Алекс-Мари

Семёновы

1

Семёновский дом стоял в самом центре Антеева. Он был огромный, перевезенный по бревнам из дальней деревни еще до войны, и пристроенный со всех сторон новыми комнатами. Семеновские дети жили на одном дворе большой семьей, и, хотя не слишком ладили между собой, но разъезжаться не торопились. Старший Семенов, дед Сергей, был уже стар, на удивление бодр. Бывало, выходил из дома, проходил по центральной улице, и возвращался к своему двору. Высокий статный старик, без намека на дряхлость, всегда чисто выбрит и аккуратно одет, он держал своих домочадцев в том упорядоченном состоянии, какое только возможно среди разношерстной родни. Жену свою, Анну Петровну, Анюту, как он называл, схоронил он давно, и с тех пор мало что его могло порадовать. В деревне его хоть и уважали, но недолюбливали и побаивались, называли колдуном и считали что ему больше ста лет. Это было от того, что все жители Антеева были моложе деда Сергея, не помнили его ни молодым мужчиной, ни тем более парнем, а только суровым седым стариком. Кроме того, дед Сергей всегда ходил с черной палкой, мудрено закрученной, похожей на сплетение змей. Этой палки боялись все собаки, и мальчишки, которым он этой палкой, бывало, грозил.

В то летнее утро ближайшие соседи Семёновых были разбужены громкими криками с семеновского двора. Как всегда, ссорились младшие семеновские внучки, Ольга и Настя. Ольга уже пять лет как закончила школу, выучилась в сельскохозяйственном техникуме на ветеринара, профессию очень нужную в деревне, и спокойно работала в местном хозяйстве. Замуж она не выходила, все знали, что она ждет Антона, своего одноклассника. Антон после школы уехал в город, поступил в институт и в деревню возвращаться не хотел. Наезжал он к родителям редко, но каждый раз, когда появлялся, Ольга расцветала на глазах. Он неизменно привозил ей мелкие подарки, и они гуляли до утра. Потом Антон уезжал, и Ольга опять тускнела и с удвоенной силой принималась за работу. Казалось, тяжелым трудом она хотела отвлечься.

Настя, младшая из сестер, хорошенькая, худенькая, высокая, с длинными светлыми волосами, была самой стервозной из родни. Она любила закатить истерику, зная, что ей не попадет. В детстве очень болезненная, она привыкла к всеобщему вниманию. Окончив школу, Настя поступила в медицинское училище и следующий учебный год был для нее последним. Учиться ей не хотелось, но та свобода, которая наступила при отъезде из родного дома, нравилась, и Настя понимала, что если бросит училище, то родители не позволят ей просто так жить в городе. Поэтому она исправно посещала занятия, особо не старалась, но природная память и сообразительность выручали ее, и она была далеко не последней по успеваемости.

Итак, визги и крики разносились на полдеревни. Сестры не ладили с самого детства, маленькая Ольга однажды чуть не утопила годовалую Настю в бочке с водой, и до сих пор Настя при каждом удобном случае припоминала грех детства сестре.

– Да пошла ты, знаешь куда?! – Настя красная, вся в пятнах наступала на сестру. – Ты меня уже достала! Сколько можно твое нытье слушать! Тебе надо, ты и убирай. А мне и так хорошо!

Ольга стояла посреди двора с веником в руках и оборонялась им от Насти.

– Да ты всю жизнь живешь как гостья в доме! Ой, не трогайте Настеньку, у нее головка болит! Не заставляйте Настеньку, у нее температура! Вечно больная! Ты лентяйка просто, вот и все!!! И зачем только мама тебя родила, лучше бы одного Артёма!

– Так надо было утопить меня, что же ты плохо постаралась?! – Настя достала свой любимый козырь.

Ольга вспыхнула, бросила в сестру веник и убежала в дом.

Наталья, мать крикуний, в это время замешивала тесто в летней кухне, все слышала, но не вмешивалась. Развести скандалисток она не могла, поэтому предпочитала быть наблюдателем. На крыльцо вышел Артём, брат-близнец Насти, хорошенький, уже загорелый, худоватый, но мускулистый. Он был на полголовы меньше Насти, хотя и родился первым, но Настя его старшим не считала. Артём был умница, с отличием окончил школу, поступил в радиотехнический институт и уже перешел на третий курс экстерном. В отличие от сестры учиться любил, поэтому по дискотекам не ходил, предпочитая проводить вечера с паяльником и схемами. Но, так как мать строго наказала следить за сестрой, ему иногда приходилось выходить вместе с ней, что очень его огорчало, потому что дискотеки и клубы он считал глупым времяпрепровождением.

– Ну что опять разорались? – Артём зевнул и потянулся. – Даже здесь покоя нет!

– Да, да, Тёмушка, дай-ка ты ей подзатыльник, горлодерке, нет никому покоя от нее! – мать улыбалась, глядя на красавца сына.

Артём, проходя мимо Насти, все еще стоящей в боевой стойке, послушно отвесил сестре по затылку, но увернуться не успел и получил нешуточный тычок между лопаток. Поеживаясь и потирая спину, он пошел в сторону огорода к бочке, умылся с удовольствием и вытерся тут же висевшим стареньким полотенцем.

Проходя обратно, он глянул на сестру, сидевшую на крыльце.

– Тась, ты не оборзела случайно, а? Лёлька тебе не служанка, горшок за твоим величеством выносить не будет.

Настя хмуро посмотрела на него, схватила тут же лежавший веник и умчалась в дом. Как бы не ссорились члены семейства Семёновых, было только два человека, которых воспринимали как почти одно целое. Это были Настя и Артём. Они очень удачно дополняли друг друга, спокойный Артём и активная, шумная Настя. Брат с сестрой никогда не ссорились, в детстве всегда ходили за ручку и играли бок о бок, периодически оглядываясь и проверяя, рядом ли второй. Даже спали они вместе лет до тринадцати, пока мать решительно не расселила их по разным комнатам, отправив Настю в комнату к Ольге. Все были недовольны таким поворотом дел, и часто ночью, под предлогом попить или в туалет, Настя пробиралась в комнату брата и ложилась рядом. Артём во сне привычно пододвигался, и они спокойно засыпали. Самым тяжелым испытанием был их переезд в город. Настя жила в своем общежитии, Артём в своем, квартиру снять им у родителей не было денег, и брату с сестрой проходилось привыкать жить отдельно. Артём перенес разлуку лучше, а Настя стала еще более нервной. Она успокаивалась тогда, когда они приезжали на каникулы в деревню и опять, как раньше, жили в одном доме.

Сейчас, на каникулах, брат и сестра восполняли недостаток общения друг с другом, целыми днями пропадая где-то вместе. Бывало, они уезжали на велосипедах на речку и возвращались поздним вечером, голодные, но довольные. Обычно резкая, Настя в обществе брата успокаивалась, и могла часами слушать все, что он ей говорил. Вот и сегодня, наскоро позавтракав, близнецы вышли во двор и достали из-под навеса велосипеды. Мать, услышав шум, выглянула из-за шторы.

– А куда это вы опять собрались? Помогать кто будет?

Настя привычно фыркнула, домашнюю работу она не любила. Артём ткнул ее в бок и спокойно спросил:

– Что, мам?

Наталья, уже потише, сказала:

– Тёмушка, надо бы картошку помочь отцу прополоть, заросла уже. Да смородина осыпается, сахар купила, варить буду.

– Хорошо, мам, мы ненадолго, туда и обратно, ополоснуться хочется, жара такая с утра.

– Ну хорошо, только приезжайте, не забудьте! Настасья! А ты к деду зайди, звал он, а ты все носишься, дома тебя нет.

Настя остановилась. Дед для нее, впрочем, как и для всех внуков, был чем-то сродни легенде. Он вроде был, а вроде его и не было. Дед жил своей жизнью, не особо пускал к себе в душу, да и в свою половину дома не приглашал.

Их большая усадьба была условно поделена на три части, центральную занимал дед. Когда умерла баба Аня, их мать и тётя Маша, отцова сестра, ходили туда убирать и готовить. Правую пристройку занимала их семья, а в левой жили дядя Илья с тетей Машей и их дети, Димка и Саша. Димка был намного старше и Насти с Артёмом, и даже Ольги, он уехал в город, женился, жену в деревню привозил редко. А недавно вдруг приехал один. Как говорили взрослые, что-то у них там случилось, но Насте было неинтересно, и она не обращала внимания. Кроме Димки была еще сестра Александра, на три года Димки моложе, красивая безумно. Много за ней ходило женихов, своих и приезжих, но она вышла замуж за соседского Игорька, и ради них было затеяно грандиозное строительство, отчего семеновская усадьба приобрела еще один небольшой пристрой, где и поселились Саша и мужем. Вскоре у них родился сын, которого назвали как деда, Сергеем. Когда маленького Сережу привезли домой, даже старый дед приходил посмотреть на тезку. С того момента только малышу было позволено без приглашения приходить к деду. Остальных он звал редко, так как в общении не нуждался.

Поэтому новость, что дед о ней спрашивал, ошарашил Настю. Она почему-то думала, что он, по старости своей, даже и имени ее уже не помнит.

Поговорив с матерью, близнецы прыгнули в седла велосипедов и через лес поехали к речке. Артём уже что-то рассказывал, а Настя все думала о том, зачем ее позвал к себе дед.

– Тём, а правда странно, что мама сказала?

Артём не расслышал сначала, и переспросил, Настя повторила:

– Странно, что дед меня зовет. Зачем я ему?

–Ну не знаю, может поговорить хочет, посмотреть на тебя. А может поругать, что орешь с утра как бешеная, – Артём засмеялся и надавил на педали.

Настя погналась за ним. На речке они долго плескались, плавали оба как рыбы, еще в детстве отец научил, потом обсыхали на берегу, Настя вычесывала из длинных волос запутавшиеся водоросли и про себя ругалась. Давно бы отстригла эти космы, если бы не брат. Он категорически запретил ей трогать волосы, разве только концы подровнять. Для Артёма сестра была идеалом красоты и изменений он не любил. Еле-еле он привык, что Настя начала пользоваться косметикой, ему казалось, что она закрашивает свою красоту неживыми красками.

Посидев еще, они накинули на себя одежду, Настя натянула шорты, а футболку бросила на багажник, и они поехали обратно. Ветер раздувал Настины волосы, и Артём любовался красавицей сестрой. Почти у самой деревни они заметили одиноко шагающего человека, с сумкой на плече. Поравнявшись, увидели и узнали Антона. Остановились, парни по-взрослому пожали друг другу руки. Настя, не слезая с велика, с любопытством смотрела на парня, которого беззаветно любила ее сестра. Он не был каким-то особенным, рыжий, весь усыпанный веснушками, Антон выглядел моложе своих лет. Самыми выразительными были у него глаза – голубые, прозрачные как вода. Антон поздоровался и с Настей, и они пошли рядом, ведя велосипеды. Сумку Антона Артём взял к себе на багажник и Антон шел, потирая плечо.

– Ты надолго? – Артём щурился, глядя в Антонову сторону, потому что с той стороны было солнце.

– Да, думаю на пару месяцев, хочу отдохнуть перед поступлением.

– Поступлением? – Настя сморщила лоб, недоуменно глядя на парня.

– Да, поступаю в аспирантуру, хочу заниматься наукой, – он снисходительно улыбнулся девушке, все знали Настино нежелание учиться чему-нибудь.

– А-а, – протянула она, – а работать когда?

– А это и есть работа.

– А жить где?

– Мне от университета квартиру дают однокомнатную, вот, буду там пока.

– Понятно… к Ольге-то зайдешь? Ждет она тебя.

– Зайду, а как же, – Антон улыбнулся.

В это время они дошли до своих ворот, а Антону надо было еще прошагать пару улиц. Он с кряхтением снял свою сумку, они попрощались и разошлись.

Во дворе ребята поставили велики под крышу, Артём, насвистывая, пошел искать отца, а Настя с внутренней дрожью направилась в дедову половину.

По дороге она вернулась, сняла с багажника футболку, встряхнула ее и надела. Видок был, конечно, не очень, но переодеваться ей не хотелось.

Войдя в двери, она на цыпочках начала пробираться по теплому от солнца полу. В доме было тихо, пахло какими-то травами.

– Деда, это я, Настя, пришла, – Настя от чего-то боялась говорить громко. В это время из кухни неожиданно вышел дед. Настя аж подпрыгнула от неожиданности. Дед был в очках, видимо, только что читал газету.

– Привет, дедусь, – пискнула Настя, назвав деда так, как говорила в далеком детстве.

– Здравствуй, внученька, проходи, проходи, – дед говорил глухим басом, сам шел впереди, Настя плелась за ним.

В большой комнате дед сел на стул у стола, Настя присела на краешек старого кресла.

– Ну рассказывай, внученька, как живешь, все ли у тебя хорошо?

– Да, дедусь, все нормально.

– Ну, а учишься как?

– Хорошо учусь, вот на каникулы приехала, – Настя на всякий случай напомнила, вдруг дед забыл.

– А ты ведь у нас доктором будешь, а? – дед хитро посмотрел на Настю, а она сразу вспомнила, что не прикладывала должного усилия в учебе, зачеты и экзамены сдавала на тройки, то есть доктором она будет так себе.

– Не, дед, фельдшером. На доктора долго в институте учиться надо.

– Ну так это одно и то же. Людей лечить будешь. Это хорошо. Ольга вон зверей лечит, а ты, значит, людей.

Дед помолчал, что-то подумал. Потом снял очки и протянул Насте руку.

– А вот, внученька, глянь-ка, что-то у меня тут болеть стало, не могу понять. Может лекарство какое надо?

Настя держала дедову руку в своих руках и ощущала прохладу сухой старческой кожи. Почувствовав всю ответственность, Настя тщательно осмотрела руку, и тут же заметила около локтя назревающий, вылезающий красным фонарем фурункул. Не удивительно, что дед забеспокоился. Боль, наверно, была адская. Она аккуратно ощупала кожу вокруг набухшей шишки и вздохнула.

– Эх, деда, как же тебя угораздило, – жалостливо проговорила внучка. По-хорошему старика надо было бы в больницу, но Настя почему-то была уверена, что дед откажется.

– Сейчас, подожди! – она посмотрела деду в глаза, и он кивнул.

Настя выскочила из дедовой половины и рванула к своему дому. Вбежав в комнату, она нала коробку с лекарствами и стала рыться в ней. Увидев нужный тюбик, Настя с облегчением вздохнула. Прихватив бинт и лейкопластырь. Она кое-как засунула коробку обратно и так же бегом вернулась к старику.

Дед по-прежнему сидел на плетеном стуле. Казалось, ее суета веселила его, хотя вида он не подавал. А внимательно наблюдал за действиями внучки.

Настя открутила крышку тюбика, на всю комнату распространился неприятный запах. Она смазала воспаленную шишку, прижала свернутым прямоугольником бинтом и ловко приклеила лейкопластырь. С удовлетворением осмотрев свою работу она вздохнула и посмотрела на деда.

– Ну вот, – улыбнулась Настя, – повязку не снимай, я потом приду посмотрю.

– Ладно, как скажешь, – дед согласно кивнул седой головой.

– Хорошо, дедушка, – Настя кивнула, – ну я пойду?

– Иди, иди, – дед уже почти повернулся к ней спиной, потом вдруг неожиданно спросил еще раз – все ли у тебя хорошо?

Настя кивнула, и он махнул ей рукой – иди. Девушка вышла на крыльцо и присела на ступеньку. Тут же на крыльце лежал старый Полкан. Настя не помнила, как появился пес. Когда она начала понимать окружающую ее действительность, Полкан уже был, и ходить она училась, держать за его толстую шерсть. Теперь Полкан уже не играл с ними, а чаще лежал где-нибудь.

– Ну что, Полкаша, как ты тут? – Настя погладила его по голове, пес туда-сюда махнул хвостом, показал, что он ее слышит. Она еще раз погладила его, поднялась и пошла к себе.

В комнате было тихо, Ольга куда-то ушла, Настина кровать так и стояла расправленная. Настя нехотя взяла одеяло, сложила пополам, сверху бросила подушку. Огляделась, на кресле валялось синее покрывало, взяла его, взмахнула вверх и опустила на кровать. Конечно, это было не идеально, как у копуши-сестры, но все же. Она присела на край кровати, идти никуда не хотелось, тем более в огород, где мать с Ольгой собирали ягоды. Мать опять будет ей рассказывать, как должна вести себя девушка, а ее эти разговоры каждый раз бесили. Вообще Настя всегда испытывала чувство неполноценности рядом с сестрой. Ольга была уж очень правильная, гордость родителей. Иногда Насте хотелось специально навредить сестре, подставить ее, и посмотреть, что же будет. Но в какой-то момент она останавливалась, чувствуя, что следующее действие будет уже подлостью.

Однако мелкие пакости она все-таки в отношении сестры совершала. В три года она отстригла ей одну косу, и родителям пришлось подстричь семилетнюю Олю «под мальчика», так она и пошла в первый класс, с одиноким бантиком, торчащим на голове как кочан капусты. Второй бант лежал в шкафу за ненадобностью. В десять лет она взяла первую помаду сестры и раскрасила себя и двух своих подружек. Четырнадцатилетняя Ольга рыдала в голос и обещала убить всех троих, мать стояла в дверях, не пропуская ее, а три маленькие вредительницы хихикали, убегая.

В пятнадцать лет она надела на деревенскую дискотеку лучшее Ольгино платье, весело отплясывала в нем, а позже, возвращаясь домой на мотоцикле, на котором приехал ее кавалер, зацепилась подолом и оторвала пол-юбки. Мать увидела безобразие первая, отлупила Настю нарядом по спине, а потом отвезла его в мастерскую. Знакомая швея подшила так, что если не приглядываться, то и заметно не было, Ольга об инциденте не узнала бы, если бы сама Настя в очередной ссоре не поведала ей.

Сейчас Насте было уже двадцать лет, а сестре двадцать четыре, Настя пользовалась популярностью у молодых людей, Ольга же спокойно жила в ожидании какого-то своего личного счастья. Мать не одобряла Ольгину зацикленность на Антоне, но и не мешала им, только ворчала себе под нос, что «этот балбес» заморочил ее старшей дочке голову, а жениться вроде и не планирует. Настю же она постоянно пилила за разнузданное поведение, частенько закрывала дома, и, даже, привлекала на свою сторону отца, человека миролюбивого, спокойного, но строгого, и в отношении ее, Настиной, девичьей чести, очень дотошного. Ослушаться отца Настя не могла, но злилась всегда на мать.

Еще одним рычагом давления на взбалмошную младшенькую был Артём, который мог тихо и без особого напора остановить сестру. Артёма Настя любила так, как только можно любить свою половинку. И именно он был тем голосом разума, который часто останавливал ее не только вслух, но и внутренне, потому что когда Настя что-то замышляла, она всегда думала, что на это скажет Артём.

Настя все-таки решила пойти и поискать мать и сестру. Делала она это не потому, что ее замучила совесть, а потому что вечером намечалась дискотека, и если ее накажут, то вместо танцев она может получить максимум кино по телевизору. Она вышла во двор, прислушалась. Было тихо настолько, как это может быть в деревне. Квохтали куры, где-то блеяла коза, воробьи оглушительно чирикали, вдалеке был слышен работающий трактор. И все же это была тишина, такая, какой в городе никогда не будет. Среди этих звуков не было ни одного человеческого голоса, ни одного звонка мобильника, ни одной известной и модной песни. Насте в городе было веселее и комфортнее, но тут, в родном доме она отдыхала душой. Только тут она спала как убитая, и утром просыпалась с удовольствием. Здесь не страдала она головными болями, которые ужасно мучили в городе.

Настя вышла в огород и огляделась из-под руки. Сначала она никого не увидела, а потом заметила материну белую косынку за кустами смородины и пошла туда. Она двигалась бесшумно, совсем не собираясь подкрадываться и подслушивать, но, услышав голос сестры, замерла. Мать и Ольга разговаривали очень тихо, Насте стало интересно.

– Олюшка, – сказала мать почти шепотом, – так что там у вас с Антошей-то? Говорят, приехал он, а что-то все еще не зашел.

– Мам, – слышно было, что Ольга улыбалась, – придет он, устал наверно. Мы созванивались с ним вчера.

– Ну так что он, свататься не собирается? Учиться закончил, пора работу искать, да и жену.

– Мам, ну ты прям как бабулька, – засмеялась Ольга, – свататься, жену искать… мы хотели сначала так пожить, привыкнуть друг к другу.

– Да сколько ж можно привыкать, – ахнула мать, – уже шесть лет привыкаете! У Иринки вон, уже дитю пятый год, а вы все привыкаете!

– Мы никуда не торопимся, нам хорошо вместе, – все так же спокойно произнесла Ольга, – вот Антоша устроится, квартиру снимет и будем думать о совместной жизни.

– Доченька, – мать никак не могла успокоиться, – как-то не по-людски это, вместе жить не поженившись. А если детки пойдут? Нехорошо это, – она покачала головой.

– Мамуленька, все будет хорошо, вот увидишь! – Ольга успокаивающе погладила мать по плечу.

Настя смотрела из-за куста, как общаются два ее родных человека, и ей было завидно, потому что с ней мать никогда таких задушевных бесед не вела. Нет, конечно, она ее жалела, когда она, маленькая, болела бесконечными простудами, она помогала с уроками, учила домашнему хозяйству и уходу за собой. Особенно много времени занимало плетение кос на длинных Настиных волосах, мама тщательно прочесывала спутанные пряди, перебирала их, приговаривая «расти коса до пояса, не вырони ни волоса», заплетала в две тугие косы и закрепляла бантами. Она называла младшую дочку красавицей, целовала ее в макушку, и отпускала замучившуюся долгим сидением Настю с ласковым шлепком. Но вот так, по душам, она не говорила с ней никогда. А с Ольгой они часто о чем-то беседовали, тихо хихикали, а когда кто-то подходил, сразу замолкали. Из-за этого создавалось впечатление, что у них есть какая-то тайна. Эта зависть сжигала Настю, ей тоже хотелось сидеть рядом с мамой и Ольгой, сматывать шерстяные нитки в клубок или вязать из этой шерсти носки, кстати, вязала она замечательно, или чистить свежесобранные грибы, сетуя на то, что пальцы потом будут черные, и разговаривать и хихикать вместе с ними. Но они ее не звали, а сама она из-за своей гордости не подходила, и оставалось только злиться и молчать. Вот и сейчас, глядя на этих двоих, в ней зрело раздражение и хотелось ворваться и крикнуть «ага, попались!». Но Настя сдержалась, специально шумно прошла вокруг кустов, размахивая пустым пятилитровым ведром. Мать и Ольга, по своему обыкновению замолчали, Ольга начала быстро срывать крупную смородину и бросать ее в почти наполненное доверху ведро, а мама встала с кряхтением и стала разминать затекшие колени.

– Ну наконец-то, – проговорила Ольга, – мы уж думали ты никогда не придешь.

– Не доставлю тебе такого удовольствия, – парировала ее Настя с села на материно место. Она начала ловко обрывать ветки, быстро-быстро наполняя свое ведерко. Хотя она не очень любила домашнее хозяйство, но делала все быстро и аккуратно, предпочитая поскорее разделаться с этим и забыть. Этот принцип она соблюдала и в жизни, стараясь не останавливаться на неприятных моментах, а побыстрее прожить этот эпизод и идти дальше.

– Так, девочки, – сказала мать, – этот куст дособираете и на сегодня хватит. И чтоб не ругаться, поняли?

Девочки одновременно кивнули. Мать посмотрела на них, покачала головой и пошла в дом.

– Я Антоху видела, – сказала Настя. Ей было интересно, как сестра отреагирует на это. Но на лице Ольги не дрогнул ни один мускул, и Настя в очередной раз подумала, что у сестры проблемы с эмоциями, уж больно всегда она была сдержана. – Он в аспирантуру поступает. Ты знаешь?

– Знаю, – кивнула Ольга, – он давно хотел, боялся, что не возьмут.

– Так ты с ним в город переедешь? А с работы уволишься? – продолжала допрашивать Настя.

– Наверное, – неохотно ответила сестра, – мы не говорили об этом.

Насте подумалось, что для счастливой влюбленной Ольга была слишком напряжена. Она автоматически бросала ягоды в ведро, а мыслями была далеко.

– Лёль, сегодня дискотека в клубе, можно я возьму твою тунику? Ну ту, голубую с принтом? – пришлось переспросить еще раз, потому что Ольга не ответила, и когда она кивнула согласно, Настя обрадовалась и решила, что сестра не такая уж противная.

Быстренько закончив с ягодами и помыв в бочке с водой руки, Настя побежала в комнату и вытащила из гардероба вожделенную одежку и примерила. Посмотрела на себя в зеркало – сидела как влитая. У Ольги была способность подбирать одежду, она могла купить что-то, с виду невзрачное, но, когда это было надето, оказывалось, что вещь выгодно подчеркивает все что нужно и успешно скрывает недостатки фигуры. Поэтому Настя частенько заглядывала в сестрин гардероб, когда с разрешения, а когда и без. Сама Ольга к нарядам была равнодушна, носила вещи удобные и неброские. Настя всегда недоумевала, почему они такие разные и как так получилось, что Ольга совершенно не интересовалась всем тем, чем обыкновенно интересуется молодежь.

2

"Он приехал! Приехал! Приехал…" – эти мысли крутились в голове Ольги с тех пор, как Настя сказала, что видела Антона. Внешне она была спокойна, и даже можно сказать заторможена, то есть выглядела как обычно. Но внутри… Что творилось у нее внутри, знала только сама Ольга.

Всю свою жизнь Ольга прожила в мечтах. Она плохо помнила себя маленькую, совсем маленькую, когда она была у родителей одна, но обрывочные воспоминания, которые то ли память, то ли сон, у нее были. Она помнила, как отец с матерью возили ее в город на елку, и там ей подарили большой синий пакет, в котором лежали конфеты, яблоко и апельсинка. Возвращаясь назад, сидя на заднем сидении, маленькая Олюшка открывала пакет и тихонько нюхала его содержимое. Ей казалось, что это самый прекрасный запах в мире. Время от времени мама поворачивалась к ней, улыбалась и предупреждала, чтобы она не ела конфет, потому что скоро будем дома, сначала нужно пообедать. Но Оля все-таки потихоньку вытащила, развернула и съела маленькую карамельку с клубничным вкусом, а бумажку сунула в варежку. Пока конфета была во рту, она старалась не шевелиться, чтобы не привлечь внимание. И только когда последние сладкие слюни были проглочены, девочка откинулась на сидение и вздохнула, счастливая своим детским счастьем.

Ольга до сих пор обожала запах конфет. Сладкое она не ела, не боясь за фигуру, а просто так, потому что не любила, но запах свежих конфет напоминал ей о том счастливом моменте.

А потом родились близнецы и в доме стало шумно. Кроме того, с рождением детей маленькую Ольгу переселили в отдельную комнату, а ее место около теплого маминого бока заняла вечно ревущая Настя. Артём был намного спокойней, поэтому спал в детской кроватке, но Настя ни на секунду не отпускала от себя маму, теряла ее и ревела громко, пронзительно, от чего сбегались все вокруг. Потом выяснилось, что у Насти пупочная грыжа, а спустя какое-то время на нее надели стремена[1], оказалось, что у ребенка подвывих бедра. Все эти испытания только ухудшали Настин характер, она росла капризной и требовательной. Ко всему этому еще добавились растущие зубки. В общем, первые два года маленькая кричащая девочка полностью занимала все мысли своих родителей. Двое других детей старались занять себя сами. Артём, научившись ползать, частенько преодолевал два порога и приползал к Ольге, она охотно давала ему свои игрушки, развлекала его как могла. Когда дорогу в комнату освоила Настя, Ольга осознала, что дорогие ей вещи нужно прятать подальше. Так у нее появился тайничок – уголок за массивным креслом, куда маленькая хулиганка забраться не могла.

И только вечером, когда малыши были намыты и уложены, мама приходила к старшей дочке. Она ложилась рядом с Олей на кровать и рассказывала ей разные истории, читала книжки и просто поглаживала темноволосую головку дочери. Ей было ужасно стыдно, что она уделяет мало внимания Ольге, но, казалось, девочка все понимала и не жаловалась. Со временем эти вечерние посиделки превратились в традицию, дети росли и становились самостоятельными, а связь между старшей дочкой и матерью крепла день ото дня. Чтобы быть ближе к маме, Ольга старалась всегда находиться рядом, помочь, принести, подать. Она рано научилась вести домашнее хозяйство, что не могло не радовать мать. Все в старшей дочери было хорошо, кроме одного – Ольга была слишком замкнута. Казалось, она совершенно не нуждается в людях. В школе девочка училась неплохо, а вот друзей так и не завела, кроме соседского Антошки, мальчишки смышленого, но шумного и очень озорного.

Что привлекало этих двоих друг в друге, понять было невозможно, но они часто гуляли вместе, Антон скакал вокруг Ольги, а она задумчиво шла, вычерчивая на ходу прутиком что-то на пыльной земле. Часто можно было видеть, как идут из школы эти двое. Иногда раньше из-за поворота было слышно Антошкин звонкий голос, рассказывающий очередную фантазию.

– Оль, слыш, Оль? – то и дело переспрашивал мальчишка. Ольга кивала ему, и он продолжал дальше. Флегматичная девочка выросла в спокойную уравновешенную девушку, а Антон так и остался шустрым и бойким. Ровесники дразнили его за дружбу с Ольгой и обзывали "слышолем", но внешне поверхностный Антон не предавал старой дружбы. Когда дневные прогулки плавно стали вечерними, мать забеспокоилась. Она не понаслышке знала о бойкости деревенских парней, и даже пыталась говорить с дочкой, но Ольга только отмахивалась, и Наталье ничего не оставалось, кроме как наблюдать со стороны. А со стороны было все тихо-мирно. Тем более, Ольга редко задерживалась допоздна.

"Приехал!" Радость, неудержимое ликование заполняло Ольгу. Она почти не глядя обрывала черные крупные ягоды, односложно отвечая сестре. Может быть, пока она тут сидит, он уже пришел и ждет ее… Хотелось соскочить и бежать, но девушка продолжала размеренно обрывать черные ягодины. Сестра что-то спрашивала, Ольга отвечала, но не слышала, все мысли ее были рядом с ним.

Она любила Антона давно, даже сама не помнила, когда это чувство появилось. Но любовь эта была для Ольги постоянным страданием. Она жгла изнутри. В детстве она боялась, что Антон перестанет с ней дружить, и найдет вместо нее компанию резвых пацанов. Позднее, когда у мальчишки вдруг заговорили смешными, срывающимися то на писк, то на бас голосами, а у девчонок появились под школьными блузками очертания тонких лямочек, она боялась, что другая девушка привлечет внимание Антона. Это был самый ужасный кошмар ее отрочества. Симпатичных и шустрых девчонок в классе было много, а Антошка, с его конопушками на курносом носу и светлыми волосами, был не только симпатичным, но и общительным. Часто Ольга со своего места смотрела, как он хохотал на задней парте в компании одноклассниц, придумывая и тут же выдавая неуклюжие шутки. Девчонки охотно смеялись, давали себя приобнять по-дружески. Ольга завидовала, но к ним не шла. Насколько Антон был для всех своим, настолько она, Оля, была для всех чужой.

Школа кончилась, и они расстались, как ей казалось, навсегда. Хотя, конечно, не навсегда, и встречались они довольно часто, все-таки учились в одном городе. Но вдали от нее у Антона появились новые друзья, о которых она ничего не знала, новые дела и новые привычки. Он изменился, и она не могла понять, к худу это, или к добру. Вроде бы ничего не происходило, но все же Ольга чувствовала, что ее, нет, их жизнь, изменится. Он все еще хотел на ней жениться. И каждый раз говорил об этом. Но домик, о котором они мечтали, сменился городской квартирой. И малыш, розовощекий и милый, как с открытки, был отодвинут на неопределенный срок.

А она так хотела ребенка! Маленького пухлого ребеночка, тепленького и сладко пахнущего! И обязательно похожего на Антона. В своих мечтах она то шла по дорожке с коляской, то кормила грудью чудесного младенца. А теперь Антон поступал в аспирантуру. Ненавистное слово! Аспирантура представлялась Ольге чудовищем, пожиравшим ее мечты. Очнувшись от невеселых мыслей, Ольга разровняла ягоды, чтобы горка сверху не просыпалась на землю, подняла ведро и пошла в дом. Настя хотела было возразить, но смолчала.

Вечером отец затопил баню. Девчонки – красные, распаренные, сидели в предбаннике и сушили волосы.

– Все, не могу больше, – Настя, задыхаясь, кое-как накинула халатик, и набросив на голову полотенце, выскочила на улицу. Она с детства не переносила банный жар, поэтому мама мыла ее последней, в почти остывшей бане. Став постарше, она стала ходить в баню с Ольгой, но это было для нее мучением. Единственное, что ей нравилось, это как Ольга мыла ей волосы. У сестры были на удивление ласковые руки. Она аккуратно перебирала запутанные пряди, не дергала, как иногда случалось у матери, а разбирала, расчесывая вьющуюся копну пятерней. Ольга заваривала какие-то травки, и всегда ополаскивала отваром волосы и себе, и Насте. А потом они лежали на полках и разговаривали. Правда, сейчас это случалось редко, но Настя дорожила этим, поэтому, несмотря на дурноту, продолжала мыться вместе с сестрой.

Ольга посидела еще чуть-чуть, потом встряхнула головой и вышла из бани. После жаркой парной, казалось, все тело дышит. Она, как в первый раз, напитывала в себя все ароматы вечернего сада. Пройдя мимо вишенных кустов, Ольга закинула в род красную ягоду и сморщилась, вишня еще не дозрела.

В комнате царил беспорядок. Шкаф был открыт, и ворох разноцветной одежды валялся у Насти на кровати. Сама Настя, в розовом с тонкими бретельками лифчике и таких же трусиках, крутилась у зеркала, прикладывая к себе наряд.

– Лёль, как, а? – она вопросительно посмотрела на сестру. Ольга пожала плечами. По ее мнению, Насте шло все. Настя восприняла этот жест как равнодушие и насупилась.

– Тебе вечно все равно, – буркнула она, бросила на кровать тунику и полезла в шкаф в поисках чего-то прекрасного и одновременно дополняющего ансамбль.

Ольга долго не выбирала, вытащила из кучи сарафан, салатово-зеленый, с мелкими розовыми цветочками. Он очень нравился Антону. Она сняла халат, встряхнула его и повесила на спинку стула. Надев сарафан, Ольга повернулась спиной к Насте.

– Застегни…

Настя потянула замочек вверх, одновременно приподняв чуть влажные волосы.

– Счастливая, – вздохнула она завистливо. У Ольги была маленькая грудь, поэтому лифчиков сестра почти не носила. Настя же к двадцати годам имела полноценную "тройку", и среди ее расходов была статья на нижнее белье.

Ольга чуть улыбнулась, поправила платье и посмотрелась в зеркало. Фигура у нее была, конечно, не как у Насти, но все же очень хорошая. Единственное, что ее огорчало, это малый рост. Но тут уж ничего не попишешь, ростом она вышла в маму. А Тёмка с Настей вытянулись выше нее, отцова порода.

Настя наконец-то определилась с нарядом. Она то так, то этак поворачивалась у зеркала, молча восхищаясь сама собой.

– Тёмыч где? – спросила она, без брата родители запрещали ей соваться на деревенскую дискотеку.

– Не знаю, – ответила Ольга. Она сидела перед столиком и сосредоточенно подводила правый глаз.

Настя выбежала из комнаты. Вскоре послышался разговор на два голоса. Артём вовсе не планировал провести вечер в деревенском клубе. Сомнительное удовольствие.

– Тёмчик, ну на пару часиков! – Настя заискивающе протягивала слова, заранее зная, что брат все равно уговорится. Артём обреченно вздохнул, тоже догадываясь, что сестра не отстанет.

– Ладно… – вздохнул он, – но, чтобы к двенадцати домой! Поняла? Я тебя там ловить не буду, уеду и добирайся, как хочешь!

Настя активно закивала, подскочила, обняла брата за шею и повисла запищав. Артём снисходительно терпел ее скачки, потом подхватил на плечо и вынес из комнаты. Вскоре послышался вопль:

– Эээй!!! Я же помнусь вся!

Очевидно, брат не совсем вежливо кинул сестру на диван. Следом зазвучал смех отца, свидетеля "кучи-малы".

– Па-ап! Скажи ему!

Наталья стояла у косяка и смотрела, как играют ее взрослые дети. Ей казалось, что время не просто идет, оно мчится. Горько и грустно было от осознания, что продлится ее счастье недолго, вот уж скоро и Оленька уйдет со двора, а там и Настюша. Артёмка, кажется, еще не дорос до серьезных отношений, но и он когда-нибудь обзаведется семьей.

От этих мыслей слезы сами потекли. Дети увидели и подскочили, наперебой спрашивая:

– Мамочка, что случилось?!

– Ничего, мои хорошие, ничего. – Наталья утирала лицо и улыбалась, глядя в обеспокоенные глаза детей. – Все хорошо!

Она погладила их по головам.

– Настасья! – нарочито строго сказала мать, – смотри мне, веди себя прилично, слушайся Артёма!

– Ну мам, – досадливо махнула головой дочка, – я и так всегда…

– Так уж и всегда! – покачала головой Наталья, – а в прошлый раз кто ночью явился с драными коленями? Полночи тебя искали, непутевую!

– Ой! – Настя отмахнулась, – это Серый вез и в лужу заехал, я же рассказывала!

– У тебя вечно, то серый, то белый, – продолжила ворчать мать, удаляясь в кухню.

Настя подхватила сумочку, махнула головой брату и танцующим шагом вышла из дома.

В сельском клубе было как всегда – не продохнуть. Сюда съезжалась вся молодежь с округи, место было популярным. Настя соскочила с мотоцикла, сунула брату шлем и побежала к кучке девчонок, стоящих неподалеку. Подружки начали обниматься и пищать, от чего Артём заулыбался. Он присел на деревянную скамейку, стоящую почти в глубине кустов, и осматривался по сторонам. Не то что бы ему было некомфортно, но этот отдых казался ему скучным. Конечно, наполовину это было связано с тем, что Артём был парнем стеснительным и подвигов не искал. Но они, эти подвиги, как назло, вечно искали его сами. Чего только стоил последний раз, когда к нему подошла совершенно пьяная девица и попросила покараулить, пока она пописает в кустах. От смущения он не знал, куда деться, но честно стоял спиной к девушке. А потом она хотела поблагодарить его единственным известным ей способом, и даже успела обмусолить ему губы. Кое-как избавившись от деревенской куртизанки, Артём долго ощущал запах дешевого алкоголя, исходящий от него.

Вот и сейчас, казалось бы, прилично одетые девушки и парни мило беседовали, но он знал, что к полуночи эти люди превратятся в "дрова".

Насте пить было категорически запрещено. И она честно соблюдала условие, знала, что родители не шутят. Артём следил, как девчонки хихикали и стреляли по сторонам глазами, потом всей кучкой они направились внутрь здания, Настя, обернувшись, поманила Артёма, мол пошли с нами, он отрицательно покрутил головой и махнул ей тоже – иди!

Время до полуночи тянулось. Артём успел прогуляться по окрестностям, как всегда, увидел старую картину – писающие мальчики, дерущиеся, как два оленя в брачный период, парни, и визжащий объект внимания обоих. Он два раза заходил в душный клуб, чтобы убедиться, что все хорошо. Обычно Настю не надо было искать, она всегда танцевала близко к сцене, окруженная толпой вожделеющих юношей. Вот и сейчас, сестра отчаянно крутила бедрами и размахивала руками, а рядом топтались пятеро разного калибра молодых людей. Артём постоял немножко, его пару раз толкнули в спину, и он вышел.

Вернувшись на "свою" лавочку, он обнаружил, что она занята. Двое, сплетясь как змеи, самозабвенно целовались. Он еще немного походил вокруг клуба, погода была хорошая, воздух, как теплое молоко, тихо шевелил волосы. Вернувшись ко входу, Артём глянул на часы и с удовольствием отметил, что веселиться сестре осталось двадцать минут. Вдруг из распахнувшихся дверей вышел нетрезвый бугай лет двадцати семи, а под рукой у него была ни кто иной, как Настя. Она не вырывалась, но было видно, что эта компания была ей неприятна и она мечтала поскорее избавиться от него. Это был Леха, всем известный местный задира и пьяница. Леха был женат и даже имел двух малолетних детей, но продолжал пить и шататься по клубам.

– Настюха, – икая пробубнил мужчина. – ты такая клевая девка!

Артём подскочил к паре и одним движением выдернул сестру из рук пьяницы. Тот не ожидал такого и на мгновение потерял равновесие. Он, качаясь, недоуменно начал крутить головой и грязно ругаясь, искать, кто нарушил его покой. Артём дожидаться конфликта не стал. Быстрыми шагами он удалялся от клуба, толкая перед собой напуганную сестру.

– Эй, ты, ***, – хрипло закричал мужик, – а ну стой!

Артём даже не обернулся. До мотоцикла осталось каких-то метров двадцать, как вдруг на него обрушилось что-то тяжелое и ударило в бок. Кто бы мог подумать, что с трудом передвигающий ноги, пьяный человек, способен так быстро двигаться. Он налетел на Артёма, уронил его и начал пинать не глядя, попадая по спине, голове, животу. Настя выронила сумку и истошно закричала. Она рванулась на помощь, пыталась оттаскивать пьяного дебошира, но тот сосредоточенно месил ногами уже не сопротивляющееся тело. На крики сбежался народ. Злобно пыхтящего Леху оттащили. Настя упала на колени рядом с братом. Рыдая, она прикрывала его собой. На худом теле Артёма не было живого места, футболка в крови и земле, лицо разбито. Юноша молчал, и Настя в ужасе прижала ухо к его груди – сердце билось. Она кричала и звала на помощь, кто-то уже звонил по мобильнику, пытаясь объяснить, что произошло. Услышав звук сирены и издалека заметив маячки, многие решили убраться подобру-поздорову, особенно приятели Лехи, понимая, что вместе со "скорой" подъедут и стражи порядка. Народ расступился, из подъехавшей машины выскочили трое в медицинской одежде, плачущую девушку отодвинули и склонились над распластанным телом.

3

Спать на стуле было неудобно, поэтому Настя время от времени роняла голову, вздрагивала и просыпалась. Каждый раз она вставала и подходила к Артёму, лежащему на высокой кровати. Настя наклоняла голову и слушала, как бьется его сердце. Необходимости в этом не было, юноша был весь обвешан проводами и датчиками, если бы сердцебиение нарушилось, аппараты мгновенно бы отреагировали. Но Насте нужно было услышать стук Темкиного сердца, как подтверждение, что он жив и рядом. Она плохо помнила то, что было после приезда скорой. Клочками всплывало в памяти то одно, то другое. Вот они долго едут в трясущейся машине. Артём лежит на носилках и ей кажется, что он не дышит. Вот она в приемном покое, сидит на холодном стуле. Вот ей зашивают бровь, оказывается Леха успел садануть кованым ботинком и ей. Окончательно она пришла в себя, когда спустя пять часов вышел доктор и начал рассказывать об операции. То, что он говорил, было ужасно.

