По невидимым следам

ПРЕДИСЛОВИЕ

Эта книга о том, как раскрываются преступления. В ней вы прочтете о работе следователей — боевого, оперативного отряда советской юстиции. Нелегка и ответственна работа этих людей, одетых в форменные тужурки, на лацканах которых пришиты черные бархатные петлички с зелеными кантами.

Хотя сознательность советских граждан неизмеримо возросла и все меньше становится у нас в стране нарушений социалистического порядка, тем не менее полностью преступность еще не ликвидирована. Есть отдельные люди, которые хулиганскими и другими преступными действиями омрачают наш социалистический быт, пытаются незаконно присваивать себе государственные средства, покушаются на жизнь и здоровье советских людей. Пагубную роль в этом играет, в частности, такое зло, как пьянство.

Партия и правительство ставят задачу: искоренить всякие нарушения социалистического правопорядка, обеспечить полную ликвидацию преступности в нашем обществе. Выполнение этой задачи зависит в немалой степени от органов прокуратуры и Министерства внутренних дел. Это на них, как известно, лежит обязанность — раскрывать преступления и разыскивать преступников, своевременно пресекать преступные действия антиобщественных элементов.

Работники советской юстиции успешно справляются с порученными им важными обязанностями, неослабно ведут борьбу с преступниками и преступлениями. Даже самые сложные, запутанные и, казалось бы, безнадежные дела, носящие название «глухих», в конце концов освещаются лучом истины. Преступник не уходит ст возмездия: оно обязательно настигает его. С каждым годом мастерство советских следователей становится все совершеннее. Подлинный героизм и самоотверженность проявляют они при раскрытии преступлений. И в то же время советский следователь постоянно ведет бой за человека, за его перевоспитание.

Напряженной, трудной работе следователей и посвящен первый раздел книги. Второй раздел повествует о типах, уходящих в прошлое, — «живых мертвецах», тех, с кем приходится сталкиваться органам прокуратуры и милиции.

Книга «По невидимым следам» написана прокурором Ленинграда государственным советником юстиции 3-го класса С. Е. Соловьевым и журналистом М. Н. Медведевым. Она рассказывает о подлинных фактах (изменены только некоторые фамилии), построена на конкретном материале, взятом из следственной практики работников юстиции, главным образом, Ленинграда.

Книга выпускается вторым, исправленным и дополненным изданием. По сравнению с первым, вышедшим в 1967 году, она значительно расширена. В нее включен ряд новых очерков. Раздел «Из судебного архива» дает представление о делах, которыми приходилось заниматься старшему поколению следственных работников в годы блокады Ленинграда. Завершает книгу документальная повесть «Прощения не будет!» — об истории одного предательства, в результате которого в годы фашистской оккупации в Гатчине была разгромлена молодежная патриотическая организация «За Родину». В основу повести положены материалы следствия и суда, архивные документы, в том числе трофейные, воспоминания очевидцев.

РАССКАЗЫ О СЛЕДОВАТЕЛЯХ

Суд идет!

В зале судебного заседания наступает окончательная развязка событий, связанных с преступлением. Правосудие в лице народного судьи и народных заседателей ставит в деле последнюю точку. Здесь же присутствуют другие непременные участники судебного процесса: прокурор, поддерживающий обвинение, и защитник, который, как ему и положено, стремится, по мере возможности, найти обстоятельства, смягчающие вину подсудимого. Сам подсудимый сидит за барьером, понурив голову. Сотни глаз, негодующих, осуждающих, укоряющих, устремлены на него: процесс открытый, зал заполнен публикой. Молчаливо сменяются конвойные…

И только нет здесь того, кто вскрыл ход преступления, расследовал его, заполнил дело, состоящее из сотен страниц, протоколами допросов, очных ставок, осмотров места происшествия и завершил весь этот огромный труд обвинительным заключением. Речь идет о следователе.

КТО ТАКОЙ СЛЕДОВАТЕЛЬ?

Профессия следователя из всех юридических специальностей является, пожалуй, наиболее многогранной и ответственной. И в то же время она, как никакая другая, чрезвычайно увлекательна, полна особой романтики. Ведь следователь сталкивается с неизвестным. Его задача — проникнуть в тайну, разгадать ее, воспроизвести и зафиксировать все происшедшее от начала до конца.

Труд следователя — это своеобразный творческий труд. В какой-то степени следователь сродни писателю. Об этом сказал еще Лев Шейнин, который сам, как известно, успешно сочетал литературную работу со следовательской. Писатель, создавая художественное произведение, должен глубоко изучить жизнь, события, факты, чтобы правдиво отобразить их на бумаге. Нечто похожее надо сделать и следователю. Он должен воссоздать полную картину того или иного преступления, воспроизвести подлинные образы его участников. Но, в отличие от писателя, ему надо идти по невидимому следу, мысленно представить себе то, чего он не видел своими глазами, неведомое сделать ведомым и только после этого описать весь ход преступления в форме обвинительного заключения.

