотел ты!

Наклонившись, он хрипло шепчет:

– Можем поехать в отель любви.

– Не начинай! – шиплю я.

Запрокинув голову, он громко хохочет.

Скрещиваю руки на груди, невольно усмехаясь.

– Я тоже хочу этого, додзикко. Очень, – он смотрит мягко и проникновенно. – Но сперва я докажу тебе, что прелюдии не переоценены.

– ПРЕКРАТИ НАДО МНОЙ НАСМЕХАТЬСЯ, ТЫ…

Он целует меня и, смеясь, убегает.

До перекрёстка Сибуя я добираюсь к половине второго ночи. Очень боюсь перебудить весь дом, заявившись к якудза в столь поздний час. Но есть и другая причина, по которой я решила навестить перекрёсток – жажда увидеть это особенное место. Здесь всё началось. Здесь я впервые почувствовала себя не чужачкой – гайдзин – а той, кто после долгих поисков наконец-то обрела дом.

Знаменитый перекрёсток тёмен и заброшен. Улицы сильно пострадали, повсюду валяются разбитые автомобили и обломки зданий. Иду по пешеходному переходу в странном потрясении. Ни в одном уголке мира отсутствие звуков, света и людей не выглядит так же нереально, как на перекрёстке Сибуя.

Я отчётливо помню, как переходила пёстрый, шумный, мигающий перекрёсток вместе с Аей, Рио, Момо, Хироки и Мотоки, и ту глубокую радость, которую тогда испытала.

Рио. В памяти вспыхивают её слова: «Приходи сюда, если кого-нибудь ищешь. Приходи сюда, если хочешь, чтобы тебя нашли. Все дороги сходятся на перекрёстке Сибуя – таков закон природы Токио».

Разум отчаянно отказывается признавать, что жизнерадостная девчонка-ниндзя мертва. Это всё временно, просто кошмар, и совсем скоро я проснусь. Возможно ли вообще когда-нибудь осознать, что больше никогда, ни при каких обстоятельствах не увидишь человека? Что это не временное отсутствие, а недостижимость, которую нельзя исправить или отметить. Наверное, нет. Сердце всегда будет желать возвращения любимого человека. Невозможно представить себе смерть, поэтому близкий продолжает жить внутри нас, а мы вечно его ждём.

Но однажды ожидание станет легче, тоска – нежнее. И мы осторожно напомним сердцу, что даже во мраке найдётся место любви.

Статуя Хатико: глаза у меня наполняются слезами. Вокруг акита-ину – тысячи записок с именами погибших во время землетрясения. Возлюбленных, чьё возвращение всегда будут ждать в этом месте, символизирующем вечную преданность. Среди имён горят оплывшие горячие свечи.

Выключив фонарик, я созерцаю представшую картину: трогательную, прекрасную и ужасно печальную.

Тихо всхлипывая, снимаю рюкзак и кланяюсь статуе. Между лап лежат бумага, карандаши, свечи и зажигалка.

– Я никогда вас не забуду, – шепчу я, кладя рядом с Хатико собственную записку.

Майя.

Рио.

Вдруг взгляд цепляется за одно имя… И меня обдаёт могильным холодом.

Кентаро Кава…

– Н-нет, – выдавливаю из себя я. Сердце норовит проломить рёбра. – Нет! Нет! Нет!

Крики тонут в тишине, пропитывая её чистейшим ужасом.

На четвереньках бросаюсь к бумажке, тускло мерцающей в свете свечи.

– Пожалуйста, нет, нет… – всхлипываю я, отскребая застывший воск от бумаги.

Кентаро Кавами.

Я забываю, как дышать. Меня трясёт, трясёт так сильно, что челюсть сводит судорога.

«Кентаро Кавами», – читаю я снова и снова, пока иероглифы не расплываются из-за капающих на записку слёз.

Несмотря на огромное облегчение, продолжаю рыдать. Четыре символа чуть не отобрали у меня Кентаро. И тогда я, несомненно, разбилась бы, будто стакан, попавший под молоток.

С трудом встав, приклеиваю стикер ПАТИНКО ЛАВ на пьедестал статуи. Глажу Хатико и тихо прошу:

– Пожалуйста… Пожалуйста, помоги найти его.

Сижу на ступеньках магазина Акамуры, погружённая в беспокойную дремоту. Дверь неожиданно открывается с заунывным пением.

– Розовая Шляпа, сейчас глубокая ночь! – хрипит Таску, от испуга роняя сигарету изо рта.

Зевнув, бормочу:

– П-прости, не хотела будить вас так рано.

– Что стряслось? – тревожится он. – Ая в порядке?

– Не переживай, – слабо улыбаюсь я. – Она дома в кровати.

– Прекрасно, – Таску поднимает сигарету и закуривает. – Ты тайком сбежала из дома?

– Не могу ещё раз подвергнуть Аю опасности, – киваю я.

– Как она?

– Не очень.

Он со вздохом садится рядом.

– А сама-то? Как себя чувствуешь?

– До сих пор не верю в случившееся, – тихо признаюсь я. – Так хочу, чтобы землетрясение не произошло. Хочу, чтобы Рио ожила, а Кентаро… оказался здесь, со мной.

– Нам всем этого хотелось бы. Однако необычные времена рождают необычных людей. Это землетрясение, каким ужасным бы оно ни было – наша судьба. Теперь у нас появилась возможность получить силу, доступную лишь немногим. Поверь, Розовая Шляпа, благодаря этому испытанию ты сильно выросла.

– С-спасибо, Таску-сан, – лепечу я, очень тронутая.

С сигаретой в руках, он смотрит в темноту.

– Всё готово. Возьмём три машины: мой спорткар и два «Ленд Крузера». Ямамото привлёк нескольких человек. Путь в Асакусу неблизкий, никто не знает, что творится на улицах. Повезёт – прорвёмся.

– А ты потерял кого-нибудь из-за землетрясения? – осторожно интересуюсь я.

На мгновение Таску перестаёт дышать.

– Да, дядю и тётю. Маленький двоюродный брат тяжело ранен и лежит в реанимации, – он кашляет, борясь со слезами. – Да… И мой лучший друг пропал.

В Японии так не принято, но я всё равно крепко сжимаю руку Таску.

– Мы отыщем Кентаро, обещаю.

– Бродить по улицам Токио ночью опасно, – наконец, замечает Таску, смущённо прочистив горло. – В следующий раз позвони кому-нибудь из нас – поняла?

– Поняла.

– Но она была не одна.

Я испуганно вскрикиваю, когда из ниоткуда возникает Акамура.