Сейчас нужно было ждать и надеяться. Так сказал доктор. Настя опять присела на стул, как вдруг дверь распахнулась и в палату вбежала мать. Она бросилась к кровати, рыдая упала на тело сына, как будто пыталась вытянуть из него всю боль. Следом в двери вошли отец и Ольга. Оба были бледны. Мать продолжала рыдать, наглаживая тело изувеченного сына. Отец подошел, пододвинул стул и почти насильно усадил ее рядом с кроватью. Она так и не отпустила руку Артёма.

Настя встала, и все трое повернулись к ней, словно она возникла из ниоткуда, и они ее только что заметили. В глазах самых близких людей Настя прочитала обвинение. Именно ее винили они в случившемся. Да что тут говорить, она и сама чувствовала то же. Отец подошел, обнял ее. И тут она начала плакать. Весь страх, который она пережила за эту ночь, выливался соленым потоком. Отец гладил ее по голове, стараясь не задеть повязку. Ольга так и осталась стоять возле матери, очевидно не могла решить, кому ее сочувствие нужнее. Пытаясь рассказывать, Настя то и дело передергивалась от воспоминаний, в мозгу снова и снова возникали картинки – вот пьяный бугай заносит ногу над ее братом, вот она видит, как из полуоткрытых губ Артёма стекает струйка крови, вот он, восковой и неподвижный, лежит на носилках в машине "скорой помощи" и кажется, что не довезут. Не довезут…

– Мамочка, прости меня! – девушка, рыдая, протягивала руки.

Мертвенно-бледное лицо матери на секунду исказилось болью и гневом.

– Не надо было тебя брать… – как бы сама с собой проговорила она, – … беду ты принесла в нашу семью…

– Наталья! – крикнул отец, и Настя испугалась. Отец никогда не повышал на мать голоса, по крайней мере дети этого не слышали. А сейчас он крикнул так, что кровь застыла в жилах. Настя изумленно подняла глаза и увидела, что Ольга тоже перепугана до смерти. Мать смотрела на Настю огромными глазами, закрывая рот ладонью, словно пыталась удержать сказанное, и тут до Насти дошло, что материны слова относились к ней.

– Что значит брать?.. – почти прошептала Настя. Все молчали, и она переспросила вновь: – что значит – не надо было брать?!

– Дочка… – мать снова говорила своим родным голосом, – ничего не значит… Прости меня, сболтнула сама не знаю что…

– Пап? – Настя повернулась к отцу. Тот, похоже впервые в жизни, не знал, что сказать. Родители беспомощно переглядывались, надеясь, что второй начнет говорить.

Настя стояла, оглушенная свалившимся на нее откровением.

– Я что, не родная вам?!

Мать снова начала плакать, а отец обнял Настю за плечи и посадил на свободный стул.

– Ты нам самая что ни на есть родная, – сказал он и Насте снова захотелось плакать, уже от облегчения, – наша младшенькая. Но родила тебя не мама.

В этот момент стало понятно, что такое "гробовая тишина". Ольга стояла в углу палаты со стаканом воды, которую так и не донесла матери. Ее трясло мелкой дрожью, и вода в стакане чуть рябилась. Отец посмотрел на мать, и она, поняв, что молчать больше нельзя, печально кивнула.

– Андрей привез меня в роддом ночью, – тихо проговорила она. – Наш тогдашний фельдшерский пункт и роддомом-то назвать было нельзя, три койки да родовая. Работал там тогда Иван Иосифович, царствие ему Небесное, добрый человек, хороший доктор. Привез меня Андрей, сдал доктору на руки, а сам домой, Олюшка маленькая была еще. Родила я Темушку быстро, молодая была, сильная. А утром надо кормить, а его все не несут. Встала потихоньку и пошла искать сыночка. Пришла в детскую, а там тихо, спит сыночек. Зашла я, смотрю, а рядом, в коробушечке какой-то еще ребеночек лежит. Удивилась, матери-то нет. Тут санитарка зашла, заругалась на меня, что хожу, где не положено. Я спросила, чей ребенок. Оказалось, за день до меня нашли его на крылечке больницы. Вышла санитарка воду выплеснуть, чуть ребенка не облила, хорошо, что запищал. Когда развернули, оказалось ребеночек только что родился, еще пуповинка кровила, нитками перетянутая. А матери непутевой и след простыл. Иван Иосифович велел оформить младенца, да вот все еще руки не дошли.

Артёмушка у меня был спокойным, сосал мало, а спал много. А второй все время плакал. Однажды ночью слышу – плачет и плачет. Пошла посмотреть. Санитарка спит, голову на стол положила. Я зашла, она от скрипа двери проснулась, заворчала. Чего бродишь? – спрашивает. Я говорю – уснуть не могу, плач мешает. Она зевнула, говорит – чует девка, что скоро в казенный дом поедет. И так мне жалко стало маленькую, что я подошла, взяла на руки и к груди приложила. Малышка сначала не поняла, что такое, она и запаха такого не знала, а потом как вцепилась и сосала долго, пока не уснула.

И стала я двоих кормить – своего засоню и маленькую сиротку – тебя, дочка. Тогда в роддоме долго лежали, по неделе, а то и больше. Ты за это время поправилась, щечки наела, привыкла. Спали вы с Темушкой в одной кроватке, доктор разрешил, так говорит, и теплее, и веселее. А потом приехал папка наш, я ему все и рассказала. И решили мы тебя себе взять. А что, по виду и не скажешь, что не родная. Хорошо, что документы на тебя не оформили, так и записали – Семеновой Анастасией Сергеевной. Сюрприз был для всех. И никто до сих пор не знает правды, кроме деда.

Настя слушала материн рассказ и не чувствовала, как слезы капают на сложенные на коленях руки. Она так и видела – молодую мать, Артёмку в голубых пеленках и себя, брошенную сироту без роду-племени. Когда мать замолчала, она медленно, как во сне встала. Голова кружилась, то ли от боли в виске, то ли от всего вываленного на нее в это ужасное утро.

– Настюша, доченька, ты прости меня, – взывала мать, но тщетно. Девушка двигалась в сторону двери, мечтая только об одном – выйти скорее из этих стен, вдохнуть воздуха. Ольга протянула руку, коснулась сестры, но Настя посмотрела на нее, как на чужую, и она поспешно убрала руку.

– Настасья – позвал отец, но и его она проигнорировала.

Настя вышла в коридор и пошла все быстрее и быстрее, в конце побежала, видя перед собой только прямоугольный выход наружу.

4

Она все шла и шла, не чувствуя усталости. Только боль в голове напоминала о реальности происходящего. Мысли, как раки в ведре, шебуршились в уставшем мозгу. "И в кого ты такая уродилась?!" бывало восклицала мать. Теперь эти слова не были просто словами. Они обрели смысл. Действительно, в кого? Кто та женщина, которая оставила только что родившуюся дочку на крыльце сельской больнички? Плакала ли она, когда уходила или тут же забыла о ее существовании? Повезло ли ей, Насте, что родители взяли ее, или лучше было бы попасть в детский дом? Любили ли они ее по-настоящему, или все это время исполняли долг, который добровольно взвалили на себя? Помимо собственной воли всплывали воспоминания, которые ранили в самое сердце. Мать и Ольга, лепят пельмени к ужину и тихонько хихикают, а она угрюмо смотрит в телевизор, делая вид, что вовсе не хочет сидеть рядом с ними. Это традиция уже, мать зовет лепить, а она отказывается. Почему отказывается? Непонятно. Вот она первую ночь спит в комнате Ольги. Ей холодно и одиноко, хочется плакать. Мама сказала "неприлично". Почему неприлично?

Утро плавно перетекло в день, а день в вечер. Девушка устала, и ей было плохо. Она равнодушно сидела на скамье и смотрела вдаль. Женщина, присматривающая за ребенком, долго и с подозрением смотрела на нее, а потом встала, и, подхватив играющую тут же девочку, удалилась на безопасное, как ей казалось, расстояние, длиной в три скамейки. Выглядела Настя не самым лучшим образом, но ей было все равно. Она не видела со стороны, что огромный синяк заливал пол-лица, и вместе с повязкой на брови смотрелся ужасающе. Одежда грязная, а тонкие колготки порваны. Настя опустила взгляд, увидела дырки на капроне и, недолго думая, стянула колготки и бросила их в урну. У соседки за три лавочки брови взлетели до прически при виде этого, она что-то возмущенно сказала и начала тормошить ребенка уходить. Девочка залилась пронзительным ревом, мать уже второй раз отрывала ее от интересной игры.

Раздался колокольный звон, и Настя вздрогнула. Между высокими деревьями проблескивали золотые купола храма. Насте вдруг захотелось зайти в храм, но, вспомнив, как выглядит, она не решилась. Подойдя поближе, она просто стояла и смотрела на белое величественное здание. И первый раз в жизни ей пришла в голову мысль, а что же думает Бог по этому поводу? Мать часто брала ее и Ольгу с собой в церковь, но молиться не заставляла. Она приводила девочек, сажала на деревянную скамейку, а сама уходила куда-то вглубь. Девочки знали, что сидеть надо тихо. Ольга слушалась мать, а Насте было интересно, что происходит там, внутри, где горят огоньки. И однажды, оставив сестру послушно сидеть на скамейке, она пробралась в зал. Народу было немного, мать стояла в уголке и что-то шептала, время от времени перекрещиваясь. Настя подошла и встала рядом. Мать посмотрела на нее, улыбнулась и поправила дочери косыночку, которая съехала на затылок. Перед уходом она взяла Настю на руки, дала ей зажечь свечку и поставить в маленький стаканчик. По дороге домой Ольга неизвестно почему дулась, а Настя радовалась. Что все так удачно обернулось, и ее не только не ругали и не выгнали, но и дали поучаствовать. Потом она поняла, что мать не хотела навязывать детям веру. После того дня она стала учить девочек молитвам и рассказывать из Библии. Это было как сказка и Насте очень нравилось.

Колокола замолчали. Девушка двинулась вглубь парка. Где-то там была набережная. Храм стоял на берегу реки и оттуда был хороший вид на колыхающуюся воду. Дойдя до ограждения, Настя перегнулась через невысокую стену и увидела плескающуюся внизу воду. Была середина лета, вода опустила низко и на белой каменной стене остались замысловатые зелено-бурые рисунки. Девушка подтянулась на руках и взобралась на широкий парапет. Было страшно, и она села, крепко вцепившись в край. Смотреть на ноги, висящие в пропасти, она не могла, боялась. Но ощущение опасности будоражило.

– Сброситься хочешь? – негромкий мужской голос раздался из-за спины, и Настя вздрогнула. Она торопливо перекинула ноги на другую сторону и сползла с опасного бортика. В паре шагов стоял мужчина. Средних лет, в футболке и тренировочных брюках, с собакой на поводке он не выглядел злоумышленником.

– Фу, блин, напугали! – досадливо проговорила Настя и собралась уходить. Тем временем собака решила проверить, с кем общается хозяин. Она подошла, обнюхала Настину ногу, грязный подол когда-то красивой юбки и чихнула. Мужчина фыркнул, и Настя подозрительно посмотрела на него, не насмехается ли он. Он, действительно, улыбался, но не ехидно, и смотрел не на Настю, а на своего питомца.

– Тебе чем-то помочь? – уже без улыбки спросил он.

– Нет, – мотнула головой Настя и попыталась обойти его.

– Слушай, ну я же вижу, что помочь надо. Может тебя подвезти куда-нибудь?

– Ничего мне не надо, – раздельно проговорила девушка и пошла вдоль дорожки к выходу. Мужчина с собакой не настаивали и двигались в паре метров сзади, не приближаясь, но и не сворачивая в боковые аллеи. Настя чувствовала, что мужчина рассматривает ее и ощутила, какая она грязная и страшная. Они – Настя впереди, мужчина с собакой сзади, вышли из ворот парка и тут Настя остановилась. Куда идти? В больницу? Она не могла. Она еще не решила, как ей себя вести после всего, что она услышала, а поэтому не хотела видеться с домашними. В общагу? Возможно ее бы пустили переночевать, но общежитие медицинского колледжа было далеко, а денег у нее не было.

– Девушка!

Тьфу ты, он, оказывается, еще не ушел! Настя повернулась к мужчине, и он приблизился.

– Девушка, вы голодны?

Еще бы! Последний раз она ела вчера вечером. Желудок тут же дал о себе знать.

– Пойдемте, я вас накормлю, и вы умоетесь, а потом решим, что дальше делать.

Настя задумалась. С одной стороны, идти куда-то с незнакомым мужчиной не в ее правилах. А с другой – есть очень хочется. И мужик не выглядит маньяком. Да еще и с собакой. Мужчина с собакой все равно что мужчина с ребенком. Настя вздохнула.

– Ну пойдемте.

– Тебя как зовут? – мужчина опять перешел на "ты".

– Настя, – Настя не была против.

– Андрей, – мужчина кивнул и повел ее во двор ближайшего дома.

– Ты так быстро согласилась, – он пытался беседовать, – не боишься, что я извращенец, соблазняющий девушек?

– У вас собака, – Настя пожала плечами.

Андрей не понял логической связи, но спорить не стал. Оказалось, он жил совсем рядом. Они вошли в подъезд, поднялись на лифте и он, позвенев ключами, открыл дверь квартиры.

– Джек, лапы! – Андрей распахнул дверь ванной, и собака послушно потрусила внутрь. Пока мужчина мыл собачьи ноги, Настя стояла у порога и оглядывалась. Квартира была небольшая, но уютная. Вдоль стены прихожей тянулся длинный шкаф-купе, скорее всего это был единственный шкаф в квартире. На стенах висели чьи-то фотографии и всякие сувенирчики. В углу на полу стоял собачий диванчик, на который сейчас же и улегся Джек с чистыми лапами. Настя слышала, как хозяин квартиры чистит ванну. Через пару минут он вышел, вытирая руки небольшим полотенцем.

– Ты чего там стоишь? – изумился он, – проходи!

Настя сняла туфли и на пальцах прошла в середину прихожей. Андрей сделал шаг назад и приглашающим жестом указал на дверь ванной комнаты. Большая угловая ванна была еще влажной. Он щелкнул переключателем, заработал вентилятор.

– Так, вот шампуни, – перечислял он, – сама ищи, какой нужно.

– Вот полотенца, – распахнул прозрачную дверцу, – если хочешь, есть халат.

Он порылся в нижнем шкафу и вытащил махровый халат с "тачками", очевидно мальчишеский, но достаточно большой, как раз на Настю. Она благодарно кивнула и закрыла за собой дверь. Сбрасывая с себя надоевшую, грязную и пропахшую одежду, Настя с удовольствием встала под струю душа. Тело просто застонало от наслаждения. Все-таки как хорошо, когда есть много горячей воды! Она аккуратно промыла волосы, стараясь не задеть рану на лице, а потом долго терла и промывала пальцы, добывая из-под ногтей засохшую грязь. И в таком виде она слонялась по городу?! Удивительно, что никто не сдал ее в полицейский участок.

Намывшись, Настя выбралась из ванны и вытерлась огромным махровым полотенцем. А что, вдруг подумалось ей, если сейчас откроется дверь и войдет новый знакомый? Пожалуй что сейчас она была бы беспомощна перед ним. В животе стало щекотно. Настя не разглядела его толком, но Андрей точно не был ей неприятен. Однако, протерев запотевшее зеркало, Настя передумала. Выглядела она по-прежнему ужасно. Пол-лица были просто сплошным синяком. Отклеившаяся повязка открыла ужасный опухший шрам. Нет, наверно не сегодня…

Надев халат, девушка собрала свои вещи и сунула в стиральную машину, стоявшую тут же. Запустив стирку, она вышла из ванной и тут же почувствовала восхитительный запах. Войдя на небольшую кухню, она увидела Андрея, стоявшего у плиты. На сковороде жарилась картошка, а на стеклянном столе уже стояла тарелка с хлебом и мисочки с маринованными огурцами, маленькими помидорками и какими-то грибочками.

– Садись, – Андрей улыбнулся и махнул головой. Настя уже устала стесняться, поэтому села на диванчик подсунув под себя ноги и вытянула из плошки огурец. Андрей поставил на стол большую деревянную доску, а сверху водрузил сковороду.

– Или тебе в тарелку? – опомнился он.

Настя замычала, замотала головой, и, взяв вилку, начала накалывать и складывать в рот вкуснятину. Когда с картошкой было покончено, Андрей налил ей большую кружку чая.

– А лимончик есть? – жалобно посмотрела девушка.

– Сейчас поищем, – ответил мужчина. Он открыл холодильник и начал передвигать продукты в поисках лимона. Наконец извлек из дальнего угла слегка увядший и надрезанный с одного бока.

– Пойдет?

– Ага! – Настя ловко удалила засохший край и нарезала лимон на блюдце.

Откинувшись на спинку диванчика, она стала отпивать горячий сладкий напиток. Андрей просто сидел и смотрел на нее. Заметив это, Настя смутилась.

– Тебе лет-то сколько? – Андрей облокотился на подголовник.

– Двадцать, – просто сказала Настя, не придумав оригинального ответа.

– М-м, понятно. А выглядишь на семнадцать. Я думал школьница еще.

Настя не поняла, комплимент это или сухая констатация факта.

– Скоро двадцать один, – на всякий случай сказала она.

– Надо повязку поменять, – переключился Андрей, – сейчас, погоди…

Он принес перекись, йод, бинт и несколько пластырей разного размера. Подойдя к ней, неловко потянул за грязную повязку. Настя зашипела, стало больно.

– Прости, не умею, – Андрей смущенно улыбнулся.

– Я сама, – Настя встала, поправила ворот халата, разъезжавшегося на груди, все-таки он не рассчитан на "тройку", и подошла к зеркалу. Наклонившись поближе, она перекисью аккуратно протерла рану, намазала йодом, свернула бинт "прямоугольником" и, приложив, приклеила двумя пластырями. Выглядело не очень красиво, но зато крепко держалось.

– Ловко! – похвалил мужчина.

– Два года этому учили, – махнула рукой Настя.

– Так ты в "медовухе" учишься?

– Ага, – кивнула она утвердительно.

Медицинское училище так и звали – "медовуха". Во-первых, созвучно медицине. А во-вторых, там было столько красивых девушек, что парни слетались туда, как пчелы на мед.

– Ну что, расскажешь, что с тобой случилось?

И Настя рассказала все. Вывалила свои горести на совершенно незнакомого человека. Андрей не перебивал, а только сидел и слушал. В середине рассказа он встал, открыл верхний ящик и достал начатую бутылку коньяка и два стакана из толстого стекла. Он поставил перед девушкой стакан и пододвинул блюдце с лимоном. Она смотрела на янтарный напиток, не решаясь его в себя влить, до сих пор она пила только вино.

– Пей, тебя же трясет всю, – сказал он, и Настя только сейчас заметила, что и правда, руки трясутся. Она выдохнула, как заправский алкаш, и выплеснула содержимое в рот. Сразу стало жарко, от кончиков пальцев до ступней.

Дорассказав свою историю, Настя посмотрела на Андрея. Он задумчиво крутил в руках салфетку, наворачивая ее на палец конусом и разворачивая обратно.

– Да-а, веселенькая история, – проговорил он. – С братом что, все плохо?

Слезы сами брызнули, когда Настя вспомнила об Артёме.

– Ему селезенку удалили, – рыдая проговорила она, – и челюсть сломана в двух местах.

Она была такой жалкой, что Андрей пододвинулся ближе и обнял девушку. Он гладил ее по голове, а она, всхлипывая, цеплялась за него.

– Зато жив, – успокаивающим тоном говорил мужчина, – поправится твой брат, не реви!

– Это я виновата, – захлебывалась Настя, – зачем я его потащила туда, он ведь не хотел!

– Это не твоя вина, – спокойно и убедительно сказал Андрей, – просто так случилось.

Настя еще долго хлюпала носом, то успокаиваясь, то снова принимаясь плакать. Андрей гладил ее по макушке. Он был таким добрым, таким внимательным. Настя чувствовала запах его тела, слегка сдобренный ароматом одеколона. Сейчас ей казалось, что этот мужчина – самый прекрасный на свете, умный, добрый, и, самое главное, понимает ее. До сих пор у Насти не было мужчины. Мальчишки были, да, парни, ровесники, глупые в желании казаться крутыми, дерзкие и несамостоятельные. Ее первый секс случился после вечеринки с таким вот мальчишкой, который много говорил, а на деле… Настя не любила это вспоминать.

Сейчас, сидя в чужой кухне, в чужом халате, Настя чувствовала себя защищенной, и поэтому могла расслабиться. Она подняла глаза на Андрея и потянулась руками к его лицу. Ей рисовались картины, как он хватает ее на руки и несет на широкую постель. Дальше фантазия не простиралась, но она была уверена, там все будет отлично.

– О-о-о, барышня, да ты наклюкалась! – тихий голос Андрея отрезвил, и Настя открыла глаза.

Он все еще обнимал ее, но целовать не собирался.

– Давай-ка спать, день был длинным, – это было вовсе не то, что она хотела услышать.

Андрей встал и вышел, а Настя сидела и пыталась обидеться. Но не получалось, потому что на самом деле, она очень хотела спать. Мужчина вернулся и принес какие-то вещи.

– Вот, надень это, должно подойти.

Ага, значит в доме все-таки водились женщины. В руках у Насти оказались серые спортивные брюки с розовыми лампасами, футболка с Микки Маусом и под футболкой синие хэбэшные трусики-слипы.

– Все чистое, – уверил Андрей. Настя и не сомневалась. – Это сестры, она часто у меня ночует.

Ага, ну сестры так сестры…

Андрей провел Настю в комнату. Когда-то это была детская мальчика. Целую стену занимали фотообои с Молнией МакКвином, очевидно в этой квартире жил фанат "Тачек". Кровати в комнате не было, зато полкомнаты занимал подиум, на котором и располагалась постель.

– Тебе будет удобно, – пообещал Андрей, сунул ей в руку пульт от висящего на стене телевизора, и вышел.

Настя села на краешек импровизированной кровати, потом легла. Включив телевизор, она понажимала кнопки, нашла какой-то фильм и приготовилась смотреть. Но уже через пару минут пульт выпал у нее из руки, и девушка уснула. Ночью ей приснился дед Сергей. Он сидел в своем кресле и молчал, а потом поманил рукой.

Проснулась она от хлопка входной двери и приглушенных голосов. Слышно было, что говорящие прошли в кухню, а спустя какое-то время в дверь постучали. Настя натянула одеяло до глаз. Дверь открылась, на пороге стоял Андрей.

– Проснулась? – он улыбнулся. – Вставай, к тебе пришли.

Ко мне? Настя недоуменно сморщила лоб, но послушно встала и, натянув брюки, вышла. Она, зевая, вошла в кухню и тут же увидела отца. Он был в той же одежде, что и вчера, значит домой не уезжал.

– Настюша, доченька! – отец вскочил и обнял блудную дочь.

– Папка! – Настя прижалась к отцовской груди, обхватив его за торс.

– Ты что творишь?! – отец встряхнул ее за плечи, – мы вчера весь город объехали, тебя искали.

– Я… мне… – Настя не знала, что сказать, но отец, кажется, все понял без слов.

– Дочка, – он поднял ее лицо за подбородок, – все что было когда-то, не важно. Мы любим тебя. И не обижайся на мать, она не со зла ляпнула, ну ты же понимаешь…

Настя кивнула, она понимала.

– Ну что, поедем? – отец вопросительно посмотрел на дочь. Она кивнула.

Все это время Андрей стоял у косяка и наблюдал за воссоединением семьи. Когда отец заговорил об уходе, он поднялся и принес полиэтиленовый пакет, в каком из супермаркетов носят продукты.

– Твои вещи, – сказал Андрей, протягивая пакет Насте.

– Я переоденусь … – тихо сказала она.

Они простились на улице. Отец пожал Андрею руку, поблагодарил. Настя безучастно стояла в стороне. При свете дня ей было почему-то стыдно перед этим мужчиной. Сейчас она заметила, что он очень красив. Андрей подошел к ней, поцеловал в щеку.

– Удачи, Настя.

Они сели в машину, отец тронулся, а Настя смотрела на стоящую на тротуаре фигуру и ощущала на себе его запах. Ей опять хотелось плакать.

5

Бывает такое состояние, когда беспокоишься, и сам не понимаешь, почему. Именно это чувствовала Ольга. В голове крутилась мысль, что что-то не так, зудела и зудела, как приставучая муха, хотелось взмахнуть рукой и прихлопнуть…

Они встретились, как всегда, в "их" месте. Ольга прошла по высокой щекотной траве вверх по склону, обогнула кусты разросшейся рябины и сразу увидела его. Антон сидел на подстеленном на землю покрывале, привалившись к стволу дерева. В этом укромном закутке они встречались давно. В детстве это был "штаб", а позже полянка стала местом свиданий. Именно тут все произошло в первый раз. Ольга никогда не ходила сюда одна. Услышав шорох, молодой человек обернулся, увидел девушку и пружинисто встал. Она приблизилась к нему и молча обняла за талию. И он обхватил ее и чуть приподнял.

– Привет, – прошептала Ольга.

Антон наклонился и стал целовать ее, медленно опуская на покрывало.

– Я соскучился…

– И я…

Время пролетело незаметно. Любимый сарафан был отброшен на кусты, там же висела клетчатая рубашка. Они лежали под ночным небом в глубокой темноте, Антон наощупь чертил пальцем по Ольгиному телу, рисуя "восьмерку" вокруг грудей. Ольга улыбалась, время от времени ежилась от щекотки и передергивалась. Вокруг то и дело взлетали, жужжа, ночные насекомые, юноша отмахивал их от себя и от обнаженной девушки.

Она ужасно боялась начинать выяснение отношений, но время пришло. Ух, как трудно было выговорить слова, понимая, что эта беседа станет поворотным моментом. Но больше всего на свете Ольга боялась неизвестности. Именно поэтому она, страдая, все же заговорила.

– Антош… – она замялась, – ты ничего не хочешь мне сказать?

– О чем? – Антон спросил веселым тоном, но натянутость Ольга, и сама нервничающая, заметила в голосе сразу.

– Ну как о чем… О нас. – она села, протянула руку, стянула с кустов рубашку возлюбленного и накинула на себя. Посмотрев в его сторону, она не увидела блеска его глаз, Антон отвел взгляд.

– А что с нами не так? – нарочитое спокойствие только подчеркивало напряжение.

– Какие у тебя планы? – Ольга решила идти напролом. Ей вдруг вспомнились мягкие упреки матери, беспокоящейся о судьбе старшей дочки, напоминание о возрасте. И дети подружек, подрастающие на глазах у деревни и у нее.

– Оль, ну ты же знаешь, – рука закопалась в рыжую шевелюру, – планов у меня куча. Скоро поступление. Диссертацию я пишу уже второй год, Вяткин здорово помог. И вообще, он считает меня очень перспективным.

Антон говорил что-то еще, Ольга уже не слушала. Все это она знала и так. И про поступление, и про диссертацию. И про Вяткина, научного руководителя, по совместительству, ректора вуза. Бывало, Ольга смеялась, что будет ревновать к Вяткину, потому что Антон только о нем и говорит. Но сейчас ей было не до смеха.

– Подожди, Антош, – прервала она его, – я спрашиваю не о тебе, я говорю о нас.

– Оль, что ты хочешь от меня услышать? – в голосе Антона были усталость и раздражение одновременно. – Я не могу все бросить и бежать жениться. Просто – не могу! Слишком много поставлено на карту.

Глаза защипало от непрошенных слез, но Ольга сдерживалась, только отвернулась и закусила нижнюю губу.

– Ну Лёль… – Антон потянул ее за край рубахи, – не обижайся… Правда, время сейчас совсем неподходящее. Ну ты же понимаешь…

– Да, – с горечью проговорила Ольга, – я понимаю…

Антон подсел ближе, взял за руку и стал поглаживать кисть. перебирая тонкие пальцы возлюбленной. Ольге хотелось оттолкнуть его и прижаться к нему одновременно. Она разрывалась от этого противоречия и ненавидела себя за это. Может быть, надо было накричать на Антона, обвинить его в безразличии, но она не могла. Они еще долго сидели так, чуть обнявшись, стараясь не обсуждать неприятную тему. А потом зазвонил телефон, и Ольга испугалась. Ей никогда еще не звонили ночью и этот, оглушительный, в ночной тишине, звонок, заставил ее сердце колотиться от предчувствия несчастья. Так и случилось. Уже через пять минут она бежала по склону босиком, держа босоножки в руках. Сзади еле поспевал Антон, на ходу застегивая рубашку и заправляя ее в брюки.

Сейчас был день. Днем всегда лучше, потому что светло, вокруг ходят люди, и не так страшно пикают датчики над Тёмкиной кроватью. Мама так и не отошла от него, уснула сидя на стуле. Ольга провела ночь на кушетке, а отец спал в машине. Вчера они с отцом, оставив маму в палате, объезжали прилегающие к больнице улицы, в надежде найти беглянку. Ольге казалось, что весь ее мир развалился в одно мгновение. Брат на больничной койке, мать все время плачет, отец молчит, а сестра, которая всю жизнь была рядом, вышла в узкие больничные двери и просто ушла. Только сейчас она поняла, как дорожит этой взбалмошной девчонкой, нарушающей ее покой. Настя была такой, какой всегда хотела быть она, Ольга. Она раздражала и смешила ее, заставляла смотреть на себя со стороны. Ольга не представляла, что Насти могло не быть рядом.

Время от времени останавливала отца и выбегала из машины, приставала к людям с вопросами, описывала беглянку. Конечно же, никто ничего не видел, она садилась обратно, и они снова и снова кружили по улицам, расширяя радиус поиска. В эту ночь опять не пришлось поспать.

Когда дверь палаты тихо скрипнула, Ольга не сразу среагировала, слишком устала за эти сутки. Она медленно повернулась и увидела Настю, бледную и измученную. Мама, первый раз за утро вскочила со стула, подбежала к младшей дочке и схватила ее так, что волосы Насти, заплетенные в простую косу, мотнулись из стороны в сторону.

– Доченька моя, – причитала измученная женщина, – девочка моя!

Настя гладила мать по спине, и что-то шептала ей в ухо. Ольга смотрела на мать и сестру, а в голове крутилось "Слава Богу! Слава Богу!". Она не была верующей, как мать, но в моменты слабости взывала куда-то вверх, просила, как умела, без ритуальных слов и действий. А потом всегда благодарила. Вот и сейчас, она была преисполнена благодарности. Настя повернулась к ней, протянула руку, и Ольга подошла, испытывая острую необходимость в этом объятии. Первый раз с детства сестра обнимала ее так сильно и искренне.

– Лёль… – голос у Насти дрожал, – я твою тунику порвала…

Ольга неожиданно рассмеялась. Такой простой и понятной была эта печаль утраты красивой вещи. Настя недоуменно посмотрела на нее, но через секунду улыбнулась. За объятиями они и не заметили, что больной пошевелился и открыл глаза.

Спустя сутки они были дома. Не все, Настя осталась в больнице. Артём пришел в себя и ему нужны были присмотр и компания. Она, как самая приближенная к медицине, вызвалась первой. Мать была против, но отец уговорил, намекнув, что Настя испытывает чувство вины и ей надо что-то с этим делать.

6

После двух дней в одной и той же одежде Ольга блаженствовала, лежа на кровати в мягком махровом халатике. Дотянувшись до столика, она одним пальцем зацепила телефон и подтянула к себе. Нужно было срочно поделиться всем произошедшим с Антоном, а то они простились очень поспешно, и, как показалось Ольге, даже прохладно. Но ее можно понять, она была слегка обижена. Набрав номер, девушка приложила трубку к уху. Вызов шел, но с той стороны никто не подключался. Хм, странно… Опять, наверно, в огороде матери помогает. Или во дворе. Отца у Антона не было, сколько помнила Ольга, его мать, хмурая и неприветливая Нина Петровна, всегда жила одна. Только Антоша, единственный сынок, был светом в окошке. Ольга не ходила к другу в гости, ей не нравилось у него дома, а вот сам Антон часто забегал к Семёновым и на обеды, и на ужины, да и просто так, посидеть. В доме его привечали и даже любили, за легкий нрав и способность вести беседу.

Ольга положила телефон на край стола и перевернулась на живот. "Посплю чуть-чуть", решила она, и закопалась в теплое одеяло. Но сон, как назло, не шел. Зато от пассивного лежания в голове начали опять кружиться мысли. Отношения между ней и Антоном все больше и больше переходили в одну плоскость – переспать. Именно так, потому что большую часть времени они только этим и занимались. Особенно сейчас, когда она уехала из города, а он остался. Неожиданно Ольга осознала, что в этот раз Антон не просил ее подождать еще немножко. От этой мысли ее будто холодной водой облили. Она снова схватилась за телефон. Ни после второго, ни после пятого звонка никто не ответил. А потом и вовсе, абонент стал "недоступен". Ольга изумленно смотрела на черный корпус телефона, будто это он решал, кого соединять, а кого нет. Уютная комната сразу показалась клеткой, а яркий день померк. Девушка встала, оделась, вышла из дома. Мать в летней кухне готовила еду, собираясь вечером в больницу. Она ласково позвала покушать, Ольга махнула головой, отказавшись. Выйдя на задний двор, увидела, как отец колет дрова. Он всегда это делал, когда хотел избавиться от дурного настроения. Мама смеялась, сравнивая его с героем Челентано. Ольге бы сейчас тоже не помешало переколоть полмашины дров, потому что настроение у нее было ужасным.

Так прошел день. Родители, собрав сумки с едой и одеждой, уехали в город. Ольга помахала им у ворот и зашла в дом. Злополучный телефон молчал. Она включила телевизор и упала в кресло. Но уже через пять минут поняла, что не улавливает даже смысла увиденного. Щелкнув пультом, Ольга с досадой бросила его на диван и встала. Переодевшись, она вышла на улицу. До Антонова дома идти было недалеко. Ольга шла в сумерках и размышляла, что же она скажет Антону. Она была очень рассержена, нет, даже зла, за то, что он ее игнорировал. Хотя, успокаивала она себя, может и не игнорировал. Мало ли что бывает. Она представила себе, как Антон, ахая, хлопает себя по карманам и сетует, что опять потерял телефон. С ним такое случалось, поэтому он взял за правило, дорогих телефонов не покупать. "Растяпам не положено" – добавлял он, улыбаясь. И тогда Ольга пожалеет его, пожурит за невнимательность, и они пойдут к ней, дом на весь вечер в их распоряжении.

Сегодня, будто нарочно, соседи повыходили на улицу. Они приветливо здоровались с Ольгой, а она здоровалась и улыбалась в ответ. Увидев синие высокие ворота, она споткнулась и чуть замедлила шаг. Свет горел в единственном кухонном окне. В животе у Ольги похолодело от страха и неизвестности. Нажав на тугую ручку, она попыталась открыть тяжелую створку. Дверь не открывалась. Зато во дворе оглушительно залаяла собака. Ольга вошла в палисадник и, смущаясь, пару раз стукнула в окно. Она услышала, как в сенях кто-то выходит и подбежала к воротам.

– Кто там? – ворчливый голос окликнул с крыльца, открывать хозяйка не собиралась.

– Это я, Нина Петровна, Оля! – крикнула Ольга через ворота, – позовите пожалуйста Антона!

– Нет его, – коротко сказала женщина, – уехал.

– Как уехал?! – у девушки затряслись губы, и она прижала к ним холодные пальцы.

– Ну вот так, уехал! Дела у него, срочные и важные! – сказано это было таким тоном, что явственно прозвучало "поважней, чем ты".

– До свидания, – прошелестела Ольга и повернувшись побрела обратно.

– Никаких свиданий, – крикнула Нина Петровна, будто хотела, чтобы слышали все. – Не ходи и не беспокой!

Ольга не стала отвечать. Она хотела как можно скорее оказаться дома. Последние метры она пробежала, хлопнула воротами и, влетев в дом, упала на пол, зажимая грудную клетку, которая, казалось, разорвется от рыданий. Она сидела и качалась, как неваляшка, а из горла вырывался стон. Сколько она так просидела, сама не знала. И что дальше делать тоже. Жизнь потеряла всякий смысл. Хотелось только одного – умереть.

Умереть! Вот оно, решение! Ольга даже оживилась, когда эта мысль вспыхнула в измученном мозгу. Умереть! Ведь это так просто! Она лихорадочно вскочила, начала метаться по дому в поисках быстрой смерти. Варианты перерезать вены и повеситься она отмела сразу. Это больно, она не сможет причинить себе боль. Осталось одно – отравиться. Чем же можно отравиться?.. Девушка задумчиво шарила глазами, и наткнулась взглядом на стенной шкаф. Там, в глубине на полке стояла коробка с лекарствами. Она открыла створку и достала коробку. В аптечке все было перерыто, сразу видно, что тут побывала сестра. Ольга аккуратно свернула и положила бинт и стала искать что-то настолько сильное, чтобы помогло ей уйти быстро и безболезненно. К досаде измученной девушки, в родительской аптечке не было никаких сильных лекарственных препаратов. Но зато нашлась баночка с успокоительными. Ольга помнила где-то услышанную историю, что травились насмерть триметролом. Решив, что успокоительные подойдут, она высыпала горсть желтых горошин на ладонь. Она вышла на кухню налить стакан воды. И тут ее осенило! Таблетки можно запить спиртным! Тогда они точно подействуют. Пошарив в нижнем шкафу, Ольга извлекла начатую бутылку водки, щедро налила ее в стакан и приготовилась выпить. Вдруг ей подумалось, что будет нехорошо, если найдут ее тут, валяющуюся на кухне. Она прошла в свою спальню, бутылку поставила на столик, сама присела на кровать. Высыпав горсть таблеток в рот, залпом влила жгучую жидкость и попыталась проглотить.

Водки Ольга не пила ни разу. Резкий запах не нравился ей, поэтому даже на работе она каждый раз морщилась, когда приходилось открывать бутылек со спиртом. Сейчас горло ни в какую не хотело пропускать гадкий напиток, слезы потекли из глаз, и Ольгу вырвало. Обожженная слизистая горела, девушка задыхалась и кашляла.

В это время дверь распахнулась. В проеме стояла Настя и с изумлением смотрела на сестру.

– Эй! Это что тут такое, а? – у Насти не хватило слов для выражения всех эмоций, и она только тыкала пальцем то в водку, то в Ольгу, то в лужу рвоты на полу.

Ольга закашлялась и замахала рукой, показывая сестре, чтобы та закрыла дверь. Настя поспешила это сделать и, бросив на стул сумку, которую все еще держала в руках, подбежала к страдалице. Она схватила полотенце, села рядом с Ольгой и вытерла ей лицо.

– Воды, – прохрипела Ольга. Настя сбегала на кухню, принесла воду и вложила стакан сестре в трясущиеся руки. Ольга, захлебываясь, вливала в себя живительную влагу.

– Ну ты даешь, – Настя сочувственно качала головой, – по какому поводу застолье?

Она с порога увидела, что с сестрой что-то не так. И сразу догадалась, что та собиралась сделать. Настина жизнь была более насыщена приключениями, и она уже встречала горе-самоубийц. И с белыми полосками, как с зарубками, поперек запястий, а кое-кто с навсегда покалеченным желудком. Поэтому, увидев Ольгу в таком состоянии она первым делом принюхалась. Но, не уловив ничего, кроме запаха спирта, успокоилась. Если бы все травились водкой, то на земле не осталось бы людей.

Настя принесла ведро и тряпку, убрала все следы неудачного самоубийства. Налив теплого сладкого чая, она принесла его Ольге и села рядом, помогая пить. Сейчас, измученная Ольга казалась ей такой понятной что ли. Пережив недавно стресс, Настя была открыта для чужих страданий. Отдышавшаяся Ольга положила голову на Настины колени. Ей хотелось просто закрыть глаза и провалиться в забытье. Но успокоение не приходило. Она снова вспомнила. Из-за чего творила все эти глупости, так не свойственные ей, и тихо заплакала. Настя гладила бедняжку по волосам. Она-то знала, из-за чего плачут так жалобно. Только из-за мужчин. И разбитого сердца. И даже ее старшая сестра, такая мудрая и самостоятельная, не смогла избежать сердечной боли.

– Он уехал, – тихо и удрученно сказала Ольга. – Это все, да?

Настя тяжело вздохнула. Ей бы очень хотелось обнадежить сестру, но сценарий ее отношений Насте не нравился давно. Антон откровенно морочил Ольге голову, это видели все. Но надеялись на лучшее, потому что в глазах общественности Антон был "хорошим мальчиком". Сейчас Настя люто ненавидела этого гада, который трусливо сбежал без объяснений.

– Лёль… – помялась она, – ну может все еще образуется… Ты пока сделай перерыв, не думай о нем.

Они долго еще сидели обнявшись. Ольга шмыгала носом и прерывисто вздыхала, а Настя думала, что, на ее счастье, Бог миловал ее от такой любви. Родителям решили ничего не рассказывать.

Но конечно же, наутро о происшествии знали все. В деревне шила в мешке не утаишь, и сердобольные соседушки тут же рассказали все приехавшей из города матери. Наталья, женщина возгорающаяся, в негодовании, обиженная за дочку, хотела бежать и высказать все Петровне, но отец ее остановил.

– Не марайся, – коротко посоветовал он, – пусть она захлебнется своей желчью.

Мать еще покричала, что она так и знала, что от этого "рыжего паразита" добра не будет, но, в конечном итоге, заплакала, жалея Ольгу и весь женский род, страдающий от мужского эгоизма. Тут уж настало время Ольге утешать мать.

– Мамуль, – уговаривала она, поглаживая мать по руке, – ну не переживай!

– Дочка, ты смотри! Не звони ему! И вообще, забудь! Мы себе лучше найдем! – мать смешно погрозила кулачком в воздух.

– Хорошо, не буду, – послушно кивала Ольга.

– Вот ведь, – чуть успокоившись сказала Наталья, – проклятье-то действует! Тяжко нам достается любовь.

– Какое проклятие? – в глазах у Ольги первый раз за два дня промелькнул интерес, и Настя услышав интересное, пришла и села на подлокотник кресла.

– Эх, – мать вздохнула, – свекровь-покойница, рассказывала. Дед нашего деда Сергея отбил жену у своего родного брата. Муж-то ее взял без любви, а потом появился его брат родной, прабабка Катя и влюбилась. Да так, что мужа не побоялась. Прадед ее почти украл и увез. Говорят, муж погоню снаряжал, хотел отбить беглянку. Дрались они не на жизнь, а на смерть. Тогда и проклял брошенный муж и брата, и жену свою бывшую, сказал, что не будет счастья в любви никому из их рода.

– И что, мам, – Настя завороженно смотрела на рассказчицу, – сбылось проклятье?