Обвинительное заключение по делу — это нередко целый роман-исследование. События, которые в нем описываются, бывают драматическими, подчас по-настоящему трагическими, а иногда и комическими, похожими на умело разыгранный фарс. Материал для него дает сама жизнь. Чтобы создать это произведение, следователю порой приходится проделывать огромную работу.

Следователь не только тонкий психолог и пытливый изыскатель. Он еще должен владеть самыми различными техническими и гуманитарными знаниями.

Произошел, к примеру, несчастный случай, связанный с нарушением правил техники безопасности. Расследуя его, надо знать производственную специфику предприятия, на котором случилось несчастье, разбираться в технических вопросах. Вскрылась преступная бесхозяйственность, хищение социалистической собственности — следователь должен показать себя знатоком экономики, бухгалтерского учета, банковских операций. Попало к нему дело об аварии самолета, парохода, поезда или автомашины — в этом случае нужно знать конструкцию механизмов, технику управления соответствующим видом транспорта. А для того чтобы правильно разбираться в преступлении против жизни и здоровья человека, необходимо в какой-то мере владеть знанием медицины, биологии и других смежных с ними наук.

Из художественных произведений прошлого мы знаем, каким было большинство судебных следователей тех далеких лет. Вот Порфирий Петрович из «Преступления и наказания» Достоевского. Он любил покопаться в тайниках человеческой души, превращая допрос в настоящую моральную пытку. Равнодушный Попиков из чеховской сценки «Ты и вы» с явно выраженным презрением относился к тем, с кем ему приходилось сталкиваться по долгу службы. Свидетель, например, для него был не кто иной, как «каналья», которого можно запросто протомить за дверью, пока он, господин судебный следователь, даже не утвержденный официально в должности, а лишь исполняющий обязанности, не соизволит, наконец, им заняться. Так же безучастен к судьбам людей и следователь Махин из повести Льва Толстого «Фальшивый купон». Он не входил — да и не умел входить — в душевное состояние других. Это был нечестный человек, вечно в долгах, соблазнитель женщин, картежник, в нравственном отношении стоявший намного ниже тех, кого ему приходилось допрашивать, Сам Махин это чувствовал и поэтому при допросах «беспрестанно подбадривал себя и подстегивал, чтобы не смущаться и не путаться».

Образы, созданные великими писателями прошлого, — красноречивое и убедительное свидетельство того, что представлял собой «департамент правосудия» в царской России. Под щегольскими, благоухавшими духами вицмундирами прокуроров, товарищей прокуроров, судебных следователей бились, как правило, равнодушные к людям, холодные и черствые сердца. Судебная машина, обслуживающим персоналом которой они являлись, безжалостно дробила и перемалывала человеческие судьбы.

Конечно, будет неправильно полагать, что все поголовно следователи прошлого относились к своей профессии, как Порфирий Петрович и Махин. Были и тогда энтузиасты, самоотверженно служившие тому делу, которому они себя посвятили.

Советским следователем может быть лишь человек, отличающийся моральной чистотой, высокой культурой, широкой эрудицией. Ему должно быть присуще сознание своей высокой ответственности: ведь он находится на переднем крае борьбы с преступностью. Следователь первым, лицом к лицу, встречается с преступником, и, каким бы тот ни отличался коварством, изворотливостью, он должен его обезвредить, нравственно разоружить, подавить моральным превосходством.

Неотъемлемыми качествами следователя должны быть упорство, мужество, физическая выносливость. Для него зачастую нет «рабочего» или «нерабочего» дня. Если тяжкое преступление совершено поздней ночью, в выходной или праздничный день, следователь тут же торопится на место происшествия. Ведь успех раскрытия преступления во многом зависит от своевременного начала расследования.

Техникой, методикой и тактикой раскрытия преступлений следственного работника вооружает большая и сложная наука — криминалистика. В наши дни широко используются новейшие достижения науки и техники. Почти ни одно уголовное дело не обходится без научно-технической экспертизы. Чтобы выявить невидимые следы преступления, заставить этих немых свидетелей «заговорить», следователь прибегает к помощи физики и химии, использует ультрафиолетовые и инфракрасные лучи, спектральный анализ, рентген, микроскопию. В последнее время даже электронная бомбардировка служит благородной цели раскрытия преступлений. Если требуется, то при осмотре места происшествия производят киносъемку, иногда и звукозапись.

Советский следователь — советский человек — верен своему служебному долгу всегда и во всем.

Один из работников прокуратуры Ленинграда вспоминает случай, который произошел с ним в тридцатых годах. Он работал тогда в одном из отдаленных районов области. Уйти в отпуск летом помешали неотложные дела, — решил отдохнуть в январе. Приобрел путевку в санаторий. Уже уложен был чемодан. А за два часа до отъезда, в одиннадцать вечера, следователю сообщили, что в двадцати пяти километрах от районного центра обнаружен труп мужчины.