– Спятил, старик? – возмущается Таску. – Сколько раз тебе говорили не подкрадываться?!

В магазинчике сердито лает собака.

– Круто, из-за тебя придётся снова убирать за Помпомом!

Бородатый реликт дарит нам беззубую улыбку.

– Пойдём внутрь и немного поспим перед дорогой, – мрачно предлагает якудза, помогая мне подняться на ноги. – Ты тоже идёшь, Ака…

Проследив за его взглядом, удивлённо ахаю. Старика и след простыл.

В половину восьмого утра Помпом запрыгивает на диван Честерфилд и будит меня настойчивыми собачьими поцелуями. Потягиваясь, зеваю… и королевский пудель облизывает мне рот. Отплёвываясь, сажусь прямо и ругаю Помпома:

– Помпом, я не Хаи Гранто! Сидеть!

Собака смотрит на меня, виляя хвостом. Заметив на нём подгузник, я хрипло смеюсь.

– Доброе утро, Малу-чан! – щебечет Чиёко, лавируя между носками и галстуками с подносом в руках. – Я приготовила тебе кое-что подкрепиться. Рис с супом мисо.

– Спасибо, звучит здорово, – улыбаюсь я. Кто бы подумал, что однажды я буду радоваться японскому завтраку.

На Чиёко чёрный комбинезон: она похожа на опасную версию женщины-кошки.

– Ты сегодня с нами? – жуя, спрашиваю я.

– Конечно, мы все едем, – отвечает гейша. – Чем нас больше, тем выше шансы спокойно добраться до Асакусы. К тому же мы из принципа не пустим тебя одну.

– Из принципа?

– Кизуна, – многозначительно произносит Чиёко.

Помпом вдруг навостряет уши и скептически гавкает.

– Надо же, не знала, что мы кого-то ждём.

Королевский пудель решает, что стоит устроить скандал… Истеричный лай смешивается с успокаивающими мантрами Хаи Гранто и ругательствами Таску.

– Ешь спокойно, дорогая, я посмотрю, кто там, – с этими словами Чиёко, обутая в высокие ботфорты, уходит.

Черпаю ложкой тёплый суп мисо и поглядываю на телефон. Новых сообщений нет – значит, Хару меня не сдал. Набираю номер Кентаро, который выучила наизусть, и прислушиваюсь с бешено стучащим сердцем.

Тишина.

Со вздохом поднимаюсь, разглаживая юкату. Джедай найдётся в Асакусе – или меня постигнет очередное огромное разочарование?

Что я буду делать, если поиски не увенчаются успехом?

Неожиданно слышу, как несколько голосов выкрикивают моё имя. Нахмурившись, пробираюсь к выходу через разбросанные по полу диковинки.

Увидев, кто стоит в дверях, я с визгом подпрыгиваю.

– Не дайте себя обмануть, – ворчит Ая, скрестив руки на груди. – Она подлизывается, потому что знает, как я зла.

– Привет, Малу-чан, рад тебя видеть! – восклицает Мотоки, кланяясь.

– Взаимно! – пищу я. – Момо, Хироки, и вы здесь!

– Ая сказала, что тебе нужна помощь, – улыбается Момо.

Хироки показывает два растопыренных пальца и добавляет с усмешкой:

– И мы никогда не бросим тебя в беде, Малу-чан!

Оборачиваюсь к Ямамото:

– Это мои друзья, Момо, Хироки и Мотоки. Мы учимся в одном классе.

Босс якудза кивает:

– А кто этот малыш?

– Харуто, мой младший брат, который никогда не делает, что ему говорят, – я неодобрительно качаю головой.

– Прости, онэ-чан, я не мог иначе, – театрально вздыхает Хару. – Мой долг – защищать тебя.

Недовольно прищуриваюсь, хотя сердце взрывается от благодарности.

– Смешно, что ты надеялась отправиться в Асакусу без нас, – поджимает губы Ая.

– Я думала… ну… Рио, – бормочу я.

– Кизуна! – страстно вскрикивает Ая. – В такие времена самое главное – держаться вместе. Мы одно целое, связаны общей судьбой и дружбой. Кизуна – это единство, солидарность, доверие. Мы не останемся в одиночестве, даже когда жизнь будет трястись в зоне турбулентности. Рио хотела бы, чтобы сегодня мы поехали в Асакусу вместе с тобой.

– Не хотела подвергать вас опасности…

Ая складывает пальцы крестом.

– Гораздо опаснее находиться врозь. Вместе мы позаботимся друг о друге. Вместе мы сила.

– Тяжело это признавать, но Ая права, – ворчит себе под нос Таску, стоящий рядом с Ямамото, жуя зубочистку – жуткое клише.

– Позволь друзьям отправиться с тобой, Малу-чан, – сияет Чиёко. – Нам пригодится любая помощь.

– Ладно, – бросаюсь к Ае на шею, притягивая в объятья Харуто, Момо, Мотоки и Хироки. – Спасибо. Я бесконечно рада, что вы со мной.

– Столько новых друзей, Помпом, да-да-да! – радуется Хаи Гранто, поднимая гигантского королевского пуделя на руки, будто ребёнка. – Столько новых ушей для облизываний и покусываний, да-да-да!

Вдруг Хару выскальзывает из моих рук и, нервно мигая, подходит к Ямамото:

– В-вы – большой оябун?

Носорог смущённо хмыкает:

– Он самый, маленький человечек.

Раскрыв рот, Хару глубоко кланяется.

– Умоляю, сделайте из меня якудза! – он обнажает живот, на котором ручкой намалёваны татуировки. – Я самый быстрый и сильный в классе! А ещё у меня есть подружка, ей целых одиннадцать лет! Моё предназначение – стать самураем города!

Ая язвительно смеётся, кинув в него правым ботинком.

– Пусть у тебя сначала волосы на груди вырастут, пупс!

– Эй! Не позорь меня! – вопит Харуто, болезненно потирая поясницу.

Ямамото взрывается смехом:

– Ладно, карапуз. Устрою тебе сегодня ускоренный курс по становлению якудза, раз ты так хочешь.

21

Кутисабиси

Мы распределились по трём машинам: Ямамото, Чиёко, Мотоки, преисполненный решимости Харуто и я возглавляем колонну на мощном внедорожнике. Следом в не менее массивном «Ланд Крузере» сидят Хаи Гранто, Акамура и трое человек, привлечённых Ямамото для нашей операции. Их зовут Такао, Дайки и Кёхей. Разумеется, Помпом тоже на борту. Королевский пудель высовывает голову в окно, и его локоны развеваются на ветру кудрявой вермишелью. Третья машина – неоново-зелёный спорткар Таску. Молодой якудза за рулём неистово жестикулирует, сидящая на пассажирском сидении рядом с водителем Ая машет руками. Остаётся гадать, они постоянно спорят или беспрерывно флиртуют. Зато ясно, как день, что они неразлучны. На месте для питбулей расположились Момо с Хироки, с присущей питбулям бдительностью наблюдающие за попутчиками.