– Да кто ж его знает, – печально улыбнулась Наталья, – в каждой семье бывает. Но дети рождались, вырастали, женились. Иначе бы угас семеновский род.

Постепенно все утихло. В деревне нашлись новые новости и поводы для обсуждений. Артём поправлялся, и на днях его должны были выписать. Лето перевалило за середину и скоро Насте предстояло уехать учиться, а у Ольги закончился отпуск.

Она шла на работу с удовольствием, предвкушая насыщенный рабочий день. Ольга любила свою работу, и не представляла, чем бы могла заниматься еще. Достав из сумки карамельку, она развернула ее и закинула в рот. Неожиданно резкий мятный вкус ударил по всем рецепторам, запах проник в нос и Ольгу затошнило. Она поспешно выплюнула конфету, но это не помогло. Голова закружилась, руки стали холодными, а над верхней губой выступила испарина. Девушка покачнулась, но, не упала, привалившись к чьему-то палисаднику. Постояв пару минут, она отдышалась, обрела способность идти, и, с усилием оттолкнувшись от забора, медленно, будто пробуя, пошла дальше. И вдруг остановилась, пораженная догадкой. Ольга была не дура, и, прикинув кое-какие числа, прибавила скорости и двинулась в направлении ближайшей аптеки. А через полчаса вышла из туалета, изумленно глядя на маленькую картонную полоску.

Вечером она домой не торопилась. Коллеги по одному заглядывали в кабинет, прощались, торопили ее, но она продолжала сидеть за столом. Наконец все, кроме дежурного сторожа ушли. Да и он, пожилой дед Ваня, не мешал ей, сидел в своей каптерке и смотрел вечерние новости. Уронив голову на руки, Ольга думала, что же ей теперь делать. Антон не звонил, и она уже почти привыкла к мысли, что они расстались. Больше всего она боялась сказать родителям. Сначала, увидев яркие розовые полоски, она опешила, но уже через минуту внутри нее все неприлично ликовало. У нее будет ребенок! Удивительно, как иногда исполняются желания. После бегства Антона она больше всего сожалела, что у нее не будет ребеночка. С этой мечтой расстаться было особенно болезненно.

А теперь он был! Самый настоящий, сидел где-то глубоко у нее внутри, и ждал своего часа. Ольга опустила глаза на плоский живот и попыталась представить младенца. Ей казалось, будто внутри у нее маленький прозрачный шарик. А в этом шарике плавает малюсенькая рыбка. Она улыбалась и бессознательно гладила живот. Но потом, опомнившись, задумалась. Говорить или не говорить Антону? А если говорить, то как он воспримет? И вообще, ситуация выглядела двусмысленно.

От водоворота мыслей заболела голова. Решив по примеру Скарлетт О'Хара подумать обо всем завтра, Ольга собралась и пошла домой. Она шла медленным шагом, торжествуя при мысли о том, что она несет тайну, и никто, совсем никто об этом не знает.

На следующий день радостные родители привезли Тёмку. Машина подъехала к воротам, мать выскочила с переднего сидения и распахнула заднюю дверцу, готовясь помочь сыну.

– Мам, ты меня на руках понесешь? – позвучал из глубины автомобиля шутливый голос.

– Сыночка, ты только аккуратнее, аккуратнее, – мать протягивала руки, будто и вправду, собиралась вынести его.

Артём, кряхтя, выбрался из машины и с наслаждением вздохнул.

– Господи, хорошо-то как!

– Пойдем, сынок, – тянула за рукав мать, – тебе вредно много ходить!

– Мне вредно много лежать! – возразил Артём, но отбиться от матери не смог и был послушно уведен вглубь двора. Отец и Настя следом занесли вещи.

Вечером собралась вся семья. Настя не отходила от брата, подавала, подносила, поправляла подушки до тех пор, пока он не дернул ее за руку, усадив рядом.

– Тась, ну может хватит уже, а? – шуточно-тоскливо спросил он, – Чувствую себя инвалидом-миллионером.

Настя обхватила его за талию и прижалась ухом к груди.

– Бьется, – шепотом сказала она.

– Фу, дурочка, – стукнул ее по макушке брат, – все, отстань, маньячка!

Родители улыбались, глядя на их перепалку.

В дверь постучали коротким стуком, и все удивленно переглянулись. И еще большее удивление было на лицах домочадцев, когда в комнату, опираясь на палку, вошел дед Сергей.

– Всем доброго вечера, – пробасил он.

Все зашумели, здороваясь, мать засуетилась, накрывая на стол еще один прибор, а отец принес стул и предложил деду. Тот сел, огляделся, и остановился взглядом на внуке.

– Ну что, поправился, парень?

– Да, дед, спасибо, – смущаясь ответил Артём.

– Это я тебе пришел спасибо сказать, – ответил дед Сергей, чем удивил всех, – Спасибо, что вступился за сестру, не пожалел себя.

Артём покраснел, вместе с ним покраснела и Настя – упоминание о злополучном дне до сих пор вызывало в ней желание биться головой о стену.

– Ой, да ладно, дед, – махнул рукой Артём, – забыли уже.

– Ну так ты давай, выздоравливай, внучок, – улыбнулся серыми глазами старик, – да захаживай хоть иногда.

Артём согласно махнул головой.

– Батя, поужинаешь с нами? – вмешался отец.

– А не откажусь, – покладисто согласился дед.

Никто в общей суете не обратил внимание, как задумчива и тиха была Ольга. Точнее сказать, это было ее нормальное состояние, и никто даже не подумал присматриваться. Поэтому никто не заметил, что она время от времени трогала под столом живот и тихонько улыбалась.

На следующий день Ольга засобиралась в город. Мать, ожидающая этого порыва с того самого дня, сразу воспротивилась.

– И нечего тебе ездить! – возбужденно отговаривала она дочку, – что ты собираешься с ним обсуждать?!

– Мам, я поеду, – тихо, но настойчиво говорила Ольга.

– Да зачем?! – воздела руки Наталья, – ведь ничего хорошего не будет, помяни мое слово! Опять расстроишься, и рядом никого!

– Мам, все будет хорошо! – Ольга собиралась, переходя из комнаты в комнату, мать ходила за ней сзади.

– Ну давай отец тебе отвезет, – предложила мать, – все ж не одна будешь.

– Нет, не надо…

– Ну давай я с тобой поеду, – робко и безнадежно предложила мать.

– Мамочка, все будет хорошо! – повторила Ольга, чмокнула растерянную и расстроенную женщину, и, накинув ремешок сумочки на плечо, вышла из дома.

Рейсовый автобус никуда не спешил и медленно трясся по сельским дорогам. Ольга мучилась от духоты и возблагодарила всех богов, когда они подъехали к городскому автовокзалу. До общежития, где пока обитал Антон, было пять остановок на автобусе, но Ольга уже накаталась на общественном транспорте, поэтому поймала такси. Водитель пытался с ней заигрывать, рассыпаясь в комплиментах. Сначала Ольга не реагировала, но мужчина был настойчив, и после очередной порции дифирамбов она, глядя в зеркало заднего вида, где то и дело мелькал хитрый глаз, сказала:

– Я беременна!

Водитель опешил, но замолчал, и в полной тишине довез до места назначения. Так же молча принял деньги и мгновенно уехал. Ольге было смешно вспоминать растерянное лицо веселого кавказца и неожиданно она подумала, что незнакомый водитель был первым, кто узнал о ее счастье.

Общежитие пустовало, все-таки лето. Вахтерша, тетя Галя, знавшая Ольгу, приветливо поздоровалась.

– В гости приехала, или насовсем?

– В гости, Галина Васильевна, – кивнула Ольга.

– Почаще бы приезжала, – озабоченно посоветовала женщина, – а то ведь не проворонишь своего красавчика, тут вона какие акулы ходят!

Пропустив мимо ушей упоминание про акул, Ольга взяла ключ и поднялась на пятый этаж. Все казалось нежилым, не пахло едой и было очень тихо. Только где-то журчала вода. Ольга подошла к комнате, вставила ключ и повернула. В помещении был полумрак. Она вошла, положила ключ на тумбочку и прошла вглубь комнаты. Кровать была не заправлена, на полу валялись брюки. Ольга, покачав головой, подняла штаны, встряхнула и собиралась повесить на стул. Что-то царапнуло ладонь. Она ойкнула, повернула брюки и увидела, что весь перед был расшит стразами. Брюки оказались женскими. Не успев оправиться от потрясения, Ольга услышала, как поворачивается ручка двери и отскочила за шторку. В комнату ввалились двое. Оба были в полотенцах и страстно целовались. Не заметив девушку, парочка упала на кровать. Ольга замерла столбом. Мужчина поднялся на руках и, краем глаза заметив силуэт, ойкнул и неловко упал на партнершу. Придавленная испуганно взвизгнула.

– Оля?! – растерянно пробормотал Антон.

– Привет, – Ольга махнула рукой, – и пока.

Она выпуталась из занавески, вышла в коридор и, цокая каблучками, пошла к лифту. Из незакрытой двери еще слышалось "Оля! Подожди!", но Ольга не хотела ждать, она хотела идти. Когда двери лифта закрывались, она увидела, как Антон в одних джинсах с голым торсом бежал к ней. Лифт поехал, и Ольга вздохнула с облегчением.

Выйдя из полумрака на улицу, Ольга остановилась всего на мгновение. Ей казалось, что гора свалилась с плеч. Она вышла на проспект и долго шла пешком, наслаждаясь хорошей погодой. Остановившись у ларька, купила шоколадное мороженое и с удовольствием его съела. Мороженое замечательно обволокло внутренности, не вызывая тошноты. Этому она тоже порадовалась.

Незаметно наступил август. Теплый и безмятежный, наполненный яблочным духом и запахом жареных грибов, он радовал всех, кроме Ольги. Беременность все труднее было скрывать. Грудь налилась, живот надулся, будто она была постоянно объевшаяся. Ольга начала таиться от Насти, и под разными предлогами отказывалась мыться с ней в бане. Но больше всего мучила утренняя тошнота.

…Обычно Наталья в это время еще спала. Но ее разбудило что-то, и она долго лежала, ворочаясь и пытаясь найти удобную позу. Когда все попытки оказались тщетны, она вздохнула. Ну, значит пора вставать. Услышав легкий шорох босых ног, Наталья улыбнулась. Вчера ели арбуз, видимо кто-то побежал в уборную с утра пораньше. Она встала, накинула тонкий вязаный платок и вышла на крыльцо. Все-таки утром было уже прохладно. У крыльца не было фиолетовых шлепанцев, значит Ольга. Решив дождаться дочку, мать присела на ступеньку. Но Ольга не шла. Наталья двинулась той навстречу и услышала характерные звуки. Испугавшись, она подбежала к деревянной кабинке. Ольга стояла, наклонившись над отверстием и ее рвало. Она подняла бледное лицо и вытерла губы платком. Полупрозрачная ночная рубашка натянулась и мать ахнула, закрыв рот ладонью. Ольга привычно обтерла губы, высморкалась и, присев, справила надобность. Выйдя из уборной, она подошла к матери и молча обняла ее.

– Да как же так, доченька?! – голос матери срывался и дрожал.

– Ну вот так, мам… вот так…

– Антошка-то знает?

– Нет.

– Ну и правильно! – кивнула мать, – и правильно! Сами вырастим. Наш будет, семеновский!

7

Осень вошла как хозяйка, не спросясь. Холодов не было, но однажды утром вокруг запестрело разноцветными красками. Все это радовало глаз, и только утренние молочные туманы говорили о том, что лето прошло. Настя уехала учиться, вслед за ней собирался и Артём. Родители были категорически против, настаивая, чтобы он долечился дома, под присмотром матери, но молодой человек как мог сопротивлялся, ему жаль было терять учебный год. Конец лета омрачился неприятным моментом – близнецы участвовали в судебном слушании. Леха, со своей весьма нелегкой ноги покалечивший Артёма, на суде выглядел растерянным и жалким. Он сидел нахохлившись, как растрепанная птица, и только моргал, когда ему задавали вопросы. Рядом, с другой стороны решетки сидела его жена, молодая, но какая-то блеклая, увядшая, замученная жизнью. Она время от времени принималась плакать, а вместе с ней и все дети, которых она притащила с собой на слушание. Когда объявили приговор, она зарыдала и стала бросаться проклятиями в сторону Насти, обвиняя ее во всех своих несчастьях. Выйдя из здания суда ребята молчали, а приехав домой, долго и тщательно мылись, как – будто испачкались в липкой и вонючей грязи.

Но было и хорошее. Каких только эмоций не пережили домашние, когда Ольга объявила о беременности. Было видно, что мать уже хорошо поработала над отцом, в первую секунду желваки на скулах шевельнулись, но он взял себя в руки и обнял дочку. Чего это стоило матери, приходилось только догадываться, Ольга слышала, как ночью она тихо журчала отцу, это был верный признак – убеждает! Артём с Настей восприняли новость с восторгом. Настя завизжала и запрыгала, а Артём уставился на Ольгу, будто у нее прямо сейчас выросла вторая голова. Они обступили сестру, просили потрогать и послушать. А Ольга, смеясь, отбивалась, убеждая, что слушать пока нечего. Никто ни разу не упомянул об Антоне, понимая, что ему места в этой радости нет.

Деревня быстро узнала об Ольгином положении, но любя и уважая девушку, никто косо не смотрел. И только самые заядлые злопыхательницы время от времени проезжались по Петровне и ее непутевому сынку. Но и эти разговоры со временем сошли на нет.

Настя шла по аллее деловито-торопливо, словно спешила куда-то. На самом деле нее было ощущение, что она зашла в чужой дом и крадется по комнатам, боясь встретить хозяев. Она выдержала целую неделю, не приезжала сюда, хотя только об этом и думала с момента приезда в город. Уговаривала себя, что встреча с Андреем это всего лишь эпизод в ее жизни. Но, в конце концов, устав с собой бороться, решила сходить. И вот она здесь, но никакого удовольствия не испытывает. Наоборот, внутри назревало раздражение, которое искало выход.

– Семенова! Настюха!

Настя вздрогнула, обернулась на крик и невольно сморщилась. Некрасов! Некрасов был некрасивый. Какой-то весь белесый – бледная кожа, светлые волосы, почти незаметные ресницы и брови, и курносый нос – все это делало Некрасова похожим на худого поросенка. Но это было не главное. Еще он был нудный. Ну, или казался таким, потому что не давал Насте прохода с того самого дня, когда она вошла в стены медицинского училища с документами для поступления. Тогда она чуть не разбила нос, споткнувшись об присевшего на корточки Некрасова, завязывающего так не вовремя развязавшийся шнурок. Обругав его дебилом, Настя не стала слушать извинения и пошла дальше. Но несчастье по фамилии Некрасов продолжало ее преследовать, и они оказались в одной группе. Некрасов не признавался в любви, не приглашал на свидания, и даже не просил денег в долг, он просто постоянно был рядом. Со временем Настя привыкла к нему, и даже рассмотрела положительные его качества. Например, Некрасов мог ее рассмешить. Причем с очень серьезным видом. Но иногда, как, например, сейчас, он был совсем некстати.

Настя остановилась и смотрела, как Некрасов через газон несется к ней. Длинные ноги, казалось, не помогали, скорее мешали ему. Задыхаясь, он подбежал, и не успев вовремя остановиться, почти врезался в девушку.

– Привет, – отпыхиваясь поздоровался Некрасов, – ты чего тут?

– Гуляю! – почти агрессивно ответила Настя. Ну не говорить же, что ищет в каждом встречном – поперечном мимолетного знакомца.

– А-а-а! – понятливо кивнул Некрасов, – а что так далеко?

– От чего далеко?

Отвяжется он или нет?!

– От общаги.

– Где хочу, там и гуляю! – Настя, сверкнув глазами, посмотрела на нежданного попутчика, и он догадался, что вопросов достаточно.

– Я тоже гуляю, – радостно сообщил Некрасов, – к тетке иду. Так неохота! Она пристанет, или вещи с балкона в гараж таскать, или на дачу, банки с помидорами отвезти.

– Ну так иди к тетке, – буркнула Настя, – а то до дачи далеко ехать.

– Нее, я с тобой погуляю! – Некрасов всем видом показывал, что времени у него вагон, и он все успеет.

В это время зазвонили колокола, и Настя, как всегда, остановилась послушать.

– Красиво! – тихо сказал Некрасов, когда звон умолк.

– Может зайдем? – предложила Настя.

– Не-е, мне нельзя, – серьезно сказал Некрасов, – я мусульманин.

Услышав новость, Настя оторопело уставилась на юношу. Ей стало сомнительно, что белоголовый Некрасов, славянин в третьем поколении, по крайней мере столько поколений некрасовских родственников Настя видела своими глазами, оказался бы правоверным мусульманином.

– Ну как мусульманин… – Некрасов важно почесал бровь, – у меня этот… – он многозначительно посмотрел вниз, – обрезанный.

– Тьфу ты, придурок! – Настя фыркнула и толкнула Некрасова в бок.

– Мама говорит теребил много в детстве и занес заразу, вот и пришлось… – он изобразил пальцами ножницы, – чик-чик.

– Может хватит уже? – Настя не знала, смеяться ей над несчастным обрезанным Некрасовым или сердиться.

День повернул к вечеру, и Насте неожиданно и непреодолимо захотелось уйти. Она вдруг осознала всю тщетность своего пребывания здесь. Даже если она встретит Андрея, что скажет? А может быть он и не вспоминал ее ни разу. Подумаешь, какая-то оборванная грязная девчонка, переночевавшая в его доме. Может он каждый день таких приводит…

Она сама рассердилась на свои мысли, резко развернулась к выходу и стремительно пошла. Некрасов еле успевал сзади, но остановить не пытался, знал, что бесполезно. Настя быстро дошла до автобусной остановки.

– Ну ладно, давай, пока, – она посмотрела на Некрасова и поняла, что он не хочет, чтобы она уезжала.

– Пока, – голос юноши был печален.

В это время подъехал автобус, Настя махнула еще раз и впрыгнула на подножку. Отъезжая она увидела, как длинный нескладный парень стоит и смотрит вслед.

Сидя на потертом сидении автобуса, Настя достала телефон и позвонила брату.

– Привет, ты как?

– Нормально, – Артём говорил невнятно, недавно сняли скобы.

– Я сейчас приеду.

Общежитие Артёма было клоном Настиной общаги. Такое же серое невзрачное здание, с рекламным щитом на внешней стороне и граффити на внутренней. Она вошла, привычно поздоровалась с дежурной бабушкой и, пропетляв по коридорам, нашла нужный номер комнаты. Артём жил с двумя такими же, как он, помешанными на учебе, поэтому Настя никогда особо не наряжалась, идя к брату в гости. Довольно часто она оставалась ночевать. Парни сначала стеснялись высокой красавицы в короткой братовой футболке, но со временем привыкли.

– Привет, пацаны! – Настя вошла без стука, скинула легкое пальто и начала доставать из пакета продукты, купленные по дороге. Пачки с макаронами и крупами складывались в тумбу стола, а банки с консервами, сливочное масло и сосиски заняли место в маленьком холодильнике, принадлежавшем одному из "сожителей" Артёма. Обычно холодильник был почти пустым, точнее полка, на которой должны были лежать продукты трех товарищей. Вообще-то в самом начале все полки были пустыми, ребята забывали запасать продукты и часто жили впроголодь. До тех пор, пока в комнате не поселился Артём, а к нему не начала приходить Настя. Она бдительно следила, чтобы книжные черви хорошо питались. Но все равно, стоило ей не навестить из пару недель, и бытовой криостат приходил в запустение. Менее удачливые соседи, не имеющие такой нужной в хозяйстве техники, сначала робко просили подержать пару дней скоропортящуюся снедь, но потом, осмелев, нагло захватили две полки, составив график, кому и когда что складывать. Это было ужасно неудобно, потому что желающие перекусить могли постучаться и в двенадцать ночи, и в семь утра, а скромные владельцы не возмущались. Так было до того, как Настя взяла хозяйство в свои руки. В первый же день она вернула продукты хозяевам. Спустя время самые смелые попросились обратно, и тогда им было объявлено, что брать и складывать продукты они могут по предварительной договоренности и в специально отведенные для этого часы. После этого стало проще. Дополнительным бонусом была благодарность соседей. Время от времени на полке парней оказывались кусочек самодельной буженины или пакет с домашним творогом.

Хозяева комнаты дружно вышли встречать девушку.

– Сидите, кисните? – Настя улыбнулась всем троим, – а погода на улице – отпад!

Девушка закатала рукава и начала чистить картошку. Надо было сварить парням что-то на ужин и на завтрашний обед. Мужская половина как могла участвовала в приготовлении, убирая, подтирая и подавая. В очередной раз, возблагодарив изобретателей современной бытовой техники, Настя сложила продукты в мультиварку и запустила режим. После этого налила чашку чая, вынула из пакетика печенье и плюхнулась на стул.

– Ну что, может вас развлечь как-то? – она подмигнула брату, – у нас намечается небольшая гулянка, я вас приглашаю!

Артём сморщился, он знал, чем кончаются гулянки, а двое его товарищей растерянно переглядывались, их приглашали на вечеринки не часто.

– Тёмыч, все нормально будет, – уверила Настя, – мы с девчонками собрались в караоке, но сильная половина нам бы не помешала. Просто, в виде кавалеров, – она улыбнулась.

– Я подумаю, – сурово сказал Артём.

– Ну подумай, подумай, только недолго, а то ведь мы себе других сопровождающих найдем!

Ходить в караоке-бар у девчонок из "медовухи" было традицией. Во-первых, он был рядом, во-вторых, именно там многие рассчитывали подцепить приличного парня, все-таки это не просто пивнушка для гопников, а какое-никакое приличное заведение. Хозяин бара, пожилой добродушный грузин, знал не одно поколение молодых медсестер, зашедших погреться у него и найти свое счастье.

Настя любила ходить сюда. Ей нравилась сама атмосфера. Когда-то это было просто кафе с экраном и парой колонок, но потом хозяин, видя, как популярно его караоке, сделал что-то вроде небольшой сцены, повесил цветные фонарики, а в центре под потолком сверкал огромный зеркальный шар. А еще Настя любила петь. Она это делала часто, иногда сама не замечала, что напевает под нос. Голос у нее был приятный, грудной. Услышав, как говорит Настя, многие мужчины оборачивались вслед. А уж когда она пела…

Сегодня заняли самый большой столик. Кроме Тёмки и двух его застенчивых приятелей, Настя привела пятерых подружек, которые чирикали, рассаживались поудобнее и делали вид, что не разглядывают юных интеллигентов.

– Привет, красавица! – к столику подошел седовласый хозяин заведения.

Настя искренне обрадовалась ему, дядька он был хороший, за порядком следил и девчонок у себя в баре обижать не давал.

– Здравствуйте, Серги Арчилович! – она обняла мужчину и чмокнула его в щеку.

– Ай, хороша! – грузин покрутил Настю и прищелкнул языком, – ох, уведут тебя, чую, уведут!

Настя засмеялась, ей было приятно.

– Не уведут, дядя Серги, я себе охрану привела, – и она указала на троих представителей мужского пола.

Хозяин скептически осмотрел всех и, жестом попросив Настю наклониться, нарочито громким шепотом сказал на ухо:

– Я все-таки присмотрю за тобой, больно уж ненадежная твоя охрана.

Настя залилась смехом.

– Споешь сегодня для меня?

Старый грузин любил слушать музыку, и с удовольствием выходил, когда пели что-то, приятное ему. Но когда приходила Настя, она могла быть уверена, что в зале есть ее поклонник. За такую преданность она даже выучила на слух грузинскую песню. Когда она пела ее первый раз, мужчина прослезился. А девушка обрела друга.

– Конечно, дядя Серги! – Настя обняла его еще раз.

Они провели прекрасный вечер. Бар был полон, пели сегодня много, впрочем, как и пили. Парень в джинсах, исполняющий лихую ковбойскую песню, проскакал на невидимом коне мимо Насти и подмигнул ей, махнув невидимой шляпой. Она засмеялась и послала ему воздушный поцелуй. Исполняли много лирики, и в какой-то момент девушка увидела, как вся троица застенчивых студентов была уведена на танцпол. К ней тоже подходили, приглашали потанцевать, но она махала рукой, отказываясь. Она ждала своей очереди взять микрофон.

Когда Настя допела последние аккорды любимой "Without You", зал взорвался. Она на минуту почувствовала себя звездой и мысленно поблагодарила Мэрайю, за то, что та поделилась своей популярностью. Спускаясь со сцены, она увидела высокого молодого человека, протягивающего ей руку. Настя вложила свою ладонь в его, и он бережно помог ей сойти. Они вместе дошли до Настиного столика, но парень не ушел, а присел рядом.

– Привет, я Олег, – прокричал парень, в зале играла очередная мелодия.

– Я – Настя, – сказала Настя и отпила из стакана.

– Классно поешь! – искренне восхитился Олег.

– Спасибо! – Настя кивнула, он был не первым, похвалившим ее.

– Ты не хотела бы попробовать петь профессионально?

А вот этого она совсем не ожидала и растерялась. Олег улыбнулся, сунул ей в руку картонную визитку.

– Позвони мне завтра, – прокричал он и ушел.

И она позвонила…

8

… Насте снился сон, будто она идет по железнодорожным путям, а между рельсами нет земли и только темнота, уходящая вниз. Страшно, что нога соскользнет с узкой полоски рельс, и она провалится в эту холодную темную глубину. Вот сапог скользит по мокрому заснеженному рельсу, она теряет равновесие и начинает падать…

Настя вскрикнула и проснулась. Настенные часы показывали половину седьмого. Девушка вздохнула и упала на подушку, можно было еще немножко подремать. Рядом из-под одеяла торчали темные вихры – Олег всегда укрывался с головой, как он говорил "сглуху". Настя удивлялась, как так можно спать, ведь там ужасно душно. Пододвинувшись поближе, она прижалась бедром к его теплому животу, натянула одеяло на обнаженное плечо и вздохнула.

Ей опять начали сниться кошмары. Как всегда, когда она оказывалась вдали от дома и особенно от брата. Жизнь певицы оказалась вовсе не такой романтичной, как она себе представляла. Это был тяжелый изматывающий труд, работа по ночам, перекусывание чем придется и совершенно никакого личного времени. Она сильно отстала в учебе, потому что часто пропускала занятия. Девчонки прикрывали ее, но и это не могло длиться вечно. Нынешний учебный год был последним, и Настя всерьез задумалась, возможно впервые в жизни, правильную ли профессию она выбрала. Подружки-однокурсницы вовсю подрабатывали в больницах и набирались опыта, а она, и раньше то не проявляющая рвения, сейчас совсем отошла от медицины. Но бросить учебу не могла, как ни уговаривал ее Олег, было совестно перед родителями.

С Олегом отношения складывались стихийно. После того звонка она уже через неделю пела в его группе, а через месяц спала в его постели. А вскоре переехала из студенческого общежития в его просторную квартиру. Артём был против таких стремительных отношений, но его никто не спрашивал. С Олегом у него сложились вежливо-неприязненные отношения, тем более что Олег особо не стремился общаться с Настиной родней.

А между тем разноцветную осень сменила малоснежная зима. Первому снегу все радовались. Но в городе снег тает быстро, и пушистая красота мгновенно превратилась в грязные лужи, застывающие по утрам и заставляющие перемещаться пешеходов словно лыжники, аккуратно передвигая ноги – левая-стоп, правая-стоп, левая-стоп, правая-стоп. Настя любила зиму за ее свежесть и новизну. Каждый раз, когда выпадал первый снег, ей казалось, что скоро произойдет что-то необыкновенное. Она, как маленькая, ждала Нового года. Не из-за подарков, нет, а из-за ощущения праздника и предвкушения чуда. Но, почему-то сейчас такого ощущения не было. Это угнетало девушку и заставляло копаться в себе.

Насте не спалось, и она решила встать. Дел на сегодня было запланировано много, а значит нужно было собраться "в кучку" с самого утра. Щелкнув чайником, она прошла в ванную. Теплая вода разогнала остатки сна. Выйдя на кухню, она увидела Олега, сидящего в одних трусах за столом. Он уже что-то жевал.

– Доброе утро, – Настя улыбнулась.

Олег промычал нечленораздельно.

– Чай будешь?

Он кивнул.

Настя налила чаю обоим и присела рядом.

– Я сейчас в колледж, – Настя посмотрела на Олега, тот сморщился, но промолчал, – а потом в студию.

– А нельзя сразу в студию? – он не мог не задать этого вопроса, Настина идея-фикс выучиться на медсестру его раздражала. Тем более что это мешало графику записей и съемок.

– Нет, нельзя. У меня сегодня важный зачет.

– Зачет, отчет… – пренебрежительно кинул Олег, – можно подумать ты потом в больницу пойдешь, утки подносить. Или пойдешь? – он пристально посмотрел на девушку.

– Не знаю, – буркнула Настя, поставила чашку и вышла. Опять настроение испортил с утра.

Она быстро оделась и вышла из квартиры. Улица пахла сыростью. Настя с тоской подумала, что она давно уже не видела Тёмку, соскучилась. Он звонил, но она вечно была занята, и поболтать времени не было. Сегодня после записи в студии надо обязательно смотаться к парням, а то наверно она не досчитается кого-нибудь, умершего от голода. С этой мыслью она бодро пошла к автобусной остановке, зябко кутаясь в толстый шарф.

Но доехать до университетской общаги не получилось. Ближе к вечеру, когда уставшая Настя уже ничего не соображала, в студию влетел возбужденный Олег – он нашел на вечер замечательную работу в одном из престижных ночных клубов. Настя подавила стон. Времени хватило ровно на столько, чтобы заехать домой, забрать костюмы и косметику.

Публика сегодня была на редкость шумная, и как казалось Насте, агрессивная. Ей уже не раз выкрикивали непристойные предложения, пьяные юнцы шатались вдоль сцены. На ее счастье, внизу стоял охранник, который сдерживал особо рьяных. Настя пела песню за песней, а сама мучилась неприятным беспокойством, совершенно необоснованным. Наверно сказывался предменструальный синдром, накрывавший регулярно раз в месяц.

Наконец можно было сделать небольшой перерыв и девушка, вставив микрофон в стойку, поспешно удалилась в отведенное ей крохотное помещение, больше напоминающее кладовку. Гарри Поттер, блин…

Достав из сумочки телефон, она глянула на экран и ужаснулась – двадцать восемь пропущенных звонков. Семнадцать от мамы, остальные от Тёмыча. У Насти затряслись руки, и она набрала брата, ему звонить было менее страшно. Артём, ответив моментально, начал ругаться, но это было просто музыкой по сравнению с тем, что он сказал потом…

Настя накинула пальто и вылетела в холл.

– Эээ! Ты куда?! – удивленный Олег шагал к ней наперерез.

– Я.. мне надо… – Настя заикалась от волнения, руки похолодели. Голова дико болела.

– Чего надо?! Петь я что ли буду?

Неожиданно Настя разозлилась.

– Я ухожу домой! – она дернулась из рук мужчины.

– Куда это ты собралась? – он понял, что Настя всерьез настроена уйти и был полон решимости ее удержать.

– Домой!

– Милая моя, так твой дом у меня! Не забыла случайно?! – сказано это было агрессивно, с издевкой.

Настя ошалело смотрела на мужчину, с которым до сегодняшнего дня делила дом, стол, постель. Иногда ей даже казалось, что он будет хорошим мужем, заботливым, работящим. Сейчас она видела только алчного дельца, который нагло пользовался ей, как – будто она – его собственность. Он даже не поинтересовался, почему она обеспокоена и что случилось. Ничего, кроме ее голоса и приятной внешности Олег не замечал.

– Да пошел ты, – устало сказала девушка, достала из сумочки ключи и бросила их в Олега. Он поймал связку.

– Одумаешься – приходи, – он милостиво давал ей возможность к отступлению.

– Не одумаюсь… – она вышла из сияющего разноцветными огоньками ночного клуба и пошла в темноту ночной улицы.

Настя решила пройтись пешком, чтобы как-то успокоиться. В груди все еще щемило от сдерживаемых слез. Они душили ее, и девушка несколько раз глубоко вздохнула. Что ж за жизнь-то такая у нее бестолковая? Устав, она присела на скамейку на автобусной остановке. Автобусы подходили и уезжали. А она сидела и сидела. Внезапно ее облил свет ночных фар. К обочине подъехала машина. Настя испугалась, время было позднее, а в городе полно мужчин, ищущих приключений. И она совсем не планировала становиться одной из их жертв. Поднявшись со скамейки, она развернулась и пошла по тротуару. Машина тронулась, но не уехала, а двигалась равномерно ей. Насте хотелось побежать, она еле-еле сдерживала себя. Окно автомобиля опустилось, и Настя услышала свое имя. От неожиданности она остановилась и присмотрелась – из салона ей махал рукой тот, кого она совсем не ожидала увидеть.

Сев в мягкое кожаное кресло она повернулась и всмотрелась в знакомое лицо. Андрей совсем не изменился, хотя как он мог измениться за несколько месяцев.

– Привет, – Настя вдруг смутилась, – ну ты напугал!

– А ты, как всегда, бродишь по темным улицам одна, – Андрей улыбался, – наверно у меня миссия такая – спасать тебя.

– А чего меня спасать, – ершисто ответила Настя, – вроде бы все нормально.

Ага, нормально, подумалось ей. Дома нет, парня нет. Хорошо хоть деньги в кошельке есть. И ночевать неизвестно где. К Олегу она даже под дулом пистолета не пойдет. Придется к Тёмычу, все равно завтра ехать домой. Вспомнив, почему она сорвалась с вечеринки, Настя закусила губу и всхлипнула.

– У тебя что-то случилось? – участливый голос пробился сквозь пелену страдания и Настя, не выдержав, расплакалась. Андрей остановился у обочины, повернулся к ней, протянул руку. Настя тут же прижалась, вышло это очень привычно, будто так и надо.

– У меня дедушка тяжело заболел, – размазывая слезы о дорогой кашемировый воротник плакала Настя, – сегодня совсем плохо стало, мама звонила.

Андрей гладил ее по плечу и молчал, такое горе ничем не успокоишь. Надо чтобы оно само выплакалось. Он достал из кармана платок, подал Насте.

– Сейчас-то куда? – спросил мужчина, когда она немного успокоилась, вытерла красные опухшие глаза и высморкалась.

– К брату в общагу, – скрывать не было смысла, и Настя вкратце рассказала все подробности своей личной жизни.

– Поехали ко мне, – неожиданно предложил Андрей и посмотрел на Настю.

Она увидела блеск его глаз и внезапно ей стало жарко. Она только молча кивнула, и он нажал на педаль газа.

Дальше было дежа-вю. Та же квартира, та же собака. Собака, кстати, узнала сразу. Кинулась обнюхивать и здороваться. Та же кухня… Но потом…

Они просто болтали. Андрей пытался отвлечь девушку от грустных мыслей, много шутил. А потом без предупреждения поцеловал. У Насти сердце ухнуло вниз и там растворилось, оставив легкий жар внизу живота. Она подняла руки и как бы пробуя, коснулась его волос. Мужчина прижал ее к себе, а потом, подхватив под коленки, легко поднял. Через мгновение он уже опустил ее на просторную кровать и начал аккуратно снимать вещь за вещью. Настя боялась дышать, чтобы не нарушить волшебство. Когда он опустился рядом с ней, она не смогла больше ждать и протянула руки.

Она открыла глаза и увидела перед собой деда. Он сидел на стуле, как обычно, ровно держа спину.

– Ну что, внученька, все ли у тебя хорошо? – спросил дед.

Насте показалось, что они об этом уже разговаривали когда-то, но она не стала напоминать деду о его забывчивости.

– Да, деда. Все хорошо! – она не солгала. Именно это она и ощущала.

– А с учебой как? – дед прищурил глаз, хитро улыбаясь.

– Вот с этим хуже, – Настя продолжала быть честной, – но я постараюсь исправить!

– Ты давай, давай, внучка, старайся. Мне уже не надо, но другим понадобится.

И тут Настя осознала нереальность происходящего.

– Дед, погоди! Ты же… Ты же болел… – лепетала он растерянно.

– Болеет оболочка земная, – сказал задумчиво дед, – а душе лекарства не нужны. Главное быть в ладу со своей совестью.

– Дед… – Настины губы задрожали, – ты умер, да?

– Да, внученька, – ласково сказал старик, – всему свой срок. А ты старайся! Ты добрая, душевная, тебе надо людям дарить свою теплоту, тогда и жизнь ярче покажется.

Дед встал со стула и пошел куда-то, медленно, спокойно, как обычно ходил по деревне. Только на палку не опирался.

Настя моргнула и проснулась. Где-то в коридоре пищал телефон. Она вылезла из теплой постели и голышом на цыпочках побежала в прихожую. Ответив на звонок, она медленно сунула телефон в сумку, присела на край банкетки и тихо заплакала.

…Попрощались они быстро. Андрей отвез Настю к Тёмкиному общежитию. Она была печальна, да и разговаривать было не о чем.

– Когда ты приедешь? – тихо спросил Андрей. Настя хотела уйти сразу, как только они подъехали, но он придержал ее за рукав.

– Не знаю, – безучастно ответила Настя.

– Позвонишь?

– Угу.

Он потянулся к ней и коснулся губами припухших после бессонной ночи губ, вгляделся в красивое, хоть и бледное лицо.

– Я буду ждать!

Настя кивнула и вышла из машины.

…Вернулась она только через десять дней. Уставшая и опустошенная, вошла в комнату, которую делила с девчонками почти четыре года. Бросив сумочку на кровать, прямо в пальто села на мягкий матрац.

Хоронить деда пришла вся деревня. Настя никогда не видела столько соседей сразу. Рядом все время плакала раздувшаяся Ольга. Настя то раздражалась от ее слез, то сама начинала рыдать. Потом понимала, что это истерика, пила успокоительное и снова успокаивала сестру. Ольга подурнела, и Настя подумала, что беременность не красит ее.

Издалека она видела строгий силуэт дедовского лица. Ей казалось, что он спит. Внезапно подумалось, что ее, неродную внучку, да что уж там, совсем не внучку, дед привечал больше, чем Ольгу с Артёмом. Она никак не могла поверить, что этот сильный старик уже никогда не выйдет из дома и не заговорит с ней. Дед умер от инсульта. В тот день мать как обычно пошла проведать его, накормить обедом и прибраться. Но войдя на порог испугалась и закричала. Дед лежал на полу лицом вниз. На крики прибежал отец, поднял могучего деда, переложил на кровать. Вызвали "скорую", но ехали они долго, сельские дороги осенью превращались в ловушку для автомобилей. Деда увезли в больницу, а к утру все было кончено.

После похорон были долгие поминки в дедовой половине, и она, устав, ушла домой. Тут уж она дала волю слезам, а наплакавшись, уснула глубоким сном. А потом наступил третий день. Народу пришло поменьше, и плакать уже не так хотелось. Вечером девятого дня они сидели дома, и отец, похудевший от переживаний, но спокойный и даже какой-то умиротворенный, рассказывал все, что помнил про деда Сергея и бабушку Анну, которую внуки не знали.

Сейчас Настя думала только об Андрее. Он занимал все ее мысли, и она в который раз изумилась, глядя на себя со стороны, какими дурочками становятся влюбленные женщины. Тогда, попрощавшись, она обещала позвонить, но оба ни разу не вспомнили, что не обменялись номерами телефонов. Девичья псевдо-гордость запрещала Насте ехать к Андрею домой. А влюбленное сердце просило, нет, даже требовало поехать.

Дом Настя нашла быстро. В подъезд она вошла вслед за школьником, открывшим дверь своим ключом. Поднявшись на этаж, она секунду помедлила и позвонила. Внутри залаяла собака и замок защелкал, открываясь. На пороге стояла женщина. Одной рукой она держала за ошейник рвущуюся к двери собаку, а другой поддерживала живот. Очень беременный живот.

– Здравствуйте, – женщина приветливо улыбнулась, – вы к кому?

– А-а-а… – Настя растерялась, ей хотелось убежать, но она стояла, – мне Андрея…

– А его нет, – с ноткой извинения сказала женщина, – может что-то передать?

– Нет, спасибо! – Настя кивнула и тут же развернулась уходя.

Женщина закрыла дверь. Слышно было, как она отчитывает невоспитанную и не в меру любопытную собаку. Вот так и разбиваются хрупкие сердца… Первый раз в жизни Настя испытала боль разочарования. Одна ее часть кричала и топала ногами, обвиняя во всех грехах мерзкого обманщика влюбленных девушек, а другая пыталась гладить первую по плечу и убеждать, что она все неправильно поняла. Первая тыкала пальцем в беременную женщину, вторая разводила руками. Первая взводила курок пистолета, размышляя, куда выстрелить в первую очередь – в сердце лгуна или себе в голову, вторая плакала…Настя шла по шумной улице. Никто из прохожих не заметил, что две половинки внутри нее не могут договориться. Шел снег, крупные снежинки падали на лицо и таяли…

До нового года оставались считанные дни. Настя ушла с головой в учебу. Только теперь она поняла, как отстала от группы и жалела, что безответственно отнеслась ко всему. С некоторых пор ей казалось, что она дала деду обещание, и, теперь нужно было держать слово.

Тяжелый том выскальзывал из рук. Настя то и дело перехватывала его.

– Давай я понесу, – Некрасов предлагал это уже в пятый раз, но Настя отказывалась. Здоровенным анатомическим атласом дала попользоваться Насте некрасовская бабушка, в прошлом стоматолог, а сейчас пенсионерка. Впрочем, книги по медицине у нее были совершенно новые, бабушка составляла библиотеку для внука.

– Настя, – зудел над ухом Некрасов, – завтра зачет по гигиене, в среду по генетике. Ты учила?

– Учила, учила, – Настя злилась не столько на приставучего Некрасова, сколько на саму себя. Пропущенное давалось с трудом.

– Ты точно решила поступать в медицинский? Это очень сложно и долго! И вообще, врач – это не профессия, это судьба! – Некрасов еще что-то бубнил, цитировал своих родственников, посвятивших медицине всю жизнь. Его удивляла (впрочем, как всегда) Настина одержимость. Она, четыре года откровенно скучавшая на лекциях, вдруг кинулась учиться, как голодный на хлеб. Мало того, она надумала поступать в мединститут. Нет, он, Некрасов, был не против, а даже рад. Но к чему такие перемены?

– Так, Некрасов, – Настя резко остановилась у пешеходного перехода и повернулась к молодому человеку, – отстань от меня, не беси!

Она снова отвернулась от него и шагнула на проезжую часть. Тут же послышался визг тормозов, и Настя испугалась. Она выронила атлас и хотела бежать обратно, но поскользнулась и начала падать. Она почувствовала толчок между лопаток и, упав на живот, прокатилась не меньше трех метров, обдирая ногти на руках и пуговицы на дорогом пальто. Боковым зрением она увидела, как несуразно-длинное тело Некрасова ударилось о бампер машины и упало, неестественно вывернув руку…

***

Настя дотянулась до фотографии на могильном памятнике и аккуратно стряхнула с нее варежкой снег.