Долг требовал бросить немедленно все личные дела и заняться расследованием. Кинув грустный взгляд на чемодан и лежавшую на столе санаторную путевку, следователь стал связываться по телефону с сельским Советом. Дозвонившись, дал указание обеспечить охрану места, где был обнаружен труп, — такой порядок необходим, чтобы не допустить утраты важных доказательств, — а сам начал узнавать, нельзя ли ему получить машину.

Но — увы! — машины не оказалось. С транспортом в те годы вообще было плохо. У прокуратуры имелся всего один захудалый «газик», да и тот не столько был в разъезде, сколько стоял в ремонте. Выяснив, что машины нет и не будет, следователь решил пойти на место происшествия пешком.

На дворе была вьюга. Дорогу замело снегом. Морозный ветер выл в побелевших проводах, обжигал лицо. Скоро путник почувствовал, что легкие ботинки — неважная защита от стужи. Плохо согревало и тоненькое пальто. Райцентр, из которого он вышел, остался далеко позади. Впереди не было ни огонька: одна лишь пустынная, заснеженная дорога да темнеющие по краям голые кусты. «Так и замерзнуть недолго!» — подумал следователь и, чтобы согреться, побежал. Потом остановился, окоченевшими руками достал папиросу, с трудом зажег на ветру спичку и закурил. Показалось, что стало немного теплее. Кончилась одна папироса — закурил другую. Так и шел, всю дорогу обогреваясь табачным дымом.

К месту, где находился труп, он добрался лишь к пяти часам утра. Охрана ждала его у костра. Следователь протянул руки к огню и минут пять стоял, отогреваясь, наслаждаясь теплом.

Внешний осмотр трупа никаких признаков насильственной смерти не показал. Следователь распорядился, чтобы труп отвезли в морг, где сделали вскрытие. Пока не дождался результатов, в санаторий не поехал. Врачи установили причину смерти человека. Оказывается, тот просто-напросто замерз в результате сильного опьянения. Но такова уж следственная работа: быть всегда там, куда призывает профессиональный долг.

А какая храбрость требуется порой от следователя! Однажды в ходе расследования понадобилось произвести осмотр стены дома на высоте седьмого этажа. Как это сделать? Решили воспользоваться пожарной лестницей. Следователь — это была маленькая, хрупкая женщина — никогда не поднималась по такой лестнице. Но она смело полезла наверх вслед за пожарными. Уже на высоте третьего этажа женщина почувствовала, что у нее дрожат руки и подгибаются колени. Но она продолжала подниматься. Желание установить истину оказалось сильнее чувства страха перед высотой.

Ведя расследование, советский следователь всегда стремится к тому, чтобы преступник раскаялся. Раскаяние — это начало перевоспитания. Таким образом, уже за столом следователя начинается работа по перевоспитанию правонарушителя.

В Советском государстве сложился новый тип юридического работника. Из стен юридических учебных заведений выходят люди совершенно иного склада, чем Махины и Попиковы. Эти люди глубоко заинтересованы не только в том, чтобы ни одно преступление не осталось нераскрытым и ни один преступник ненаказанным, но и в перевоспитании правонарушителей, особенно тех, кто оступился случайно. Не только наказание преступника, но и его перевоспитание — таков гуманный принцип, положенный в основу советского правосудия. Начинается же это перевоспитание уже с того момента, когда следователь встречается со своим подследственным.

В этом принципиальная разница между юстицией советской и юстицией буржуазной. Вот почему никак невозможно представить себе нашего советского следователя в виде некоего Шерлока Холмса, перед которым стоят лишь чисто криминалистические задачи и ничего больше. К тому же, как известно, Шерлок Холмс всегда и при всех обстоятельствах действовал один. Единственным его помощником и спутником являлся доктор Уотсон.

Вспомните обстановку, окружавшую героя Конан-Дойля. Неуютная холостяцкая квартира, в которой живет Шерлок Холмс и куда непрерывно приходят посетители, оставляющие на полу следы грязных подошв, печальные звуки скрипки, на которой великий сыщик играет в минуты раздумий, а за окном — длинная осенняя ночь и дождь, дождь, дождь… Такова эта обстановка, и она соответствует характеру деятельности Шерлока Холмса, вынужденного бороться со злом в одиночку. В капиталистическом обществе даже те, кто стоит на защите правовых интересов правящих классов, действуют каждый сам по себе, в отрыве друг от друга.

Высокая сознательность и нравственность советских людей, воспитание в них подлинно коммунистического отношения к труду, к семье, к окружающим, повышающийся год от года культурный уровень и благосостояние народа, непримиримая борьба против таких отрицательных явлений, как пьянство, распущенность, стремление к легкой, беззаботной жизни, — во всем этом залог того, что в недалеком будущем преступления и преступники полностью уйдут из нашего общества. А раз не станет преступников, значит, не понадобится и следователь…

Но пока профессия эта необходима. Есть у нас еще пьяницы, хулиганы, воры, расхитители социалистической собственности. Есть особо опасные преступники, рецидивисты, на которых не влияет даже длительное пребывание в местах лишения свободы. И требуется немало усилий, чтобы перестроить сознание этих людей, возвратить их в наше общество, приучить к честному труду, заставить подчиняться нашим законам.