Чем дальше от Синдзюку, тем чаще приходится останавливаться. Между районами Иидабаси и Суйдобаси участок дорог закрыт рамными лесами. Всё время до обеда мы расчищаем трассу от громоздких железных каркасов.

Чуть позже мы натыкаемся на перевернувшийся грузовик. Ехать дальше невозможно. Ямамото выбирает объездной путь, но и тот обрывается гигантской воронкой.

Вернувшись к многотонному грузовику, мы прикрепляем его тяжелеными железными цепями к двум внедорожникам. Ямамото и Хаи Гранто давят на газ, а все остальные толкают грузовик. Спустя несколько часов изнурительной работы нам удаётся сдвинуть этого бегемота на полметра вправо. Проезжаем через отвоёванный коридор с радостным ликованием и громким лаем.

– Что такого крутого в этом типе? – устало и слегка ядовито интересуется Мотоки, когда мы снова движемся в сторону Асакусы.

Прежде, чем я успеваю открыть рот, Хару заявляет:

– Кентаро целовал Малу так, как бывает только в книгах и фильмах.

– Неужели, – смущённо хихикает Мотоки. – Это всё объясняет.

Я давлюсь воздухом, стремительно краснея.

– С каких пор ты понимаешь немецкий язык?

– Приложение-переводчик, – гордо улыбается Хару.

– Ещё раз увижу, как ты греешь уши, получишь!

– Видите, большой оябун, я бесшумен, будто тень, и мастерски подслушиваю разговоры своих сестёр. Можете использовать меня как шпиона!

Босс якудза издаёт сдавленный смешок:

– Роскошная идея, карапуз! Начнём прямо завтра?

От воодушевления глаза Харуто чуть не выскакивают из орбит:

– Правда? Вы позволите?..

– Конечно! Мне срочно нужен шпион в Северной Корее.

– С-северной Корее? – повторяет Хару тонким, как ниточка, голосом.

– Ты маленький, сумеешь легко проскользнуть через границу.

С усмешкой оборачиваюсь к братишке:

– Верно, ты маленький. И бесшумный.

– Будто тень, – посмеиваясь, добавляет гейша.

– Наверное, лучше подожду ещё несколько лет, – поникнув, лопочет Хару. – Мама с папой будут страшно по мне скучать.

– И сёстры тоже, – киваю я, ущипнув его за ногу.

– И особенно твоя подружка! – хмыкает Мотоки. – Ещё раз, сколько ей лет?

– ОДИННАДЦАТЬ! – кричим мы хором, будто стреляя из пистолета.

Останавливаемся передохнуть северовосточнее квартала Отяномидзу. Обычно через извилистый лабиринт домов, мостов и железнодорожных путей текла Кандагава, но ко всеобщему разочарованию от живописной реки остался лишь тонкий слой грязи. Разноцветные дома и арочные мосты над вокзалом напоминают зелёные детальки лего. Хотя Отяномидзу не так сильно пострадал от землетрясения, работы по разбору завалов здесь идут полным ходом.

Мы сидим в тени деревьев гинкго и едим рис с обжаренными во фритюре яичными рулетиками. Ая, Момо, Мотоки и Хироки потягивают пиво Асахи и вспоминают всё, что пережили вместе с Рио. Хару развлекает босса якудза неуклюжими каратэ-приёмами, а Хаи Гранто, напевая, подпиливает Помпому когти. Рядом Чиёко, Таску и другие якудза изучают план города. Старик Акамура сидит в сторонке и сосредоточенно смотрит вдаль. Наверное, он на страже.

Мне тяжело вникнуть в разговоры, потому что мыслями я давно уже в Асакусе. Думаю о том вечере в Буто, пытаясь восстановить в памяти путь, которым Кентаро вёл меня по запутанным улочкам. До этого главной задачей было добраться до города-храма, но теперь, когда мы всё ближе и ближе к нему, я переживаю, смогу ли отыскать дорогу к перевёрнутому домику оба-чан и одзи-сана.

Потерявшись в мыслях, жую обед. Единственный вкус, пробивающийся сквозь туман сознания – это грусть. Всё отдам, только бы снова ощутить на губах поцелуй Кентаро. Здесь это называют кутисабаси: одинокий рот, который ест и ест, не чувствуя голода, потому что его сердце полно тоски. Больше всего на свете мой рот желает Кентаро.

Перед отъездом Ая поднимает стакан и торжественно произносит:

– За Рио!

Все следуют её примеру, почтительно опуская головы. Наблюдаю за этими удивительными людьми. Они совершенно разные, но преследуют общую цель – помочь мне. На глаза наворачиваются слёзы. Уверена, на всём белом свете никто не умеет дружить так глубоко и самоотверженно, как японцы.

Неподалёку от района Акихабара на пути попадается блокпост, охраняемый десятком полицейских. Один из них раздражённо машет нам, и Ямамото отвечает миганием фар. На полицейском синяя форма, высокие сапоги со шнуровкой и чёрная кепка. Сразу бросается в глаза, что он хорошо вооружён.

Боковое стекло только опускается вниз, а он уже яростно отчитывает босса якудза. Я разбираю отдельные слова, но полицейский, брызгая слюной, постоянно твердит слово абунай, что значит опасный. Ямамото долго молчит, слушая горячую речь полицейского, а затем откашливается и произносит два слова: свои имя и фамилию. Эффект потрясающий. Полицейский с усердием отбивает поклоны – я уже боюсь, что он оставит вмятину на машине. Он кланяется снова и снова, смиренно умоляя о прощении. Босс якудза машет рукой, и полицейский стремительно убегает к отряду.

К нам подходит пожилая женщина-полицейский, Ямамото вылезает из машины и встречает её с распростёртыми объятиями. Она с дружелюбной улыбкой кладёт руку ему на плечо. Седые серебристые волосы убраны в строгий конский хвост, чёрный китель украшен золотыми значками. Я прислушиваюсь, но Чиёко закрывает дверь машины.

– Что творится снаружи? – тихо спрашиваю я, не отрывая взгляда от полицейской.

– Скоро выясним, – отвечает гейша.

– Звучит тревожно.

– Верь Ямамото. Он всегда знает, что делает.