– Эх, Некрасов, Некрасов, – тихо сказала она, поправляя искусственные розы, не потерявшие своей яркости даже под снегом, – что ж ты такой дурак…

– Чего это я дурак? – обиделся молодой человек, сидевший на маленькой скамеечке тут же.

– Ну а кто ты? Тебе велено было что? Лежать! Ты зачем приперся такую даль со своей рукой?

Рука, действительно, была похожа на конечность киборга. Аппарат Илизарова обхватывал ее от запястья до предплечья.

– Нормально, заживет, – махнул здоровой рукой Некрасов.

Они помолчали.

– Это дед твой? – перевел разговор молодой человек.

Настя кивнула. Он присмотрелся к датам рождения и смерти и присвистнул.

– Долгожитель! – уважительно сказал Некрасов.

Они еще помолчали.

– Я люблю тебя, Настя, – вдруг добавил он.

Настя печально кивнула.

– Я знаю, Витя…

9

Ольга полулежала на диване и играла с животом. Точнее с ребенком в животе. Эту забаву они придумали давно, когда малыш только-только начал шевелиться. Сейчас он подрос и играть стало гораздо интереснее. Ольга находила на натянутом животе бугорок и пальцем щекотала его. Малыш тут же отползал от материнского пальца. Она снова находила выпуклость и почесывала ее. Выпуклость исчезала. Ольга тихо засмеялась. Человечек внутри нее был хитрым и очень забавным.

– Опять валяешься? – мать привычно ворчала, когда видела Ольгу лежащей, – гиганта отращиваешь? Смотри, придется потом кесарить, не родишь сама!

Она постоянно волновалась. Вначале Ольге было очень плохо. Родители втайне думали, что она тоскует по Антону, но у Ольги просто не было сил переживать. Она мечтала только об одном – скорей бы прошла тошнота. Казалось, это не кончится никогда. Ольга плакала, жалея себя, а когда приходила мысль, что лучше бы этой беременности не было, плакала от стыда за свои гадкие желания и извинялась перед маленьким существом. Но все когда-то проходит, исчезли и неприятные ощущения. Однако, вместе с радостями второго семестра на Ольгу накатила неимоверная лень. Она постоянно спала, а когда мать почти силком вытаскивала ее на улицу, передвигалась не спеша, любила присесть где-нибудь и созерцать красоты. В душе Ольга изумлялась сама на себя, как из активной подвижной девушки она превратилась в полусонного тюленя, но поделать с собой ничего не могла.

И еще она опять стала много читать. Читала Ольга "запоями". Она не помнила, когда осознанно прочла первую книгу, но случилось это в очень раннем возрасте. И с тех пор Ольге никогда не было скучно, если в запасе имелась интересная книжка. Мир переставал существовать, когда девочка отгораживалась от него томиком с приключениями или фантастикой. Родители, бывало, забирали у дочки книги и выгоняли гулять во дворе, а иногда мать наказывала непослушное дитя, за то, что читает в темноте, под одеялом с фонариком вместо того, чтобы спать. Но это не пугало любознательную Ольгу, и она снова и снова нарушала режим. Когда кончались книги интересные, она читала все, что подворачивалось под руку. Именно тогда, в детстве, ей попались книги Джеймса Хэрриота и она решила, что когда вырастет, станет ветеринаром. Со временем детские приключенческие истории сменились любовными романами. И вот тут Ольге сильно повезло, этой литературы она нашла с избытком. Девушка глотала романтические сказки одну за другой, представляя себя на месте книжных барышень, переживая, страдая и радуясь вместе с ними. Ее возлюбленными были Артур Грей и Ретт Батлер, Ральф де Брикассар и мистер Рочестер. И она отдавалась им с тем пылом, с которым отдавались героини любимых историй. Чуть позже появился Волкодав и на некоторое время затмил всех. С первой книги стало понятно, он будет ее любовью навсегда. И Ольга ждала каждого нового издания, а когда дожидалась, то не спала ночами, глотая повествование. Именно тогда, после прочтения книг однофамилицы, у Ольги сформировался образ Сильного Мужчины. Она мечтала, что и ей встретится такой, серьезный, надежный и добрый.

Сейчас, когда появилось много свободного времени, Ольга опять погрузилась в мир написанных историй. В этом помогали и брат с сестрой, привозя книги огромными стопками. Книжные полки пополнялись томами, а в сердце Ольги поселились юный волшебник Гарри Поттер, прекрасный вампир Эдвард Каллен и не менее прекрасный оборотень Джейк, юная путешественница во времени Гвендолин Шефферд и загадочный Гидеон де Виллер. И опять все повторялось: мать ругалась, забирала книги и выгоняла во двор. Но тут случилось чудо, и на новый год в качестве подарка она получила электронную "читалку". Ольга радовалась, как маленькая, обнимала новенький гаджет и улыбалась во весь рот. Ей не терпелось уединиться и опробовать новинку, тем более что Артём закинул туда огромную библиотеку. Мать только качала головой, ничего хорошего от этого подарка она не ждала. Только испорченное зрение и пролежни.

И вообще, этот новый год был одним из лучших, несмотря на недавние печальные происшествия. Все собрались вместе, как в детстве зажгли фонарики на елке, смотрели фильмы, ели много вкусной еды и открывали подарки. Ольга была счастлива, а вместе с ней и ребенок, который устроил праздничную пляску, отбивая будущей матери внутренние органы. А на следующий день, когда за окном валил мокрый снег, так что ничего не было видно, и гостей не ждали, к Семёновым нагрянул визитер. Как он добрался до Антеева в такую погоду, было известно только одному Богу и водителю рейсового автобуса. Но утром в одиннадцать часов в двери постучали – на пороге стоял Некрасов, улыбающийся, замерзший и с огромной поклажей в руках. Настя, вышедшая в прихожую в ночной рубашке, пискнула и убежала одеваться, а удивленная мать уже принимала из рук молодого человека коробку с подарками. Точнее из одной руки, вторая была заботливо замотана теплым пуховым платком.

– Некрасов, ты как?! – Настин голос сорвался на писк, она не могла подобрать слов.

– Привет, – Некрасов улыбался как ни в чем не бывало, – приехал поздравить тебя… – он огляделся и поправился, – вас, с новым годом.

– Ты из больницы сбежал?! – Настя воздевала руки к небу, при этом помогая парню снять пуховик.

– Ну почему сбежал… отпросился… на выходные домой…

– И что, ты дома был? Или сразу на автовокзал рванул?

– Был! – Некрасов кивнул, – вот, бабуля и мама подарки передали.

Настя очень сомневалась, что мать и бабушка Некрасова, горячо любившие единственного наследника, радостно собирали подарки, в то время как их свет в окошке планировал поездку в жо… в очень дальнюю деревню.

Родные, все еще оторопевшие, смотрели на молодого человека и Настя, опомнившись, представила его.

– Мам, пап, это Некрасов… то есть Витя Некрасов, мой однокурсник.

Родители кивнули, мать заулыбалась. Настя, бывало, привозила подружек из города, погулять на воле, помыться в жаркой бане, а вот парней не было ни разу.

– Некрасов, это мама, папа, Тёмыч, ну ты его и так знаешь, Ольга. Пузо.

Настя упорно называла будущего ребенка Пузом, хотя Ольга уже не раз просила, чтобы она употребляла слова "малыш" или "ребенок". Настя настаивала, что ребенка она еще не видит, а видит растущее с каждым разом чрево, поэтому и имя соответствующее. Ольга махала рукой и смирялась.

Некрасова раздели, согрели, накормили. Он оказался вполне компанейским, таким Настя его не видела ни разу. Он смеялся, подшучивал над ней, переговаривался с Артёмом, с которым быстро нашел общий язык, а потом рассказал, как добирался сюда. Хорошо, что бабушка, умудренная годами, поняла, что влюбленного юношу не удержит ничто, и помогла закутать больную руку. Мама, плачущая в кухне, совершенно отказалась участвовать в этом, как она назвала "безумии". Отца у Некрасова не было, зато был дед, бравый отставной военный врач, который на всю квартиру декламировал раннюю лирику Блока и радовался, что внук повзрослел. Тут же, опомнившись, всей семьей кинулись звонить Некрасовым, сообщать, что все в порядке, их сын и внук жив и относительно здоров.

С Некрасовым было весело. Ольга первый раз за последние полгода почувствовала волнение от общения с мужчиной. Некрасов был очень внимателен и галантен, называл ее Ольгой Андреевной и всячески старался угодить. Ольга смущалась и хихикала, придерживая живот. Некрасов, как истинный специалист в своей области, до недели угадал срок, прочитал небольшую лекцию об этом этапе беременности и дал пару советов. Все это выглядело очень забавно, особенно из уст парня, похожего на персонажа из комикса.

Ночью. Лежа в кровати, Ольга долго не могла уснуть.

– На-а-сть! – позвала она сестру шепотом.

– Ну чего? – Настя уже засыпала и ответила с явным неудовольствием.

– А что у вас с этим… – Ольга махнула в темноте рукой, – ну, с Некрасовым?

– Да ничего у нас нет, – Настя помяла подушку и легла поудобнее, – просто друг и все.

– Да, конечно, – Ольга скептически хмыкнула, – что-то раньше к тебе просто друзья не прикатывали за двести километров.

– Мозгов нет, вот и прикатил, – Настя снова рассердилась, – на таблетках весь день, я же видела. Рука только заживать начала… Бестолочь!

– Он любит тебя… – полувопросительно, полуутвердительно сказала Ольга.

– Любит, ага… И что мне с этой любовью делать?!

– А ты нет? – Ольга затаила дыхание.

– Оля! Спи! – Настя в подтверждение своего негодования отвернулась к стене, – бред какой-то, – пробормотала она.

Ольга еще полежала и незаметно для себя уснула. А ночью ей приснился кто-то. С добрыми глазами. Он смотрел на нее, и она знала, что это глаза любящего мужчины.

Некрасов гостил еще три дня. За это время его окончательно все полюбили. А потом мать уложила кучу сверточков и коробочек с гостинцами для некрасовских родственников, отец завел свой, как он говорил "вездеход" и повез дорогого гостя восвояси. Второй раз доверить жизнь Некрасова рейсовому транспорту не осмелился никто, хотя тот смущался и убеждал, что прекрасно доберется сам.

Праздники незаметно пролетели и дом опять опустел. Студенты уехали, увезя с собой и свою неуемную заразительную энергию. Ольга снова перешла в "режим ожидания". Перемещаясь в пределах дома и двора, она что-то делала, копошилась, пытаясь помогать матери, а когда уставала, то падала на диван и брала полюбившуюся "читалку". И сейчас, когда времени на размышления было много, ей вдруг подумалось, как так получилось, что Антон, совершенно не соответствующий ее сложившемуся понятию об идеальном мужчине, так захватил ее разум и чувства. Копаясь в себе, Ольга вытащила на свет все свои комплексы и страхи одиночества и отсутствия близких друзей. Она так боялась потерять Антона, что не сходилась больше ни с кем, чтобы не вытеснить его новыми знакомыми. В годы учебы за Ольгой ухаживали молодые люди, но она отпугивала их своей недоступностью и строгостью, словно блюла обет верности. Теперь она злилась на себя и мысленно называла дурочкой, потому что так себя и чувствовала, обманутой и глупой. Ощущение было некомфортным и обидным. А самое главное, что она догадывалась, что Антон подобной строгости не соблюдает. Когда Ольга увидела бывшего возлюбленного в постели с другой, она даже не удивилась. Позднее, когда пришло время анализировать, она осознала, что подсознательно ждала этого все годы отношений с Антоном.

Мать чувствовала настроение дочери на расстоянии. Когда она зашла в девичью спальню, то застала Ольгу расстроенную, с блестящими от слез глазами. От чего плакала ее старшенькая, она не знала, но слишком уж часто это происходило в последнее время. И лечилось это настроение, по мнению матери, одним – физической работой.

– Лежишь? – спросила она не слишком строго, чтобы еще больше не огорчить дочку. Ольга хмуро кивнула.

– А сходи-ка ты, дочка, к Светлане Палне, я ей отдавала шерсть спрясть, наверно уже готово.

Светлана Павловна, или Светлаша, как звала ее мать в разговоре с отцом, была материной закадычной подружкой еще с юности. Женщина она была веселая, заводная, но одинокая. Пережив двух мужей, в третий раз замуж не пошла, но мужским вниманием обделена не была, за что не раз получила осуждение на сходках местных кумушек. Семеновских детей она любила как своих, всячески привечала их и радовалась, когда они заходили в гости. Умелая рукодельница, она все время что-то творила, будь то простые шерстяные носки или вышитое полотенце. Дом ее был похож на музей народного творчества. Прядильная машинка у Светланы Павловны была одна на всю деревню, и бабы таскали ей чесаную шерсть с просьбой спрясть. Добрая Светлаша никому не отказывала.

Ольга с кряхтением встала. С каждым днем все тяжелее было таскать тяжелый живот. Но в лице матери не было жалости, а только нетерпеливое мысленное подталкивание. Ольга оделась, с трудом натянув теплые колготы и брюки для беременных, специально купленные в городе. Сунув ноги в валенки, она возблагодарила Бога за столь удобную обувь, и, накинув толстый пуховик, вышла на улицу.

Солнце, отразившееся от снега, резануло по глазам, и Ольга зажмурилась. Идя по протоптанной тропинке, она вспоминала, как летом ходила тут на работу, не дожидаясь маленького "ПАЗика", срезая путь по пролеску. Ольга любила природу. Она часами могла любоваться красотой этих мест, вдыхать легкий воздух, смотреть в синее небо. Недалеко зазвонил колокол, она обернулась и посмотрела в ту сторону – недавно заработала церковка, восстановленная на пожертвования.

Мамина подружка словно ждала ее – в доме пахло выпечкой и еще чем-то вкусным. Ольга вошла, постучавшись, и навстречу ей, со звонким лаем, горохом высыпались шесть пятнистых щенков. Они прыгали передними лапками на Ольгины валенки и всячески изображали отважных собак. Хозяйка зверинца, вышедшая из дальней комнаты, сняла "рабочие" очки и улыбалась гостье.

– Здрассте, тетя Света! – Ольга замерла, боясь наступить на пушистые шумные комочки, – что это у вас за детский сад?

– Здравствуй, Оленька! – Светлана Павловна подошла, не совсем ласково растолкала собачат и помогла Ольге раздеться, – да вот, Барашка подкинула подарочек!

Барашка, прозванная так за курчавую шерсть, стояла тут же и махала хвостом, приветствуя гостью. Ольгу она знала, не от нее ли получала каждый год прививки от бешенства и клещей, но не сердилась на доктора, а наоборот, уважала и любила за добрые руки.

– Куда мне их теперь – ума не приложу! Хоть в реку!

– Да вы что, Светлана Павловна! – испугалась было Ольга, но тут же поняла, что это вовсе не угроза, а крик души. Она присела на корточки и взяла самого смелого щенка, такого же кудрявого как Барашка, с пятнами на боках и белой бабочкой на широком лбу.

– Привет, детеныш! – ласково прошептала Ольга, осматривая собачьего ребенка. На вид он был очень здоровым, хорошо питался и обещал прожить долгую и счастливую жизнь. Щенок крутился в руках девушки, норовя облизать ей лицо, она смеялась и не давала этого сделать. Барашка подошла поближе, с тревогой наблюдая за тем, как осматривают ее малыша.

– Забирай, – Ольга отпустила щенка, легонько подтолкнув его к матери. Он тут же начал скакать, вставая на задние лапки. Барашка покорно легла и шесть бутузиков устремились к ее животу, желая получить порцию молока. Они пищали и тявкали друг на друга, отталкивали и тут же присасывались к освободившемуся соску. Эта возня умиляла Ольгу, и она бессознательно положила руку на живот. Малыш шевельнулся, привычно откликнувшись на прикосновение матери.

– Тебе-то, когда срок? – спросила полушепотом Светлана Павловна.

– В конце марта, – улыбнулась Ольга, – совсем чуть-чуть осталось.

– Счастливая! – вздохнула женщина, своих детей у нее не было.

Она накормила Ольгу шаньгами с молоком и долго не хотела отпускать. Они еще посидели, посмеялись, глядя на ораву кудрявых и пушистых хулиганов, потом Ольга засобиралась домой. Соседка уложила спряденную шерсть в тканевую сумку, туда же сверху сунула баночку облепихового варенья, гостинец для отца, он любил облепиху, но в их дворе она почему-то не приживалась.

– Светлана Павловна, – вдруг на пороге опомнилась Ольга, – а подарите мне одного щеночка?

– Да с радостью, Оленька, – захлопотала женщина, – выбирай любого!

Ольга выбрала того, храброго, с бабочкой, чмокнула его в теплый лобик и сунула себе за пазуху, застегнув замок чтобы малыш не замерз. Щенок возился под курткой, топтался по животу и пытался вылезти. Ольга придерживала его снизу, чтобы не выпал. Барашка заскулила, Ольга погладила ее по голове.

– Не скучай, Барашенька, мы будем приходить в гости!

Домой Ольга пришла оживленной. Выпустив на тканую дорожку щенка, она с радостью посмотрела на мать.

– Ну здрассте пожалуйста, – развела руками Наталья, – это что еще за недоразумение?

Щенок недолго переживал из-за перемены места жительства. Он тут же пошел осваивать территорию и первым делом напрудил лужу посреди коридора. Ольга засмеялась и неуклюже наклонилась за тряпкой.

– Дай уж я сама, – мать опередила ее и взяв тряпку, промокнула лужу, погрозив при этом пальцем кудрявому безобразнику. – Смотри мне, хулиган, будешь пакостить – пойдешь во двор!

Щенок нисколько не испугался громкого материного голоса, и, чуть попятившись довольно дерзко тявкнул на хозяйку дома.

– Ах ты, свиненок! – восхитилась мать, – гляди, он еще и лает!

Она засмеялась, щенок ей нравился. Спустя неделю, после того как похоронили деда, пропал Полкан. Отец обегал все окрестности в поисках старой собаки, спрашивал у соседей, но так и не нашел его. Полкан просто исчез. Семёновы погоревали, а потом решили, что верный пес ушел вслед за хозяином. Они часто вспоминали грозного защитника усадьбы.

– Как назовешь его?

Ольга нахмурила лоб, посмотрела на малыша.

– Пусть будет Бараш, как мама.

– Ну Бараш так Бараш.

И Бараш, веселый беспородный щенок, остался жить в семеновском доме. Как любой ребенок, он требовал к себе повышенного внимания, и Ольге приходилось нянчиться с ним. Она кормила его молоком с хлебными крошками, обмакивая палец в блюдце, гуляла с ним по заснеженным дорожкам, перенося на руках там, где он не мог пройти своими коротенькими лапками, подтирала за ним многочисленные лужи и прятала рваные отцовские газеты, чтобы ему же этими газетами не попало. Бараш принял свою единственную хозяйку и полюбил всей своей собачьей душой. Он спал возле ее кровати, а иногда ночью, когда становилось страшно, он вставал на задние лапки и скулил. И тогда добрая Ольга пускала хитреца к себе под одеяло. Мать, видя это, страшно ругалась, рассказывая Ольге о "заразе", которую она непременно подцепит, лежа в одной постели с собакой. А еще больше сердилась на избалованность маленького любимца. Но Ольга только отмахивалась. Она сама, не доверяя никому, носила Бараша в клинику, поставила прививки, выпоила лекарство от глистов и купила противоблошный ошейник. Ошейник был лишним. Барашка, мать щенка, была чистоплотной собакой, и блох не имела, а сам он еще не успел их нацеплять от соседских подзаборников.

И вместе со всеми этими хлопотами Ольга ожила. Она опять стала той, что была раньше. Мать мысленно благодарила и Барашку, что вовремя родила свое потомство, и Светлашу, что так удачно подсунула щенка.

Прошло еще, казалось, совсем немного времени, и в доме начали поговаривать о ребенке, как о свершившемся факте. Мать перестирала белье, шторы и покрывала, отец почистил ковровые дорожки. В доме, в ожидании нового человека, уже не один раз совершалась генеральная уборка. Самой главной загадкой оставался пол будущего Семенова. За всю беременность внутриутробный скромняга так и не показал себя с этой стороны. Но никто не расстроился, все любили сюрпризы. Ольга была на тридцать восьмой неделе, и родители решили съездить в город за мебелью для малыша. На подмогу вызвали Настю с Артёмом, чтобы Ольга не оставалась одна. Она не боялась, но мать настояла. Врач сельской клиники, молодой приезжий специалист, предупредил, что роды могут начаться в любое время. Наблюдалась Ольга в райцентре, а рожать решила в городе. Родители с ней согласились, но настаивали, чтобы Ольга уехала в роддом за неделю до родов, мало ли что. "Тревожный" чемоданчик уже неделю стоял в коридоре у порога, и сумка с документами всегда была наготове.

Утром Ольга проснулась от того, что нечем было дышать. К концу беременности организм совсем перестал ее слушаться, и вот, теперь отказал нос. Она села, подождала, пока благословенная гравитация сделает свое дело и воздух пойдет в ноздри. Вздохнув, положила руку на живот. Малыш не откликнулся, наверно еще спал. Ольга встала, тихонько накинула халат и вышла из комнаты, притворив дверь. Настя спала тут же, и просыпалась ночью, когда тяжелая Ольга начинала переворачиваться. Отец, узнав о скором прибавлении, совершил невозможное, и почти на закате осени сделал в доме теплый туалет. За это Ольга ему была благодарна каждый день. Выйдя из туалета, она походила по дому, заглянула к Артёму в комнату, потом в родительскую спальню. Родителей не было, они укатили на шоппинг, Артём спал, уткнувшись лбом в стену, как в детстве. Бараш ходил по пятам, время от времени взлаивая – просил завтрака. Ольга шикала на него. Придя на кухню, она наложила в собачью миску еще теплой каши, настоявшейся на печке. Подцепила из другой кастрюльки вареную куриную ножку, отломила кусок мяса и сунула в кашу, пусть полакомится. Щенок начал с аппетитом есть, сопя и чавкая. Ольга налила себе чаю, достала из пакета пару печений и села на табурет у стола. Есть совсем не хотелось. Она ощутила легкую тошноту, то ли от голода, то ли от запахов, и сморщилась. Отодвинув крошащееся "курабье", мелкими глотками выпила сладкий чай, и, решив, что встала рано, пошла обратно в постель. На часах было почти десять утра. За окном светило солнце и день намечался хороший. Пятница, тринадцатое. Ольга не верила в страшилки, но сочетание "пятница-тринадцатое" отдавало мистическим налетом, перед глазами вставали черные кошки, ведьмы в остроконечных шляпах и котлы с зельями. "Фантазерка"– покачала она головой.

Ольга прилегла и взяла со столика электронную книгу. Но, посмотрев в экран пять минут и не поняв смысла прочитанного, отложила книгу. Что-то было не так. С самого пробуждения мучило беспокойство непонятного происхождения. Девушка прислушалась к себе – ничего не болело. Малыш все еще спал. Решив, что все равно не уснет, Ольга подумала сделать что-нибудь полезное, и, откинув теплое одеяло, встала с кровати. И тут это случилось. Ребенок, неожиданно для Ольги, перекувырнулся в животе, словно толстый налим в маленьком аквариуме, ей показалось, что раздвинулись ребра и стало легче дышать. И тут же из нее потекла вода. Ольга охнула и расставила ноги, а вода текла и текла, попадая в шерстяные носки, словно открыли кран. Когда поток исчерпался, она попятилась от лужи, не сводя с нее глаз, и подойдя к Настиной кровати, потыкала сестру в плечо.

– А? Что? – заспанная Настя резко подскочила, а потом потерла глаза и посмотрела на Ольгу, – сколько времени?

Но, увидев, переменившуюся в лице сестру, тут же спросила:

– Что случилось?

Ольга указала на лужу посреди комнаты, и Настя ахнула.

– Воды отошли?!

– Я… не знаю… – Ольга дрожащими губами кое-как выговорила слова. Ей стало очень страшно.

– Так, без паники, – Настя деловито забегала по комнате, одеваясь и обшаривая взглядом полки в поисках телефона.

– Давай, собирайся… – но, увидев, что Ольга совсем потеряла способность соображать, сказала мягче, – сейчас поедем в больницу.

Она сбегала к Артёму, растолкала его, и объяснив в чем дело, послала найти кого-нибудь с машиной. Брат вылетел пулей, застегивая куртку на ходу. Кое-как собрав Ольгу, Настя, нервничая, бегала по дому в поисках нужных вещей, а на самом деле, пытаясь успокоиться. Родители не отвечали на звонки. Ну вот не отвечали и все тут. Она догадывалась, что мама закинула телефончик в сумку и не слышит его тихого пиликанья. А отцовский сто процентов лежит в машине. Делать нечего, приходилось принимать решения самой.

Услышав, что в сенях кто-то топает, отряхивая ноги от талого снега, она распахнула двери и в первую секунду испугалась. В дверном проеме стоял отец Иван, священник местной церкви.

– Ой, блин, – вырвалось у Насти.

– Здравствуйте, Анастасия, – отец Иван говорил тихо, будто в палате больного.

– Здравствуйте…эээ… – Настя не могла сообразить, как обращаться к священнику, хотя он был в гражданском, – а мамы дома нет.

В это время в дом вбежал Артём, шальными глазами поводя вокруг.

– А, вы здесь! – обрадовался он, – Насть, поедем с отцом Иваном, он согласился подвезти!

Настя вздохнула и пожалела сестру. Экипаж у священника был небогатый, тряский и допотопный. Ездил батюшка на старом уазике, предоставленном ему в дар верующей общественностью.

– Ну, чего стоим? – Артём переминался на месте.

Настя подхватила под руку сестру, Артём взял большую сумку с вещами и поменьше, с документами, и процессия выкатилась из дома.

Надо было отдать должное – отец Иван водил хорошо. Машину почти не трясло, учитывая, что приближалась весна, и дороги покрывали сплошь скользкие колдобины. Ольга уже начала постанывать, очевидно процесс пошел, и Настя в сотый раз пожалела, что поддалась на уговоры сестры и они поехали в город вместо того, чтобы сдать ее в местную больничку. Но Ольга категорически отказывалась садиться в машину, пока Настя не пообещает, что они едут в городской роддом. И Настя пообещала.

Летом можно было долететь до города минут за сорок, сейчас же, в распутицу, на это уйдет минимум два часа. Настя надеялась, что у Ольги, как у всех первородящих, роды будут долгими. Артём с тоской поглядывал с переднего сидения на бледную Настю и полулежащую Ольгу. Ситуация казалась ему ужасной, и он первый раз в жизни пытался молиться, радуясь, что рядом священник, который как передатчик, быстрее доставит просьбы куда надо.

Когда по расчетам Насти они проехали примерно половину пути, с автомобилем начало твориться что-то странное. Он нехорошо подергивался и пытался глохнуть. На полный страха вопрос Ольги "Что происходит?", отец Иван отвечал неизменное "Все хорошо" и, видимо, его молитвами, колымага ехала дальше. Но потом вдруг остановилась. Все в салоне замерли, а священник схватил черные рабочие перчатки и выскочил на улицу. Открыв капот, от что-то долго выстукивал и подкручивал, садился обратно, пытался завести. Машина урчала, скрипела, но ехать не хотела. Наконец он бросил попытки и, отпустив ключ зажигания, обреченно сказал:

– Все, приехали!

Ольга тихонько заплакала, обхватив руками живот, а Настя выругалась, не стесняясь сидящего рядом священника.

– Сегодня пятница-тринадцатое, – слабым голосом вдруг сказала Ольга, чуть приподнявшись. Все переглянулись и неожиданно для самих себя начали смеяться.

После этого стало легче. Ольгу укрыли потеплее и велели отдыхать. Отец Иван опять с остервенением ковырял внутренности своего уазика, Артём пытался дозвониться до родителей, а Настя то и дело выскакивала из машины на дорогу, в надежде поймать попутку. Но, как назло, ни одной приличной машины мимо не проехало, как будто в окрестных деревнях все вымерли.

Прошло почти семь часов. Схватки шли полным ходом, и Ольга уже кричала в голос. Настя металась рядом с ней, проклиная себя, что пошла учиться на медсестру, а не на акушерку. Когда Ольгу отпускало, она уверяла, что ей не так плохо, как кажется. А потом шла новая схватка и Ольга прощалась с жизнью и просила спасти ребенка. Вечер приближался. Настя уверяла сестру, что с легкостью примет роды хоть в машине хоть под водой, но в душе она плакала, проклиная свою беспомощность. Отец Иван оставил попытки завести окончательно умершую машину. Он тщательно вымыл руки водой из бутылки, которая лежала под сидением, сел рядом с Ольгой и, взяв ее за руку, тихо молился. В какой-то момент Ольга перестала плакать, заворожено глядя на малознакомого мужчину, который гладил ее лоб. Отец Иван был молод. Вряд ли ему было больше тридцати лет. Он смотрел на Ольгу ласковыми карими глазами и говорил, говорил…

Когда совсем стемнело, Ольга застонала совсем другим стоном и Настя поняла – началось. Она перебралась к Ольге в ноги и аккуратно стянула с нее колготы вместе с бельем. В машине было холодно, но Ольга не жаловалась. Пошарив в сумке, Настя нашла несколько пеленок и очень обрадовалась. Она подстелила пеленку под сестру и попыталась рассмотреть, что там происходит. Свет в салоне был слабый. В бардачке нашелся фонарик и светить досталось Артёму. Смущаясь, он дрожащими руками держал фонарик и пытался отворачиваться, пока Настя не прикрикнула на него.

Потуги шли одна за другой и в какой-то момент Насте показалось, что они что-то делают неправильно. Но вдруг увидев прорезающуюся головку, Настя вскрикнула от радости. А еще через две потуги Ольга со стоном вытолкнула на голубую в цветочек пеленку крохотного младенца. Настя схватила ребенка, начала его тормошить. Потом вспомнила и как смогла, очистила ротик и нос от слизи. И маленький человечек закричал. Он вопил так пронзительно, что у всех закладывало уши. Ольга потянулась к ребенку, и Настя аккуратно положила красное существо сестре на грудь. Новорожденный почувствовал тепло и замолчал.

– Грудь дашь? – Настин голос был усталым.

Ольга кивнула. Настя помогла приложить ребенка и послушала как он чмокает. Совсем как взрослый. Потом она обтерла бедра сестры и укрыла ее. Скоро должен был пойти послед, но пока можно было чуть согреть роженицу-экстремалку.

– Как назовешь? – спросил отец Иван. Он, совершенно не смущаясь, смотрел как Ольга кормит.

– А кто там? – неожиданно для всех спросила Ольга. Настя прыснула.

– Мальчик!

– Тогда Никита. Никита Андреевич Семенов. Никитушка.

Неяркий свет фонарика дрогнул. Артём плакал, уткнувшись в сидение. Настя погладила брата по макушке и вдруг насторожилась, вперившись в лобовое стекло. А через секунду все завопили от радости – на дороге показался свет фар. И тут же затрезвонили все телефоны, это звонили родители…

10

Ветер дунул и откинул тонкую тюлевую занавеску с коляски. Ольга заботливо вернула ее на место, привычно заглянув внутрь. Никитушка спал, шевеля во сне пальчиками. Она все никак не могла поверить, что этот прекрасный ребенок – ее сын. Малыш был красив. Так, как только может быть красивым маленький, всеми любимый ребенок. И он совсем не был похож на отца. Ольга не знала, к худу это или к добру. Антон ни разу не появился, хотя его мать, как и все в деревне, знала о рождении ребенка. И это было хорошо. Потому что о чем с ним говорить, она не знала.

Да, Никитка не был похож на Антона. И вообще было непонятно, на кого он похож. В семье у всех были серые глаза, а у ребенка ярко-голубые. Мать говорила, что с возрастом радужка поменяет цвет, но малышу шел уже четвертый месяц, а восхитительная голубизна оставалась неизменной. И еще он был брюнетом. Не рыжим, как отец, не пепельно-русым, как мать. А настоящим брюнетом. В общем, этот ребенок был загадкой. Появившись в доме, он сразу завладел вниманием всех, от новоявленных деда и бабушки, раз и навсегда прикипевших к внуку, до громкоголосого Бараша, который научился молчать, когда приказывали и ходить почти на цыпочках. Бараш вообще странно отреагировал на появление младенца. Он поменял место дислокации, перейдя от Ольгиной кровати к детской колыбельке. На всех, входящих в комнату, Бараш сначала утробно рычал, а уж потом смотрел, кто вошел. Если это были свои, он качал хвостом туда-сюда, показывая, что узнал, но, простите, служба. Когда Никита просыпался и начинал кряхтеть, у собаки случалась паника – он срывался, бежал на поиски старших, тянул Ольгу за край халата, вел смотреть на ребенка. Все смеялись над странностями собаки, и только Ольга понимала, что у повзрослевшего щена нервный срыв. Однажды, когда дома никого не было, она вытащила Никиту из кроватки и позвала Бараша. Он вбежал радостно, как всегда, на зов любимой хозяйки, но, увидев у нее на руках странно пахнущего ребенка, затормозил в дверях.

– Барашек, ну иди сюда, – ласково сказала Ольга, – иди, иди, мой хороший!

Пес подошел, и она сунула ему под нос маленькую ручку.

– На, нюхай!

Бараш осторожно обнюхал ладошку и посмотрел на Ольгу.

– Это Никита, Бараш, он хороший! Только шумный, но это пройдет! – она одной рукой держала сына, а другой гладила собаку между курчавых ушей. – Никита будет твоим другом, вот увидишь!

Щенок сначала сидел "по стойке "смирно", но потом расслабился от прикосновений и сполз по Ольгиной ноге, оставив на коленке только голову. Ольга неожиданно осознала, что из малыша размером с варежку уже вырос полноценный кобель. А ведь ему еще только полгода!

После этого пес перестал истерить. Он по-прежнему обитал в детской, его оттуда не гнали. Но приступов страха больше не было. Когда Никита просыпался, Бараш засовывал сквозь решетку половину морды и урчал. Ребенок с удовольствием трогал мягкую черную пипку носа и радостно гулил.

Незаметно для всех наступило лето. Ольга, постройневшая, и, на удивление, быстро восстановившаяся после родов, была замечательной матерью. В деревне молодых женщин с детьми почти не осталось, и Ольга была своего рода редкостью. Каждый считал своим долгом подойти, справиться о здоровье, поговорить о ребенке, а при удачном стечении обстоятельств и заглянуть внутрь коляски, при этом непременно сказав ритуальное "тьфу на вас". Часто можно было видеть, как она, шагает по проселочной тропинке, толкая коляску впереди себя. В корзине под коляской лежали покрывало и термос с чаем, значит опять уходила надолго. Ольга любила просто идти среди высоких деревьев, дышать воздухом, наполненным ароматом сосны и багульника. Она выбирала приятный тенек, ставила коляску, расстилала покрывало и доставала книгу.

Сегодня она ушла недалеко, но место выбрала хорошее, уютное. Погрузившись в очередную историю под ненавязчивый шум леса, она не сразу услышала звук приближающейся машины, но, когда услышала – улыбнулась. Это тарахтение ей не забыть никогда. Девушка часто вспоминала день рождения Никиты. Когда она держала теплый комочек, пытаясь осознать, что это она произвела на свет маленькое чудо. Ольга плохо помнила, как ее привезли в больницу. Они застряли ровно посередине между райцентром и городом, и она припоминала, что родители, находившиеся в ужасе от ситуации, препирались, куда вести дочь с внуком. Наконец сошлись, что все-таки в город. Отец Иван перенес ее в салон отцовского внедорожника. Она прижималась к его груди и слушала, как ровно и мощно бьется его сердце. И удивлялась, что священник пахнет мужчиной. Ей всегда казалось, что батюшки в храмах пахнут ладаном, свечами и чем-то еще, неуловимым, но не обычным человеческим запахом. Он уложил ее на заднее сидение, аккуратно укрыл одеялом. Потом задержался на минуту, отвернул край пеленки и посмотрел на маленькое красное личико.

– Красивый, – тихо сказал мужчина.

Ольга кивнула, не зная, что ответить.

– Обязательно надо покрестить!

Ольга снова кивнула. Отец Иван засунул руку за пазуху и вынул из внутреннего нагрудного кармана маленькую иконку.

– Храни тебя Господь, – он вложил в руку Ольги еще теплый прямоугольничек, затем аккуратно захлопнул дверь и пошел к своей машине. Ольга перевернула икону, присмотрелась – это была Казанская Божья Матерь, такая икона стояла у матери в комнате.

Ольга приподнялась и вгляделась – ну точно, он! Потрепанный уазик медленно ехал вдоль проселочной дороги, очевидно отец Иван решил "срезать" и свернул с основной трассы в пролесок. Она активно замахала рукой и водитель, заметив, конечно, подъехал. За эти четыре месяца у Ольги и отца Ивана сложились прочные дружеские отношения. Через неделю после ее возвращения из роддома священник навестил их, введя в изумление всех членов семьи. Мать суетилась и не знала, как себя вести. Отец Иван погостил недолго, подержал в руках Никитку, уже набирающего вес, а от того становящегося щекастым и очень умилительным. Ольга стеснялась, но была благодарна этому вниманию.

Автомобиль подъехал, мужчина в темной долгополой одежде ловко выпрыгнул с водительского места. Ольга стояла, ожидая, пока он подойдет ближе и любовалась им. Черная одежда удивительно украшала стройное тело мужчины. Правда существовал некоторый диссонанс между мускулистыми руками батюшки и благообразной внешностью.

– Здравствуйте, Иван Николаевич, – щурясь от светящего в глаза солнца сказала Ольга. Она так и не определилась, как звать его, поэтому с негласного позволения перешла на имя-отчество. Священник не поправлял, значит все было нормально.

– Здравствуйте, Оля, – ответил мужчина, и тут же выговорил – опять одна, в лесу, с ребенком?!

Он уже встречал ее в отдалении от деревни и в тот раз тоже беспокоился. Ольга только рукой махнула, она здесь никого не боялась. У колеса коляски дремал повзрослевший Бараш. Он только на секунду поднял голову, посмотрел, кто это побеспокоил их уединение, и узнав шум знакомого автомобиля, положил ее обратно.

– Я поговорю с Андреем Сергеевичем! – так же строго сказал священник.

Ольга потупилась. Отец тоже был против дальних вылазок дочери.

– Ну ладно, ладно, не буду больше…

– Давай-ка, бери ребенка и садись в машину, – она давно заметила, что он периодически переходил с вежливого "вы" на свойское "ты".

– Да я сама дойду! Тут совсем недалеко!

– Са-дись! – сказано было тихо, но настойчиво, и Ольга, недовольно шмыгнув носом, послушно вынула спящего Никиту из коляски, села на заднее сидение. Бараш, встав на задние лапы, заскулил, и отец Иван открыл ему переднюю пассажирскую дверь. Пес запрыгнул и уселся с довольным видом. Никита проснулся и громко завопил, возмущаясь, что не дали поспать.

– Ну вот, довольны?! – Ольга обвиняюще смотрела на священника, который уже убрал коляску в багажник и сел на водительское место.

– Не ворчи, – улыбнулся он ей в ответ, – я бы все равно тебя тут одну не оставил.

Он завел машину и тронулся, а Ольга аккуратно вынула грудь и дала заливающемуся сыну. Почувствовав любимый запах, ребенок тут же замолчал и крепко присосался. Удивившись внезапно наступившей тишине, отец Иван оглянулся. Наткнувшись взглядом на обнаженную грудь девушки, он мгновенно отвернулся и принялся сосредоточенно рулить. Ольга не заметила его метаний, она улыбалась, глядя на маленького бутуза. Когда она кормила грудью, казалось, весь мир переставал существовать и оставались только они вдвоем. От покачиваний ребенок расслабился и начал жмурить глазки. Ольга аккуратно вынула сосок из ротика малыша и поправила на груди футболку.

Доехали быстро. Ольга кое-как выбралась из машины, придерживая ребенка – уж больно высоко она стояла на колесах. Проходившие мимо селяне здоровались с батюшкой, ковыряющимся с детской коляской, он вежливо отвечал, но было видно, что ситуация смущает его и он хотел бы поскорее уехать. Из ворот вышел отец и все понял без слов. Он подошел, поздоровался со священником по-мужски, и сурово зыркнул на Ольгу. Она поняла, что разговора не избежать, быстро попрощалась с отцом Иваном и шмыгнула в ворота. Уже оттуда она услышала, как завелся и отъехал пожилой автомобиль.

Отец не ругался. Но ходить дальше края деревни запретил. Ольга решила, что в следующий раз не будет так уж приветлива с отцом Иваном. Она честно просидела дома целую неделю. Гуляла по саду, держа Никиту на руках, много читала. И очень много размышляла. Глупой Ольга себя не считала никогда. Вот и сейчас, она вполне внятно осознавала, что творится в ее жизни нечто непонятное. Ее влекло к молодому священнику. Влекло так, как до этого не влекло даже к Антону. Ольга не была близка к церкви. Мать пыталась ее приучить, но в общем-то дальше заучивания пары-тройки молитв и посещения церкви на Пасху и Рождество не пошло. Ей было интересно смотреть на людей, объединенных общей целью, таких благостно-веселых и взаимно вежливых, хотя в другие дни они запросто могли обменяться оскорблениями через забор, и посылали друг друга неведомо куда. Но в праздники они были добры и милы. Это смешило Ольгу. Мать не настаивала, и это было хорошо. И вот теперь жизнь словно толкает ее под темные своды старенькой церквушки.

Девушка догадывалась, нет, даже была уверена, что любовь к батюшке – нечто запретное. Но именно это запретное и влекло ее, как жар свечки привлекает глупого тонкокрылого мотылька. Она пока не делала шагов к сближению, но то, что происходило, даже самое минимальное столкновение с этим мужчиной, вызывало в ней шквал эмоций. Будучи от природы закрытой, она не проявляла чувств внешне, но внутри, по ночам, она фантазировала. Бурное воображение кидало ее в жаркие объятия красавца-батюшки. Ольга не представляла, как это будет, но была уверена, что прекрасно. Ее фантазии простирались и дальше. Она видела себя, идущей в длинной фате по проходу церкви, а впереди стоит ее возлюбленный и улыбается ей. Утром она признавала, что пересмотрела романтических фильмов, и свадьба в церкви каким-то образом трансформировалась в католический обряд, но это было не важно.

Однако, по деревне уже поползли слухи, что батюшка зачастил в семеновский дом, и мать посчитала своим долгом развеять сомнения. Наталья была наблюдательна и видела, что с дочкой творится неладное. В народе бы сказали "молоко в голову ударило". С Ольгой всегда было трудно. С самого детства из нее приходилось как клещами выуживать подробности детских обид. Они всегда были близки, но даже мать не знала всех Ольгиных тайн. С Настей было намного проще. Ее фантазии были написаны на лице, и когда она что-то задумывала, мать ее просчитывала на "раз".