На страже мирного труда и отдыха советских людей стоят работники следственного аппарата прокуратуры и милиции. Рано или поздно, но возмездие настигает преступника.

ЕСЛИ ОКАЗАНО ДОВЕРИЕ…

В праздничный день, 2 мая 1965 года, Алексея Калашникова навестил его бывший приятель по школе Владимир Иванишко. Встреча друзей была радостной. Было о чем поговорить. Иванишко учился в профессионально-техническом училище, готовящем поваров для судов дальнего плавания, Калашников оканчивал одиннадцатилетку и собирался стать военным моряком. «Пойду в высшее военно-морское инженерное…» — рассказывал он Владимиру. «Может, встретимся где-нибудь в море», — смеялся Иванишко.

Приятели посидели, сыграли с матерью Алексея в «подкидного дурака», потом решили пойти погулять.

— Эх, хлопнуть бы по стакану доброго старого рома, — сказал Владимир, когда они вышли на улицу. Как будущий кок, он во всем, даже в речи и походке, старался подражать бывалым морякам, хотя представление о них имел пока только по книгам да кинофильмам.

— Давай выпьем, — предложил он.

— У нас дома не принято пить, — нерешительно ответил Алексей.

— А мы домой и не пойдем, — загорелся Иванишко. — Выпьем где-нибудь… хотя бы в подъезде!

Друзья купили пол-литра водки, бутылку красного вина. Водку распили в магазине «Соки», а вино — в подъезде. Напоследок пили прямо из горлышка, чувствуя себя заправскими морскими волками. Если б это увидел кто-нибудь из старших, то, возможно, вмешался бы, как следует отчитал парней и отослал их домой. К сожалению, никто не видел, как Калашников и Иванишко пили водку.

Оба очень быстро опьянели и в таком состоянии пошли гулять по праздничному, ярко освещенному Невскому. Навстречу им текли толпы нарядно одетых людей…

Потом вернулись к дому, где жил Калашников.

— Выпить бы еще, — расхрабрился Иванишко.

Но ни у него, ни у Алексея денег больше не было.

— Не взять ли на абордаж какого-нибудь прохожего, попросить у него хотя бы на сто грамм? — предложил Алексей.

В этот момент из-за угла вышел человек. Он нес проигрыватель и коробку с граммофонными пластинками — возвращался из гостей.

— Не найдется ли у вас десяти копеек? — обратился к нему Калашников.

— Проходи! Проходи мимо! — последовал ответ.

— Может, есть закурить? — ввязался в разговор Иванишко.

— Я сказал — проваливайте!

Если б парни были трезвы, они бы, конечно, лезть на рожон не стали. Но они были пьяны, и изрядно. Хмель ударил им в голову. Отказ, который они получили, показался им неслыханным оскорблением. Следовало, по их мнению, проучить обидчика кулаком. Так они и сделали.

Первым ударил прохожего Иванишко. За ним полез в драку и Алексей. Били не только руками, но и ногами…

…И уже бежали разнимать дерущихся дружинники, возвращавшиеся с дежурства и ставшие свидетелями происшедшего, и столпился возле упавшего народ, слышался свисток милиционера…

Иванишко задержали тут же, Калашникова, который успел убежать, — спустя несколько часов.

В отделении милиции оба парня сидели протрезвевшие, притихшие, бледные от стыда и испуга.

Да, от уголовного дела было уже не уйти. Из милиции оно попало в районную прокуратуру, а прокурор передал его следователю Душко. Та заполнила бланк постановления: «Дальнейшее расследование поручено мне…» — и приняла папку с материалами, на которой стоял номер: 203.

На первый взгляд, дело казалось ясным. Настолько ясным, что оставалось лишь выполнить кое-какие формальности, а затем взять перо, бумагу и сесть писать обвинительное заключение. Если б у Душко не было никакой заинтересованности в судьбах ее подследственных, она бы, пожалуй, так и сделала. Но в том-то и суть, что Душко, как и все ее коллеги по работе, — следователь новой формации, воспитанник советской юридической школы. Школа эта учит не забывать в каждом случае о человеке, пусть даже и совершившем преступление, думать о его судьбе, о возможностях его исправления.

Душко хотелось глубоко разобраться в том, что же произошло с ребятами, выяснить, сознательно ли они пошли на преступление, или то, что случилось 2 мая, является первым и последним проступком в их жизни.

Сама мать двоих детей, Душко представила себе, сколько переживаний доставит матерям этих несовершеннолетних ребят суд, который неизбежно должен состояться, если будет признано, что Алексей и Владимир совершили преступление сознательно. А лишение свободы, причем на длительный срок, предусмотренное статьей уголовного кодекса, по которой Калашников и Иванишко привлекались к ответственности, — как отразится оно на их судьбе? Есть ли абсолютная необходимость направлять ребят в колонию? Не стоит ли применить какие-либо другие меры воздействия? Но прежде чем ответить на этот вопрос, следователь должен был уточнить, что за люди Калашников и Иванишко.