Спустя пять минут босс якудза жестом просит нас выйти. Мы толпимся перед прозрачным домиком, на котором написано ко-бан (японское слово, переводящееся как полицейская станция).

– У меня две новости: плохая и очень плохая, – ровным голосом говорит Ямамото. – Первая новость, все дороги в районе, ведущие к Асакусе, перекрыты. Нам придётся много часов ехать в объезд. Попробуем со стороны Уэно. Даже комиссар полиции Нишисан не знает, что там происходит. Вполне возможно, что мы столкнёмся с огромными трудностями.

– А очень плохая новость? – мрачно интересуется Таску.

– Комиссар Ниши-сан любезно поделилась пропуском на проезд через Акихабару.

Ая озадаченно хмурится:

– Это ведь хорошая новость?

– Дорога свободна? – озабоченно уточняет Чиёко.

– Да, – кивает Ямамото. – Район относительно не пострадал.

– Это потрясающая новость! – восторгается Ая.

Сердце уходит в пятки.

– Тогда в чём проблема? – допытываюсь я.

– После землетрясения Акихабару взяли под контроль отаку.

Хаи Гранто задыхается:

– Ох, какое несчастье! Помпом, дорогой, ты слышал? Эти паршивые отаку нам совсем не нравятся!

Королевский пудель, тяфкая, мочится на полицейский домик.

– Шарлатаны, вот кто они! Жестокие варвары, да-да-да!

– Комиссар Ниши-сан говорит, что местных жителей удалось обезопасить, но её отряду нужно подкрепление. Отаку превосходят их числом и очень агрессивны.

– Отличная работа, комиссар Нишисан, – благодарит Чиёко с вежливым поклоном. – Когда вам потребуется помощь?

– Мои люди срочно нужны везде. И это надолго, – объясняет комиссар.

– Значит, миссию придётся прервать? – робко спрашивает Момо.

– Нет, – с твёрдой решимостью произносит носорог. – Кентаро никак не выбраться из Асакусы, если он действительно там. Мой долг помочь ему.

– Я с вами! Это не обсуждается! – пылко восклицаю я. – Плевать на этих отаку!

– А зря, – возражает Ниши-сан. – Они убили двоих лучших полицейских.

Поняв, что наговорила глупостей, я шепчу:

– П-простите.

– Я принял решение, – оповещает всех босс якудза. Первым делом он обращается к Чиёко: – Враг знает, что ты – моё слабое место. Оставайся с Ниши-сан, пока я не вернусь. Малыш на твоём попечении.

Он нужен мне для шпионажа в Северной Корее.

Харуто юркает в объятья гейши, и они оба послушно кивают.

– Хаи Гранто, тебе я доверил бы свою жизнь. Позаботься о Чиёко.

– Так точно, – тот делает изящный реверанс.

– Момо-сан, Мотоки-сан, Хироки-сан, Ая-сан, пожалуйста, ждите здесь. Такао присмотрит за вами и защитит в случае угрозы.

Мои одноклассники слабо кивают. Такао, вытянувшись по струнке, отдаёт честь.

– Остальные отправятся со мной, – воинственно и возбуждённо провозглашает Ямамото. – Малу, Дайки, поедете в моей машине! Таску, Кёхей – в спорткаре!

– Не так быстро! – кричит Ая, вставая рядом со мной. – Мы идём в комплекте!

– Слишком рискованно, – заикается Дайки, но Ая мечущим молнии взглядом заставляет его замолчать.

– Раз ему разрешили участвовать, – она кивает в сторону Таску, – то и меня взять можете. Я не такая сильная, как он, зато умнее. И более жестокая.

– Последнее подтверждаю, – комментирует Таску с широкой ухмылкой.

– Делай, что хочешь, – вздыхает носорог.

– А Акамура? – в изумлении оглядываюсь я. – Где он?

– Наверное, уже в машине, – предполагает Таску.

– Он с нами? – недоверчиво спрашиваю я.

– Само собой, Акамура – наш лучший боец.

Ямамото сосредоточенно ведёт «Ланд Крузер» через пёструю вселенную вывесок Акихабары. Об этом районе я только читала в путеводителях, поэтому не знаю, как он выглядел до землетрясения. Здания до клаустрофобии тесно прижимаются друг к другу, похожие на выцветшую жвачку. Уцелевшие витрины ломятся от электротоваров, игровых консолей, плюшевых игрушек, аниме-фигурок. На каждом углу – косплей-кафе, игровые залы, поблёкшая винтажная реклама энергетиков и видеоигр.

– Отаку ведь переводится как нерд, ботаник? – тихо замечаю я. Напряжение так велико, что говорить как обычно, громко, кажется безумием.

Ая, которая тоже едет в этой машине, неодобрительно кивает.

– Верно, они называются нердами, – подтвердил Дайки. По-английски он говорил с запинками. – Но шутить с этими людьми не стоит. Отаку – наши заклятые враги.

– Почему?

– Потому что они – примитивные бандиты, не придерживающиеся правил или кодекса, – вмешивается в разговор Ямамото. – Мы, якудза, поддерживаем порядок, а отаку хотят хаоса и анархии.

– Они действительно так опасны, как сказала Ниши-сан? – не отстаю я.

– Хай, – подтверждает Акамура. Он сидит впереди рядом с Ямамото, держа в руках дубинку Чиёко. Невероятно странно видеть этого старика с оружием, но разум у меня перегружен впечатлениями и отказывается анализировать происходящее.

Ая озабоченно смотрит в заднее стекло.

– Не бойся, Таску и Кёхей едут следом, – с этими словами я обращаю взгляд к окну.

Мы проезжаем какое-то кроваво-красное здание: вдоль стен тянутся стеклянные эскалаторные туннели. На вывеске большими синими буквами написано SEGA. У входа в игровой центр лежит перевёрнутый автомат, а рядом… СИДИТ ГРУППА КУРЯЩИХ МУЖЧИН.

– Проклятье! – рычит Акамура. – Они нас заметили!

Дайки достаёт из багажника пистолет.

Таску сигналит, и спорткар обгоняет нас, визжа шинами.

– Готовьтесь к бою! – командует босс якудза.

– Понял! – кричит Дайки. – Девочки, пригнитесь! Ну же!

Я каменею от страха, поэтому Ая давит мне на голову. Слышу, как Ямамото кричит: «Держитесь!», а затем мощный толчок прижимает меня к сидению.

В считанные секунды мы сносим пилоны и блокпосты, прорываемся через заграждения и перекрытия. Мотор машины ревёт, за нами – клубы дыма. Ая пронзительно визжит, я зажмуриваюсь до белых точек перед глазами.