Вот и сейчас Наталья разгадывала очередной ребус. После рождения сына Ольга была сама не своя. Она то запиралась в комнате и ворчала, когда беспокоили, то убегала в леса на целый день. Да ладно бы одна, а то ведь и ребенка тащила за собой. Мать пыталась говорить о безопасности, но Ольга смотрела упрямо и твердила о том, что "задыхается". Чего она задыхается, мать понять не могла. Раньше не задыхалась. А теперь вот что…

А тут еще и молодой священник зачастил. Наталья его знала плохо, он всего года полтора служил в этом приходе, заменив совсем уже дряхлого отца Леонида. По округе ходили слухи, что прислали батюшку к ним за какие-то проступки. За какие именно – никто не знал, поэтому кто как мог, тот так и фантазировал. И теперь ссыльный отец Иван общается с их дочерью. Наталья не верила в случайность. И эти встречи ее ох как беспокоили.

– Ну и что это такое? – с места в карьер начала мать, войдя в детскую.

Ольга переодевала ребенка и удивленно обернулась на недовольный голос.

– Что, мам? – ровным голосом спросила она.

– Ты мне не крути, я же не слепая! Где это вы опять столкнулись?

– Да тут, недалеко, в елочках, – Ольга решила не делать вид, что не понимает, о чем, точнее о ком идет речь.

– Оля, мне не нравится, что ты с ним общаешься!

– Почему, мам? – Ольга удивленно приподняла бровь, – всем можно, а мне нельзя? Позавчера он подвозил бабу Надю, я сама видела.

– Дочка, бабе Наде девятый десяток, даже если ее папа римский подвезет, ей хуже не будет. А про тебя болтать начнут!

– Не начнут! – Ольга решительно отмахнулась, – и ты в голову не бери. На-ка вот лучше тебе внука, расскажи ему, как надо маму слушаться, а то опять полночи гулял, сам не спал и мне не давал.

Она сунула матери ребенка и решительным шагом вышла из комнаты. Наталья только вздохнула. Как подменили доченьку.

Ольга вышла на крыльцо. Она старалась сдержаться, но внутри душили слезы. Непонятные подозрения, предупреждения обижали и унижали ее. Как-будто она была малолетней нимфоманкой, за которой глаз да глаз. Не страшны были деревенские пересуды, поговорят и забудут. Но то, что мать в этом участвует, ранило ее. Она почувствовала какую-то непонятную ярость, желание досадить всем.

Ольга встряхнула головой и морок прошел. Она села на ступеньку. Скучно. Настя с Артёмом не приезжали почти два месяца. Настя занята поступлением. После родов, которые ей пришлось принимать, в Насте что-то переменилось. Она, как одержимая, окунулась с головой в учебу. Артём тоже не торопился домой. Ольга почувствовала, что тоскует по младшим. Они разбавляли ее нудную жизнь. А сейчас и того нет. Ей отчаянно захотелось поболтать с Настей, рассказать о своих чувствах. Уж она бы поняла. А Тёмка, их рассудительный братец, был бы в курсе событий, Настя бы точно не сдержалась, но молчал бы, как партизан. Но они не едут. И звонят редко.

День шел за днем. Лето перевалило за середину. Никитка рос на глазах, и Ольга уже не представляла, что когда-то этого маленького сгустка энергии в ее жизни не было. Ребенок требовал все больше внимания и Ольга, незаметно для себя, отвлеклась. Ей уже не хотелось уединяться в густоте леса. Часто она звала с собой мать, и они гуляли по окрестностям, заодно наполняя старую плетеную корзину грибами. Пару раз приезжали Артём с Настей, привозили племяннику кучу подарков, и дом наполнялся разговорами и смехом.

Ольга все чаще стала навещать свою клинику. Она скучала по работе и признавала это. В последнее время она не отказывала односельчанам в помощи "на дому", приходила посмотреть корову-первотелка или привить кур и гусей. Соседи благодарили как могли, и это тоже было приятно. Отца Ивана Ольга не видела уже больше месяца. Сначала она непроизвольно высматривала его среди людей, но потом успокоилась. Ночные фантазии стали казаться бредом, и она стыдилась их, посмеивалась сама над собой, и радовалась, что никто об этом не знает.

В тот день Ольга выбралась из дома одна. Это было такой редкостью, что она невольно радовалась возможности просто погулять. Правда времени у нее было немного, все-таки она была кормящей матерью, но зато именно сейчас были свободны руки. Днем, в будний день, в райцентре было немноголюдно. Она зашла в банк, оплатила все квитанции и получила детское пособие. Ольга немного стыдилась пособия, ей казалось, оно для тех, у кого совсем все плохо, но мать настояла. Выполнив, что запланировала, она зашла в парочку магазинов, но тут же вышла, не найдя для себя ничего, привлекающего внимание.

Дождя никто не ждал. Но вдруг тяжелые капли начали падать и небо затянулось свинцовыми тучами. Ольга, натянула на голову кофту, чтобы хоть как-то прикрыться от льющейся с небес воды, но тщетно. За считанные минуты она промокла до нитки и дрожала как осиновый лист. Ольга пожалела, что отпустила отца, понадеявшись на рейсовый автобус. Простояв на остановке сорок минут, она потихоньку побрела вдоль дороги. Водителя автобуса, дядю Гришу, она знала, и надеялась, что он ее узнает и остановится, когда будет проезжать мимо. До деревни было недалеко, километров пять, и Ольга оттопала половину, когда хлынул дождь. Она побежала, хотя смысла в этом не было. Впереди показалась церковь, и Ольга, недолго думая, свернула туда. Вбежав в гулкое помещение, она не стала далеко проходить, а плюхнулась на первую попавшуюся скамейку. Вода капала с нее на пол, оставляя маленькие лужицы.

В храме было тепло, но все равно она тряслась. Нашарив в кармашке сумочки телефон, Ольга набрала домашний номер.

– Мам, – проговорила она в полголоса, – а папа дома?

Получив утвердительный ответ, обрадовалась.

– Мамуль, пусть он к церкви подъедет, заберет меня… Ну что что…Под дождь попала… Нет, не у церкви гуляла… Ну, мам…

Мать в трубке ругалась, Ольга чуть отодвинула от уха аппарат, чтобы это было не так громко. Наконец выговоры закончились, и она с облегчением отключилась.

– Ольга? – услышала она удивленный знакомый голос и подняла голову. Отец Иван с изумлением смотрел на мокрую с головы до ног девушку.

– Здравствуйте, – криво улыбнулась Ольга. Выглядела она ужасно, да и чувствовала себя не лучше.

Он понял все без слов и, подняв ее под локоть, повел в какую-то боковую комнатку. Келейка была очень маленькая, тут лежали стопки книг, какие-то вещи. На окне стоял цветок в горшке, разросшийся, а поэтому загораживающий свет из без того маленького окна. Отец Иван открыл шкаф, вынул оттуда широкое вафельное полотенце и подал Ольге. Она вытерла голову, впрочем уже достаточно сухую, все успело скапать вниз, чуть обтерлась поверх одежды. Мужчина ничего не спрашивал, и ей неудобно было заговаривать первой.

– На, держи, – батюшка протягивал Ольге черный свитер, большой, очевидно свой.

– Ой, ну зачем… – она пыталась отказываться, – сейчас папа приедет, заберет меня…

Священник не стал уговаривать, он притянул ее к себе, ловко надел горловину на голову и просунул руки в рукава. В толстом свитере было удивительно тепло.

– Спасибо, – полушепотом сказала Ольга.

– Не за что, – проворчал батюшка.

Они стояли так близко, что Ольга чувствовала на себе его теплое дыхание. Она дрожала внутри, но не от холода, а от напряжения. И не могла заставить себя поднять глаза. Но вечно так стоять было невозможно и она решилась. И вдруг звонко чихнула, от неожиданности ткнувшись мужчине в грудь лбом. Он схватил ее за предплечья, а она тихо засмеялась. Подняв голову, она увидела над собой его глаза цвета горячего шоколада. Он медленно, как во сне, поднял руку и убрал с ее лба налипшие влажные волосы.

В сумке зазвонил телефон, и батюшка тут же отпустил Ольгу и отошел. Она слегка потеряла равновесие и закачалась, но устояла и, достав телефон, коротко поговорила.

– Папа приехал, – тихо сказала она, ощущая неловкость.

– Да… – неопределенно сказал мужчина, – пора…

Они вышли из ризницы. Ольга взяла с резной скамеечки забытую кофту, мокрую хоть выжимай, и направилась к дверям. На выходе она обернулась – он стоял и смотрел вслед. Она махнула рукой и вышла. Добежав до машины, Ольга плюхнулась на заднее сидение и только тут глубоко вдохнула. Отец что-то говорил, а она ощущала, как колотится ее сердце. В голове кружилось "Что это было? Что это было? Что это было?!" Казалось, еще чуть-чуть, и он коснется ее губ своими. Ольга наклонила голову вбок и прижалась к плечу, вдохнув запах от свитера. Пахло им, и этот аромат будоражил ее.

Дома она получила очередную порцию нагоняя. Первый раз в жизни они с матерью не могли найти общего языка, и от этого всем было плохо. Ольга даже всплакнула от своей, как казалось несамостоятельности в принятии решений. А на следующий день она заболела. Проснувшись утром с непонятной ломотой в теле, Ольга кое-как встала. В носу свербило и она пошла рыться в аптечке, в поисках чего-нибудь от насморка. Еще надо было срочно кормить ребенка. Грудь налилась до ломоты, хотелось скорее сцедить, чтобы облегчить эту боль. Однако, получить успокоение от кормления не получилось. Тянущая боль превращалась в острую и отдавала в сосок. Ольга забеспокоилась и пробежалась пальцами по набухшей груди. Так и есть – уплотнение! Она начала массировать застоявшийся комочек, проталкивая его к выходу, но припухлость не исчезала. Только этого еще не хватало! Закончив кормить, она еще посцеживала и приложила капустный лист. От прохлады компресса стало чуть легче, но лист быстро нагрелся. Мать не сразу заметила, что с дочкой что-то не так. Она до сих пор сердилась за вчерашнее. Но, глянув на Ольгу, сразу заметила горячечный румянец и то, как она аккуратно касалась груди, стараясь не задеть больной участок. Сразу весь гнев как рукой сняло и Наталья, подойдя к дочери, приложила руку ко лбу. Температура!

– Андрей! – закричала Наталья в панике, – заводи машину, надо в больницу, Оленька заболела! Отец собрался быстро. Ольга, расстроенная до слез, села в машину и старалась не заплакать, глядя на мать, держащую Никитку на руках. Ребенок был весел, его проблемы окружающих волновали мало. Он махал ручонками и тянулся к Ольге.

Достаточно было осмотра, чтобы сельский доктор озвучил диагноз – мастит. Как всегда, аппарат узи был сломан, и доктор настаивал на консультации в городе. Ольга, проглатывающая сухой комок в горле, кивала, что-то подписывала, получала бумаги с направлением, а самой хотелось плакать. Мир сморщился до размеров пульсирующей припухлости в груди, и больше не думалось ни о чем.

Удивительно, как окружающее обтекает нас, когда мы в коконе своих страданий. Ольга сидела, сложив руки и отвлеченно наблюдала, как мать, собирая ее вещи, причитала, что надо же было такому случиться. Ребенок почувствовал, что взрослые беспокоятся, и начал хныкать. Ольга взяла его, вдохнула милый теплый запах и расплакалась. Когда настало время уезжать, она положила малыша в кроватку и быстро вышла, понимая, что если задержится еще на минуту, то с ней случится истерика. В городе подтвердили диагноз и предложили операцию. Средних лет хирург, уставший с ночной смены, прокуренный и неласковый, бегло ощупал набухшую покрасневшую грудь. Ольга даже не успела смутиться таким проникновением в ее личное пространство. "Готовьте к операции" сказал он и вышел. Подготовка заняла больше часа. Сначала Ольга подписала сотню бумаг, затем взяли кровь, измерили температуру. Обеспокоенный отец переминался в приемном покое, каждые пять минут отвечая на звонки телефона. Наконец Ольгу повели в отделение. Она уткнулась отцу в грудь, и он, как в детстве, погладил ее по голове. Уходя, она оглянулась – он стоял жалкий, с курткой в руках и через силу ободряюще улыбался. Она улыбнулась ему в ответ и махнула рукой. Отец не был таким сильным в горе, как мать. Он был сильным в жизни, сильным в работе. Но когда болели дети или переживала жена, он страдал не меньше, и его хотелось жалеть тоже.

На самом деле операция была пустяшная. Уже через час, заплетающимся от отходящего наркоза языком, Ольга разговаривала с матерью, успокаивая, что все нормально. Она то и дело ощупывала толстую повязку на груди и радовалась, что это всего лишь боль выздоравливающего тела. Потом позвонила Настя и верещала в трубку, обещая вскоре прийти. Артём перезвонил под вечер, спрашивая, не надо ли чего. Они приходили оба, до краев наполнив и так перенаселенную палату. Очень хотелось поболтать, но в палате слушали еще пять человек, а в коридоре негде было посидеть. И болталки оставили до лучших времен. Сейчас, когда боль и страх отступили, и, неожиданно, образовалось свободное от всего время, можно было подумать и покопаться в себе. Она сидела на кровати, и, глядя в одну точку, думала, что же так привлекает ее в этом человеке. Ведь он не красавец в полном смысле этого слова. Недурен, да, но таких сколько угодно. Ольга грешила на недостаток мужского внимания. "Нормальных мужиков", как с досадой говорила мать, не осталось, одни "алкаши". Это было правдой. Но Ольга не чувствовала необходимости в мужчине, как таковом, ее влекло другое. Ощущение тайны и желание добиться недостижимого.

Ольга пробыла в больнице полных три дня. На следующий после операции день она слезно отпрашивалась у доктора Каширского, того самого, с желтыми от никотина пальцами, чтобы он отпустил ее домой. Хмурый Каширский, выслушал причитания, выдохнул в ее сторону струю табачного дыма, не стесняясь курить в кабинете, и удостоил одним ответом – нет. Ольга начала было плакать, но, он совершено невежливо выставил ее за порог, предлагая порыдать там. На второй день, на обходе, она опять, вежливо, но настойчиво спросила о выписке. Каширский посмотрел на настырную пациентку, полистал карту, услужливо подсунутую медсестрой, побурчал что-то себе под нос и назначил выписку на завтра. На эмоциональном подъеме вредный хирург показался Ольге не таким уж противным. Тем более дело свое знал и выполнял его с достоинством. На следующий день Ольга была дома. Правая грудь, заклеенная крест-накрест, болела и подтекала, предстояли долгие перевязки, но она была дома. Основной печалью было то, что за это время пропало молоко. Никитку перевели на смеси и бутылочки. Впрочем, он не сильно расстроился, а может быть даже и не заметил подмены.

Когда в доме растет ребенок, не замечаешь, как летит время. Прожитое измеряешь не календарем, не часами, а вешками в развитии любимого чада. Вот он протянул ручки, вот сел в кроватке, неловко цепляясь за решетчатый бортик. Вот сам встал, и вы оба не знаете, что с этим делать. Вдруг пополз, смешно отпячивая попу и припадая на живот. Первый год вашего ребенка вы живете его жизнью. Незаметно закончилось лето, прошла осень и, предваряемая снегом и пронзающим ветром, наступила зима. Ольга навешивала на высокую, пахнущую смолой, елку, игрушки и думала о том, что еще год назад она, ужасно беременная, так же наряжала привезенную отцом елку. Оглянувшись, она посмотрела на бутуза, сидящего на толстом одеяле и пытающегося поймать непослушными пальцами блестящий шарик. Рядом лежал возмужавший за лето Бараш. Да-а, время летит. Мысленно просматривая события проходящего года, Ольга воспроизвела в памяти и человека, которого хотела и не хотела одновременно. Свитер все еще лежал в шкафу, спрятанный за ее вещами. Иногда она тайком доставала его и прижимала к лицу. Иван, как она называла его про себя, с того злополучного и счастливого дня, никаких попыток сблизиться не предпринимал. Иногда ей казалось, что он, озабоченный проблемами этого грешного мира, забыл о ней. И она старалась сделать то же самое. Но каждый раз, когда случалось встретиться, воспоминания всколыхивали былые чувства. Она не была уверена, влюблена ли она или это только память тела. Ольга помнила прикосновения и электрику, пробегавшую между ними. Она ощущала себя шпионкой, хранящей запретное в глубине своей души.

Новый год принес новые события. Близнецы наконец-то съехались, променяв студенческие общежития на маленькую съемную квартирку. Артём, помимо приближающейся защиты диплома умудрился найти работу, причем очень неплохую, как разболтала говорливая Настя, и вроде бы начал с кем-то встречаться. Но сам он не рассказывал, поэтому родители, хоть и умирали от любопытства, но вопросов не задавали. Настя, их воздушная взбалмошная Настя, ушла с головой в учебу. Не без помощи Некрасова и его медицинской родни, она поступила-таки в институт и планировала связать свою жизнь с родовспоможением. Теперь все разговоры были только о больнице, где она практиковалась и будущих перспективах. О мальчиках тоже не было сказано ни слова. Близнецы вскладчину подарили Ольге шикарный подарок – зеркалку, требуя фотографий подрастающего племянника. Ольга, с восхищением изучая аппарат поняла, что приобрела новое хобби. А Никита, удивив всех, начал вставать на крепенькие ножки, обещая вскоре ходить. Все новогодние и рождественские праздники его баловали и залюбливали. Худенькая Настя, поднимая на руки десятикилограммового крепыша, кряхтела и смеялась, когда он тянулся к ней розовыми губками – поцеловать. Бабушка, глядя на веселую возню, улыбалась и говорила, что не иначе, маленький Никита пошел статью в дедушку. Даже растущие зубки не пошатнули здоровье мальчика. Он по-прежнему хорошо спал, с аппетитом ел, и предавался своим детским радостям в той мере, насколько это делает здоровый ребенок.

Весна наступила, как водится, неожиданно. Еще вчера стояли сугробы по пояс, а сегодня уже видны проталины, птицы кричат на все голоса, как сумасшедшие, зазывая свои половинки создавать семьи и строить гнезда. Ольга жмурилась от яркого солнца. Никита, без двух недель годовалый, ходил рядом, ковыряя лопаткой остатки серого снега. Время от времени он подходил к Ольге и показывал содержимое лопатки. Она кивала, хвалила его и улыбалась. Ребенок опять шел к месту игры, аккуратно переставляя толстенькие ножки. Ольга из-под руки осматривала окрестности. Вот из ворот вышла соседка, старая баба Надя, почти слепая, но бодрая старушка. Она для порядка, хоть и малоэффективно, поскребла такой же старой, как она сама, метлой, ворча на соседских собак, которые взяли моду справлять большую и малую нужду около ее ограды. На самом деле, это объяснялось тем, что во дворе бабы Нади жила маленькая брехливая сучка Жулька, которая в настоящее время невестилась, и толпы жаждущих тощего Жулькиного тела кобелей осаждали бабынадины ворота, завывая на все голоса, ну и, естественно, повсюду оставляя свои метки. Вот проехал огромный КАМАЗ, и Никита, подняв голову, восхищенно загудел. Машины он уважал, часто ездил с дедом, против всех правил, на переднем сидении, и даже рулил, раздуваясь от важности и удовольствия.

– Да, Никитушка, у-у-у, машинка большая! – подыграла Ольга сыну.

– Здравствуйте! – неожиданно раздалось из-за спины, и Ольга круто развернулась. Отец Иван, взявшийся ниоткуда, словно выскочивший из-под земли, стоял рядом и улыбался.

– Иду, смотрю – вы гуляете. Решил подойти поздороваться.

– Здравствуйте, Иван Николаевич, – ответила Ольга. Сердце застучало так, что она услышала его биение.

Батюшка присел около Никиты.

– Здравствуй, братец, – ласково проговорил он, – вон ты уже какой!

Никита с любопытством смотрел на незнакомого мужчину, не убегая, но и не протягивая руки. Священник погладил его по шапке.

– Хороший у вас сынок растет, – похвалил он.

– Хороший, – подтвердила Ольга, – вот, годик скоро отмечать будем.

– А приходите к нам тринадцатого, – вдруг предложила она, – все-таки вы не чужой человек для Никитушки.

– Да неудобно как-то, – засомневался он, – родители-то не будут против?

– Я – родитель, – немного нервно засмеялась Ольга, – значит мне и приглашать!

– Ну хорошо, постараюсь, – он кивнул.

Они еще постояли немного, поговорили вежливо и отстраненно, потом он попрощался и пошел. Ольга запоздало опомнилась, что не спросила, где же развалюха-машина, и почему святой отец перемещается в пространстве на своих двоих.

Спонтанное приглашение выбило Ольгу из колеи. Она уже пожалела об этом и мучилась неизвестностью. С каждым приближающимся к празднованию днем она все больше нервничала. Тринадцатого, с самого утра вздрагивала от каждого хлопка двери и даже не смогла расслабиться, когда в дом ввалились шумные близнецы с кучей подарочных пакетов. День рождения Никиты отметили скромно, среди своих. Вспомнили все подробности прихода малыша в этот свет, каждый рассказал о своих эмоциях в тот день. Мать, проникнувшись рассказами, охала и пыталась плакать, обнимая то Никиту, держащего в ручонках яркий трактор на батарейках, и потому не расположенного к обниманиям, то Ольгу, жалея ее, то Настю, называя ее героиней и ангелом. Никита кричал "Баба, ди!" и отталкивал бабушку. Дочери улыбались и обнимали в ответ. Отец пытался перекричать шумную возбужденную супругу, усаживал ее на стул и требовал успокоиться за истечением срока давности события.

День прошел, угощения были съедены, вино выпито, торт надкушен и оставлен на завтра. А Иван так и не пришел. Ольге стало печально. Конечно, он совсем не обязан был приходить, но она весь день прождала. Ощущая горечь разочарования, она убирала чистые тарелки в верхний шкаф. Никита давно спал, намытый и нацелованный всеми членами семьи.

– Оля, что с тобой? – мать, подававшая посуду, наконец созрела для вопроса. Тем более что она весь день наблюдала, как старшенькая дергается и вздрагивает.

– Да ничего, мам, все хорошо, – вяло ответила Ольга. Откровенничать не хотелось, да и мать, скорее всего, взволновалась бы снова.

В это время скрипнула входная дверь, и обе женщины повернулись ко входу.

– Добрый вечер!

Обе в полутьме не узнали вошедшего, а когда рассмотрели, то оторопели. В теплой парке и черных джинсах, с коробкой в руках в дверях стоял и переминался, улыбаясь, отец Иван.

– Прошу прощения, что так поздно. «Дела», —он протянул коробку Ольге, которая неловко сползла со стула и подошла ближе. Наталья по-прежнему изображала соляной столб, хотя правила хорошего тона не забыла и поздоровалась с поздним гостем. Из комнаты выглянула любопытная Настя, вытаращила глаза и уставилась на батюшку, а еще через полминуты в тесной кухне собрались все. Мужчины поздоровались и остались стоять тоже. Неловкая пауза затянулась.

– Ну, я пойду, поздно уже, – засобирался гость. Все тут же загомонили, заставили его снять куртку, пройти в гостиную и угоститься чаем с тортом. Мать подозрительно поглядывала на Ольгу, Настя откровенно развлекалась, а сама Ольга, целый день прождавшая его, почему-то жутко стеснялась и молчала. Когда чай был выпит, а торт съеден, батюшка еще раз поздравил всех с днем рождения хорошего мальчика Никиты и засобирался.

– Я провожу, – Ольга спешно натянула куртку, схватила шапку и, почти толкая мужчину впереди себя, выскочила в сени. Закрывая дверь, она увидела побагровевшее лицо матери и поняла, что душеспасительной беседы не избежать.

Выйдя на улицу, она вдохнула свежего воздуха, чтобы хоть чуть-чуть остыли багровевшие щеки. Они молча вышли за ворота.

– Провожать нет необходимости, – тихо сказал мужчина.

– А погулять можно? – робко произнесла Ольга как бы спрашивая разрешения.

– Погулять перед сном очень хорошо, – утвердительно кивнул он.

Они медленно пошли по дорожке. Ольга мучилась, не зная, что сказать. И, шедший рядом батюшка, молчал.

– А ведь я о вас совсем ничего не знаю, – вдруг печально сказала Ольга.

– Да и знать, в общем, нечего, – ответил Иван, – как видите, к тридцати четырем годам ни сана ни дома не нажил, – произнес он это так, что она поняла – это главная боль святого отца.

– А почему вы не женились? Обычно у священников всегда есть жена…

– Я был женат. И дочка у меня есть, уже первоклассница! – он улыбнулся в темноте.

– Супруга моя умерла… – он помолчал, – … родами… Ее родители не хотели нашего брака, но терпели, ради Милы, а когда она ушла, они решили сами воспитывать малышку.

Ольга вдруг подумала, какой ужас, наверно, испытывал отец Иван, в тот день, год назад. И сколько мужества надо, чтобы поддерживать постороннюю тебе женщину, пережив смерть любимой жены, да еще и в родах. Она остановилась и взяла его за рукав. На улице было темно и только глаза блестели, отражая лунный свет.

– Я вам так благодарна, – тихо проговорила она и, обхватив его поперек талии, прижалась. Мужчина чуть засомневался, но тоже обнял ее. Сейчас Ольга не испытывала вожделения к отцу Ивану, а только бесконечное сочувствие, какое может испытывать женщина к мужчине. Она потянулась к его губам и, неожиданно, он страстно откликнулся, накрывая ее губы своими. Сколько это длилось, она не поняла, но вдруг он оторвался от нее.

– Вам пора, – тихо, но настойчиво сказал батюшка, глядя ей в глаза, и она поняла, что действительно, сейчас лучше всего пойти домой.

– До свидания, – Ольга улыбнулась и пошла к своему дому на совершенно ватных ногах.

– Спокойной ночи, – произнес отец Иван.

Ольга тихонько приоткрыла дверь и "втекла" в проем. И тут же охнула от неожиданности – ее ждали. Мать стояла у кухонного стола, будто и не сходила с этого места, Настя сидела, поджав ноги на мини-диванчике, зевала, но не уходила, то ли чтобы посмотреть, чем все кончится, то ли для моральной поддержки. Отец стоял рядом с матерью и тряс флакончиком над стопкой с водой. Только Артёма в этом собрании не было, обычно он не участвовал в семейных разборках, предпочитая заняться чем-то более продуктивным.

– Оля, что происходит?!

– Мам, мне кажется, я его люблю, – Ольга понуро посмотрела на мать.

– Да ты с ума сошла что ли?! – Наталья хлопнула себя по бедрам в негодовании. Ольга ни разу не видела, чтобы мать так сердилась.

– Выброси это из головы и даже думать забудь!

– Ну почему?! – Ольга пыталась сопротивляться, защищая теплый островок счастья в своей душе, – ну и что же, что он священник! Он тоже человек! Мужчина! И я чувствую, он неравнодушен ко мне!

– А это еще хуже! – мать наставила на дочь палец, – ты испортишь жизнь себе, и навредишь ему!

– Нет-нет, не испорчу! – Ольга плакала от бессилия доказать матери свои добрые намерения, – он хороший человек, добрый, милый…

– Да пойми же ты, глупая, что он выбрал служение Богу!

– Но он же не монах!!!

Наталье вдруг стало жалко дочку. Вот стоит она, несчастная, невезучая, и, как маленькая, не понимает, почему отнимают любимую игрушку. Она взяла Ольгу за руку, усадила на табурет рядом с собой.

– Доченька, служение Богу это не на один день, а на всю жизнь. Пойми, он не женится на тебе. И не потому, что ты плохая, ты просто замечательная, а потому что существуют правила. Обычно будущие священники женятся еще в семинарии, создают свою, так сказать, "малую церковь", а уж потом их возводят в сан. И жену берут – девственницу. А у тебя Никитушка…

– Он любит Никиту!

– Да, любит, как твоего сына, как просто маленького прекрасного ребенка.

Ольга снова заплакала, мать гладила ее по волосам и не знала, чем помочь.

– А если и он испытывает к тебе чувства, это вдвойне плохо. Он нарушает каноны, за это его могут лишить сана. Понимаешь?

Ольга отрицательно замотала головой. Наталья вздохнула.

– Он что-то говорил тебе? Намекал?

– Нет…

– Вот и не искушай его. Ни к чему это, дочка, совсем ни к чему. И себя не мучай.

Все это время тихо сидевшая Настя, была ошарашена эмоциями, исходящими от сестры. Она совсем не ожидала, что флегматичная Ольга способна на такие чувства. Хотя она, далекая от церковных дел, видела в отце Иване не священника, а просто привлекательного мужчину, и вполне понимала Ольгу. Но то, что говорила мать, сразу показалось ей очень серьезным. Особенно в части порчи жизни. Она сама пережила душевные муки и знала, каково это, когда сердце разрывается от боли. Поэтому у нее созрел план.

– Лёль, а поехали со мной? – сказала она.

Мать и Ольга одновременно повернулись в Настину сторону.

– Куда – с тобой? – Ольга насторожилась.

– В город. А что? По-моему, хорошая идея. Найдем тебе работу, засиделась ты уже дома.

– А как же Никитушка? – Ольга смотрела испуганно, переводя взгляд с матери на Настю и обратно.

– Никита останется с мамой, а ты будешь приезжать в гости. А потом, как устроишься, сможешь забрать его к себе, – Настя смотрела на мать, ожидая согласия и одобрения.

– Нет, нет, – Ольга испугалась, почувствовав, что вот сейчас, на этой кухне, начнут рушить ее маленькие воздушные замки.

– Оленька, Настюша права, тебе надо развеяться, – мать ухватилась за мысль, – поедешь, поживешь с ребятами. А за Никитку не беспокойся, не пропадет твой ангелочек.

– Нет, не поеду, не поеду! – Ольга уже плакала в голос, – не поеду!

– Оль, ну чего ты как маленькая, а? – Настя пересела к сестре, обняла ее за плечи, – двигаться надо, расти. Съездишь, посмотришь, а не понравится – вернуться никогда не поздно. Твои коровы и куры никуда не денутся!

Ольга всхлипывала, и Насте хотелось ее жалеть и жалеть, столько безысходности было в этом плаче.

– Доченька, тебя никто из дому не гонит, – перехватила инициативу мать, – мы будем часто приезжать к вам. Но тебе надо уехать. Пока. – она сделала упор на слово "надо". И потом, тебе надо жизнь устраивать.

Полчаса потребовалось на то, чтобы уговорить и успокоить.

– Хорошо, – Ольга, шмыгая носом, вытерла красные глаза, – Но на выходные буду приезжать!

– Конечно, конечно, – обрадовано зачастила мать, – конечно приезжай!

На том и порешили. Наконец-то все, после порции пустырника, разошлись по кроватям. Ольга была уверена, что он ни за что не уснет. И Настя думала так же, готовясь выслушивать сестрины страдания. Но, на удивление всем, то ли от усталости, то ли от действия седативных травок, заплаканная Ольга мгновенно провалилась в сон.

Утром Настя помогла уложить Ольгины вещи. Сама Ольга несколько раз принималась это делать, но, положив в чемодан очередную кофточку, садилась и лила слезы. Это могло продолжаться бесконечно. Поэтому Настя выгребла Ольгин гардероб, запихала в чемодан как есть. Приедут – разберутся, что к чему.

11

Спать на жестком диване было невозможно. Ольга, устав крутиться, сначала села, обхватив себя за плечи и поеживаясь, а потом встала и направилась к кофемашине. Глянув мимоходом на часы, с удовлетворением отметила, что осталось всего три часа ее дежурства. Впереди ждало только хорошее – теплая ванна, завтрак с близнецами, а главное – крепкий сон в пустой квартире. Дежурство было формальным. Она работала почти полгода, но по ночам не звонили и не приезжали ни разу. Однако, звалась клиника громко, "Скорая ветеринарная помощь", а посему ночные дежурства входили в обязанность. Ольга налила обжигающий кофе и с удовольствием вдохнула его аромат. Дома она не пила кофе. А тут сотрудники напиток употребляли литрами, и ее, как говорится, "подсадили". Тем более что этот кофе разительно отличался от бурды из жестяной банки.

Работа нравилась. Пришлось вспоминать студенческие годы, листать литературу, потому что город обязывал переквалифицироваться с коров и лошадей на кошек и хомячков. В первую же неделю она выезжала на дом к захворавшей змее. Хозяева пресмыкающегося убыли на отдых в теплые страны, а любимца оставили на домработницу, которая боялась гада до потери сознания. Костеря хозяев на чем свет стоит, пожилая женщина, стараясь не упасть в обморок, исправно накладывала в террариум размороженных мышей и обеспокоилась, когда на четвертый день мыши остались лежать нетронутыми. Когда же и утром уже несвежий корм продолжил разлагаться вне змеи, она позвонила по телефону, оставленному хозяйкой, и слезно молила приехать к заболевшей "зверушке". Змей оказался маисовым полозом, был вполне здоров, а есть отказывался от банального переедания, потому что добрая старушка кормила его как кошку, три раза в день.

Потом были и другие пернатые, шерстистые, чешуйчатые, привозимые на территорию клиники или навещаемые на дому, но, в целом, это была та работа, которую Ольга любила. Коллектив подобрался приятный во всех отношениях, от харизматичного Михаила Николаевича Лебедева, старшего над всеми, но работающего наравне, до сидящей на ресепшене юной Анечки, которую все звали Нюся. В начальника, красивого как бог, влюблены были все до единой сотрудницы, о чем Ольга узнала в первый же день, в первую же кофе-паузу. Внешность обсуждаемого она оценила двумя часами позднее, но согласилась, что посмотреть есть на что. О Лебедеве говорили только с придыханием. За ним волочилась какая-то трагическая история с бывшей женой, которая, кстати, была полноправной хозяйкой этой самой клиники, и наведывалась с проверками не так уж редко. Естественно, шефиню все дружно ненавидели. Ольга вспомнила, что видела экс-госпожу Лебедеву не так давно и мнение сложилось сразу и не в ее пользу. С ее появлением народ начал судорожно разбегаться из холла, роняя по дороге не тапки, но документы, ручки и вообще все, что было в руках. Оставшиеся натянули на лица искусственные улыбки и поздоровались сквозь зубы, но ответа не получили. Хозяйка упорхнула в недра кабинета администратора, и все выдохнули.

Стрелка часов медленно приближалась к семи. Еще пару часиков и она свободна. Ольга потянулась от души и укуталась в теплую шаль, которую в очередной приезд привезла мама. Как же она тосковала по дому! Ездить каждые выходные, как она поначалу планировала, не получалось. Зато родители частенько наведывались в гости, привозили домашней еды, и конечно же Никитку, как говорил папа "на свиданку". Никита рос не по дням, а по часам, и становился очень самостоятельным. Ольгу огорчало то, что Никита не хотел обниматься, хотя она то и дело хватала его и начинала тискать, а деловито ходил по квартире, рассматривая незнакомый интерьер. Когда ему что-то было нужно, он протягивал пухлую ручку, пристально смотрел в глаза и говорил тоном, не позволяющим отказать "Дай пазяиста!". Само собой, ему тут же давали требуемое, а бабушка светилась от гордости за вежливого внука. Говорил Никита много, но невнятно, и частенько Ольга его не понимала, что тоже ее расстраивало. Иногда хотелось все бросить и уехать домой, но что-то останавливало. Может быть то, что с переездом в город она, неожиданно, почувствовала себя самостоятельной, самодостаточной, и, как это ни странно, нужной и важной. За все это время они ни разу не спросила, а мать не упомянула об отце Иване. Когда Ольга наведывалась в родительский дом, она почти не покидала пределов двора, наслаждаясь покоем и общением с ребенком. Честно сказать, она даже побаивалась выходить за ворота, чтобы невзначай не разбередить то, что так долго успокаивалось в душе и голове. Мать, как всегда, оказалась права, о серьезных отношениях не могло быть и речи.

У входной двери звякнули металлические палочки, красиво именуемые "музыкой ветра", и Ольга торопливо вышла навстречу раннему посетителю. Но это были не хозяева пациентов, а сам Лебедев, с большой коробкой в руках.

– Доброе утро, Ольга, как прошла ночь?

– Нормально, Михаил Николаевич, – Ольга чуть зажато улыбнулась и про себя подумала, что девчонки правы, чертовски хорош.

– Ну, принимайте, – Лебедев поставил коробку на пол.

– Кто на этот раз? – Ольга заглянула в темноту коробки – на старой фланелевой пеленке спали два пятнистых котенка. Еще один уже проснулся и жмурил глазки, глядя на людей. С регулярностью в две-три недели у крыльца клиники сотрудники находили коробки с подброшенными малышами. "Скорая" славилась тем, что умело пристраивала беспризорников в добрые руки. Иногда, как сейчас, животинки были ухожены и выглядели здоровыми, иногда это были доведенные до крайнего истощения, блохастые, со страшным конъюнктивитом и глистами существа, уже одной ногой отправившиеся в рай для животных. Первых, политых детскими слезами, оставляли в тенечке козырька, любовно подложив временным переселенцам кусочки колбасы, вторых, крадучись, заталкивали в двери сердобольные старушки или жалостливые девчонки. Выхаживали всех. Небольшая гостиница, предназначенная для коммерческого применения, часто была заполнена до отказа. Иногда с нелегалами соседствовал какой-нибудь толстый перс, оставленный за большие деньги и со своим элитным питанием на две недели, пока хозяева облучались ультрафиолетом на курортах. Конечно же они были не в курсе, в какой компании проводит время их Барсик, и кто ест его корм. Все знакомые и родственники сотрудников клиники были окошачены и ощенячены под завязку, надо было как-то расширять рынок сбыта.

Лебедев снял пальто в кабинете и вышел, благоухающий одеколоном. Ольга невольно принюхалась и оценила тонкий ненавязчивый аромат. Очевидно, о прекрасном разведенном мужчине было кому заботиться, заброшенным он не выглядел.

– Кофе будете? – Михаил уже стоял у кофе-машины.

– Я пила, спасибо, – как доказательство. Ольга подняла вверх свою синюю кружку.

– Ну, а я выпью, – он налил напиток, щедро плеснул туда сливок из коробочки, насыпал сахар и с наслаждением отхлебнул.

– М-м, вкуснотища! – сказал он, закатив глаза, – дома кофе не пью принципиально, терплю до работы.

– А вы чего так рано? – Ольга присела на крутящийся Нюсин стул.

– Да… – он замялся, – так случилось.

Продолжать он не стал, и Ольга покраснела, подумав, что Лебедев ночевал не дома, а она влезла в личное пространство. Они проболтали целый час. Вскоре начали один за одним приходить сотрудники, каждый, входя, здоровался с начальником и делал Ольге большие глаза, одновременно кося на Михаила. Ольга улыбалась и здоровалась в ответ.

– Оля, идите домой, вы устали, – Лебедев аккуратно вымыл кружку, поставил ее в сушилку и вытер руки вафельным полотенцем.

Через десять минут Ольга вышла из клиники на улицу. Октябрь давал о себе знать холодными ветрами. Она накинула сумку на плечо и побежала к ближайшей остановке. Дома было хорошо. Сонные Артём с Настей ползали мимо друг друга из ванной в туалет и обратно, а на кухне, по недавно заведенной традиции, вовсю хозяйничал Некрасов. Ольга подумала, что парень за то время, сколько она с ним знакома, здорово изменился, возмужал и, даже, похорошел. Хотя, может она просто к нему привыкла. Неизменным оставался взгляд, которым он смотрел на Настю – смесь преданного обожания и вожделения. Но сестра этих взглядов попросту не замечала. Вот и сейчас, Ольга поймала Некрасова на том, что он сидел, вытянув шею, на высоком барном стуле, и наблюдал, как Настя в трусиках и футболке, помятая и лохматая, бредет по коридору. Увидев Ольгу, он покраснел.

– Доброе утро, Витя, – Ольга улыбнулась приятелю сестры.

– Привет, Оль, – Некрасов мотнул лохматой головой, – как отдежурилось?

– Как обычно, – Ольга зевнула, – тихо-мирно. Тебе котенка не надо?

– Какого котенка? – Некрасов был озадачен неожиданным вопросом.

– Обыкновенного котенка, беспородного, но милого. Нам сегодня опять три штуки подкинули.

– А-а… Не знаю. Спрошу у бабушки.

Наконец все собрались на кухне. Артём закинул в себя чашку чая и убежал под вопли Некрасова о пользе завтрака. Настя угрюмо ковыряла омлет, потом отставила его и тоже встала.

– Ты чего сегодня такая дерганная? – Некрасов пытался разрядить обстановку.

– Ничего, – Настя мотнула головой, – поехали уже, а то опоздаем.

Ольга наблюдала за ними и думала, решится когда-нибудь Некрасов на что-то более серьезное, чем присмотр за Настей или так и останется просто добрым приятелем.

12

Ехать было скучно и неудобно. Осеннее утро кое-как светлело, меняя темно-синий цвет на водянисто-голубой. Оранжевые фонари там и тут гасли. Настя во всю зевала. Если бы вызвали такси, можно было бы поспать лишние полчаса. Но Некрасов настоял на общественном транспорте. Ощущение было такое, что он взял ее жизнь под контроль. А иначе как понять, что каждое утро он приходил к ним как к себе домой, включал чайник и будил всех троих. Чтобы не вставать в такую рань, решено было сделать Некрасову дубликат ключей.

На передней площадке сидели сплошь пожилые и матери с детьми, поэтому стоял гомон, производимый неспешным журчанием беседующих совершенно незнакомых друг с другом старушек и взвизгиванием детей, периодически прерываемый кондукторшей, заныривающей в человеческий лес с отработанной скороговоркой "У кого еще нет билетиков – приобретаем!", произнося слово "приобретаем" с растяжкой и ударением на "и". Сидящая у двери бабуля вышла на ближайшей остановке, на освободившееся место никто не торопился уложить уставшее седалище, и Некрасов тихонько подтолкнул Настю. Она оглянулась через плечо и помотала головой – какой толк садиться если тут же придется вставать, предлагая место очередной пенсионерке. Тем более, что ехать оставалось всего две остановки. Почти полгода они оба, по инициативе Насти, работали в одном из родильных домов города. Внезапный сдвиг подруги на акушерстве Некрасов понимал, особенно после холодящих душу рассказов о рождении Никитки. Некрасов пихнул Настю еще раз, и она просто упала на дерматиновую подушку. Сидеть было хорошо. Можно было осмотреться, не боясь оторваться от ременной петли в проходе. Кондуктор прошлась еще раз, предлагая приобрести билет. Женщина она была крупная, но на удивление юркая, уверенно проскальзывающая между пассажирами. И очень наблюдательная, выискивающая безбилетников почти по волшебству, как бы они не отворачивались и не прятали глаза. В глубине автобуса послышался разговор на повышенных тонах, и Настя вытянула шею посмотреть. Из хвоста автобуса, расталкивая людей, в их сторону двигалось нечто. Очевидно нечто было женщиной, потому что обладало визгливым голосом и ходило в юбке, надетой поверх синих трико с лампасами. Нечто, кроме этого, ужасно пахло, смесью алкогольного перегара, грязного белья и чего-то еще, очень устойчивого. Особо чистоплотные граждане старались убраться с дороги, предпочитая прижаться к соседям почище. Женщина держала небольшую почтовую коробку, которой помогала себе расталкивать стоящих. За ней по пятам шла билетерша, требуя купить билет.