Душко решила поближе узнать родителей ребят. Мать Алексея, Ольга Егоровна Калашникова, — участница Великой Отечественной войны, — мужа потеряла тринадцать лет назад и сына воспитывала одна. Последние годы она много и тяжело болела, долго находилась в больнице, перенесла сложную операцию. Все это время Алеша жил один. Сослуживцы Ольги Егоровны — она работала помощником эпидемиолога на санитарно-эпидемиологической станции — по мере возможности следили за Алексеем: приходили к нему, готовили обед, убирали в комнате, помогали, если требовалось, и деньгами. Алексей оканчивал одиннадцатый класс, готовился к экзаменам на аттестат зрелости.

Иванишко также воспитывался без отца. Но если у Калашникова отец умер, то Георгий Трифонович Иванишко был жив. Однако с семьей он не жил, считая, что ему «не повезло», что мать Володи вышла за него замуж исключительно «из-за комнаты». Разлад в семье на Володе Иванишко, на его поведении вначале не отразился. Наряду с учебой в профессионально-техническом училище он занимался в одиннадцатом классе вечерней школы.

Душко собрала письменные характеристики на своих подследственных. Вот что говорилось о Калашникове: «Алексей — мальчик способный, никаких нарушений дисциплины за ним не наблюдается» (средняя школа); «Никаких жалоб на Калашникова не поступало» (жилищная контора). Характеристика на Иванишко из вечерней школы: «Очень общительный, легко уживается в коллективе, охотно и добросовестно выполняет общественные поручения»; характеристика из столовой, где он проходил производственную практику: «За время практики проявил себя дисциплинированным работником, все поручения выполнял аккуратно и в срок, поварское дело любит». Пришло по поводу Иванишко и письмо от соседей: «Владимир родился и вырос в нашей квартире. Мы знаем его как тихого, скромного, честного человека. Он увлекается книгами, в свободное время играет с нашими детьми в шахматы. Наши дети выросли вместе с ним и дружат. В нетрезвом виде мы Владимира никогда не видели».

Не довольствуясь письменными характеристиками, Душко решила лично поговорить с людьми, знающими этих подростков. К ней в кабинет приходили родители, учителя, просто знакомые Калашникова и Иванишко. «Что вы можете сказать о Калашникове?» — задавала вопрос Душко. «Я считаю, что этот мальчик со временем станет очень неплохим человеком», — отвечала классная руководительница. «Алексей — способный парень, но его нужно все время направлять, пока он не выработает в себе настоящий характер», — говорил другой педагог. «Ваше мнение об Иванишко?» — спросила Душко у мастера производственного обучения: «Я могу охарактеризовать его лишь с самой положительной стороны. Это правдивый и честный парень. Учится он хорошо, никаких нарушений дисциплины у него прежде не было», — дала ответ женщина-мастер.

Хотя Душко заносила каждое слово в протокол, эти беседы меньше всего походили на обычный допрос. Она советовалась с людьми, как поступить с привлекаемыми по делу. Иногда, отложив перо, Душко вступала в разговор о воспитании молодежи вообще, кое в чем не соглашаясь со своими собеседниками, что-то доказывая им, споря. Может быть, педант, человек строгих правил, нашел бы, что такие взаимоотношения следователя со свидетелями являются в известной степени отступлением от того или иного параграфа инструкции. Но там, где речь идет о воспитании молодежи, о формировании характера, мышления молодого человека, разве можно ограничиваться лишь одним соблюдением формальности?

Постепенно у Душко сложилось ясное представление о ее подследственных. Это хорошие ребята с еще не сформировавшимися характерами, желающие порой казаться более взрослыми, чем они есть на самом деле. Предание их суду может привести к непоправимой ошибке.

Но значит ли это, что нужно вообще оставить без внимания их проступок? Нет, конечно. Необходимо серьезно поговорить с ними, дать им почувствовать, что их поведение заслуживает самого резкого осуждения. Лучше всего, если они получат хорошую взбучку в коллективе.

Так и сделали. Поведение Калашникова обсуждал коллектив санитарно-эпидемиологической станции, где работала его мать. Душко выступила там на собрании, проинформировала всех о случившемся и в заключение сказала: «А теперь, товарищи, я хочу послушать ваше мнение».

Выступления были горячими, страстными. Видно было, что люди по-настоящему заинтересованы в судьбе Алексея, которого они хорошо знали еще когда он был совсем маленьким. Но мнение было одно: под суд не отдавать, а взять на поруки.

Выступила и мать, Ольга Егоровна. Она сказала: «Алешу я воспитываю одна с пятилетнего возраста. Замуж после смерти мужа не выходила, решив всю жизнь посвятить сыну. Старалась привить ему честные навыки. Я верю своему сыну, он неплохой мальчик, но, может быть, я что-то упустила в его воспитании». «Видишь, мать все здоровье отдала ради тебя, а ты?!» — крикнул кто-то Алексею, сидевшему тут же в зале с опущенной головой. «Тихо, товарищи! Продолжаем обсуждение», — постучал карандашом председатель собрания.