Воздух прорезают выстрелы.

Ямамото резко поворачивает и вопит:

– Они догадались, куда нам нужно!

– Что делать? – надрывается Дайки. – Их слишком много!

Слышу, как со всех сторон нас окружают машины.

И снова: пэнг-пэнг-пэнг!

Правое боковое зеркало разбивается, несколько пуль вгрызаются в кузов.

Рация рядом с рулём хрипит:

– Они знают, что мы едем в Асакусу! – напряжённым голосом докладывает Таску. – Они перекрыли проезд!

– Их всё больше! – хрипит Ямамото, мчась по пешеходному переходу со скоростью сто тридцать километров в час. – Надо возвращаться!

– Нет! Мне нужно к Кентаро! Пожалуйста! – в панике кричу я.

Снова заговаривает Таску: на фоне слышен свист пуль.

– Кажется, я нашёл не забаррикадированную дорогу!

– Каков план?

Ямамото объезжает знак стоп и лавирует между припаркованными автомобилями. Сметя какой-то продуктовый киоск, он теряет контроль и выкручивает руль.

– Каков план?! – ревёт он.

Мы тормозим перед многоэтажной стоянкой, и Дайки шипит:

– Вылезайте! Живо!

Поняв, что он обращается ко мне, я просто растерянно смотрю на него.

Выпрыгнув из машины, Ямамото распахивает дверь.

– Выходи, Малу! Быстрее!

Только теперь замечаю рядом зелёный спорткар.

– Времени в обрез! Они будут здесь с минуты на минуту! – Ямамото хватает меня за руку и вытаскивает из «Ленд Крузера».

– Нет! Ты сиди! – рявкает он Ае.

– Я с Малу! – голосит она.

– К чёрту, хорошо, но поторопись! – Ямамото толкает нас к спорткару. – Шевелитесь!

Слышится рычание приближающихся машин.

Кёхей проносится мимо и запрыгивает в «Ленд Крузер». Я сажусь рядом с Таску, Ая забирается на заднее сидение.

– Уезжайте – сейчас же!

Кивнув, Таску заводит мотор.

– Дай нам знать, когда окажешься на той стороне! – по щеке босса якудза катится слеза. – Малу, найди Кентаро. Найди его и верни домой.

– Я это сделаю, – дрожа, обещаю я.

Ямамото захлопывает дверь, и Таску вжимает в пол педаль газа. Столько эмоций – может, в сердце всё-таки попала пуля?

– Что мы здесь делаем? – Ая испуганно ёрзает на сидении. – Почему мы на парковке?

– Вы пристегнулись? – спрашивает Таску, ускоряясь.

Проверяю ремень:

– Да, мы пристёгнуты.

– Хочешь выдать нас отаку? – в голосе Аи слышен испуг. Сзади раздаётся гул моторов. – О Боже! Вы слышите?

– Они у нас на хвосте, – произносит якудза, добавляя скорости.

– Я не понимаю! – Ая в отчаянии. – Что, чёрт возьми, ты задумал?

Спорткар всё быстрее и быстрее несётся вверх по пандусу. На поворотах Таску дрифтует.

– Куда ты везёшь нас! – задыхаюсь я. Голос срывается на шёпот.

Таску молчит, сосредоточенно глядя вперёд.

Стрелка на спидометре показывает сто сорок километров в час.

– Проклятье, там они! Прямо за нами! – кричит Ая. – Мы попались!

– Нет, – лицо якудза озаряет победная усмешка. – Я могу то, на что эти лузеры точно не способны.

Мы на крыше парковки. От визга шин в ушах звенит.

Сто тридцать километров в час… сто пятьдесят… сто девяносто…

– Ты спятил? – Аю дико подбрасывает и мотает по сидению. – Хочешь нас прикончить?

Двести километров в час… двести десять…

До меня вдруг доходит, что задумал Таску. Но озарение приходит слишком поздно. Пол исчезает из-под колёс, шорох шин стихает… и мы летим над Токио.

Через несколько секунд мы приземляемся на крышу противоположной парковки, и напряжение растворяется в бесконечной радости. Позади отаку бьют по тормозам – а мы ликуем и кричим в слепой эйфории. Таску стремительно съезжает по пандусу. Не сомневаюсь, что в жизни не чувствовала такого счастья.

– Я выйду за тебя замуж! – визжит Ая и, наклонившись, целует Таску в щёку.

– Это было невероятно, – еле ворочаю языком я. Тело будто сделано из желе.

Таску небрежно пожимает плечами и зажигает сигарету:

– Я же сказал, что они нас не получат.

Оставшаяся часть поездки проходит спокойно. Восточную границу Акихабары мы пересекаем под аплодисменты полиции. Нам сообщают, что группа Ямамото в безопасности и ждёт на базе вместе с остальными. Таску узнаёт о ситуации на дорогах, и мы, попрощавшись с полицейскими, продолжаем путь в Асакусу.

Мы приближаемся к Кентаро. Осталось проехать совсем немного. Всем, что у меня есть, каждым вздохом, каждым ударом сердца умоляю, чтобы джедай нашёлся в Асакусе.

Преисполненная надежд, я приваливаюсь к окну, закрыв глаза, и позволяю себе чуть-чуть помечтать.

22

Доко дес ка?

– Нет, нет, нет, нет…

Силы покидают меня.

Больше не могу дышать, думать. Одна пустота, а там, где её нет – невыразимая боль.

– Нет, нет, нет! – всхлипываю я, падая на колени. Меня будто пропустили через мясорубку. – Нет, нет, нет!

– Уверена, что это тот самый дом? – Ая дотрагивается до моего плеча.

Сбрасываю её руку, не вынеся прикосновения. Слёзы пачкают асфальт тёмными пятнами. Всё кружится, жуткий водоворот тянет меня вниз. Я сдаюсь. Поиски тщетны. Я гналась за призраком. Кентаро мёртв.

Ая не оставляет попыток:

– Этот дом ничем не отличается от других. Наверное, ты перепутала.

Скольжу взглядом по разрушенному домику.

– Нет, оба-чан и одзи-сан жили именно здесь.

– Ещё не вечер, – мягко увещевает она. – Есть шанс, что он где-нибудь на улице.

– Его нет в парке Ёёги! Его нет в Кабукитё! Его нет в Синагаве! Даже отец и Ямамото ничего о нём не слышали! Асакуса была последней надеждой, но Асакусы больше нет! – в отчаянии кричу я. – Кентаро мёртв! Я проиграла! Снова потеряла любимого человека! Потеряла всё!