– Да куплю, куплю, вот привязалась! – огрызалась бомжиха.

– Или выметайся на остановке или плати! – требовала кондукторша.

Маргиналка толкнула коробкой Некрасова, стоящего к ней спиной.

– Эй, парень!

Некрасов обернулся.

– На-ка, подержи, – она сунула свою поклажу растерянному парню, – сумку оставила сзади, щас приду! – и пошла в обратном направлении, так же переругиваясь с кондуктором.

Некрасов стоял с помятой коробкой и чувствовал себя идиотом. Хотелось запихать ее под сидение, желательно ногами, но заложенная с молоком матери культура не позволила этого сделать сразу. Настя тихо подхихикивала над ним, от чего Некрасов еще больше смущался. Коробка была нетяжелой. В шуме автобуса Некрасову послышался писк и он прислушался. Щенок что ли? Открывать чужую коробку ему претило, но любопытство взяло верх, и он отвернул половинку крышки. И тут же по позвоночнику пробежал холодок. Молодой человек, испугавшись, чуть не выронил коробку.

– Настя, там ребенок! – голос парня дрожал. Настя, продолжая улыбаться, с первого раза не поняла, что он там бормочет.

– Да ребенок же! Ребенок!

Окружающие начали с любопытством посматривать. Настя вскочила, они поставили коробку на сидение и медленно, словно там лежала бомба, открыли ее. Внутри, завернутый в засаленные вонючие тряпки, действительно лежал ребенок. Он был настолько мал, что казался игрушечным. Голубоватые ручки слабо шевелились, а прикрытые веки просвечивали тонкими венками. Малыш не плакал, а постанывал.

Настя закричала так, что стоящие рядом люди шарахнулись в разные стороны. Некрасов содрал с себя куртку, снял свитер и тонкую трикотажную футболку. Вдвоем они вынули человеческое существо из коробки, и завернули в теплую еще футболку, закутав сверху свитером. Младенец оказался девочкой. Настя держала ее, крепко прижав к себе и не замечала, что она трясется как от озноба и плачет.

Люди переговаривались между собой, обсуждая произошедшее. Некрасов, надевший куртку на голое тело, пробился к водителю и что-то говорил ему. Водитель согласно кивал. Автобус рванул, пропуская остановку. Кто-то зароптал, но остальные одернули недовольного. Все понимали, медлить нельзя.

– А где эта…? – Некрасов указал кондуктору на коробку.

– Так вышла она, – развела руками женщина, – на первой остановке и вышла.

Впереди показалось белое с серыми вставками здание – третий городской роддом. Водитель подогнал автобус вплотную к проходному пункту, Настя выскочила и помчалась ко входу. Охранник, вечно сонный парень в серой форменной робе, хотел было перегородить дорогу, спрашивая пропуск, но неожиданно для себя отлетел от неслабого толчка в грудь от худенькой студенточки, к которой, было дело, присматривался. Некрасов еле поспевал, на ходу застегивая куртку, волоча Настину сумку и пытаясь объяснить ситуацию охраннику. В приемном покое на удивление было спокойно. Две беременные сидели на скамеечке, одинаково скрестив руки на животах и тихо беседовали, оперируя словами "предлежание", "Брекстон-Хикс" и "гинипрал". Сидящая за столом медсестра, услышав шум, вскинула голову, а в следующий момент увидела вбегающую со свертком, растрепанную и зареванную Настю. И все закружилось. Забегали врачи и сестры, ребенка забрали и унесли. Настя обессилено упала на стул. Кто-то подошел и протянул пластиковый стаканчик. Она подняла голову – рядом стояла одна из беременных и участливо смотрела.

– Все будет хорошо, – сказала она тихо.

– Да, спасибо, – Настя поблагодарила, то ли за кофе, то ли за добрые слова. Она прерывисто вздохнула и отхлебнула горячий суррогат. Ей показалось, что жидкость расклеила слипшиеся стенки горла. Из внутренних дверей вышел Некрасов, оказывается все это время он сопровождал малышку.

– Ну ты как? – он подошел, и Настя уткнулась ему в бок. Он чуть замер, а потом начал поглаживать ее по растрепанным волосам, с утра так красиво причесанным.

– Нельзя, Вить, – Настя опять заплакала, размазывая остатки туши по лицу, – нельзя бросать детей! Нельзя с ними так!

– Ну, ну… – он прижал ее к себе, – все будет хорошо! Анна Владимировна сказала, что девочка сильная, выкарабкается.

Настя еще долго хлюпала носом, сморкалась в салфетку и пыталась восстановить душевное равновесие.

Ну, пойдем, – Некрасов улыбнулся и помог Насте подняться, – а то старшая уже волнуется наверно, почему нас нет.

Она накинула сумку на плечо и, поддерживаемая другом, побрела к лифтам. В дверях обернулась и махнула рукой девушке, что принесла ей кофе. Та улыбнулась в ответ. Отделение встретило их аплодисментами. Все-таки новости распространяются быстро. Но у Насти не было сил изображать суперженщину, поэтому она просто вошла в раздевалку и закрыла дверь, оставив Некрасова на растерзание любопытным медсестричкам.

Полдня прошло как в тумане. Ей накапали валерьянки и предлагали уйти домой, но она только мотала головой. Девушка что-то делала, механически выполняя свою работу, приносила, подавала, помогала, а в голове еще стоял образ маленькой девочки в грязной тряпке. Она задыхалась при мысли о том, что только Великий Случай подтолкнул Некрасова открыть злополучный ящик. А еще ей казалось, что это она, Настя, лежала в той коробке, голая, слабая, еле дышащая. Это она отчаянно хотела выжить, но даже не умела плакать.

– Семенова! Семенова! Настя!!!

Настя не сразу поняла, что ее зовут. Старшая медсестра, немолодая и тучная Наталья Дмитриевна, которую все звали попросту Дмитриевна, шла, переваливаясь, по длинному коридору, и махала Насте рукой, подзывая к себе.

– Ну что ты киснешь, а? – она потрепала пухлой рукой Настю по плечу.

Настя неопределенно пожала печами, сказать было нечего.

– Ты вот что, – заговорщицким тоном сказала Дмитриевна, – иди-ка, сходи в патологию, узнай там, что да как. Если что, скажи я отпустила на полчаса.

Настя вскинулась радостно, обняла сердобольную Дмитриевну, но та оттолкнула ее со словами "иди, иди уже!", и понеслась по коридору к лифтам. Отделение патологии встречало прозрачными дверями, за которыми, как в научной лаборатории, была почти видимая стерильность. Надо было найти ординаторскую. В ординаторской сидели двое незнакомых врачей и пили чай вприкуску с крошащимся песочным печеньем.

– Простите, – Настя робко вошла, – а сегодня девочка поступила… неизвестная… недоношенная…

– Это в третьей реанимационной, – махнула рукой одна из женщин, послав в сторону Насти веер из крошек, – ты спроси у Рябцевой, она ее принимала.

Рябцеву Настя чуть-чуть знала, точнее видела, она была заведующей отделением. Постучавшись в дверь, она вошла и поздоровалась. Рябцева что-то писала, и подняла голову, ожидая, что скажет вошедшая.

– Анна Владимировна, сегодня девочка поступила, недоношенная… с улицы… – Настя мямлила, отчего-то не получалось сформулировать мысль, – в общем, нельзя ли ее увидеть?

– А вы ей кто? – удивленно спросила заведующая приятным меццо-сопрано, и вышла из-за стола.

– Ну… я, в общем… это я ее нашла. Ну не я, а мы с другом.

Собравшиеся было складочки на безупречном лбу Рябцевой разгладились, и она всплеснула руками.

– Господи! А мне говорили, что девушка какая-то, я и не подумала, что сотрудница наша! Ну, знаете, вас этому ребенку Бог послал! – она частила, а сама уже волокла Настю за предплечье к палате интенсивной терапии. Они вошли в палату, и Настя сразу же увидела огромный кувез, похожий на мини-космическую станцию. Внутри лежало крохотное существо, опутанное трубками и проводками. Ребенок спал, наконец-то попав туда, где о нем заботятся.

– Девочка очень недоношенная, – говорила Рябцева, – и, скорее всего, рождена вчера-позавчера. Мы присвоили ей вторую степень, по весу чуть больше полутора килограмм. Плохо дышит, но очень сильное сердечко, молодец, крепкая девочка! Я думаю, мы справимся.

Она еще что-то говорила, но Настя почти не слушала. Она смотрела на малышку в огромном для ее маленького тельца подгузнике, и ей хотелось плакать от жалости и умиления. Рябцева посмотрела на нее и лицо ее смягчилось.

– Я оставлю вас, – сказала она, погладив Настю между лопаток, – побудьте с ней, если хотите.

Заведующая вышла, а Настя приблизилась к кувезу.

– Привет! – прошептала она, – это я, Настя.

Она знала, что младенец не слышит, но ей хотелось что-то сказать ребенку.

– Ты такая молодец, что держишься! Скоро ты вырастешь и будешь самой большой и красивой девочкой в мире! – Настя понимала, что говорит какие-то глупости, и все равно, бормотала их.

– Тебе надо придумать имя, ты же не хомяк какой-то. Я назову тебя … Викторией! Это имя означает "победа", потому что ты всех победишь! А еще тебя спас классный парень по имени Виктор, так что будете с ним тезки.

Малышка пошевелилась, и Настя восприняла это как согласие. Она еще немножко постояла у кувеза, а потом, оглянувшись, чтобы никто не увидел, прижалась губами к прозрачному пластику.

– Я еще приду, не скучай!

Настя зашла к заведующей поблагодарить.

– Не за что, – Рябцева улыбнулась, – приходите в любое время! Вы же ее ангел, а ангелы должны быть рядом.

История с недоношенной девочкой мгновенно облетела город, затронула местное телевидение, которое, быстро среагировав, разыскало спасителей. Насте ужасно не хотелось мелькать в телевизоре, но их с Некрасовым лично попросил главный врач роддома, которому они не смогли отказать. К счастью, это был небольшой ролик в новостях. В институте ее даже начали узнавать, что, в общем, было довольно забавно, учитывая, что она училась там полгода. Студенты на потоке были все сплошь вчерашние школьники, еще не выкинувшие дурь из головы. Они казались Насте маленькими детьми, играющими в больничку. Поэтому особо близко, ни она, ни Некрасов, ни с кем не сошлись. Правда вначале находились смелые, желающие подкатить к красивой одногруппнице с весьма неожиданными, как им казалось, предложениями. Но, наткнувшись на язвительный отпор, стушевывались и отставали. Потом все решили, что они с Некрасовым пара, очень удивлялись, что она, красавица, нашла в этом сутулом дрище, но и это вскоре надоело обсуждать. Прошло еще немного времени, и они слились с общей массой. Было несколько человек, с кем у Насти (Некрасов так и не осилил прокачку дружелюбия) завязались приятельские отношения, но не более.

– Настюш, привет!

Настя кое-как разлепила глаза и подняла голову со сложенных рук. У нее было ночное дежурство, спать хотелось жутко. Еще, как назло, первой парой была латынь. Преподавал ее пожилой профессор со вставными зубами. Протез, очевидно, был сделан некачественно, потому что преподаватель время от времени громогласно присасывал отставшую было челюсть, а когда было совсем невмоготу, отворачивался к доске, вынимал ее, осматривал и вставлял обратно. Поэтому лекция была рваная, малоинтересная и всегда навевала сон, даже в обычные дни. Пару Настя кое-как продержалась. Но в перерыве все же умудрилась уснуть.

– Привет, Полин! – зевая в ладошку сказала Настя. Полина была одной из немногих, с кем приятно было пообщаться. Кроме того, что внешностью она напоминала маленькую куколку, девушка была еще очень умна и приятна в общении.

– Трудная ночь? – посочувствовала Полина.

– Да не то, чтобы… Как обычно.

Она была одна из немногих, кто уже подрабатывал в больнице, остальные молча восхищались такой самоотверженностью, но вступать в ряды не спешили, совершенно справедливо полагая, что еще успеется.

– Как твоя малышка?

Настя улыбнулась. Многие найденыша только так и называли "твоя малышка". Имя, придуманное Настей, к девочке прилипло сразу, и персонал, включая саму Рябцеву, между собой звали ребенка по имени. В палате стали появляться шарики и открыточки с милыми надписями и пожеланиями. Только что родившие мамочки отдавали сиротке маленькие одежки и распечатанные пачки подгузников. Сама же Виктория продолжала бороться за жизнь. Настя старалась каждый день хоть на пару минут забежать к ребенку. Она звала и Некрасова, но он, ссылаясь на разные причины, все отказывался.

– Спасибо, растет, – Настя кивнула, в подтверждение своих слов, – уже и с поддержки дыхания отключили.

Они еще поболтали до начала лекции, а когда в аудиторию вошел преподаватель, Настя, не сдержавшись, зевнула, чем заслужила укоризненный взгляд.

День, казалось, тянулся бесконечно. После пытки латынью следовали две пары анатомии. Насте, прошедшей школу жизни в колледже, было чуть проще. Но этот чуточный разрыв стремительно сокращался, и она чувствовала, что вскоре тоже начнет днями и ночами штудировать толстые анатомические справочники. Вообще, сейчас она смотрела на себя как будто со стороны. И иногда отстраненно думала, что очень хорошо, что у нее нет парня, иначе бы он ее бросил из-за тотальной загруженности. Нет, она время от времени знакомилась с молодыми людьми, но это были все какие-то одноразовые личности, которые спустя время сами отваливались, и она вздыхала с облегчением, либо Насте приходилось проводить акт расставания, и тогда она выслушивала (каждый раз одно и то же), какая она холодная, расчетливая стерва и вампирша. Эти стенания ее совсем не задевали, потому что ни на секундочку не были правдой.

Единственное, что сейчас занимало ум Насти по-настоящему, это была маленькая Виктория. Девочка быстро восстанавливалась, росла прямо на глазах. А это значило только одно – скоро ребенка переведут в дом малютки. Непутевая мамаша так и не нашлась, как ни старались телевизионщики и милиция. Зато Настя знала, что маленьких хорошеньких отказников расхватывают как горячие пирожки чуть ли не от порога роддомов. Если так получится и с Викторией, то она больше никогда в жизни ее не увидит. Настя думала об этом сутками напролет. Она пыталась поговорить с Ольгой, но та только успокаивала, приводя разумные доводы по поводу хорошего будущего ребенка. Мысль забрать девочку себе у Насти возникла неожиданно и обожгла мозг как вспышкой. То, что она самый неподходящий кандидат на усыновление, она понимала, но отказаться от идеи не могла. Тайком от всех она читала сайты органов опеки, ища нужную информацию. Но все сводилось к тому, что у нее нет ни квартиры, ни нормального дохода. Это был тупик.

13

– Ну вот и все, – Ольга завязала последнюю веревочку на попонке и передала кошку хозяйке. Та благодарно улыбнулась, аккуратно засунула любимицу в переноску и двинулась к администратору, оплачивать визит. Ольга вымыла руки и присела у компьютера, чтобы внести информацию в карточку.

– Оля, – дверь приоткрылась и в процедурную заглянул Денис, еще один ветеринар-терапевт, – звонил Лебедев, сказал заедет через двадцать минут, едем к Сергиенко.

Ольга кивнула. Сергиенко были одни из постоянных клиентов, заводчики собак. Они приглашали к себе в загородный дом, где и располагался питомник, когда у сук случались роды или кто-то из питомцев заболевал. Люди они были простые, приятные, и те, кому выпадал случай побывать у Сергиенко, отзывались только хорошими словами. Ольга была наслышана, но выезжала туда первый раз. Через двадцать минут пунктуальный Лебедев помог Ольге сесть в высокий внедорожник и поставил на заднее сидение рядом с ней неотложный чемоданчик. На переднее пассажирское сидение плюхнулся Денис.

– Что у них там? – Денис посмотрел на Лебедева.

– Чарка их беспокоит. Была беременна, а сейчас недомогает, какие-то выделения. Ну приедем, посмотрим.

Добрались быстро. Чара – красавица, как все золотистые ретриверы, но слишком худая, чтобы выглядеть здоровой, сейчас лежала на подстилке. Она пыталась встать, но хозяйка удержала ее. Сама она сидела на корточках возле собаки и с мольбой и надеждой смотрела на приехавших.

– Ну, что у нас случилось? – приятный бархатистый тон Лебедева заметно успокоил и хозяйку, и пациентку. Он надел перчатки и долго осматривал животное, смурнея на глазах. Ольга присела рядом, помогая придерживать. Она уже видела, что все плохо, но ждала, пока Михаил соберется с духом и озвучит диагноз владелице собаки. Хозяйка стояла рядом и у нее дрожали руки. Недаром она больше десяти лет держала собак и понимала, что хорошего мало.

– Олеся Григорьевна, Чару нужно везти к нам. У нее сепсис, надо оперировать. – голос Лебедева был глух.

Из глаз хозяйки брызнули слезы. Она принялась обнимать любимицу. Но надо было торопиться, и Лебедев напомнил об этом. Нужные вещи собрали быстро, собаку перенесли в машину, подстелив там непромокаемую подстилку. Ольга снова села сзади, теперь рядом с больной собакой. Чара смотрела на нее добрыми понимающими глазами и у Ольги защипало в носу от жалости.

А еще через три часа красавицы Чары не стало. Обширное маточное кровотечение так и не смогли остановить, и собака умерла на операционном столе. Плакали все. В клинике животные умирали редко. В основном это были измученные тяжелой болезнью или совсем старые питомцы, которых инъекция избавляла от страданий. Но сейчас был другой случай. Нюся хлюпала носом не скрывая. Ольга не могла проглотить комок в горле и старалась не смотреть на остальных. Из кабинета вышел Лебедев с бумагами в руках.

– Нюся, набери Сергиенко.

Да, кто-то должен был сообщить…

Когда закончился рабочий день, Ольга, опустошенная и уставшая, стояла на автобусной остановке. Она думала о том, что терять животных нисколько не проще, чем людей. Вспоминая разговор Лебедева с хозяйкой умершей собаки, она снова начинала задыхаться. Как плакала женщина, слышно было даже через трубку телефона.

Она не сразу отреагировала на подъехавший почти к самым ногам автомобиль, а когда заметила – испугалась. Но это был лебедевский джип, и он сам открыл изнутри дверь, приглашая сесть.

– Садитесь, довезу вас.

Ольга села в этот раз на переднее сидение, молча время от времени косясь назад.

– Тяжелый день, – пытался разговаривать Лебедев.

Ольга кивнула неопределенно.

– Оля, не хотите выпить?

– Я не пью, – удивленная приглашением сразу отказалась Ольга.

– Ну я же не предлагаю вам напиться. Просто выпить за упокой души ушедшей Чары.

Они остановили выбор на небольшом ресторанчике и вскоре уже сидели за столиком в маленькой полутемной кабинке. Официант принес коньяк и два бокала. Ольга испуганно подумала, что это наверно первый коньяк в ее жизни и хотела попросить что-нибудь послабее градусом, но Лебедев уже наполнил снифтеры и протянул один ей. Первые две порции Ольга выпила сморщившись, а третья уже пошла хорошо. Ей стало жарко, и она расстегнула верхние пуговицы жакета. Сначала они помянули собаку, затем долго говорили о работе.

– Что у вас за история с бывшей женой? – внезапно спросила Ольга, мгновенно устыдившись своего любопытства, но слова уже были сказаны.

Лебедев печально улыбнулся и хмыкнул.

– Что, местные сплетни уже достигли ваших ушей?

– Достигли уже давно, – Ольга улыбнулась.

– Да там и рассказывать-то нечего. Обыкновенная банальная история. Мы ведь поженились на втором курсе оба, я – ветеринарного, а она – экономического. Родители были не против, поддерживали во всем. Скоро родилась Дарья. Дашка – дочка моя, умница-красавица. С ней сидели по очереди обе бабушки, дав Евгении возможность доучиться. Она была очень способная, закончила с красным дипломом и ее пригласили на стажировку в Чехию. Конечно, мы согласились. Это была такая возможность! А я тем временем устроился в ветклинику, работал, кое-что даже зарабатывал. Женька приехала такая европейка! Очень деловая! И мы с ней открыли эту клинику. Ну, конечно, не эту, но начало было положено. А потом она ушла к другому. К какому-то чеху, пожилому, но еще вовсе ничего. Только что-то у них там не заладилось, и она вернулась. Родители – и мои и ее, все понимали и поэтому старались свести нас, хотя бы ради Дашки. Но я не смог. И Женька возненавидела меня. За то, что я ее не простил. Это нормально. Я ее понимаю. Обиженная женщина должна была на кого-то вылить свою злость. Она и вылила. Сначала пыталась не давать мне ребенка, но тут уж бывшая теща ей не позволила. Потом мы судились из-за клиники. В общем клиника осталась ей. Я не против, это Дашкино наследство.

Ольга слушала печальную историю человеческих отношений и думала, что у нее, оказывается, еще все просто и понятно. Просто она влюбчивая дурочка. А у людей вон какие драмы разворачиваются.

– Вы общаетесь с дочкой?

– Конечно! – Лебедев улыбнулся, – сейчас самое интересное начинается, Дашке-букашке пятнадцать стукнуло. Мы уже пережили пирсинг и первого мальчика. Бывшая жена, конечно, считает, что я ей потакаю, но, в общем, у нас все довольно спокойно сейчас.

– А у меня тоже ребенок есть! – Ольге вдруг захотелось похвастаться.

– Да ты что?! – Лебедев так удивился, что незаметно для себя перешел на "ты"

– Да, ему скоро два годика исполнится, – Ольга улыбнулась, вспомнив Никитку.

Они еще немножко посидели, потом Лебедев достал телефон и вызвал такси.

– А как же машина? – удивилась Ольга.

– Никуда до завтра не убежит, – махнул рукой Лебедев.

Дома она оказалась на следующий день. Ольга пыталась разобраться, как ее угораздило прыгнуть в постель своего красивого шефа, но потом устала это делать и махнула рукой. Тем более что ночь с Михаилом была просто восхитительной. То ли у нее так долго не было секса, то ли она вообще ничего в этом не понимала до сих пор, но после этой ночи валяния под луной с Антоном показались ей детским садом. Воспоминания об Антоне укололи в сердце, но не сильно. Теперь это были просто воспоминания.

Утром они пили чай в не очень просторной кухне, и Ольга стеснялась сидеть в его махровом длинном халате. Квартира не выглядела холостяцкой. Михаил увидел, что Ольга озирается по сторонам и засмеялся.

– За мной присматривает мама. Да-да, мне почти сорок лет, а квартиру мне убирает моя мама. Она хорошая. Я тебя с ней познакомлю.

Ольге совсем не хотелось знакомиться с хорошей мамой Лебедева. Потому что за мамой неизбежно потянутся и другие родственники. Например дочь. Или бывшая жена. С первой встречаться Ольге было неудобно. А вторую она опасалась.

А еще ей запали в душу слова, которые не совсем трезвый Лебедев сказал ей этой ночью. Тогда, сразу после жаркого секса, ее покоробило, но при свете дня они казались истинно верными. Он сказал: "Не влюбляйся в меня, девочка. Я бесполезен для таких милых, добрых и наивных как ты. Тебе нужно найти настоящую любовь всей твоей жизни. Иначе ты никогда не будешь счастлива. Я буду с тобой, пока ты сама не захочешь уйти". Помнил он или нет сказанное, но утром он вел себя как влюбленный мальчишка. И даже поехал провожать ее домой. Они целовались в такси, в подъезде, у входной двери, и когда дверь открыла заспанная Настя, они чуть не ввалились в квартиру. Сестра изумленно подняла брови, но ничего не сказала, только поздоровалась и ушла к себе. Они еще постояли в дверях, целуясь так, словно хотели прямо тут скинуть одежду и наброситься друг на друга, потом Михаил все-таки попрощался и ушел.

Ольга была рада оказаться в тихой квартире. Артёма, как всегда, не было дома даже в выходной день. Она включила чайник и присела на табуретку. В кухню вошла зевающая и почесывающаяся Настя, в короткой маечке, трусиках и шерстяных носках.

– Систер, у тебя что ли отношения завязались? – она полюбопытничала, но не слишком активно, вопросом просто подтверждая увиденное.

Ольга улыбнулась.

– Ну отношениями бы я это не назвала, так, служебный роман.

– О! – вот этому Настя удивилась. – И что, надолго?

– Как пойдет.

– Да ты стала циником. Куда делась романтичная дева?

– Вышла вся! – Ольга засмеялась, – отстань, я сама еще не все понимаю.

– Ну он ничего так, – жуя дольку мандарина констатировала Настя, – только старый.

– И ничего не старый, а в самом соку.

– Ха-ха. В собственном!

Ольга кинула в Настю лежавшую под рукой прихватку, та увернулась и кинула прихватку обратно. Начался бой, в ход пошли полотенце и грелка для чайника. Сестры смеялись как сумасшедшие. Потом обе устали и плюхнулись на табуретки.

– Лёлька, а ты веришь в настоящую любовь? – Настя смотрела серьезно.

Сегодня уже второй раз Ольга слышала слова о настоящей любви. Закон парности.

– А ты? – ответила она вопросом на вопрос.

– Не знаю. Иногда, кажется, верю. Только хотелось бы на себе испытать.

14

Настя шла в роддом в приподнятом настроении. Во-первых, она выспалась, потому что с утра не появился Некрасов и не разбудил ни свет ни заря. Она провалялась до последнего и, завязав волосы в узел на затылке, поехала на дежурство на такси. Во-вторых, на улице все сверкало от чистого свежевыпавшего снега и пахло Новым годом. Тут и там сверкали витрины магазинов, кое-где уже торговали елками. В институте все было хорошо, точнее не было ничего плохого, что само по себе было хорошо. Даже в отделении, где работала Настя, все жило в ожидании праздников. Тетки переписывали друг у дружки рецепты новогодних салатов, от начальства поступило указание украшать отделение. Беременные и роженицы тоже ходили веселые, трудных случаев, а значит нервных врачей не было.

В середине дня на посту зазвонил телефон, и дежурная сестра позвала Настю. Удивляясь, кому она понадобилась, Настя взяла трубку. Это была Рябцева. Викторию выписывали. Настя бежала так, словно за ней гнались бешеные волки. Она влетела в отделение патологии и направилась прямиком в палату. Шарики и открыточки все еще были здесь. Рябцева и еще несколько докторов стояли у стола, на котором лежала Виктория. Она не плакала, а только удивленно смотрела на множество лиц. Рябцева заметила Настю и махнула ей рукой – подождать. Настя вышла и присела на стульчик, сжимая кулаки и слыша, как внутри колотится сердце. Когда все вышли, она прошмыгнула в палату. Виктория лежала в кроватке, оживленно шевелила ручками и смотрела чистыми карими глазами.

– Бумаги подписаны, завтра переводим, – Рябцева отчего-то не смотрела на Настю. – Хорошая девочка, не задержится. Правда у нее одна ножка немножко короче другой, но, думаю, при правильном лечении это поправимо.

– Можно мне ее подержать?

– Настя, зачем? – Рябцева посмотрела на Настю с жалостью и сочувствием.

– Ну пожалуйста!

– Хорошо, – Рябцева вздохнула. Она вытащила ребенка из кроватки и передала Насте. Девушка прижала к себе малышку и вдохнула нежный детский запах.

– Молодой человек приходил, – вдруг сказала Рябцева, – тоже долго сидел. Обычно на пять минут забегал, а вчера полчаса пробыл.

Без дополнительных вопросов Настя поняла, кто это был. Некрасов. А ей даже слова не сказал. Странный он все-таки. Тайны какие-то.

Виктория завозилась в руках и Настя перехватила ее поудобнее. Какая же она стала большая! А была как котенок. Кому же ты достанешься, маленькая красавица? Будет ли кто-нибудь тебя любить так, как я?

Настя почувствовала прикосновение к щеке и сначала не поняла, что делает ребенок, а когда поняла то вздрогнула. Малышка присосалась к ее щеке.

– Она целует тебя! – Рябцева смотрела во все глаза, а сама теребила уже изрядно помятый и намокший носовой платок.

Настя больше не могла выносить эту пытку. Она молча отдала девочку доктору, развернулась и вышла в двери. Девушка долго шла по коридорам, пока не уткнулась в двери лифта. И когда кабина закрылась за ней, она заревела в голос, размазывая по лицу горячие слезы с косметикой пополам.

Любое горе лечится временем. Прошли новогодние праздники, совсем невеселые, а оттого и не запомнившиеся. Ольга уезжала в деревню, встречать новый год с родителями. Звала и близнецов, но Настя наотрез отказалась, а Артём остался с ней, поддержать. Так они и просидели все праздники вдвоем. А потом наступили будни, у Насти началась сессия. И она окунулась с головой в учебу. Не давала себе времени чтобы начать думать. Январь перетек в февраль и однажды она совершенно неожиданно для себя обнаружила полную сумку картонных сердечек. Это были маленькие открыточки, неизвестно как попавшие к ней. Ее поздравляли с днем всех влюбленных, поддерживали и сочувствовали. Насте показалось очень удивительным, что ее личная жизнь, так крепко спрятанная в глубине души, оказывается совсем не личная и все про все знают. Это было трогательно с одной стороны и раздражающе с другой.

Она раскладывала на столе сердечки разного цвета, читая добрые слова и ища имена написавших. На сердечках отметился почти весь курс, но были еще и незнакомые имена и фамилии. Ольга с Артёмом присели рядом и с любопытством рассматривали кучу ванильных открыток.

– Тась, смотри – Артём держал прямоугольный квадратик. Это была не открытка, а пригласительный билет в ночной клуб. Настя покрутила билет и кинула в общую кучу.

– Нет, ты погоди! – Артём опять достал билетик и прочитал на обороте "Давно мечтал познакомиться с самой красивой девушкой первого курса. Дай мне такую возможность". И подпись – Егор.

– Слыш, дай ему такую возможность! – Ольга начала теребить вялую сестру. – Давай, иди, прогуляйся хоть чуть-чуть.

Они практически вытолкали ее из дома. Настя подходила к клубу, откуда была слышна музыка и не понимала, что она тут делает. У входа показала прямоугольничек амбалоподобному охраннику и вошла. Сняв в гардеробе пальто, она сунула пропуск в мнимый рай в сумочку и прошла в зал. Со времен своей певческой деятельности Настя не выносила ночные клубы. А еще она боялась там встретить Олега или кого-то из старых знакомых. Присев у барной стойки она махнула пальцем бармену и заказала себе мартини со льдом.

– За мой счет, – услышала она мужской голос за спиной и обернулась. Мужчина смотрел на нее и улыбался.

– Привет, я Егор, – он протянул руку. Настя подала свою, и Егор неожиданно перевернул ее тыльной стороной и поцеловал.

– Я вас не знаю, – прокричала Настя, пытаясь переорать музыку.

– Зато я вас знаю. Пройдем? – он подхватил ее за локоть и повел куда-то наверх. На верхнем этаже было намного тише, наверно кругом была звукоизоляция.

Настя подумала, что мужчина не похож на студента медицинского вуза. Больно уж респектабельно он выглядел. Она присела на мягкий диванчик, и Егор тут же подал ей тонкий бокал с коктейлем. Настя принюхалась – это был явно не мартини, напополам с ледяной водой, а что-то более крепкое.

– За знакомство! – Егор легонько стукнул своим стаканом о Настин и выпил. Она тоже отпила. Крепкий напиток не был противным, пился легко, однако уже после трех глотков внутри стало жарко и ноги ослабли.

Молодой человек старался красиво ухаживать, но Настя уже в первые полчаса поняла, чего он хочет и ей стало противно. Весь негатив, который лежал на дне ее, сейчас всколыхнулся, и сладкоречивый обольститель еще не догадывался, какая лавина накроет его с головой. Он присел рядом и то и дело как бы ненароком касался пальцем Настиной коленки, обтянутой капроном. Егор рассказывал смешную, как ему казалось, историю, как он впервые увидел Настю и пропал. Как оказалось, он уже ординатор, и работает в престижной платной клинике. Вот откуда дорогие ботинки и алкоголь.

Настя допила последний стакан и встала. Встала, конечно, бодро, но резко, и оттого покачнулась. Егор вскочил и подхватил ее, не давая упасть. Настя сгребла свои вещи и, стукаясь обо все углы, пошла к выходу. Мужчина бросился догонять, пытаясь на ходу сообразить, что он такого сказал.

– Настя, постой! Да стой ты, блин, чума! – Егор схватил Настю за локоть, и, как она не вырывалась, уйти не дал, – ты куда?

– Не твое дело! – ноги держали плохо, язык заплетался, поэтому Настя собрала все силы и еще раз попыталась отбрыкаться от навязчивого молодого человека. – Если не хочешь, чтобы я прямо сейчас при всех рассказала, какое ты дерьмо, то лучше отпусти!

Глаза ее горели бешеным огнем, и мужчина предпочел не связываться. Пусть уходит, таких в этом вшивом институте вагон и маленькая тележка. Вместе они вышли на улицу. Егор махнул рукой, и к бордюру подъехала желтая машина такси. Он запихал Настю внутрь и наклонился к водителю.

– Довезете куда скажет, – сказал он, протягивая деньги. Водитель кивнул и тронулся с места.

– Просп.. Проспект Дружбы двадцать восемь, – икая проговорила Настя, – квартира восемьдесят восемь. Третий подъезд… Третий этаж…

Водитель хмыкнул и оглянулся на пассажирку, не шутит ли она, цитируя классику советского кино. Но она уже спала, отвалившись на сидение. Когда добрались, водитель еще пять минут расталкивал нетрезвую нимфу, которая не хотела выходить.

Настя кое-как, концентрируясь на расплывавшиеся цифры, стояла у подъезда и набирала номер квартиры.

– Кто там? – трубку взяла бабушка.

– Ой, Вера Владимировна, здравствуйте, – пытаясь говорить нормально защебетала Настя, – это я, Настя.

Бабушка Некрасова была удивлена столь позднему визиту, но дверь открыла, и Настя ввалилась в подъезд. У входа уже обеспокоенно маячил Некрасов в трикотажных спортивных брюках и футболке. Волосы его торчали в разные стороны, было видно, что пару минут назад он спал.

– Витюха, привет! – Настя повисла на приятеле, и он почти волоком втащил ее в квартиру.

– Это что за ночные прогулки? – Некрасов снимал с девушки куртку, удерживая ее в полувертикальном положении.

– А я в баре была, – заплетающимся языком рассказывала Настя, – и ты знаешь, я кое-что поняла!

Некрасов подхватил ее на руки и понес в свою комнату. Она благодарно положила голову на плечо. Такой нетрезвой Некрасов видел Настю первый раз в жизни. Какой бы взбалмошной не была его подружка, но алкоголь она не любила и пить его совсем не умела. Поэтому он был не только удивлен, но и напуган происходящим. Похоже, что напуган был не только он, но и мама с бабушкой, которые как серые тени, притаились в темном коридоре, прислушиваясь, что творится в комнате любимого ребенка.

– Я поняла, – продолжила Настя, – что ты и есть мой самый лучший и любимый друг.

– Ты это только сейчас поняла, под воздействием текилы? – криво усмехнулся Некрасов, но слова пусть даже пьяной девушки согрели его своей искренностью.

– Вить, почему у меня так, а? – Настя грустно поглядела на парня, сидевшего на полу у ее ног. – Почему мне вечно попадаются всякие уроды? Вот как только находится какой-нибудь уродский урод, так обязательно он рядом со мной. Может я дефективная, а?

У нее начиналась пьяная истерика, а Некрасов совсем не умел обращаться с выпившими женщинами.

– Я ведь не пью, не курю, не сплю со всеми подряд, а все равно чувствую себя ущербной. А ты вообще в курсе, что я не дочь своих родителей, а неизвестно кто?!

Некрасов слушал рассказ, перемежающийся иканиями и сморканиями, и по спине бегали мурашки от нереальности происходящего. Теперь он понял, почему Настя так остро отреагировала на Викторию, почему этот ребенок до сих пор не отпускает ее. Девушку трясло. Виктор сходил на кухню, налил чашку горячего сладкого чая с лимоном, как любит Настя, и принес в комнату. Он закутал подругу в одеяло и поил ее из своих рук. Она послушно глотала напиток вперемешку с пьяными слезами. Вся эта ситуация, прекрасная в своей нереальности, вызывала в Некрасове настолько острые чувства, что ему было больно дышать. Он не просто любил эту девушку, он хотел быть с ней до конца дней.

– Я устала, – Настя, пошатываясь, выбралась из кресла, стянула с себя одежду, долго, завернув руки, ковырялась с крючками лифчика, потом дернула плечом – "Помоги!". Виктор, слегка касаясь кончиками пальцев теплой спины, расстегнул лямки, Настя сняла кружевной аксессуар, бросила его на пол, и, в одних трусиках забралась под его одеяло. Пока он растерянно собирал и выворачивал, складывая стопкой, ее одежду, девушка уже крепко уснула. Некрасов не знал, куда себя деть. Лечь рядом одновременно хотелось и не представлялось возможным. Его потряхивало от возбуждения и нервов так, что дрожали руки. Он, крадучись, подошел к краю кровати, присел. Настя вздохнула и перевернулась, скинув одеяло. Ему казалось, что он ослеп от увиденного. Но отвернуться не мог. Виктор нерешительно протянул руку, потом отдернул, потом опять протянул и замер, а затем коснулся пальцами груди девушки, проведя вдоль мягкого полукружия. Потом спустился на живот, потом еще ниже, и остановился возле кремовой кружевной кромки. Горячая нежная кожа обожгла ладонь и кровь вскипев, понеслась по венам как паровоз со сломанными тормозами, сметая все на пути. В мозгу искрили звездочки. Он наклонился и коснулся Настиных губ. От нее несло алкоголем как от портового грузчика, и Некрасов, вздохнув, убрал руку, потом укрыл ее поплотнее и выключил свет. Затем лег рядом, не раздеваясь. Сон долго не шел, а когда наконец, измученное адреналином, тестостероном и окситоцином тело отключилось, Некрасову снилась самая прекрасная из девушек на земле, и она была голая. И он был голый. И все у них было прекрасно.

В темном коридоре, тем временем, не спали две женщины, тихо переговаривающиеся между собой.

– Так! Вы чего тут?!

Обе подпрыгнули от неожиданности и устремились в кухню. Пожилой военный проследовал за ними и прикрыл за спиной полупрозрачную дверь.

– Обе спать! – дед сурово посмотрел на жену и дочь.

– Папа, но они же… там…– дочка отставного офицера и по совместительству мать его единственного внука нервно заламывала руки.

– Что "они же"? Что "там же"? Виктор взрослый парень, пора ему становиться мужчиной!

Женщина ахнула и одновременно закрыла себе рот ладонью, испуганно глядя на отца.

– Всё, спать! И чтобы никто не шнырял по коридору!

Женщины ушли, а старик достал стакан и налил из-под крана воды. Нашарив на полке таблетки, он вытряхнул пару горошин на ладонь, закинул их в рот и запил.

– Мда, – сказал он сам себе, – чтобы мужиком стать, надо научиться понимать и жалеть женщину. Так-то…

Стараясь не шаркать тапками по полу, он ушел в спальню и тщательно закрыл дверь.

– Спи, Веруша, спи. Утро вечера мудренее. – он погладил по голове свою по-прежнему восхитительную жену, и она благодарно прижалась к нему. Они понимали друг друга с полуслова.

Настя проснулась и не могла сообразить, где она. Повернув голову, она сразу узнала спину Некрасова. Он спал одетым и не претендовал на одеяло, хотя по скрюченной позе было понятно, что замерз. Настя испуганно заглянула под одеяло и ей немного полегчало, когда она увидела на себе трусы. Во рту будто ночевали кошки. И там же справляли свои нужды. Осторожно выбравшись из постели с противоположной стороны, она оделась, тихонько укрыла Некрасова, и на цыпочках вышла из комнаты. Хотелось быстренько накинуть пальто и убежать, подальше от позора, но в прихожей Настя нос к носу столкнулась с бабушкой Некрасова.

– Доброе утро, Вера Владимировна, – пискнула Настя.

– Доброе утро, Настенька, – пожилая женщина дружелюбно улыбалась, будто Настя не вламывалась к ним ночью, – давайте завтракать.

Отказаться было неудобно. И Настя вслед за бабушкой проследовала на кухню. В семье Некрасовых, видимо, все считали, что завтрак делает день, поэтому перед Настей вскоре стояла тарелка с яичницей, бутерброд с маслом и сыром и большая кружка чаю.

– Вера Владимировна, вы извините меня, – бормотала Настя между пережевыванием, – я вообще не понимаю, чего меня к вам понесло!

– Ну, очевидно, ты решила, что здесь самое безопасное место, – мудро заметила бабушка, – пьяный человек всегда идет туда, где его поймут.

– Да я вообще не пью, – пыталась оправдаться Настя, но потом махнула рукой.

Наевшись, она поблагодарила добрую женщину, и засобиралась уходить.

– Витя спит, я не стала его будить.

Она оделась, и, еще раз извинившись за беспокойство, ушла.

А Некрасов не спал. Он слышал, как болтали в кухне бабушка и Настя, но, почему-то, стеснялся выйти к ним. Когда хлопнула входная дверь, он тихонько выбрался из комнаты. Бабушки в кухне не было. Зато на табурете сидел дед.

– Доброе утро, дед! – Некрасов любил и уважал отца своей матери. Своего отца у него не было, и дед взял на себя обязательство воспитать настоящего мужчину. Именно он взрастил во внуке целеустремленность и благородство. А деликатность и тонкую душевную организацию в него вложили мама и бабушка.

– Эх, Виктор… Не оправдал имени, внук, – дед хитро смотрел на него.

– Чего, дед?

– Сам знаешь, чего…

– Так ничего же не было, – Некрасов развел руками.

– Вот и я о том же, – дед помолчал, – а было бы, так может все бы по-другому сложилось…

Отвечать Некрасов не стал. Он ни о чем так не сожалел, как о потерянной возможности. А еще он каким-то чувством понимал, что упустил эту самую возможность навсегда.

Настя вошла в квартиру, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной. Из спальни выглянула заспанная Ольга.

– Ты где ночевала, гулёна?

– У Некрасова, – Настя мрачно посмотрела на Ольгу и прошла мимо нее в комнату.

– Ого! Это как?

– Как-как, попой кряк… – Настя сосредоточенно снимала изрядно помятое платье.

Не дождавшись комментариев, Ольга накинула халатик и вышла на кухню. Послышался шум чайника и запахло хлебом – Ольга жарила тосты.

– Завтракать будешь? – крикнула Ольга.