Взял слово и Алексей. Речь его была короткой, но искренней:

— Я обещаю, что больше никогда не совершу ничего подобного. Прошу мне поверить.

Такое же собрание состоялось и в профессионально-техническом училище. На него были приглашены родители Иванишко. Особенно досталось от выступавших отцу, который, как выяснилось, и прежде, живя с семьей, мало внимания уделял воспитанию сына, а потом и вовсе перестал им интересоваться. Воспитанием Владимира занималась одна мать.

Владимир тоже искренне покаялся перед собравшимися, просил поверить ему, сказал, что не подведет.

Следователь Душко сидела на собрании, слушала выступления и чувствовала, как легко становится у нее на сердце. Теперь она окончательно убедилась, что ее подследственные — люди отнюдь не испорченные и что в их искреннее раскаяние можно и нужно поверить. Вернувшись с собрания в прокуратуру, она тут же прошла в служебный кабинет, не снимая пальто, села за стол и без колебания написала постановление:

«Уголовное дело № 203 по обвинению Калашникова и Иванишко дальнейшим производством прекратить».

Вот и все.

Впрочем, нет, не все. Как сложилась дальнейшая судьба обоих парней? Алексей Калашников стал, как и мечтал, курсантом Высшего военно-морского инженерного училища имени Дзержинского. Владимир Иванишко после окончания профессионально-технического училища и одиннадцатилетки получил назначение на судно дальнего плавания. Оба они всей душой стараются оправдать оказанное им доверие. И оба, наверное, не раз вспоминают свою встречу со следователем, которая оставила, не могла не оставить, глубокий след в их жизни.

ДВОЙНАЯ БУХГАЛТЕРИЯ

Главный бухгалтер УНР-301 треста «Спецстрой» Карамышев решил переменить место работы. Свой поступок Сергей Сергеевич объяснял тем, что здесь, в УНР, дело уже налажено, а ему, как глубокой, ищущей и в известной степени непостоянной натуре, как он сам себя называл, хотелось бы чего-нибудь другого, более сложного и увлекательного, — такого, где бы его немалый бухгалтерский опыт, знания получили настоящее применение. Короче, ему тесно стало в рамках УНР.

Сослуживцы Карамышева выразили самое искреннее сожаление по поводу его ухода, а кое-кто из женщин даже приложил к глазам платочек. Карамышев пользовался в коллективе УНР репутацией весьма положительного человека, культурного, начитанного, хорошо воспитанного. Был он женат, имел двоих детей. Одевался не так уж изысканно, можно даже сказать — скромно, и лишь менял, причем довольно часто, галстуки. Правда, водился за Сергеем Сергеевичем грешок: случалось, от него попахивало спиртным. Иной раз он по нескольку дней не выходил на работу, и тогда в УНР со снисходительной усмешкой спрашивали: «А что, Сергей Сергеевич опять „захворал“?» Но в остальном, повторяем, его поведение было безупречным.

Оформив расчет, Карамышев попрощался с сотрудниками бухгалтерии, с чувством пожал им всем руки, попросил «не поминать лихом» и удалился, уступив кресло главбуха другому работнику.

А тот оказался человеком не в меру педантичным, дотошным. Как только дверь за его предшественником закрылась, он решил проверить правильность прежних расчетов, в частности с субподрядчиками. Сделал это новый главбух не с целью придирки, не ради выявления каких-либо огрехов, а исключительно из любви к точности и аккуратности.

И надо же! Если б преемник Карамышева был человеком суеверным, то наверняка мог бы сказать, что тут не обошлось без предчувствия. Произведя проверку, он, к своему великому удивлению, обнаружил, что в документах нет записи о поступлении на расчетный счет банка 545 рублей, уплаченных за канцелярские товары, приобретенные в магазине № 73 «Ленкультторга». Куда же эти деньги девались? Он стал уточнять и… обнаружил подмену одного документа другим, фиктивным!

Это так поразило нового главбуха, что он, не говоря пока никому ни слова, решил сам съездить в банк И магазин, проверить все на месте. И что же? Оказалось, что в документах и в самом деле подлог и что сделать его мог не кто иной, как милейший и скромнейший Сергей Сергеевич…

Говорят, что слухом земля полнится. Свое подтверждение поговорка нашла и на этот раз. Не успел на другое утро обескураженный, недоумевающий, плохо выспавшийся из-за тревожных раздумий главбух сесть за свой рабочий стол, как зазвонил телефон. В трубке послышался несколько взволнованный голос Карамышева:

— Доброе утро! Что случилось?

— Ничего, — решил до поры до времени не быть откровенным с Карамышевым его преемник.

— А до меня дошли слухи…

— Нет-нет, уверяю вас, что ничего, — поспешил успокоить тот.

— Честно?

Тут главбух, пролепетав что-то не очень членораздельное, окончил разговор и, положив трубку, торопливо направился к своему руководству.