Задыхаюсь от горьких рыданий. Скорбь холоднее самой суровой зимы расползается внутри, лижет сердце голодными ледяными языками. Не могу больше. Просто не могу.

– ПАТИНКО ЛАВ, в шесть часов. Интересно-интересно, – раздаётся за спиной голос Таску.

– Что ты сказал? – недоверчиво сипит Ая.

Как в замедленной съёмке оборачиваюсь к нему.

Озадаченно моргая, Таску прислоняется к уличному фонарю.

– Я просто прочитал, что здесь написано, – он постукивает пальцем по круглому стикеру, приклеенному к столбу. – Ч-чего вы уставились?

– О Боже, – едва шевелит губами Ая.

Вскочив на ноги, я бросаюсь к якудза. Ноги подкашиваются, земля опасно дрожит. Я словно мчусь на самых безумных и быстрых американских горках в мире.

– Это… это…

– Такой же стикер, как у тебя! – потрясённо вскрикивает Ая. – Это стикер из ПАТИНКО ЛАВ!

– С-совпадение? – с трудом выдавливаю из себя я.

– Нет, невозможно.

В душе встаёт ослепительно яркое солнце.

– Значит?..

Ая испускает громкий радостный вопль:

– Кентаро жив! И он в Асакусе!

– Он ищет меня, – задыхаясь, я глажу пальцами стикер. Из-за слёз почти ничего не вижу.

Таску обнимает нас – и мы трое, ликуя, кружимся в хороводе.

– Ладно-ладно, надо успокоиться! – шипит Ая, легонько встряхивая меня. – Как я поняла, Кентаро приходит сюда каждый день в шесть вечера. Который час?

Таску косится на умные часы:

– Половина восьмого.

– Мы с ним разминулись, – говорю я, сияя, как медный грош. – Ничего страшного, я подожду. Неважно, как долго.

Ая активирует режим детектива:

– Наверное, он тоже расклеил много стикеров. В Асакусе есть ещё какое-нибудь место, связанное с вами?

Думаю я недолго:

– Конечно! «Тануки»!

– Что-что? – хмурится Ая.

– Секунду, – с энтузиазмом вмешивается Таску. – Я знаю этот бар! Кентаро приводил меня туда раза два-три.

– Помнишь дорогу? – я затаиваю дыхание.

Кивнув, якудза указывает прямо.

Внутри бурлит энергия. Каждая клеточка тела горит, всё во мне взрывается от радости и предвкушения.

– Я найду тебя, – шепчу я, переходя на бег.

Чуть позже мы добираемся до жалких останков бара «Тануки» – и на этот раз из груди Аи вырывается яростный крик:

– Не может быть!

Она швыряет камнем в разбитое окно.

– Это проклятое землетрясение ничего не пощадило!

В глубине руин раздаётся грохот, и на нас сыпется фиолетовая штукатурка.

– Давайте отойдём, пока этот чёртов сарай не рухнул нам на головы, – бормочет Таску, туша сигарету об обезглавленную статуэтку Тануки.

Я не свожу взгляда со стикера PACHINOLOVE, который, будто величественное произведение искусства, красуется на потёртой табличке у входа. Дрожащими пальцами касаюсь слов, выведенных рукой Кентаро: семь часов. Тоска рвёт меня на части. В семь часов он был рядом с баром, значит, и сейчас где-то неподалёку. Непостижимо. Джедай совсем близком.

– Доко дес ка? – шепчу я по-японски. Где же ты?

– Почему произошло именно землетрясение века? Как назло! – ругается за спиной Ая. – Всё – в прямом смысле ВСЁ – разрушено! Весь город превратился в руины! Покажите мне хоть одно не пострадавшее место! Покажите место, которое онамадзу не тронул!

– И впрямь жаль, – соглашается Таску. – Я с удовольствием бы сводил тебя сюда поужинать.

– Что? – от удивления Ая осекается. – На свидание?

– Почему нет.

– Хочешь меня куда-нибудь пригласить?

– Ты не в моём вкусе, но… да.

– Ты тоже совершенно не в моём вкусе! – шипит она с едва слышной радостью. – Но… почему бы нет.

– Круто, – нервно откашливается Таску.

Ая смущается:

– Круто.

От разговора этих двоих меня разбирает смех. И вдруг в сознании кометой проносится воспоминание.

– Ая! – резко оборачиваюсь к Ае. – Что ты сказала?

– Знаю-знаю, он якудза – но, кроме этого, он татуировщик!

– Нет, до этого! Землетрясение уничтожило всё, кроме?..

Ая непонимающе хлопает глазами:

– Уничтожило всё – точка. Больше я ничего не говорила.

В высоких залах моего сердца раздаётся голос джедая.

«Храму больше тысячи лет. Он пережил великое землетрясение Канто и Вторую мировую войну».

– ПАТИНКО ЛАВ, шесть часов, ПАТИНКО ЛАВ, семь часов. ПАТИНКО ЛАВ, восемь часов, – будто заклинание твержу я.

– Она спятила? – с сомнением уточняет Таску.

– Нет, – прищуривается Ая. – Думаю, она поняла, где Кентаро.

В груди взрывается сверхновая.

– Таску, который час?

– Хм, почти восемь.

– Точнее? – голос у меня срывается.

– Без трёх минут восемь, – тараторит якудза.

– Надо торопиться! – задыхаюсь я. – Где Сэнсо-дзи?

Подумав несколько секунд, Таску указывает на север:

– Два раза направо, затем налево! За пять минут добежишь.

По спине бегут мурашки.

Направо, направо, налево.

– Ждите здесь! – кричу я и со смехом мчусь в сияющую алым вечернюю зарю.

Я прохожу сквозь деревянные врата, пробираюсь через узкие торговые ряды. Всё кажется чудом: золотой цвет уходящего солнца, мягкая прохлада на коже, терпкий запах позднего лета и храм, похожий на прекрасную мечту, ожидающий меня в конце пути.

Невозможно сказать, я касаюсь ногами земли или лечу. Формы и краски проносятся мимо, а магическая сила тянет меня вперёд.

Наяву вижу, как мы с Кентаро танцуем, как бежим под проливным дождём. Как я падаю на него, и мы почти целуемся. Прорываюсь сквозь воспоминания подобно светящемуся спутнику, возвращающемуся к любимой звезде.

Нио, могущественные стражи храма, наблюдают за мной. Они преградили путь ономадзу, ведь, вопреки здравому смыслу, это особое место землетрясение совсем не затронуло.

Мне разрешено пройти.

Перед ступенями, ведущими в затянутые тенями глубины храма, я останавливаюсь и зову Кентаро по имени.