– Завтракала уже, – Настя надела трикотажные шорты, футболку и, взяв с полки, том атласа Синельникова, открыла его в первом попавшемся месте и уставилась в буквы. Но пятнадцать минут буквы складывались в одно единственное слово – "дура", и она раздраженно захлопнула книгу.

На кухне Ольга пила чай и грызла тост.

– Эх, Некрасов не приходит, никто нам завтраки не готовит, – посетовала она.

– Не будет больше завтраков, – хмуро сказала Настя.

– Почему?

Настя посмотрела на сестру – она не праздно любопытствовала, а правда хотела понять, что же случилось. И Настя рассказала все.

– Да ладно тебе, – успокаивала Ольга сестру, – ничего же не было!

– Я была голая!

– Не совсем голая, – уточнила Ольга.

– Не совсем, но почти. Я самая мерзкая свинья на свете. Он был единственный мой друг, а теперь что?

– Ничего, все будет хорошо!

– Мне что, сделать вид, что ничего не было?!

– Вот именно! – Ольга подошла сзади и обняла Настю за плечи, – вот именно! Ничего не было.

Настя встала со стула, и Ольга охнула, указав куда-то ниже ее пояса. Настя посмотрела вниз – бедра были сплошь в синяках.

– Что это?! – в ужасе спросила сестра.

– А, не бери в голову, – Настя махнула рукой, – это я из клуба уходила.

Ни назавтра, ни через два дня, ни через неделю Некрасов никак не показывал, что он чем-то смущен. Как и прежде, он был добродушен, занудлив и пристрастен к любым Настиным действиям. Единственным изменением стало то, что он перестал приходить с утра. Мог зайти днем или задержаться вечером, но с утра не приходил. А через пару недель Ольга нашла в тумбочке связку ключей. Она не стала сообщать Насте, а просто убрала их подальше.

Настя поначалу настраивала себя поговорить с приятелем, но со временем успокоилась и убедила себя, что ничего не было и все хорошо.

Город готовился поздравлять женщин. Цветастые растяжки с цифрой восемь окутывали здания домов и магазинов, а цветочные ларьки делали самую большую выручку в году, не считая первого сентября. Сотрудникам "Скорой ветеринарной помощи" уже перепали и поздравления, и подарки. Довольные женщины теребили пакетики с сертификатами, обещающими здоровье и красоту, плюс к этому все получили неплохую премию, что не могло не радовать.

– Ты придешь сегодня? – рядом с Ольгой сидела Леночка, заведующая аптекой. Леночка всегда худела, но от многослойного торта никогда не отказывалась. Поэтому сейчас она ковыряла тоннель в немаленьком куске, запивая его чаем.

– Нет. Пожалуй что нет, – тихо ответила Ольга. Немногочисленные мужчины решили устроить девушкам праздник и пригласили их в ресторан. Это был хороший тимбилдинговый ход, коллеги неплохо ладили между собой, в том числе благодаря таким вылазкам.

– А чего? Интересно будет!

– Да у меня дела сегодня, – Ольга уклончиво отвечала, не желая посвящать в свои планы сплетницу и болтушку.

– Жаль. И красавчик наш не идет, тоже дела. Поди новую любовницу завел, вона как благоухает.

Из кабинета вышел Михаил. Он и вправду хорошо выглядел сегодня, в черных слаксах и тонком свитере. Трикотаж выгодно обтягивал точеные рельефы.

– М-м, какой мужчина… – Леночка закатила глаза, – я бы не отказалась обхватить ногами эту талию, и…

Ольга покраснела, именно это она и делала сегодня ночью.

Лебедев между тем оделся. Проходя мимо них, он улыбнулся всем.

– Девушки, с праздником! Приятного вечера.

Девушки заулыбались шефу. Его простые слова прозвучали двусмысленно. Или Ольге так показалось. Она глянула на Михаила и улыбнулась ему. Его ответная улыбка несла в себе столько посыла, что Ольга побоялась, как бы другие не заметили. Но никто не заметил. А у нее дома уже висело красивое до неприличия открытое платье, ожидающее, когда она наденет, а он снимет его. Они никуда не выходили вместе, но таких свиданий Ольге вполне хватало. Мужчина был великолепным любовником, и она наслаждалась открытием своего тела и способности любить. Нет. Не любить. А быть чувственной. Как ни странно, Ольга прислушалась к мимолетно брошенным словам Михаила, и не влюбилась в него. Она восхищалась им, дорожила отношениями, но влюбленности не испытывала. В минуты одиночества она сравнивала свои чувства к мужчинам и думала, что можно любить без секса и заниматься любовью без любви. И в том и в другом случае она не ощущала дисгармонии. Кстати, Настя не одобряла этих отношений, но не ввязывалась, а только иногда подкалывала сестру, называя девочкой по вызову. Ольга не обижалась, понимая шутку.

Вечер удался. Вкусный ужин, привезенный курьером из ресторана, плавно перетек во вторую часть марлезонского балета, проходящую в спальне. На запястье Ольги блестел необычайной красоты браслет, вычурно сплетенный с вкраплениями камней. Она то и дело поглядывала на руку, подарок ей понравился.

Когда тренькнул дверной звонок Ольга и Михаил удивленно посмотрели друг на друга. Гостей никто не ждал. Михаил впрыгнул в брюки и вышел в прихожую. И тут же в их мирок ворвалась шумная какофония криков. Ольга едва успела натянуть на себя тонкое одеяло, как в спальню ворвалась бывшая жена Михаила. А за руку она волокла девочку-подростка.

– Вот, смотри, Дашенька, на кого твой папа тебя променял! – она тормошила ребенка, заставляя ее посмотреть на Ольгу, которая все глубже уползала в глубины одеяла.

– Мама, прекрати! – девочка не хотела участвовать в этом фарсе, но ее мать было уже не остановить. Она кричала, бросалась ругательствами, пару раз ударила Лебедева, пытавшегося образумить ее. Наконец он просто выволок ее из спальни, оставив Ольгу сгорать от стыда. Ей хотелось убежать, но в коридоре еще слышались визгливые вопли. Наконец дверь хлопнула и все затихло.

Михаила долго не было, и Ольга подумала, что он ушел тоже. Она вылезла из постели, накинула халат и на цыпочках вышла из комнаты. Михаил не ушел. Он сидел на кухне и допивал щедрую порцию коньяка.

– Оля, прости меня, – его голос был глух, – за эту истерику и вообще за ситуацию. Каждый год одно и то же, я мог бы предвидеть. Она напивается и начинает выяснять отношения, как будто это я ей изменяю.

– Миша… – Ольга присела на стул, – почему ты терпишь такое к себе отношение?

Михаил промолчал и ее озарило.

– Ты все еще любишь ее!

И на эту гипотезу он не ответил, но своим молчанием только подтвердил догадки.

– Ты все еще любишь ее… – Ольга произнесла это задумчиво еще раз, – и поэтому ты не связываешься ни с кем надолго, никому ничего не обещаешь и живешь как законсервированный на будущее. Только почему ты не перестанешь себя мучить и не вернешься к жене? Боишься потерять остатки достоинства и самоуважения?

Ольга прошла в спальню, оделась. Когда она вышла, он так и сидел, склонив голову. Ольга взяла его телефон и вызвала такси, которое на удивление быстро приехало. Подобрав длинный подол платья она надела сапожки. А потом. подумав, сняла браслет и повесила его на ручку двери.

– Прощай, Миша…

– Оля, не горячись! – мужчина вскинулся, подбежал к ней, но она уперлась маленькой ладошкой ему в грудь.

– Ты же сам сказал – ты будешь со мной, пока ты мне нужен. Теперь я пойду искать свою любовь. а ты постарайся вернуть свою и не самоуничтожиться при этом. Кстати, у тебя чудесная дочь.

– Оля…

– Я поеду к сыну, – перебила она его, – у него скоро день рождения, я соскучилась.

Ольга взяла сумочку и вышла, тихо притворив дверь.

15

Весна набирала обороты. Настя жила. Что называется "на разрыв". Иногда ей казалось, что она не спала уже несколько дней, но этот ритм даже нравился ей. К учебе и работе, которые требовали предельного внимания и концентрации, Настя нашла на свою голову новое, но не менее увлекательное хобби. Наткнувшись в интернете на группу фанатов "Сумерек", она сначала и не думала, что ее так затянет. Это был один из ее любимых фильмов, а после того как она познакомилась вживую с ребятами из группы, она прочитала и книгу, которая захватила ее. Настю приняли быстро, и, повинуясь мимолетному порыву, она покрасила волосы в темный цвет, после чего все в голос заявили, что она – вылитая Бэлла.

Она бежала вместе со всеми, смеялась и предвкушала что-то очень интересное. Короткий подол платья, и без того мало что скрывавший, на бегу задирался. Но Настя не поправляла его, а наоборот, старалась подпрыгнуть так, чтобы все увидели, что на ней очень привлекательные кружевные трусики и больше ничего. Она знала, что как минимум трое парней сегодня поспорят за право обладать ею. И ей это нравилось.

Наконец они вбежали в подъезд и рванули по лестнице вверх. Так было задумано, и все с удовольствием выполняли правила игры. Настя почувствовала на своей ягодице мимолетное касание и обернулась – Ян, пробегая, подмигнул ей и с удвоенной скоростью, расталкивая всех, понесся вверх. Неожиданно устав, Настя притормозила, пропуская эйфорично вскрикивающих девушек и парней. Ее пытались подталкивать, но потом отступались и убегали, и вскоре она осталась одна на лестничной клетке. Двумя этажами выше уже слышались крики, кто-то открывал бутылку с характерным всхлопом, девочки визжали.

Неожиданно одна из дверей на площадке открылась, и Настя испугалась. Ей показалось, что время остановилось, потому что из двери вышел ОН. Это несомненно был он – в тренировочных брюках и черной футболке, с пакетом, полным мусора. Он поднял глаза, и она в очередной раз вспомнила про горький шоколад. Он совсем не удивился, что она стоит тут, у его двери, вся такая красивая. Он поставил пакет на пол, вытер руку об штанину и подошел к ней. Настя, не отошедшая еще от нереальности происходящего, стояла, как завороженный светом фар суслик. Андрей убрал с лица паутинку волос, спутавшихся и застрявших в ресницах. Теплые пальцы привели Настю в чувство, и она вздрогнула.

– Привет, – Андрей улыбнулся.

– Привет, – почти шепотом сказала она.

– Давно не виделись… – Андрей просто стоял рядом, но Насте казалось, что он обнимает ее. От мужчины шло неимоверное тепло, она чувствовала его всем телом.

– Ага, – с хрипотцой ответила она и откашлялась.

– Ты как тут? – Андрей разговаривал с ней, как с хорошей знакомой и Насте захотелось плакать.

– Мы тут… с ребятами… Сумерки… – она что-то несвязно пробормотала, но Андрей кивнул, будто все понял.

– Я – Бэлла, – вдруг похвасталась Настя, и Андрей улыбнулся.

– Похожа, – похвалил он оглядев ее.

Настя тут же мысленно глянула на себя со стороны – спутанные волосы, глаза в стиле "смоки айс", яркие коралловые губы и платье – полупрозрачное, не скрывающее практически ничего. Ей захотелось чуть-чуть прикрыть колени, и она даже неловко потянула подольчик, но тут же покрылась мурашками приоткрывшаяся попа и она отпустила.

– Ладно, иди, а то замерзнешь, – усмехнулся Андрей.

Настя, как по команде, повернулась и пошла вверх по лестнице. Андрей стоял внизу и смотрел, пока она удалялась. Потом поднял свой пакет и пошел к мусоропроводу.

Настя вошла в квартиру и осмотрелась. Половина ребят уже сидели кто где. На столе в гостиной, кроме бутылок и закусок, лежали небольшие ножички с красивыми витыми рукоятками. Некоторые были испачканы кровью. Настя подошла, взяла тот, что был чистым.

– Ну, давай, Бэлла! – неожиданно заорал в ухо уже изрядно подпивший Румын, который сегодня был одним из Вольтури, кем именно, Настя не помнила. Настя чиркнула ножиком по запястью и кровь потекла в услужливо подставленный бокал. Поймав несколько капель, она зажала руку салфеткой и отпила. В бокале оказалось шампанское. Оно побежало по замерзшим венам и Настю затрясло. Залпом проглотив содержимое бокала, она схватила второй и отправила вслед за первым. Моментально согревшись и даже вспотев, Настя ощутила, прилив сил. Она выбежала на балкон ко всем, победно завопив сорвала салфетку и подняла руку вверх. Ее вопль подхватили остальные, еще раз хлопнула бутылка шампанского и в бокал, проливаясь, потекла пенистая струя.

Насте казалось, что ее несет поток. С балкона в комнату она вышла в толпе, ощущая, что кто-то придерживает ее за талию. Оглянувшись, она увидела Димана, который до сих пор не порывался приблизиться. Мысленно усмехнувшись, Настя и его прибавила к списку желающих ее. В это время кто-то включил музыку. Это была та самая, любимая тема из "Сумерек". Народ разбился по парам, Настю подхватил Ян и они медленно закружились. Но девушка не видела его. Перед глазами был Андрей. Насте даже показалось, что стало темно, но в следующий момент она очнулась в маленькой комнате, а сверху нависал Ян, уже без рубашки.

Она резко уперлась юноше в грудь и попыталась подняться.

– Блин, Белка, ты чего?! – юноша недоумевал. Настя неловко выкатилась из-под него, встала, одернула платье. Он и правда был похож на Эдварда, сейчас, в полумраке, особенно. Он даже волосы старался укладывать так же. Все портила улыбка. Стоило Яну улыбнуться, как Эдвард тут же исчезал. Он это знал и старался блюсти образ. Ребята его так и звали – Печальный Эдвард. А некоторые – Обмороженый Эдвард.

– На-асть… – парень протянул руку, видя, что девушка сомневается. Ухаживать за Настей он пытался давно, но такой шанс выпал впервые.

– Нет, Ян, нет… – тихо, но решительно сказала она, – прости.

Настя вышла в прихожую. Музыка все еще играла, народ разбрелся кто куда, за одной из дверей слышались недвусмысленные звуки. Она сняла с вешалки чью-то кофту, накинула на плечи и вышла в подъезд. Сама до конца не понимая, что она делает, Настя спустилась двумя этажами ниже и подошла к заветной двери. "Я только один разик и все!" – лихорадочно думала она. Подняв дрожащую руку, она стукнула костяшками пальцев отрывисто раз, а потом еще один.

Дверь открылась, словно все это время он стоял и ждал, пока она появится. Какое-то мгновение они просто смотрели друг на друга, а потом он резко качнулся к ней, схватил за талию, затащил внутрь и закрыл дверь. И здесь, в маленькой прихожей, среди висящих курток и стоящей обуви Насте показалось, что счастье все-таки есть.

Андрей нашел ее лицо и целовал, целовал, а она, обхватив его руками, старалась прижаться как можно сильнее. Оба задыхались, но остановиться не могли. Андрей подхватил ее и с легкостью поднял. У Насти кружилась голова и она только цеплялась за него. Ей казалось, что если разжать руки, то она тут же умрет от тоски и одиночества. Ощутив под собой мягкость кровати, Настя принялась судорожно расстегивать на себе платье, не давая возможности Андрею передумать. Увидев такую решимость, мужчина тихонько засмеялся, убрал ее руки и плавно потянул бегунок вниз…

Настя проснулась и резко села. Комната была небольшая, но уютная. Сквозь щель меж шторами пробивался луч дневного света. На банкетке у кровати лежали ее вещи. Андрея рядом не было.

У Насти болела голова и хотелось в туалет, поэтому она тихонько спустила ноги с постели и встала, покачнувшись. Голой идти по чужой квартире она стеснялась, поэтому вздохнув, потянулась за платьем. В это время в дверном проеме появился Андрей, и Настя от неожиданности пискнула, прыгнула на кровать и потянула на себя одеяло.

– Привет, маленькая пьяница, – Андрей улыбался. Но это было не главное. В руках он держал крошечное существо. Младенца не старше трех месяцев. Человеческий детеныш не спал, а смотрел вокруг любопытными глазенками.

– Знакомьтесь, – Андрей сел на краешек кровати, – это Агния, а по-домашнему Агуша.

Андрей выглядел очень счастливым. Настя протянула руку и дала малышке палец. Девочка крепко схватилась, и Настя засмеялась. Она еще немножко поиграла с ребенком, потом Андрей взял Агнию, а Насте протянул белую футболку.

– Вставай, одевайся, мы ждем тебя на кухне. – И вышел, что-то приговаривая смешным сюсюкающим голосом.

Происходящее казалось нереальным. Настя боялась, что волшебное счастье закончится, поэтому старалась все делать медленно. Из кухонного окна светило солнце, и луч тянулся до самого коридора. Настя встала на теплую дорожку и вошла по ней в кухню. Андрей кормил ребенка из бутылочки. Со стороны выглядело очень трогательно, и девушка замерла, чтобы не мешать интимному моменту. Маленькая девочка сучила ножками и шевелила маленькими ручками, сжимая и разжимая розовые пальчики. Андрей держал ребенка так, будто всю жизнь делал это – ласково и крепко одновременно, на секунду Насте захотелось, чтобы это был и ее ребенок тоже.

– Ну что замерла? Садись! – голос Андрея вывел Настю из задумчивости. Она улыбнулась и присела на табурет, с лежащей на нем, вышитой подушечкой.

– Мы уже почти закончили, – а это уже предназначалось Агнии, и сказано было совсем другим голосом – журчащим и очень теплым.

Мужчина докормил малышку и положил в стоящий тут же шезлонг.

– Ну что, чай или кофе? – Андрей смотрел на Настю веселыми глазами, а она отчего-то очень стеснялась. – Ах да! Ты любишь чай, с лимоном и сахаром! – Андрей вопросительно смотрел на нее, ожидая подтверждения, и Настя кивнула.

Открыв дверцу холодильника, мужчина начал вынимать оттуда съестное, и у девушки заурчало в животе. Она хихикнула и прижала ладонь к голодной утробе, а Андрей быстро нарезал хлеб, сыр и колбасу, соорудил из этого бутерброд и вручил Насте. Налив чай в большую голубую кружку, он насыпал сахар и пододвинул к девушке.

– Ну ты чего? – удивленно спросил он, увидев, что она так и сидит с неоткушенным бутербродом. – невкусно?

И тут это произошло. Настя начала плакать, хотя сама от себя этого не ожидала. Просто ком в горле, который копился с момента пробуждения, чуть не задушил ее. Она не понимала, что происходит, и еще больше не понимала, что будет дальше. Мужчина, которого она так любила, сидел тут, рядом с ней, и разговаривал так, словно ничего не произошло.

– Ооо! – Андрей подошел к рыдающей девушке, поставил ее на ноги, обнял. – Что случилось? Что расстроило мою бедную девочку? – он поглаживал ее по спине и разговаривал так, как несколько минут назад разговаривал с младенцем.

От слова "мою" Настя разревелась еще горше. Мужчина поглаживал ее по лопаткам, а она плакала, и от этого становилось легче. Накопленный внутри кусок льда таял, вытекая теплыми слезами. Потихоньку она успокоилась, и только шмыгала носом. Андрей снова усадил ее на табурет, взял салфетку и вытер Настино зареванное лицо.

– Панда, – засмеялся он, Настя вспомнила, что она не смыла косметику, представила себя со стороны и закрыла лицо руками.

Он сел напротив, взял ее руки в свои и посмотрел в глаза.

– Поговорим? – это был не вопрос.

Настя кивнула.

Но поговорить не получилось. В дверях появилось еще одно существо, полутора лет отроду и залезло к Андрею на руки. Андрей посмотрел на отвисшую Настину челюсть и засмеялся от души.

– Ну чего так смотришь? – перестав смеяться спросил мужчина, – страшно стало? Это мои племянницы, сестры дети. Она с мужем уехали на несколько дней в горы, альпинисты они, читай сумасшедшие, а мне подкинули свой выводок. Скоро придет няня, а пока мы тут справляемся как можем.

– Да? – спросил он у старшей девочки, пощекотал ее, и, когда она залилась смехом, чмокнул в макушку.

– Ты еще старшего не видела, – продолжил он.

– Что, еще один ребенок?! – потрясенно спросила Настя, вглядываясь в видимый в двери коридор и ожидая топота маленьких ножек.

– Ну как ребенок… -почти семнадцать уже, – улыбнулся Андрей.

– Ааа! Тачки! – вспомнила Настя.

– Ага, – утвердительно кинул мужчина, – это его апартаменты.

Болтать долго не получилось. Ребенок запросил есть, и Андрей засуетился, как заправский отец, ловко управляясь с девочкой. А Настя смотрела как он занимается с ребенком и думала, что это прекрасно.

Вскоре пришла няня, немолодая женщина, которая недоверчиво мазнула взглядом по полураздетой Насте и подобострастно заговорила с Андреем. Было видно, что она его очень уважает. Настя тихонько прошла в спальню и надела свое короткое платье. Сказка кончилась. пора выходить в реальность.

– Куда собралась? – спросил Андрей, застав ее в прихожей за застегиванием туфель.

– Домой, – кратко сказала Настя.

– Ну уж нет, никуда ты без меня не пойдешь, хватит. Я уже два раза тебя отпускал, и ты пропадала.

Он говорил это будничным тоном, но у Насти сердце заколотилось так, что она сама его услышала. Девушка подошла к Андрею и обняла его.

– Моя теперь навсегда, – прошептал он ей в ухо, и она поверила. Ей нравилось слово "навсегда".

16

Мать ахнула от неожиданности, когда Ольга перешагнула порог родного дома и шлепнула на пол увесистые сумки.

– Мамочка, я вернулась…

Наталья сразу поняла, что насовсем. Они обнялись, и мать всплакнула от нахлынувших эмоций. Полюбопытствовать, что за переполох, выглянул Никитка с машинкой в руках. Увидев мать, он завизжал и бросился к ней. Ольга подхватила тяжелого бутуза и целовала, целовала его. К радостному безумию присоединился Бараш, повзрослевший, но не забывший, и все еще преданно любящий свою хозяйку. Он вертелся у ног, поднимался на задние лапы, пританцовывал и взлаивал от избытка чувств, пока Ольга не присела и не погладила его кудрявое пузо. Тогда он на секунду потерял сознание от счастья, а потом лег у порога и глаз с нее не сводил. В общем, все были счастливы. Но счастливей всех была сама Ольга. Она как будто нормально задышала после затяжной болезни. И, самое главное, сделала то, что решила сама, без посторонней указки. Разорвав связь с Михаилом, она вдруг поняла, насколько эти отношения тяготили ее. Все это время приходилось постоянно следить, чтобы не проговориться, не выдать свою тайну, не стать посмешищем в глазах других людей. Даже родители не знали о нем. Ольга подумала, что и теперь знать не обязательно. Особенно матери, сильно переживающей по любому поводу. Телефон еще продолжал подбрасывать короткие извинительные сообщения. Она сначала читала их, а потом стала просто удалять. И это было просто, понятно, и очень легко.

А сын-то подрос! К своим двум годам это был высокий и крепкий мальчик. Никита много говорил, много двигался, и вообще всего делал много. Дед и бабушка, перебивая, рассказывали о внуке, словно торопились влить Ольгу в их размеренную жизнь, а сам Никита сосредоточенно ковырял новенький вездеход, время от времени привлекая к себе внимание словами "Мама, смотри!". И только к вечеру, когда малыш уснул в ее постели, отказавшись уходить в кроватку, Ольга поняла, чего была лишена целый год. Ей никогда не восполнить этот пробел. Она погладила чуть влажные темные волосики сына и в очередной раз удивилась, насколько он не похож на всех остальных членов семьи. Мать заглянула в спальню, увидела, что Ольга не спит, и на цыпочках вошла.

– Мам, какой же он красивый! – шепотом, улыбаясь, произнесла Ольга.

Мать кивнула и улыбнулась в ответ.

– Он только о тебе и говорил в последние дни, – сказала она, – ждал, скучал.

Мальчик смешно хрюкнул во сне, пошевелился, потом оттопырил попу и развернулся на другой бок, толкнув Ольгу к краю. Мать тихонько засмеялась.

– Надо его переложить, он не даст тебе спокойно спать, вертится всю ночь.

Она вынула из постели теплого спящего ребенка и положила его в детскую кроватку. Никита свернулся калачиком, подтянув колени к животу. Бабушка укрыла его одеялом.

– Спи, дочка, – ласково сказала она, погладив Ольгу по голове, – спи.

Весна набирала обороты. Семёновы отметили второй день рождения Никиты, в тихом семейном кругу. Круг, правда, был совсем не тихий, а достаточно шумный, потому что приехала Настя. И, самое главное, приехала она не одна. Родители были ошеломлены событиями и долго еще, в тишине опустевшего, после отъезда гостей, дома, обсуждали произошедшее. Настя приехала с женихом. Не с парнем, не с просто другом, а с человеком, попросившим ее руки. Сама Настя была счастлива настолько, что щедро расплескивала свое настроение вокруг, заражала ощущением счастья. Андрей не был юным, перед родителями предстал взрослый мужчина. Он открыто заявил свои притязания к их дочери и официально, и немножко старомодно, попросил руки Насти. А Настя смотрела на него так, что сразу было понятно – любит. Отцу смутно казалось, что он где-то уже встречал этого мужчину. И каково было его удивление, когда Андрей напомнил о давней встрече. Мужчины душевно пожали руки, обнялись и поняли, что найдут общий язык.

Андрей оказался довольно востребованным и талантливым архитектором. Жил он, а теперь и Настя, в большом доме в пригороде, который спроектировал сам и почти самостоятельно выстроил. Артём, который первый из родственников познакомился с сестриным избранником, был тоже охвачен обаянием нового члена семьи, с того самого дня, когда однажды утром, в квартиру, где он безмятежно спал, ворвались, как ураган, двое, среди которых он разглядел счастливую, и от того немножко рассеянную, сестру. Она взялась упаковывать вещи, пытаясь на ходу объяснить удивленному брату, то происходит. Когда же они вышли в кухню выпить чаю, то Андрей неожиданно предложил Артёму перебраться в его старую квартиру, находящуюся в центре, а теперь пустующую. За жильем надо было присматривать, это и было бы достойной платой. Настя взвизгнула и набросилась на любимого с поцелуями. Так и Артём съехал со съемного жилья. Родители охали и ахали, слушая повествование и удивлялись, как все удачно складывалось. Потом горожане, как называла их мать, уехали, а оставшиеся продолжили наслаждаться своим маленьким уютным мирком.

Ольга не стала засиживаться дома и снова вышла на работу. Она по-прежнему с удовольствием ходила пешком, наслаждаясь свежим воздухом и просторами. Односельчане так же приветствовали ее, спрашивали о здоровье, радовались, что она вернулась. Боялась Ольга только одного – встречи с отцом Иваном. И боялась она не его – себя. С самого приезда она думала о том, что будет, когда они встретятся. Возродится ли старое чувство или же она будет равнодушна. Перебирая вещи в шкафу, она наткнулась на свитер, когда-то согревший ее. Оглянувшись, чтобы никто не увидел, она погрузила лицо в теплые шерстяные складки и тихонько вдохнула. Свитер ничем не пах. Точнее он пах ее вещами. Сначала Ольга недоуменно нахмурилась, а потом догадалась, что мать, ее мудрая замечательная мать, выстирала свитер. Ольга покачала головой и засунула вещь обратно, дав себе слово, что вернет ее отцу Ивану при первой же возможности.

А пока она наслаждалась. Возобновила дальние пешие прогулки, обязательно с Никиткой, который не отходил ни на шаг, и с фотоаппаратом, который она в городе забросила, а сейчас начала опять снимать с увлечением. У нее удивительно хорошо получалось. Фотографии в рамках заполнили дом. Вот мать стоит на крыльце и пытается что-то рассмотреть через высокий забор. Она встала на носочки и тянется кверху. Удивительно, какая красивая у них мама. Отец, присевший на крыльцо бани. Красный и разгоряченный, улыбается. Никита, рассматривающий земляного червя, сидит на корточках. Никита тащит кота. Кот, принявший свою судьбу, покорно свисает из детских ручонок. Никита в дедовой машине, довольный, сидит на водительском месте. Ножки в сандаликах не достают до пола.

Само собой, то, чего опасаешься, чаще всего, происходит неожиданно. Так и случилось. День был чудесный и в райцентре происходило важное событие – закладывали фруктовый сад. Вокруг подготовленных заранее лунок кружились местные жители. Они бережно прикапывали тоненькие саженцы, поливали, подвязывали. Люди радовались совместной работе, смеялись, кто-то даже пел. Ольге нравилось это человеческое единство. Она помогла отцу посадить два саженца, а потом взяла фотоаппарат и пошла вдоль посадок, стараясь запечатлеть как можно больше добрых лиц. И налетела спиной на кого-то. Ольга ахнула, провалившись в пустую лунку, покачнулась и начала падать. Но тут же была подхвачена за подмышки и вздернута вверх. Обернувшись, она увидела молодого священника. Он нисколько не изменился. Такое же серьезное, до бесстрастности, лицо, морщинка между бровями. И такая же невидимая, но ощутимая харизма.

– Здравствуйте, Оля, – тихо сказал батюшка и подал ей выпавшие из рук перчатки.

– Здравствуйте, Иван Николаевич, – она не знала, куда деть глаза. Почему-то было неудобно.

– С приездом.

– Спасибо…

Беседа не складывалась и оба тяготились этим.

– Помогали родителям?

Ольга кивнула.

– Папа там, – она махнула рукой, – сажает. А мама на чае.

Наталья была недалеко. С другими женщинами они организовали пункт питания с горячим чаем и домашними пирогами. Пахло из этого угла умопомрачительно. Возле столиков крутились дети, то и дело сдергивающие со столов то пирожок, то булочку. Никита тоже был там. Мать, конечно, видела, с кем беседует дочь, и уже вытянула шею, присматриваясь.

– Ну, я пойду? – Ольга слегка улыбнулась.

Отец Иван как-то неопределенно кивнул, она повернулась и пошла в сторону импровизированного кафе. Мать вопросов не задавала. И это было хорошо. Вечером, лежа в постели, Ольга анализировала сегодняшнюю встречу и поняла, что в душе ничего не трепыхнулось. Ну вот совсем ни чуточки. Ей даже стало стыдно, будто она предала чьи-то чувства. Но, успокаивала она сама себя, со стороны батюшки никаких чувств не было и в помине, поэтому особо переживать не стоило. То, что испытывала она тогда, было только скукой одинокой женщины и немножко гормонального дисбаланса. Да… Хотелось любви или хотя бы флирта. Только объект выбрала неподходящий. А где их набраться-то, подходящих, да еще и в деревне. Даже в городе умудрилась связаться с замученным комплексами и чувством вины мужчиной. Судьба что ли такая? На этой печальной ноте она незаметно уснула.

Гром прогремел среди ясного неба. Сегодня пришлось дождаться автобуса, потому что первые дожди совершенно размочили землю, а Ольга утром ушла на работу в новых ботиночках. Запачкать красоту не хотелось. Услышав вдалеке тарахтение, она попрощалась со сторожем и вышла к остановке. В стареньком автобусе сидели местные старушки, возвращающиеся из райцентра, довольные выполненными делами и охотно беседующие друг с другом. Поздоровавшись, Ольга присела почти у выхода, ехать было недолго.

– Оленька, здравствуй!

Услышав свое имя, Ольга оглянулась – из-за спины выглядывала Марья Михайловна, заслуженная пенсионерка и известная сплетница. Все новости проходили через уши Марьи Михайловны, слегка трансформировались, как в игре "сломанный телефон", и подавались так, как ей было угодно. Проще говоря, Марья Михайловна была фантазерка.

– Здравствуйте, – Ольга кивнула и отвернулась, продолжать разговор не хотелось. Но говорливая бабушка не унималась. Она потыкала Ольгу пальцем между лопаток, привлекая внимание и радостно выдала:

– А твой-то вернулся!

Ольгу бросило в холодный пот и закружилась голова. Она и без уточнений сразу поняла, кто такой этот "твой". Надеясь, что по своей традиции, бабуля приврала, она сделала равнодушное лицо и пожала плечами. Марью Михайловну, похоже, обидело отсутствие интереса к новости, и она, как бы ненароком, спросила:

– Сына-то с отцом знакомить будешь?

Хорошо, что автобус уже подъехал к нужной остановке. Ольга выскочила, как ошпаренная, и, почти срываясь на бег, устремилась к дому. Мать, удивленная громким хлопком двери, выглянула посмотреть, кто это так торопился войти. Увидев дочь, бледную, с трясущимися руками, она испугалась.

– Антон объявился, – только и смогла выговорить Ольга. В горле высохло до хрипоты и хотелось плакать. Она бросила сумку на пол и плюхнулась на табурет.

– Ну ты погоди паниковать, – Наталья налила дочери чай в глубокую кружку и, отвернувшись, капнула туда валерьяновой настойки. Она сунула кружку в сцепленные дочерины пальцы. Ольга пила захлебываясь, ее потряхивало.

– Во-первых, – Наталья говорила тихо и размеренно, – ничего страшного не случилось.

Ольга пыталась возразить, но мать, в очередной раз проявляя силу характера, остановила ее жестом.

– Во-вторых, – продолжила она, – неужели ты думала, что он никогда не узнает? Вся деревня знает, Петровна знает, а он нет?! Другой вопрос, – уже как бы рассуждая, проговорила мать, – почему он объявился только сейчас?

– Ребенка он не получит! – категорично заявила Ольга, – он вообще его не хотел.

– Эх ты, дурочка моя, – мать подошла и обняла Ольгу за голову, – да как только Никита на свет появился, вы с Антоном стали неразрывно связаны навсегда. Вы оба – родители, хотите вы этого или нет. Тебе сейчас не плакать надо, а подумать, как сделать так, чтобы ребенок не пострадал.

Но Ольга не слушала мать. Все, о чем она думала, это как оградить Никиту от общения с Антоном. У нее появилась было мысль уехать с ним в город, но, обдумав, она от этого отказалась, рвать снова все связи было тяжело. Однако, шли дни, а Антон не появлялся на пороге, с требованием предоставить сына. Ольга то успокаивалась, то вдруг опять начинала нервничать. Она почти перестала выходить с сыном за пределы двора, опасаясь нечаянной встречи. И даже на работу предпочитала ездить с отцом, чтобы лишний раз не дефилировать вдоль всей деревни.

Прошла неделя. Ольга устала бояться. Похоже, что она одна только не видела бывшего возлюбленного. Потому что местные кумушки, забегавшие пообщаться с матерью и сообщить последние новости, доложили, что приехал Антошка не один, а с молодой женой, на дорогой машине. Сообщение о жене неприятно резануло слух. Женился, значит. Дозрел. Ну-ну… Недаром говорят, что от любви до ненависти один шаг. Этот шаг пыл сделан и сейчас Ольга испытывала к Антону только ненависть. Она вспомнила все. Но гнев исказил прошлое, как разбитое зеркало. Школьная любовь превратилась в страдание. Ей казалось, что Антон ею пользовался. А она была глупой и влюбленной, чтобы понять это.

И опять все произошло само собой. Досидев до темна в лечебнице, Ольга нехотя пошла домой пешком. Переобувшись в старенькие кроссовки, и, надеясь, что в темноте никто не заметит диссонанса между одеждой и обувью, она привычным быстрым шагом двинулась в сторону дома. Яркий свет фар осветил дорогу, и девушка сошла на обочину, пропуская автомобиль. Но он не проехал мимо, а притормозил. Вообще Ольга не боялась ходить вечером, но сейчас струхнула и прибавила шаг. Машина слегка обогнала ее и снова остановилась. Дверь открылась, и она услышала знакомый голос, от которого по позвоночнику побежали мурашки:

– Садись.

Отказываться было глупо и по-детски. Сев в салон дорогого автомобиля Ольга не торопилась разглядывать мужчину, который был любовью всей ее жизни почти десять лет. Она упрямо смотрела вперед, а Антон не спешил ехать.

– Долго еще будем сидеть? – Ольге самой не понравился грубый тон и резкость вопроса, но слова вылетели. Она через силу повернула голову и взглянула на Антона.

Он совсем не изменился внешне. Такой же интеллигентный высокий лоб, такие же глубокие бархатные глаза. Но он стал другим. И сейчас он кривовато иронично улыбался. Ольгу улыбка разозлила еще больше. Она решительно распахнула дверцу:

– Пешком быстрее дойду!

– Сиди, – Антон завел машину и тронулся.

– Ты очень изменилась, – сказал он задумчиво.

– А ты нисколько, – ответила Ольга.

На пальце сверкнуло кольцо.

– Давно женился? – Ольге хотелось откусить язык, но не спросить она не могла.

– Два года назад, – спокойно ответил Антон.

Подсчитывать не было необходимости. Он отказывался жениться на ней, но не успела захлопнуться за ее спиной дверь, тут же нашел подходящую кандидатку.

– На той, в полотенце? – язвительно уточнила Ольга.

– Нет, – ответ опять был прост и спокоен. Антон себя виноватым не ощущал.

– Быстро ты успокоился…

– Ты не хотела меня ждать…

Это было уже похоже на взаимные обвинения и оба замолчали. Между тем, показались огоньки антеевских окон, а еще чуть спустя они подъехали, и машина остановилась у зеленых ворот. Засиживаться больше не хотелось, и Ольга вышла из автомобиля.

– Спасибо, – кинула она и пошла к дому. Но тут ворота распахнулись и навстречу выскочил Никита, а за ним торопливо шла Наталья.

– Мамочка приехала! – Никита с разбегу запрыгнул к Ольге в объятия и обхватил ее ручонками за шею.

На них, обнявшихся, смотрели с одной стороны растерянно и удивленно, а с другой встревожено. Ольга перехватила Никиту, привычно посадив его на сцепленные на животе руки. Мальчик восторженно посмотрел на блестящую машину, а потом перевел взгляд на мужчину, безмолвно стоящего рядом.

– Дядя, привет! – Никита помахал ручкой.

Ольге казалось, что все это происходит не с ней. Но тут опомнилась мать.

– Прохладно уже, пойдемте в дом.

Антон растерянно вошел в двери, которые впускали его не раз. Как и раньше, здесь было светло, тепло и вкусно пахло. Ему нравилось бывать у Семёновых, тут присутствовал настоящий дух семьи, которого он никогда не знал, живя с одной матерью, обжегшейся один раз в жизни и обиженной на весь свет. Он любил свою мать, но всегда завидовал семеновским детям. Сейчас ему казалось, что он вернулся в детство. Кругом валялись игрушки и пахло яблочной шарлоткой. Но занимало его другое. Ребенок. Маленький красивый мальчик.

Наталья деловито звенела чашками, а мальчик доверчиво таскал свои любимые игрушки и складывал Антону на колени. Время от времени он ловил его взгляд и улыбался. Антон улыбался в ответ. А Ольга застыла как статуя в углу кухни и только смотрела на нарочитую суету.

– Как тебя зовут? – спросил он полушепотом.

– Нитита, – так же загадочно прошептал мальчик.

– А сколько тебе годиков, Никита?

Вопрос был безобидным. Из тех, стандартных, что задают всем маленьким детям. Но Ольга резко дернулась и отлепилась от стены.

– Два. Никите два годика! – отчеканила она, глядя Антону в глаза.

– Два, – подтвердил мальчик и показал Антону два пальца.

Антон переводил взгляд с Ольги на ребенка и внутри него холодело.

– Ну, что ты уставился?! – Ольга почти кричала, губы ее дрожали, – как будто не знал…

– Оля, я не знал…

– Вот только не надо врать! – с губ рассерженной Ольги слова, пропитанные ядом и желчью, срывались сами собой, и она не хотела замечать, что Антон был искренен.

– Оля… – укоризненно и тихо произнесла мать, – успокойся и не кричи. Ты пугаешь Никитушку.

Мальчик и правда, перестал таскать игрушки и настороженно замер, глядя, как его всегда добрая мама кричит и некрасиво морщит лицо. Ольга мгновенно опомнилась, подошла к ребенку и взяла его на руки.

– Пойдем, мой хороший, – сказала она тихо и унесла его вглубь дома.

– Тётя Наташа! – у Антона срывался голос, – я правда не знал!

– Мать не рассказывала? – Наталья спросила почти утвердительно, подразумевая, что она почти уверена в этом.

Антон отрицательно покрутил головой.

– Меня вообще в стране не было, – удрученно сказал он, – мы с Марьяшей, ну с женой, после свадьбы уехали в Москву. Я там работал, она доучивалась. Мама ничего не писала и по телефону не рассказывала. Я бы тут же… если б знал…

– Не вини себя, – Наталья подошла и погладила парня по плечу, – Ольга если бы захотела, сама бы нашла способ поделиться. Но она не хотела. Обижена была на тебя.

Антон хотел что-то сказать, но она перебила его.

– Что было, то прошло. Значит не судьба вам быть вместе. Но ради Никитки надо найти общий язык. Ты меня понимаешь?

Когда Антон ушел, Наталья пошла посмотреть, где все. Больно уж тихо было в доме. Ольга с Никитой спали, обнявшись. Наталья долго смотрела на них, потом вытерла невесть откуда набежавшие слезы, укрыла спящих одеялом, выключила свет и вышла.

Следующее утро облегчения не принесло. Ольга проснулась нервная. Она понимала, что жизнь ее теперь изменится. Но в какую сторону? Послонявшись по дому, она, в конце концов, не выдержала, собрала Никиту и вышла за ворота. Ноги сами понесли ее дальше и дальше, и она не удивилась, что принесли они ее не куда-нибудь, а к старому храму. Кстати, за год тут кое-что изменилось, вокруг возвели красивый кованый забор, а на территории там и тут стояли скамейки. Было тихо и тепло, по чисто выметенным дорожкам скакали вездесущие воробьи, рылись в траве в поисках чего-нибудь съедобного. Из церквушки вышла пожилая служительница с ведром в руках и зашла за угол. Ольга присела на лавочку, отпустив Никиту побегать рядом. Мальчик с удовольствием побегал вокруг, а потом вдруг устал и присел на корточки. Что-то заинтересовало его в мелком гравии, и он стал разрывать камушки пальцем. Ольга расслабленно смотрела, как играет ее сын, и не заметила подошедшего.

– Гуляете? – знакомый голос вырвал из мыслей, и Ольга обернулась.

– Да, – просто ответила она и поздоровалась.

Отец Иван присел рядом и с видимым удовольствием вытянул ноги. После того как влечение само собой угасло, Ольга вдруг осознала, что она отчаянно нуждается в нем, но уже теперь в качестве друга. Его способность положительно влиять на нее, успокаивать и даже менять настроение она оценила в полной мере. И ужасно боялась утратить эту хрупкую связь. Она так и не смогла понять, какие чувства испытывает к ней молодой священник. Но то, что она ему была небезразлична, это факт. Ей хотелось как-то компенсировать ему внимание и доброту, но что сделать, она не знала.

– Оля, вы чем-то расстроены? – он, как всегда, видел ее насквозь. И она вывалила на него все, от детской влюбленности до настоящего времени. Рассказывала Ольга горячо, снова пропуская через себя все свои обиды и огорчения. В какой-то момент она почувствовала тепло его рук и увидела, что он держит ее ладонь в своих. Это было приятно и успокаивало. Выговорившись, она замолчала в ожидании, что скажет он.