Так возникло уголовное дело о присвоении бывшим главным бухгалтером УНР-301 Карамышевым 545 рублей. Оно попало к следователю прокуратуры Куйбышевского района Ленинграда Болдыреву. На допросах корректный Сергей Сергеевич очень скоро признался, что действительно совершил служебное злоупотребление. Он объяснил, что нуждался в деньгах, и, не зная, где их достать, вошел в сделку с директором магазина: заказал у него канцелярские товары, а вместо них получил наличные деньги. По объяснениям Карамышева получалось, что демоном-искусителем в данном случае являлся не он сам, а директор магазина. Когда Карамышев спросил у него: «А не опасно ли это?», имея в виду незаконную сделку, тот якобы ответил: «Все будет в порядке». Через несколько дней Карамышев пришел в магазин и получил от директора сверток с деньгами: половину всей суммы. Остальную половину директор взял себе.

Сидя перед следователем, глядя на него взором страдальца, Карамышев тихим, проникновенным голосом рассказывал о себе. Не преминул он сообщить и о том, что где-то в глубине души является не бухгалтером, а поэтом, что безумно любит литературу, особенно французскую, с упоением читает Гюго и Франса и даже собирался в свое время поступить в аспирантуру, чтобы целиком посвятить себя исследованию творчества любимых писателей. «Но, — вздохнул Карамышев, — в силу материальных обстоятельств пришлось, как видите, заняться прозаической бухгалтерией, а мечту жизни оставить неосуществленной…»

Следователь слушал его внимательно, не перебивая. Между прочим, он мог бы сказать, что если бухгалтер Карамышев любит литературу, считает себя знатоком Гюго и Франса, то в этом нет ничего особенного. Он, Болдырев, хоть и является следователем, сам пишет в свободное время стихи, сочиняет музыку, и никто из окружающих не считает это чем-то из ряда вон выходящим…

Следствие складывалось для Карамышева вроде бы благоприятно, впрочем, как и для следователя. Карамышев признался в подлоге, за это он понесет наказание. Тут, казалось бы, можно поставить точку, и будь следователь человеком торопливым (бывают, к сожалению, такие), он бы, возможно, так и сделал. Но Болдырев не торопился. Беседуя с Карамышевым, он интуитивно почувствовал, что этот любитель и ценитель французской литературы — ловкий и опытный жулик и что одним случайно обнаруженным фактом присвоения денег его преступная деятельность вряд ли ограничивается.

Однако что значит одна интуиция без конкретных доказательств… Ничего! И следователь стал рыться в документах УНР, просматривать счета, платежные поручения, справки, накладные. Он изучал их с таким рвением, что со стороны могло показаться, будто нет ничего увлекательнее, чем читать эти исписанные, заполненные колонками цифр, старые, пожелтевшие бумаги.

Впрочем, для Болдырева это так и было. Есть самые разные уголовные дела и самые разные по характеру следователи. Одних привлекают загадочные убийства или грабежи, когда приходится возиться с отпечатками пальцев, со следами на земле, на подоконниках, с каким-нибудь окурком, найденным под кроватью. Здесь профессия следователя в особенной степени предстает в ореоле романтики. А других, как Болдырева, привлекают пусть менее «острые» по фабуле, менее сенсационные дела, зато в действительности они требуют не меньшего искусства при расследовании. В этих делах тоже есть своя романтика. Ведь в конечном счете и там и тут перед следователями стоит одна цель: поймать, уличить и обезвредить преступника.

Путем сопоставления документов бухгалтерии с соответствующими документами банка следователь выявил еще два серьезных злоупотребления, совершенных Карамышевым в УНР-301. Тогда Болдырев назначил ревизию всей финансовой деятельности тех организаций, в которых Карамышев работал раньше. Он шел по следам преступника, как охотник идет по следам опасного зверя. Ревизоры трудились несколько недель подряд. Наконец эта сложная работа была закончена. Перед следователем предстала совершенно ясная и полная картина. Оказалось, что Карамышев совершил еще четырнадцать подлогов в УНР-395, где он ранее работал главным бухгалтером. Хищник оказался матерым. Он нанес государству ущерб в размере 10 400 рублей.

Как было установлено расследованием, Карамышев вступал в сговор с работниками ряда магазинов «Ленкультторга» и «Ленжилснаба». Он составлял фиктивные заявки на разные товары, писал такие же фиктивные доверенности и после оплаты счетов получал вместо товаров наличные деньги. Это была сложная, хитроумная комбинация, настоящая «двойная бухгалтерия». В бухгалтерских книгах Карамышев показывал, что перечисления денег сделаны не магазинам, а субподрядным организациям, и таким образом прятал концы в воду.

Конечно, на руку Карамышеву играло то обстоятельство, что он пользовался безграничным доверием у руководителей УНР. Он подсовывал им на подпись платежные поручения, и они расписывались под ними, не вдаваясь в подробности, в ряде случаев даже не читая. Между тем проверь они хотя бы некоторые из документов, они бы увидели, что Карамышев «заказывает» материалы, которые совсем не нужны. Заполняя счета, бывший главбух вписывал туда все, что только ему в голову придет. Он «закупил» авторучек, карандашей, скрепок и корзин для бумаг столько, что его сотрудникам их хватило бы не на один десяток лет.