И вдруг в таинственном мерцании что-то шевелится.

Шаги.

Шорох юкаты, мимолётно коснувшейся пола.

– Кентаро?

Сквозь гулкие удары сердца слышу, как кто-то произносит моё имя.

И появляется он, сияющий фантастический выходец из иных миров: джедай.

– Ты нашла меня, – запинаясь, говорит он таким голосом, будто только что заново родился.

Меня переполняет чистое счастье. Никогда в жизни не чувствовала радости, сравнимой с этой. Никакие слова не опишут наполненность этого мгновения.

Он улыбается, по лицу текут слёзы.

– На тебе та праздничная розовая шляпа.

– В ней ты меня не проглядишь.

– И мой плащ.

– Так ты всегда со мной.

Губы Кентаро слегка подрагивают:

– Это точно не сон?

– Не сон, а чудо.

– Не верится, что ты и правда здесь. Не бросила меня, хотя понятия не имела, жив ли я вообще, – он опускает взгляд на цепочку с серебряным кандзи и сгибается в поклоне, как в нашу первую встречу. – Моя подруга – героиня.

– Я же говорила, что замечу, если ты исчезнешь, – нежно шепчу я.

– Квартал полностью изолирован, – голос Кентаро дрожит от переизбытка чувств и тоски. – Я пытался выбраться, но не вышло. Больше всего на свете я хотел к тебе. Страх, что ты пострадала, сводил меня с ума.

– Я нашла тебя – вот что самое главное.

– Но как? – чуть слышно спрашивает он.

– Кицуна, – многозначительно выговариваю я.

Он задыхается:

– Как же я по тебе скучал, додзикко.

Протягиваю руки и признаюсь:

– Я умру, если ты сейчас же меня не поцелуешь.

За считанные секунды он сбегает по ступенькам, притягивает меня к себе, касается подбородка – и целует.

Эпилог

Кто ищет, тот найдёт дорогу в мир и к самому себе. Кто ищет, тот найдёт край, исполненный красоты и магии значимости. Кто ищет, тот найдёт людей, придающих смысл всей бесконечности сердца.

Кто ищет, тот найдёт вечную любовь.

Прошло три месяца после землетрясения. Я по-прежнему в Токио. Город преобразился. Стал тише, мягче, чувствительнее. Словно дракон, погрузившийся в сон после изнурительной битвы. Раны должны зажить – даже у серебряных гигантов.

Мы все столкнулись с утратой, с болью, более глубокой, чем сама суть мира. Почти каждый житель потерял любимого человека. И с тоской, что сильнее, чем у Хатико, ждёт того, кто никогда не вернётся. И всё же Таску оказался прав: мы стали сильнее – а с новым мужеством приходит новая надежда.

Сегодня Рождество, и в гостиной Накано стоят два богато украшенных свёртка с подарками, содержимому которых позавидовал бы исследователь с Северного полюса: блестящие перчатки, яркие шарфы, пушистые наушники, грелки в виде сердечек и две – кто бы сомневался – розовых шапки с помпонами. Вечером в Токио прилетают мама с папой, и ока-сан с ото-сан тщательно подготовились. Я сама очень рада, что увижу родителей, проведу их по своим любимым местам… и наконец познакомлю с татуированным парнем.

О том, что у меня тоже теперь есть татуировка, они не знают. Никто не знает – кроме Кентаро, Аи, Таску и меня. Мы набили одинаковый рисунок на одно и то же место: круг энсо. Он навсегда сохранит то, что нас связывает. Но круг не замкнут. В Японии верят: в незавершённости кроется сила и красота вселенной. Незавершённость линий символизирует проход на другую сторону, под загадочную лунную тень наших ощущений, где продолжают жить те, кого нам пришлось отпустить. Майя и Рио тоже существуют по ту сторону круга вместе со всеми чудесами, которые мы не в силах объяснить.

Татуировки набивал Таску. Минимум раз в день Ая напоминает, что каллиграфия на моём локте выведена рукой её талантливого, гениального и возмутительно привлекательного друга. Рассказывать Таску, что его считают талантливым гениальным и возмутительно привлекательным, строго настрого запрещено. У Аи тоже всё хорошо: с ноября она работает в собственном ателье при магазинчике Акамуры, и её выдающиеся дизайны стремительно завоёвывают улицы Харадзюку. О новой коллекции кимоно даже написали в газетах, и все академии моды и дизайна борются за её внимание. Я очень горжусь принимающей сестрой.

Ради одиннадцатилетней подруги сердца Харуто отказался шпионить в Северной Корее, зато был избран главным хранителем сокровища Хаи Гранто. Теперь он несколько раз в неделю присматривает за Помпомом. Малыш, бесспорно, любимчик якудз. Время от времени, к вящему удивлению ото-сана и ока-сан, ему преподносят необычнейшие подарки. Неоново-жёлтый горный велосипед с акустическим двигателем (подарок Чиёко и Ямамото) оставить разрешили, а вот ручного королевского питона с цилиндром (рождественский подарок от Акамуры) пришлось немедленно вернуть.

С тех пор, как Помпом переступил порог дома Накано, гормоны у Братто Питто взбесились. Лысый кот-диктатор превратился в очаровательного мурчащего ангела, почитающего за величайшее счастье вылизывать шершавым языком мягкие вьющиеся локоны королевского пуделя. Безволосый тиран и кавалер в подгузниках – самая странная парочка на планете… но разве любви есть дело до правил?

Недавно Кентаро переехал в крошечную комнату над тату-студией Таску. Его отношения с отцом немного улучшились. Они меньше ругаются и больше разговаривают. Дебютная манга Кентаро имела ошеломительный успех, и Кайто Каваками наконец-то осознал, достигнуть высот можно и без бизнес-планов с костюмом. Иногда вполне достаточно изобретательности, силы джедая и щепотки сумасшествия.

На Рождество в Японию приезжают не только мои родители, но и мама Кентаро, медленно идущая на поправку. Завтра Накано приглашают всех в гости, и я безумно переживаю из-за нашего первого ужина в большой немецко-японской семье. Это будет незабываемо. И невероятно – невероятно суматошно.

Через две недели снова начнётся учёба. Мысли о нормальной жизни кажутся чем-то нереальным, но я с нетерпением жду, когда снова увижу учительницу Ноду, Момо, Хироки, Мотоки и всех остальных. Мы будем смеяться и плакать, рассказывать истории о том дне, навсегда изменившем нашу жизнь, исцеляться плечом к плечу, потому что Грааль дружбы сильнее меча тьмы.