– Ну что ж, – промолвил священник, – на все воля Божья…

– А, ну конечно, – не сдержавшись, съехидничала Ольга, – что еще может сказать священник? Воля Божья, Бог укрепит, молитесь и кайтесь…

К ее изумлению, отец Иван насмешливо хмыкнул.

– Нет, ну почему же, могу и не как священник. "Терминатора" в детстве смотрели?

Ольга кивнула.

– Ну вот, что там Сара Коннор своему сыну говорила? "Нет судьбы кроме той, которую мы творим". Вот и получается, все наши проблемы и радости из наших же поступков. Только не надо забывать, что сейчас на кону не только ваша судьба, но и судьба вашего ребенка.

Странно было слушать от батюшки про Сару Коннор. Но именно такого разговора и хотелось Ольге, человеческого, задушевного, а не нотаций.

– По вашим словам, его отец не конченый негодяй, – это прозвучало как утверждение.

– Да нет, конечно, – задумчиво проговорила Ольга.

– Ну, а если вы сердцем чувствуете, что он не навредит Никите, зачем препятствовать их общению?

В этот момент Ольга вспомнила, что однажды отец Иван упоминал, что у него тоже есть ребенок. Но, по каким-то причинам, он не общается с дочерью. Говорил он действительно, не как пастырь, а как простой человек, переживающий и желающий помочь. Сразу стало легче от мысли, что она не совершила непоправимых поступков, которые трудно будет исправить.

– Спасибо, Иван Николаевич, – тихо и очень искренне поблагодарила она.

– Не за что, – улыбнулся священник.

Подойдя к дому, Ольга услышала громкие голоса. В семеновском дворе, после отъезда Насти, давно уже никто не кричал, поэтому Ольга была очень удивлена. И еще больше удивилась, потому что повышенным тоном говорила мать. А оппоненткой ее, с неприятием узнала Ольга, была Антонова мамаша.

– Она не имеет права запрещать! – Петровна почти перешла на визг, – он такой же отец, как она мать!

– Слушай, Петровна, – голос матери дрожал от негодования, – почему ты всегда все портишь, а? За что ты так сына своего ненавидишь?

– Да я… – соседка захлебнулась в возмущении.

– Чего ты пришла? Правду искать? Ну так надо было раньше это делать, когда дочь моя приходила к тебе, а ты ее в ворота не пустила. Или потом, когда вся деревня о ребенке знала, а родной отец ни сном ни духом. А сейчас явилась она! Иди, давай, отсюда, правдолюбка!

Петровна выскочила из ограды как ошпаренная, наткнулась на Ольгу, фыркнула, и быстрым шагом посеменила прочь.

– Слышала? – отпыхиваясь спросила мать. Ольга кивнула.

– Вот же змея! – полуудивленно проговорила мать, – как таких земля носит.

– Да-а, – протянула Ольга, – бедная Антошкина жена. Не повезло ей со свекровью.

Мать и дочь посмотрели друг на друга и расхохотались.

Антон пришел вечером. Скромно постучал в окно, как, бывало, он делал раньше. Вошел, и долго извинялся за поведение матери. А потом попросил Ольгу на разговор тет-а-тет. Они вышли во двор. Было прохладно, Ольга зябко куталась в материн платок. Оба смущались этого незапланированного свидания. Странно, думала Ольга, что, проведя столько времени с человеком, вдруг понимаешь, что он тебе никто. Чужой мужчина. Чужой муж.

– Оля, – откашлявшись начал Антон, – я бы хотел извиниться…

– Ой, – перебила Ольга, – вот только давай без извинений. Мы с тобой давно все выяснили.

– Да, да, – закивал Антон, – я просто хотел сказать, что я рад, что все выяснилось. Никита – чудесный ребенок! Я не буду навязываться, но, если позволишь, я бы мог видеться с ним иногда.

Он говорил это так спокойно и деликатно, что Ольга вдруг оттаяла. Она разом простила ему все, что до сих пор держала в душе. И ей стало неимоверно легко.

– Ты можешь видеться с Никитой в любое время, – спокойно сказала она, – он будет рад тебя видеть. И я скажу ему, кто ты. Не сейчас, но потом скажу.

В дом зашли оба умиротворенные, и мать с облегчением выдохнула – они поняли друг друга. Оставалось самую малость – признать, что у ее внука будет еще одна бабушка – настоящая баба яга. А впрочем, найдется и на эту ведьму управа.

17

Несколько месяцев Настя жила ощущением постоянного счастья. Сначала она не замечала своей эйфории, а просто наслаждалась ею. Ничто не могло ее огорчить. И даже депрессивное состояние, которое она упорно пыталась заглушить новыми знакомствами и экстремальными играми, само собой прошло. Прошло все в один день, когда Андрей перевез ее с небольшим скарбом в свой дом. От дома Настя тоже была в восторге, Андрей оказался очень талантлив. А потом дни заполнились приятной суетой. В особняк с визитами повалили многочисленные любопытствующие родственники. И хотя по телефону Андрей убеждал родню, что Настя переволнуется и испугается толпы, но она вовсе не собиралась пугаться. Через полчаса общения Насте казалось, что она знает этих людей давно. Сразу стало понятно, что заводила в этой семье Софья. Она была старше Андрея, но выглядела на его фоне как мопс рядом с кавказской овчаркой. Хорошенькая, звонкая, она будоражила всех своей неуемной энергией. Полной противоположностью был ее пятнадцатилетний сын. Высокий и угловатый, он старался быть незаметным в кругу семьи, разговаривал тихим баском, и вообще очень стеснялся. Младшие, в силу возраста, ничем подобным не страдали, поэтому запросто лезли на коленки к новой знакомой, смотрели ей в глаза, и застенчиво, но с удовольствием целовали мягкими губами в щеку.

Настя жила этими приятными буднями и радовалась всему. И любила всех. Но однажды вдруг у нее появилось ощущение чего-то недоброго. Она никогда не замечала в себе признаков экстрасенсорики, но то, что ее мучило можно было назвать только "предчувствием". Это самое "предчувствие" прошло, когда однажды на третьей паре лекций по анатомии, Настя осознала, что она уже сто лет не видела Некрасова. Точнее не сто лет, а почти две недели. После того, как она переехала в пригород, видеться они стали только на лекциях. Некрасов был немногословен, но, как и прежде, добродушен и слегка рассеян. Рассказывать ему о своем счастье Настя считала неуместным, а больше новостей у нее не было.

Заболел наверно, предположила она и пыталась дозвониться. Но на звонки приятель не отвечал, и Настя решила съездить к нему домой. Ну и что же, что у него полный дом медиков, поддержка друга не повредит. Уже на подходе к знакомому подъезду Настя услышала свое имя. Притормозив, она закрутила головой в поисках источника и увидела бабушку Некрасова, которая призывно махала ей.

– Здравствуйте, Вера Владимировна! – Настя была рада видеть старушку, она ей ужасно нравилась добрым нравом и философско-юморным отношением к трудностям жизни.

Они присели на дворовую скамейку.

– А я к Вите, – сообщила Настя, – заболел что ли?

– Вити нет дома, – сказала его бабушка и пристально посмотрела на Настю. Он этого взгляда ей стало как-то нехорошо, и она решила уточнить.

– Уехал?

– Да.

– Надолго?

– На год.

– Как – на год?! – Настя вытаращила глаза, – он мне ничего не говорил…

– Ну и правильно, что не говорил. У тебя своя жизнь, а у него своя.

– Вера Владимировна, вы что-то недоговариваете, – Настя сказала это уверенно, потому что ясно чувствовала – бабуля темнит, – скажите, что произошло?

– Витя ушел в армию.

Настя потеряла дар речи. Некрасов в армию?! Что за бред?! Эмоции отразились на ее лице, и бабушка Некрасова погладила ее по руке.

И тут же догадка прошибла ее словно током.

– Он ушел в армию… Из-за меня?…

– Нет, – старушка поглаживала ее по холодной ладони, – он ушел из-за себя.

– Но… но…

– Ему это было нужно. Думаю, ему хватит года, чтобы разложить все по полочкам в своей голове.

– Вера Владимировна, – Настя жалобно посмотрела на собеседницу, – но он не может…

– Ну почему не может… – бабушка помолчала, – очень даже может. Он не такой слабый, как кажется. И потом, он же внук офицера, – эти слова она произнесла с гордостью.

– Я даже не проводила его, – грустно сказала Настя.

– Этого не нужно было. Тем более, его было кому провожать… Надеюсь, и будет кому встретить, – эти слова бабушка сказала с полуулыбкой и очень загадочно.

– В каком смысле? – Настя сморщила лоб.

– В последнее время к нам зачастила милая девочка Поля. Мне кажется, у них может получиться.

– Полина?! – Настя даже открыла рот в недоумении, – она мне ни словом не упомянула.

– Очевидно, у нее были на это причины, – бабушка хитро улыбнулась.

Говорить больше было не о чем. Настя чувствовала себя разбитой от вдруг навалившейся новости.

– Настенька, извини, что не приглашаю в дом, но Витюшина мама до сих пор не может оправиться. И, к сожалению, не слушает аргументов и винит во всем…

– …меня…

Бабушка кивнула чуть смущенно.

– Я понимаю…

Они попрощались и обнялись. Старушка ушла в свой подъезд, а Настя, расстроенная, побрела к остановке. В голове не укладывалось, как такое могло произойти. Половину дороги она винила во всем Некрасова, противного тихушника, затеявшего каверзу у нее за спиной. Она бы еще поняла интрижку с Полиной, которая тоже хороша, но уехать вот так, не попрощавшись… Но, перестав нести мысленный бред, Настя признала, что она сама подтолкнула Некрасова к этому спешному отъезду. И вина настолько захлестнула ее, что, добравшись до дома, она прорыдала весь день. Вечером Андрей застал ее в спальне, опухшую от слез. Заставив выпить порцию "лечебного" коньяка, он вытянул из невесты все подробности, включая позорную пьяную ночевку в доме Некрасовых. Когда же она уснула, всхлипывая, у него на груди, он от души поблагодарил Бога, что Некрасов, на его счастье, оказался слишком инфантильным и слишком порядочным. Иначе, при такой преданности и страсти, он бы в два счета окрутил эту нервную красавицу. И не видать бы ему, Андрею, Насти, как своих ушей. Жениться! Срочно жениться!

Ночь перед свадьбой решили провести раздельно. Точнее Настя решила. Андрей был категорически против, говорил, что все это ерунда, но встретив жаркое противостояние в лице будущей жены и тещи сдался.

– Учти, – сказал он Насте, обвиняюще наставив на нее палец, – завтра я скорее всего буду невыспавшийся, злой и, возможно, с похмелья!

Настя хихикнула, но не передумала. В итоге, они оказались вдвоем в маленькой квартире, где нынче обитал Артём. Самого Артёма, как и отца, было решено отправить ночевать к жениху, чтобы тому было веселее.

Настя совсем не чувствовала приближение перемен в жизни. Мать время от времени принималась хлюпать носом и по-бабьи причитать "Отдаю свою кровиночку", но Настя фыркала, выглядело это смешно. Они в сотый раз осмотрели платье и признали его шикарным. На восемь утра была приглашена парикмахерша, поэтому мать решительно отправила дочку спать. Настя не возражала, день выдался суматошным.

Но ей не спалось. Будь прокляты съеденные на ужин котлеты, которые трудно переваривались внутри, не давая уснуть. Пытаясь расслабиться, она вытянулась, положила руки вдоль тела и занялась аутотренингом. В другие дни, то есть ночи, это помогало. Но не сегодня. Устав бороться с собой, Настя свернулась калачиком и стала думать о том, что же будет завтра.

– Здравствуй, внученька!

Настя подняла голову – на стуле сидел дед.

– Деда…– Настя растерялась и не знала, что сказать.

– Ну как ты, девочка? Все ли у тебя хорошо? – дед спрашивал тем самым голосом, с теми самыми интонациями. Казалось вполне естественным, что он вот так запросто сидит тут и разговаривает с ней.

– Да, дедуся, все хорошо! – уверила она старика.

Он кивнул удовлетворенно.

– Деда, – вдруг задала Настя вопрос, волнующий ее давно, – а почему ты ко мне приходишь, а? Ведь вроде как я тебе… ну того… не родная…

Старик покачал головой и улыбнулся.

– Родство крови не главное, – тихо сказал он, – родство душ, вот что объединяет. У нас с тобой больше общего, чем ты думаешь.

Дед встал со стула, подошел к ней и провел сухой старческой ладонью по лбу. От руки шло приятное тепло и Настя закрыла глаза. Когда она открыла глаза, деда не было.

Приснилось… Настя встала, вышла на кухню. Налив воды, она долго пила, а сама еще ощущала прикосновение, было чуть-чуть страшновато. Она на цыпочках прошла в спальню. Мать спала, но, услышав тихие шаги, тревожно подняла голову и всмотрелась в полутьму.

– Мамочка, – прошептала Настя, – можно я с тобой полежу?

Мать с готовностью откинула одеяло. Настя нырнула в мягкую теплоту и прижалась к материнской груди. От мамы всегда так приятно пахло.

– Мам, а ты деда часто вспоминаешь? – спросила Настя чуть спустя.

– А почему ты спрашиваешь? – Наталья удивленно посмотрела на дочь.

– Ну-у… Просто так…

– Странно, что ты спросила, – задумчиво произнесла Наталья, – он ведь мне снился недавно. И бабушка Анна. Жалко, что вы ее не помните, хорошая была женщина.

– Дед всегда таким замкнутым был… – сказала Настя, – я, наверно, его совсем не знаю.

– Он не всегда таким был, – покачала головой мать, – он и песни пел, помню, у нас на свадьбе, и плясал. А когда бабушка умерла, закрылся. Ох, какое горе было…

– Мам, а он знал, что я… ну, я…

– Знал, – Наталья погладила дочку по голове.

– И что сказал?

– Сказал, что Бог знает, кому можно детей доверить. Он ведь сам рос без родителей. Попали они в мясорубку в тридцатые годы и сгинули все. А он с братом младшим остались на попечение деда двоюродного. Правда он про те времена не любил рассказывать. Говорил только, что радости в детстве не знал.

– Мам! – у Насти от догадки волосы зашевелились, – так это тот самый дед, из проклятья!

– Что ты такое говоришь? Из какого проклятья? – Наталья недоуменно поглядела на дочку.

– Ну мам, помнишь, ты рассказывала, что дед нашего деда отбил у брата жену… Ну помнишь?!

– Ой, да все это выдумки! Не было никакого проклятья…

– Было! Было! – жарко отстаивала Настя.

– Ну ладно, ладно, было, фантазерка ты моя, – мать поцеловала ее,– а теперь спи давай, а то завтра будешь как сонная муха ползать.

Насте казалось, что она только прикрыла глаза, и тут же наступило утро. Все вокруг закружилось – ее тормошили, одевали, красили, причесывали. Что-то спрашивали, а она что-то отвечала. Потом они ехали в длинном лимузине и Ольга, их скромница Ольга, смеясь, и обливая руки, разливала по бокалам шампанское. К моменту, когда они выбрались из автомобиля, Настя чувствовала себя чуть-чуть пьяной. Потом была регистрация. Андрей крепко держал ее под руку и, время от времени успокаивающе поглаживал по кисти. Потом она с удивлением рассматривала тонкое обручальное кольцо на безымянном пальце. Потом было что-то еще… Под шум и смех гостей молодожен внес ее в двери дома. Отпросившись на несколько минут, Настя вбежала на второй этаж и плюхнулась на пуф перед зеркалом в своей спальне. Вообще, спала она в огромной спальне Андрея напротив, но эта комната, торжественно предоставленная ей в личное пользование, была ее любимой. Зарывшись в сложную прическу, Настя аккуратно вынула из волос диадему и положила ее на туалетный столик. Потом начала вынимать шпильки, отцепляя фату. В дверь постучали.

– Войдите!

– Настюша, – в двери заглянула Софья. Настя до сих пор удивлялась, какой Софья была миниатюрной, полной противоположностью брату, и со спины казалась девочкой-подростком, особенно рядом со своим взрослым сыном. – Ой, тебе помочь?

Софья подошла сзади и помогла вытащить оставшиеся шпильки и отделила ажурную ткань от волос. Голове сразу стало так легко. Настя покрутила шеей, разминая. Софья стояла, улыбаясь, любовалась невесткой. Настя улыбнулась в ответ.

– Устала, – пожаловалась она, и вдруг опомнилась, – ты что-то хотела?

– Настюша, там к тебе пришли… – Софья замялась, не зная, как описать, – … женщина с ребенком.

Настя нахмурилась припоминая. Единственная женщина с ребенком, которую приглашала сама Настя, была Ольга.

– Я, конечно, посмотрю, – сказала она, и, подобрав длинный шлейф платья, вышла из комнаты. Спускаясь по лестнице, она увидела светлую макушку женщины и темненькие кудряшки ребенка. Услышав шорох платья, женщина подняла глаза, и Настя мгновенно узнала ее.

– Юлия Владимировна! – воскликнула радостно Настя. Она подбежала к нежданной гостье и обняла ее. Рябцева похудела и стала выглядеть еще моложе. Настя перевела взгляд на ребенка и вдруг ее будто ударило током. Она безмолвно перевела взгляд на Рябцеву.

– Настя, я не могла не прийти. Я так виновата перед тобой, но тогда у меня просто не было сил признаться.

Настя пристально смотрела на подросшую Викторию. Девочка вытянулась. округлилась и очень похорошела. Забавные пушистые кудряшки обрамляли милое личико. Совсем ничего он младенца размером с варежку.

– Это был мой шанс, – продолжала частить Рябцева, – и я ухватилась за него.

– Юлия Владимировна, – перебила ее Настя, – я вас понимаю.

Голос у Насти почему-то охрип и хотелось плакать. Но она не сердилась на Рябцеву. Сейчас все встало на свои места. Как и должно было быть.

– Можно я ее подержу? – сдержанно попросила она, и Рябцева с готовностью сунула дочку в Настины руки.

– Тяжеленькая такая, – улыбнулась Настя.

Виктория была всем довольна. Тетя, державшая ее на руках, была красивая, хорошо пахла и ласково разговаривала, а рядом стояла мама. Девочка загулила и схватила Настю за волосы. Тут же обе женщины запищали, засмеялись, и мама начала разжимать крепкий кулачок.

– Настя, мне бы хотелось, чтобы Виктория тебя знала и любила. Не согласишься ли ты стать ее крестной?

Выйдя в холл в поисках пропавшей молодой жены, Андрей застал ее в объятиях молодой женщины. Обе рыдали, размазывая макияж по лицам, и по очереди целовали маленькую девочку. Андрей развернулся и вышел. Настя просто так никогда не плакала и никого не обнимала. Она потом расскажет ему все.

18

Слух разошелся как пожар, мгновенно – в Антееве будут строить казино! Никто ничего точно не знал, но кто-то видел, как возле старой помещичьей усадьбы ходили какие-то люди. Переполох затронул всех – кто помоложе, ходили выяснять ситуацию в сельский совет, бабули на лавочках так и этак крыли жадных хапуг, желающих разрушить покой местных жителей. Но главными добытчиками информации стали дети. Они-то и донесли, что казино будут строить американцы. Почему американцы? Потому что разговаривали приезжие на американском языке, и не прогоняли крутящихся рядом мальчишек, а только улыбались своими белыми зубами и что-то лопотали.

Ольга в слухи не верила. Правда, когда мать прибежала домой с новостями, она в первый момент подумала, что неплохо было бы, столько рабочих мест, но все-таки сплетня показалась ей бредовой. Но ей стало ужасно интересно, кому понадобилась старая полуразрушенная усадьба. В детстве они часто играли в доме в поиски клада. Всем хотелось найти хоть что-нибудь. Повезло одному Сане Длинному, он нашел чайную ложку. Правда ложка была не золотая, и даже не серебряная, а обычная металлическая, но Саня находкой очень гордился. Те, кому довелось увидеть "клад", утверждали, что у них дома таких ложек полный стол у матери, но все-таки завидовали везучести Длинного. Стены старого дома осыпались, и родители запрещали детям лазить там, но когда такое было, чтобы ребятня слушалась. Вот и нынешние пацаны так же искали клады, и так же знали каждый щербатый кирпич дома. Что же понадобилось приезжим? Неужели правда, какой-то предприниматель решил освободить зря простаивающее место, и приспособить его подо что-то полезное?

Ольге было жалко дом. Пусть он был разрушен, но это часть антеевской истории. В свое время из истории родного края она узнала, что жили в усадьбе помещик Рукавишников с женой, привезенной из-за границы, и тремя дочерьми. В лихие годы бежал помещик вместе с семьей, и не успел попасть в руки красноармейцев. Зато брошенный дом расплатился за хозяина. Его выпотрошили подчистую, в основном, конечно, местные. Сначала там был первый сельский совет, позже сделали школу. А во время войны школа закрылась, и в барском доме расположился госпиталь для выздоравливающих солдат. Когда в госпитале необходимость отпала, дом был снова отдан в руки местной власти, но он был настолько поврежден, что ремонтировать его не стали. Так и стоял он, забытый всеми, потихоньку рушился, и ждал своей неминуемой смерти. Самые хозяйственные мужики обследовали останки и пришли к выводу, что дом можно восстановить, были бы хорошие руки. У него был заложен крепкий фундамент и место сухое, на возвышенности. Знал Рукавишников, где строительство затевать. Ехидные обыватели советовали жадным до бесплатного отстроиться и жить в барском доме, но, желающих не нашлось.

Ольге хотелось посмотреть, что за "американцы" трутся возле старой усадьбы. Мальчишки говорили, что вроде люди приличные. В один из дней она, как всегда, взяла с собой Никиту, рюкзачок с термосом и бутербродами, повесила на шею фотоаппарат и пошла на холмы. К слову, холмы были вовсе не условные, а вполне реальные. Идти в гору с ребенком и велосипедом было трудно, и Ольга запыхалась. Наконец они дошли до места. Близко подходить она на всякий случай не стала. Недалеко от старых стен стояла машина, но людей поблизости видно не было. Ольга обошла дом, удерживая рвущегося из рук Никиту, которому ужасно захотелось войти внутрь. Было видно, что тут работали люди. Кое-какие стены были укреплены деревянными столбиками. Осмотрев все, она собралась уходить. Интересного больше не было. Никита, тем временем, добрался до кустов ярко цветущего иван-чая, залез в самую середину, и с удовольствием нюхал ароматные цветы. Ольга расчехлила фотоаппарат и начала щелкать, запечатлевая красивые кадры. Она так увлеклась, что не заметила ямки в земле, и, провалившись пяткой, рухнула со всей силы, балансируя руками и пытаясь не уронить фотоаппарат, на пятую точку. Вскрикнув от неожиданности и боли, она почти сразу села. От удара казалось, что стрясся весь спинной мозг. Никита, любопытствуя, вышел из кустов.

– Мама бух? – мальчик жалобно сморщил носик.

– Ой, бух, сынок, – кряхтя проговорила Ольга, аккуратно пытаясь встать. Хоть бы не сломала ничего…

– Привет! – раздался голос сбоку, – вам нужна помощь?

Ольга оглянулась – неподалеку стоял молодой человек в джинсах и светлой рубашке с коротким рукавом. Он смотрел участливо, но не приближался, будто ожидая разрешения. Разговаривал он по-русски, но с заметным акцентом, как-то слишком правильно, что ли, будто тщательно выговаривая слова. Ольга сначала хотела отказаться от помощи, она всегда так делала с незнакомцами, но потом передумала и кивнула. Она боялась, что повредила себе что-нибудь, а самостоятельно встав, усугубит проблему.

Мужчина приблизился и протянул руку. Поднимая, он поддерживал ее под локоть. Ольга встала, но, когда хотела шагнуть, то вскрикнула от боли. Похоже все-таки она что-то сломала. От досады хотелось плакать. Больше всего она злилась на себя, потому что впопыхах забыла дома телефон. Никита раскапризничался, просясь домой, пришлось дать ему печенье и напоить чаем. Мужчина все это время терпеливо ждал.

– Давайте я довезу вас куда нужно? – предложил он, и Ольга тут же согласилась. Ну не ждать же ей, пока она сможет идти. Хотя до дома было недалеко, меньше километра, но сейчас ей это расстояние казалось длиннее, чем до северного полюса.

Неожиданный спасатель помог Ольге доковылять до машины и устроил ее на переднем сидении. Никиту посадил назад и закрепил ремнями безопасности.

– К сожалению, – произнес он извиняющимся тоном, – у меня нет детского кресла.

Ольга переживала, как Никита будет там, сзади, один, но мальчик, на удивление, сидел тихо, и во все глаза смотрел на панель иностранной машины. Незнакомец увидел, как внимателен мальчик и улыбнулся ему. Никита улыбнулся в ответ. Не прошло и пяти минут, как Ольга, постанывая, выбиралась из машины. За ворота уже выходила мать, обеспокоенная появлением незнакомого автомобиля перед домом. Она заохала и позвала отца. Отец взял дочь на руки и унес, а мать принялась вытаскивать из машины внука, который вдруг проявил упрямство и наотрез отказался выходить.

– Я хочу порулить, – заявил мальчик.

– Никитушка, дядя торопится, – уговаривала бабушка.

– Порулить! – не успокаивался внук.

У Натальи кончилось терпение. Она вынула сопротивляющегося и завывающего Никиту из машины и, перекрикивая рев ребенка, пыталась извиняться.

– Никита может порулить, – вдруг сказал мужчина.

Никита тут же перестал плакать и посмотрел на бабушку. Растерянная женщина отпустила ребенка, он ловко забрался на переднее сидение, уселся и стал энергично крутить баранку и дудеть.

– Вот безобразник! – сконфуженно улыбаясь сказала Наталья, – ну раз уж вы не торопитесь, может зайдете на чашку чая?

За чаем, к которому нашлись теплые беляши и ватрушки с творогом, мужчина представился, что зовут его Мэттью Оллфорд, что приехал он из небольшого городка Илкли, что в Западном Йоркшире. А по-русски он хорошо говорит, потому что его покойная бабушка была урожденная Рукавишникова. Семёновы дружно уставились на хозяина разрушенной усадьбы. Потомок помещика был прост в обращении, ел с видимым удовольствием, и вообще, похоже, наслаждался жизнью.

– Так это вы занимаетесь старым домом? – с интересом спросила Наталья.

Мэттью кивнул, дожевывая пирожок.

– Бабушка часто вспоминала дом своего детства, – рассказал он, – умирая она просила свою дочь, мою маму, чтобы мы разузнали, сохранилось ли что-нибудь.

– И что вы собираетесь с домом делать? – этот вопрос задал отец.

– Я привозил специалистов, они убедили меня, что участок, на котором стоит дом, очень хорош для проживания, и все можно восстановить. Сейчас я занимаюсь оформлением наследования. В вашей стране это очень сложная процедура. Но, как только бумаги будут готовы, думаю, мы будем восстанавливать родимое гнездо.

– Родовое… – тихо поправила Ольга.

Мэттью кивнул ей благодарно и исправился. А потом обратил внимание на фотографии, развешанные там и тут.

– Это ваши работы? – обратился он к Ольге.

Она, вдруг смутившись, кивнула.

– Очень хорошо! – похвалил иностранец, – поверьте мне, как человеку, занимающемуся фотографией не первый год. У вас талант.

Ольга зарделась – похвала была приятна.

Когда Мэттью ушел, Наталья с иронией посмотрела на дочь.

– Оля, тебе не кажется, что ты слишком однообразно завлекаешь мужчин?

Ольга сначала не поняла, о чем говорит мать, но потом догадалась, и притворно вздохнула, улыбаясь уголками рта:

– Да уж, видимо роль слабой женщины, нуждающейся в помощи, прилипла ко мне навсегда.

Миф о казино развеялся так же быстро, как и пришел. Народ потянулся к развалинам, кто-то просто полюбопытствовать происходящим и посмотреть на живого иностранца, а кто-то искренне желая помочь. Мэттью не ожидал такого наплыва местных жителей, но не растерялся, общался со всеми добродушно и учтиво, даже чересчур. Молодой британец очаровал всех. Теперь в деревне была новая звезда. Мужчины считали своим долгом проведать наследника поместья, поговорить "за жизнь". Женщины несли ему домашние разносолы и улыбались, улыбались. Ольге тоже хотелось еще раз сходить к усадьбе. Но сдерживало какое-то внутреннее зудящее чувство, как если вдруг она пойдет и все догадаются, что Мэттью ей нравится. У развалин в течение дня толкалось много народу, но Ольге казалось, что стоит ей прийти, как тут же у нее над головой загорится лампочка, оповещающая о приходе. И она не шла. Но все-таки ей хотелось чем-то помочь молодому человеку, и она один из выходных провела в маленькой библиотеке райцентра. Где-то там, на полках библиотеки, лежала книга об истории края. В которой было и о Рукавишниковых.

Найдя книгу, Ольга очень обрадовалась. Да, она была права, семье беглого помещика отводилось аж целых шесть страниц, на одной из которых была напечатана старая фотография – немолодой солидный мужчина с аккуратной бородкой, женщина с тонкой талией, в белой блузке и юбке с турнюром и две девочки – одной на вид лет двенадцать, смотрит серьезно, не улыбается, а вторая совсем малышка, нет и годика. Ольга пыталась рассмотреть в людях сходство с Мэттью. Но, к своему огорчению, не нашла. Она скопировала фотографии и текст, и сунула в сумочку, решив при удобном случае отдать молодому человеку. Осталось теперь придумать этот случай.

А случай подвернулся сам. В один из вечеров, когда Никита уже спал, отец смотрел футбол и всеми силами сдерживался, чтобы не завопить на весь дом, мать бдительно следила за ним и тыкала в бок, когда он начинал заводиться, а Ольга лежала с любимой "читалкой", в двери постучали. Чуткий Бараш глухо тявкнул, и мать с Ольгой одновременно вылетели в прихожую, чтобы успокоить собаку и посмотреть, что за полуночник ходит по ночам. Дверь деликатно открылась и в дом вошел Мэттью. Он улыбался извиняющейся улыбкой.

– Добрый вечер!

– Здравствуйте, – почти хором ответили обе женщины и воззрились на ночного гостя.

– Простите, что я так поздно, совершенно забыл, что в деревнях рано ложатся спать…

– Ничего-ничего, проходите! – мать была сама любезность, и даже отец вышел пожать руку молодому человеку.

– Дело в том, что у меня есть просьба к вам, Оля, – он повернулся к ней, – если вас не затруднит, не могли бы вы поснимать виды усадьбы и окружающей природы для меня? Мой фотоаппарат остался в гостинице, а мне срочно нужны фотографии.

Ольга, ошеломленная просьбой, конечно, согласилась. Правда, ей стало немножко страшно, а вдруг ему не понравятся ее фото… Договорились на ближайшую субботу. Мэттью еще раз извинился и ушел, а Ольга подумала, что ей нравится, как он произносит ее имя – Оля – мягко, с акцентом, как "Илья", только через "о". Она ждала субботы. В кои-то веки, оставив Никиту с бабушкой, она взяла кофр с фотоаппаратом и направилась на холм. На другом плече у нее висел привычный уже рюкзачок с термосом. Мать настояла, чтобы кроме печенья, в этот раз в рюкзаке оказались пирожки с грибами и картошкой. Ольге не хотелось тащить с собой сумку съестного, но как отказаться, она тоже не придумала, поэтому, поддавшись, послушно сложила печево в рюкзак. Приблизившись к дому, она тут же увидела автомобиль, а неподалеку стоял Мэттью, да не один. В этот раз его сопровождал отец Иван. Ольга издалека видела, как хорошо они общаются между собой. Сразу было понятно, что они нашли общий язык. Она подошла, поздоровалась. Мужчины разом повернулись, и Ольга увидела два милых ей лица. Они улыбались ей, но на лице батюшки проскользнуло мимолетное удивление. Втроем они еще раз обошли усадьбу и Мэттью объяснил, что он хочет увидеть на фото. Ольга слушала внимательно. А сама в уме прикидывала, как она это сделает.

– Мэттью, я постараюсь, – она достала фотоаппарат, – но не судите строго.

– Зовите меня просто Мэт, – сказал молодой человек.

– Хорошо, – улыбнулась Ольга и двинулась вдоль дорожки, время от времени щелкая кнопкой спуска.

Она потратила на съемку больше часа. Когда она вернулась, отца Ивана уже не было, а Мэт сидел в машине с открытой дверцей и разговаривал по телефону. Его беглый английский был настолько необычен, что Ольга присела неподалеку и просто слушала, пытаясь уловить знакомые слова. Наконец, он закончил разговаривать, сунул телефон в задний карман джинсов и подошел.

– Я закончила, – в подтверждение Ольга показала фотоапарат.

– Надо сбросить на ноутбук, – сказал Мэттью, и достал из машины компьютер.

Они сидели на траве почти соприкасаясь головами и рассматривали фотографии. Удивительно, но фотографии полуразрушенного дома не выглядели унылыми. Ольга постаралась преподнести дом так, чтобы его любопытно было приехать и посмотреть. Вот облупленные стены, дверной проем, а в проеме стоит сам хозяин дома, высокий и плечистый. А тут на фоне кирпичной кладки цветок, пробивающийся из-под фундамента. Тут же затесались фотографии ясного синего неба, ушастой собаки, пробегающей мимо, по своим собачьим делам и любопытно посматривающей на людей, птиц, взбудораженных их визитом в это, ранее почти забытое, а теперь такое популярное место. Мэттью рассматривал каждое фото долго, пристально, какие-то пролистывал. А на каких-то останавливался и любовался.

Ольга, стараясь не мешать ему, встала, достала из рюкзака кухонное полотенце, расстелила его и выложила пирожки и печенье. Налив в стакан чай, она подула на горячую жидкость и аккуратно отпила. Мэт, унюхав вкусный запах, прекратил возиться с компьютером и, почти с жадностью, вонзил зубы в пирожок.

– Вкусно! – похвалил он.

– Я передам маме, – улыбнулась Ольга.

Они еще долго сидели, разговаривали обо всем, потом Мэт попросил разрешения поснимать на ее фотоаппарат и фотографировал, в основном, саму Ольгу.

День оказался чудесным, и вечером Ольга призналась себе, что она влюблена. Уснула она как убитая и всю ночь ей снился красавчик-англичанин. А на заднем плане стоял печальный отец Иван.

Утром, собираясь на работу, Ольга нашарила в шкафу и сунула в сумку свитер отца Ивана и вознамерилась вечером отдать ему. Весь день она репетировала слова благодарности, а когда, робея, пришла в храм, то не застала святого отца, уехавшего по делам в какую-то глухую деревню. Она отдала свитер пожилой служительнице и мысленно поблагодарила высшие силы, что не пришлось ничего говорить. Почему-то она ощущала чувство вины.

А свиданий с Мэттью она ждала каждый день. Правда, иногда они не виделись неделями, он уезжал в город и надолго пропадал там, но когда приезжал, то обязательно заходил и они шли гулять или кататься на машине. Ольга опять ощутила себя почти школьницей, влюбленной и счастливой. С той лишь разницей, что она была свободна, самодостаточна и ничего не боялась. В один из таких вечеров Мэт ее поцеловал. Ольга мысленно простонала "Наконец-то!" и полностью отдалась удовольствию. Целовался молодой человек на "отлично". Он не говорил ей о любви, а она не требовала, ей хватало и того, что было. За этими событиями почти прошло лето. Наезжающая время от времени Настя оценила нового ольгиного ухажора по достоинству, размахивая у него за спиной большими пальцами вверх и беззвучно скандируя "Супер-супер-супер!" И только мать молча наблюдала за развивающимися отношениями и не торопилась восхищаться. Заезжий молодец охмурил дочку, а жениться не предлагал. Ольга, за шорами влюбленности ничего не замечала. А она, Наталья, замечала.

И похоже, что неприятности, молчаливо напророчимые беспокойной матерью, начинали сбываться. Мэттью уехал и не появлялся уже почти три недели. Ольга ходила скучная, и светлела лицом только тогда, когда играла с ребенком. Наталья даже боялась подходить к ней с расспросами, опасаясь, что лишние вопросы доведут до беды. Пару раз она видела, как Ольга сопит в подушку, сдерживая слезы, но делала вид, что не замечает. Злясь на всех, а в первую очередь на саму себя, она костерила ветреного иностранца на чем свет стоит. На исходе третьей недели, когда уже точно надо было обсудить, она зашла в комнату дочери. Ольга, с виду равнодушная, сидела с фотоаппаратом в руках и листала на экранчике отснятые фото.

– Олюшка… – мать осторожно посмотрела на дочь, – ну не убивайся ты так.

– А я и не убиваюсь, – голос Ольги был сух и спокоен.

– Может приедет еще…

– Может и приедет…

Они обе надолго замолчали.

– Дочка…

И тут Ольга не выдержала. Она заплакала так, как не плакала уже давно. Наталья кинулась к ней обнять, а дочь сунула ей в руки фотоаппарат. На экране была она, Ольга. Похожая на себя и не похожая. Легкая и улыбающаяся, какая-то воздушная и почти волшебная.. Мать и дочь обнялись. Так было легче.

… Бараш почувствовал движение за дверями и гавкнул. Но тут же узнал вошедшего и приветственно завилял хвостом. Мэттью влетел в дом, на ходу сбросил дорогие туфли и пронесся в комнату. Увидев зареванную Ольгу, он на мгновение оторопел.

– Посмотри, что я тебе привез, – вместо приветствия произнес он, протягивая девушке какой-то глянцевый журнал. Ольга медленно поднялась, вытерла глаза и яростно взглянула на мужчину. Журнал упал на кровать и мать, любопытствуя, раскрыла его. В английском журнале, с английским текстом, красовались их антеевские просторы. она узнала и дом, и церковь, и лог у деревни. А главное, она узнала руку своей дочери.

Ольга в это время сверлила Мэттью злым взглядом, вынуждая краснеть и что-то бормотать в свое оправдание. А потом набросилась на него, стуча кулачками по груди. Мэт обхватил ее и прижал к себе.

– Я думала, ты меня бро-осил! – жалобно проплакала Ольга.

– Вот глупая, – Мэт тихо засмеялся, – я документы привез, теперь я официально хозяин усадьбы. Оля, ты выйдешь за меня замуж?

Ольга, под влиянием эмоций, не сразу осознала, что он только что произнес будничным тоном. Зато мать услышала и ахнула, прикрыв рот ладонью. Ольга вдруг, притихнув, подняла зареванное лицо и посмотрела на Мэта. И он смотрел на нее выжидающе.

– …Да!

***

– Дочка! Дочка! – Наталья повышала голос, потому что изображение то плыло, то застывало, связь была плохая. Они все еще не могли привыкнуть, что можно вот так, через монитор компьютера, увидеть детей, уехавших за много тысяч километров. Ольга тоже кричала, видимо и у них не очень хорошо было видно и слышно. Мэттью улыбался, обнимая жену. Время от времени в экран заглядывал Никита, говорил "Баба, привет!" и убегал.

– Доченька, мы с папой очень соскучились! Как там Никитушка? Кушает хорошо? Не болеет?

– Все хорошо! Видишь, носится. Кушает с большим удовольствием, я уже не могу его поднять на руки, тяжелый стал.

– Он русский-то не забыл?

– Мама! – Ольга засмеялась, – всего полгода прошло, конечно не забыл. Да и не забудет. Мы все разговариваем на русском, даже Джек.

В доказательство все семейство Оллфордов возникло перед экраном. Они начали махать руками, чрезмерно улыбаться и кричать "Привет!". Большая лохматая собака встала на задние лапы, оперлась на Мэта и оглушительно гавкнула. Наталья и Андрей ошеломленно смотрели на эту веселую компанию, и чуть растерянно махали руками в ответ.

– Весело у вас, – сказал отец, когда все разошлись. Ольга шуточно закатила глаза.

– Иногда даже чересчур, – сказала она, наклонившись к самой камере.

– Олюшка, когда вы прилетаете?

– Мамуля, мы будем в Москве двадцать третьего. Потом пересадка на местный рейс. В общем, как окажемся в стране, так позвоним!

Наговорившись, Наталья отключила компьютер, и встала.

– Андрюша, как же мы их встречать-то будем? – озабоченно проговорила она.

– Кого – их? – муж не понимал ее тревоги.

– Ну Оллфордов, кого же еще…

– Как-как… Как обычно холопы встречали своих господ – хлебом-солью да поклоном в пояс, – Андрей засмеялся.

– Да иди ты! – Наталья досадливо пихнула шутника в спину, – я волнуюсь, а у тебя все шуточки!

– Нет, ну а что? Их предки были господами в нашей усадьбе, а наши всю жизнь крестьянствовали тут. Вот и получается, что мы – потомственные крепостные, а они- баре.

– Вот дурак, – буркнула Наталья, – при них-то хоть не скажи.

Андрей засмеялся еще раз и приобнял жену.

– Не волнуйся, все нормально будет. Ну что они, не люди что ли?

– Ну знаешь… – Наталья положила голову ему на плечо, – люди, да другие. А вдруг им у нас не понравится?

– Понравится, понравится, – успокаивал муж, – ты им кулебяку свою состряпаешь, да пельмешек, знаешь, как понравится!

– Тёмочка давно не звонил, – вдруг переключилась Наталья. Она скучала по сыну. Он вырос как-то незаметно, на фоне сестер, богатых на события, и теперь матери не хватало его, с его тонким ненавязчивым юмором, рассудительностью и безукоризненной логикой. Но, вылетев из-под родительского крыла, сын имел право принимать решения. И он принял, когда согласился поехать в Китай. Сначала мать была в шоке и пыталась плакать, но Артём, как всегда, разумно убедил ее, что это совсем не опасно и очень полезно для него. И вот теперь, они отслеживали его жизнь по фотографиям и нечастым связям через интернет.

– Андрюша, а если он там … с китаянкой свяжется?

– О. Боже! – отец закатил глаза и хлопнул себя по лбу ладонью, – ну будут у тебя внуки-китайцы!

– Типун тебе на язык!

***

Венчание проходило в антеевской церкви. Отец Иван, торжественный и красивый, в праздничном одеянии, произносил отшлифованные временем слова, а Ольга и Мэт стояли рука об руку, торжественные и одухотворенные. Родные собрались полукругом за спинами молодоженов, и только Настя сидела на стульчике, держа на руках Викторию. Она бессознательно поглаживала округлившийся живот и не замечала, какими глазами смотрел на нее Андрей.

Наталья оглядывалась по сторонам и думала, что эта церковь видела много венчаний, но это венчание какое-то особенно торжественное. В доказательство этому в узкое окно упал солнечный луч, освещая молодоженам путь. Это было хорошо.

Примечания

1

Стремена Павлика – используется для вправления и фиксации врожденного вывиха тазобедренного сустава в функционально выгодном положении до полного созревания сустава (Википедия)

Content

Алекс-Мари
Семёновы

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Примечания