А пока я останусь здесь.

Снежинки сверкающими призраками кружатся за окном, крыши высоток увенчаны коронами из неона и льда. Я касаюсь лица Кентаро, желая убедиться, что он правда рядом. Слишком свежи воспоминания о том, каково было не знать, увидимся ли мы снова. Он крепко обнимает меня, заглядывая глубоко в глаза. Лоб у него блестит, дыхание медленно успокаивается. Мы лежим на татами, ещё горя от наслаждения и удовлетворения, которое подарили друг другу.

– Люблю тебя, – шепчет он. Его глаза – золотые чаши с голубыми искрами.

– Люблю тебя, – откликаюсь я. Сердце сжимается от тоски. Мы лежим совсем рядом, но я хочу почувствовать его ещё ближе.

Он указывает на скомканные листы бумаги рядом с подушкой.

– Теперь можно прочитать?

– Ещё нет, – с этими словами я целую его.

Губами чувствую, как он усмехается:

– Додзикко, аппетит у тебя действительно ненасытный.

– Эй…

Кентаро не даёт мне оправдаться, а подминает под себя и отвечает на поцелуй с несдержанной страстью. Мы катаемся по разбросанной одежде, врезаемся в коробки, сносим стопку книг и роняем почти украшенную к Рождеству ёлку.

И я тихо вскрикиваю от счастья.

– Ты дрожишь, – Кентаро заправляет волосы мне за ухо. Его пот капает мне на щёку. – Наверное, надо сделать перерыв.

– Это хорошая дрожь, – улыбаюсь я.

Он целует меня в лоб:

– Приготовлю что-нибудь перекусить.

– Подожди! – я испуганно хватаю его за руку. – Не уходи.

Кентаро с трудом сдерживает смешок:

– Тебе всё ещё мало, додзикко?

Он наклоняется ко мне, и вдруг понимает, что происходит. Его голос звучит низко и хрипло:

– Не бойся, я не допущу, чтобы мы ещё раз потерялись. Я всегда буду здесь, с тобой. Обещаю.

Кентаро привлекает меня к себе, запустив одну руку в волосы, а другой обвив за талию – и вздыхает так чувственно, что я покрываюсь мурашками.

– Мы принадлежим друг другу, додзикко.

Снегопад прекращается, а мы всё лежим здесь, крепко обнявшись, будто так было всегда.

– А теперь разрешишь прочитать? – спрашивает он с тихим смешком. – Или надо ещё постараться, чтобы уговорить тебя?

После землетрясения я начала писать. Истории о любви, красивых полудемонах и таинственном неоновом городе. На сегодня в рукописи больше ста пятидесяти страниц, а я мечтаю однажды стать писательницей. Наконец-то я чем-то увлечена.

Смущённо хихикаю:

– Ну ладно… читай.

Кентаро тянется к листам – и я мельком вижу круг энсо над его правым локтем, прежде чем снова уткнуться ему в грудь и закрыть глаза.

Шорох бумаг в его руках.

Прочистив горло, Кентаро читает:

– «Паника нарастает медленно, но верно. Через пятнадцать минут я встречаюсь с принимающей семьёй у магазина одежды UNIQLO. Судя по гугл-картам, от цели меня отделяют две минуты пешком и сто семьдесят метров. Ничего сложного или совершенно невозможного, но в чём беда: я нахожусь посередине самого загруженного в мире вокзала – а именно в Токио, самом большом городе-миллионнике…»

Кто ищет, тот найдёт.

Благодарности

Истории рождаются в необычных местах, в необычные времена, с необычными людьми, заставляющими испытать необычные чувства. Токио дал мне всё: людей, которых я никогда не забуду, местечки, по которым я и по сей день скучаю, мгновения, которые будут вечно сиять во мне, будто звёзды. «Дождь в Токио» – гораздо больше, чем просто книга. Это признание в любви городу, научившему меня находить дороги, стучаться в диковинные окна, вдохновляться танцующими демонами.

Поблагодарить – счастливо, громко и пылко – хочу своих потрясающих родителей, каждый день дарящих мне бесконечную любовь, веру и защиту.

Дэн, мой волк, твоя любовь – самая прекрасная, какой только можно любить.

Мишель, ты моя сестра. Спасибо, что читаешь каждую страницу. Лишь тебе дозволено видеть мои тексты «обнажёнными».

Особенное спасибо – моей преподавательнице Штефании Хестер, самому классному человеку на планете. Она – настоящая волшебница, гений, смешит меня и вдыхает жизнь в моё удивительное писательское бытие., дорогая Штеффи… эм, хлеб.

От всего сердца благодарю агента Сару Хааг. Ты держала в руках мой нелепый, истекающий кровью, мелодраматический зомбироман и всё равно взяла меня под крыло. Спасибо, что всегда стоишь за меня горой, дорогая Сара.

Спасибо и тебе, любимая Антье Бабендерерде, ты исполняешь мои мечты. Особенно признательна за нашу дружбу, полную магии. Благодарю, что помогаешь мне словом и делом. Ты для меня наставница, путеводительница. Девятнадцать лет ты пишешь мои любимые книги.

П.с. Все места в книге реальны или имеют прототип. Только башню Раион я выдумала. Где находится ПАТИНКО ЛАВ? Пусть это останется маленькой тайной…

Примечания

1

Персонаж из одноименной манги «Детектив Конан».

2

В переводе с английского: смешным кроликом.

3

Мелкий роющий грызун, один из древнейших видов млекопитающих, обитает в сухих саваннах и полупустынях Африки.

4

Международный сигнал бедствия в радиотелефонной связи.

5

Следующая станция Синдзюку.

6

Здесь и далее героиня с некоторыми запинками исполняет песню Fly My to the Moon. Это традиционная джазовая композиция, написанная в 1954 году Бартом Ховардом. В числе прочих джазовых стандартов исполняется разными музыкантами.

7

Тупая иностранки (пер. с яп.).

Content

Ясмин Шакарами
Дождь в Токио

Автор

Пролог

1 Ирассяймасэ

2 Гайдзин

3 Сёганай

4 35°40’40.4»N 139°42’33.6»E

5 Додзикко

6 Кинцуги

7 Ёкай

8 Амэ

9 Гокибури

10 Принцесса Рая

11 ПАТИНКО ЛАВ

12 Кокухаку

13 Усэро

14 Дзисин

15 Ёми – страна мёртвых

16. Юки

17 Новый Токио

18 Тадайма

19 Кайто Каваками

20 Кизуна

21 Кутисабиси

22 Доко дес ка?

Эпилог

Благодарности

Примечания