Что же толкнуло Карамышева на преступный путь?

Нет, он не всегда занимался махинациями. В прошлом у него не было темных пятен. Детство его сложилось тяжело. Отец был убит во время первой мировой войны, а несколько лет спустя умерла от черной оспы мать. Семилетний мальчик остался совсем один. Это было в тяжелые, суровые годы гражданской войны. Пришлось Карамышеву узнать, что такое беспризорничество, ночевки в подвалах, на вокзалах, под скамейками, в пустых чанах для варки асфальта и даже в люках, под землей. Он был бродягой и нищим. Но вскоре Советское государство позаботилось о таких сиротах, как он. Мальчуган попал в детский дом.

В юношеском возрасте Карамышев работал токарем на заводе. Потом он был счетоводом, корреспондентом газет. Экстерном окончил среднюю школу, филологический факультет университета. Находился на преподавательской работе. Тогда же увлекся и бухгалтерией, самостоятельно изучил ее и стал работать бухгалтером: сперва старшим, а затем и главным.

Следователь хотел знать: что же все-таки произошло с Карамышевым, что заставило его заняться злоупотреблениями?

— Должен признаться, — рассказал Карамышев, — что в личной жизни я всегда был неудачником. Первая жена бросила меня, а со второй у меня не оказалось ничего общего. Увы, я узнал это слишком поздно. Я встретился с ней сразу же после войны, она показалась мне славной девушкой, и мы поженились, хотя особенной любви я к ней не испытывал. За это я и поплатился. Жена оказалась хорошей хозяйкой, нежной матерью, но никакого стремления к знаниям, к повышению культуры у нее не было. А я уже тогда помышлял о занятиях литературой, многие часы проводил над книгой. Между мной и женой образовалась пустота. Нам не о чем было друг с другом говорить, кроме как о домашних делах да о детях.

Он помолчал немного, а затем продолжал:

— Вы представляете, как это тяжело: приходить домой с сознанием, что ты как человек никого не интересуешь! Трагедия интеллигентной души! Кончилось тем, что я создал себе другую жизнь, вне дома. Нет, с женщинами я не встречался, жене не изменял… Просто я в компании друзей, а чаще всего один посещал театры, рестораны. Зарплату я полностью отдавал жене, а премии тратил на себя. Но вскоре оказалось, что этих денег мне мало.

— И тогда вы решили заняться подлогами? — задал вопрос следователь, с интересом слушавший исповедь Карамышева.

— Да, — ответил тот. — Однажды в пивной на Садовой я разговорился за кружкой пива с соседом по столику, и тот указал мне этот способ добывания денег. «Богатейшее дело!» — с упоением расписывал он. Я не устоял перед искушением. Так я стал вором.

— На что вы тратили эти деньги?

— Ходил по ресторанам, угощал всяких случайных приятелей. Любителей выпить за чужой счет всегда можно найти. Как-то раз, не помню уже в каком ресторане, напоил весь оркестр. Словом, вел себя, как загулявший купчик. А в общем, было скучно, муторно. Использовать деньги на что-нибудь путное я не стремился. Дачу построить? Для чего? Купить автомобиль? Тоже — какой смысл? Должен сказать, что я не понимаю людей, которые приковывают себя к своему домику, к своему гаражу. Однажды сшил я себе новый костюм. А зачем — и сам не знаю. Так он и висел у меня в шкафу, ни разу не надетый. Была у меня в жизни одна мечта, но из нее ничего не получилось. Я говорю о занятиях литературой, к которой хотел приобщиться…

Следователь видел, что в рассказе Карамышева было много фальшивой, мелодраматической наигранности. Сергею Сергеевичу явно нравилось изображать из себя этакого страдающего, никем не понятого русского интеллигента с «достоевщинкой». Но в одном он был, несомненно, прав: когда говорил, что ничего у него в жизни не получилось. А не получилось по простой причине: у Карамышева было сильное пристрастие к выпивке. Безвольный, бесхарактерный, он не имел в себе достаточной силы, чтобы расстаться с этой привычкой. Водка и погубила его, привела на скамью подсудимых.

Надо заметить, что Карамышев понял в конце следствия, как низко он пал. В письме из тюрьмы он писал своей жене:

«Все, что случилось со мной, — пройденный этап. Я знал, на что иду. Уклоняться от ответственности я не собираюсь. Дальнейшая моя жизнь для меня ясна и давно продумана… Адвокат мне в суде, вероятно, будет не нужен. Какой смысл защищаться, оправдываться, если виноват?..»

Да, Карамышев понял свою подлость по отношению к государству, которое дало ему все возможности жить честно, ни в чем не нуждаться, понял, какое горе причинил он своей семье. Ведь в тот год, когда его арестовали, дочь заканчивала институт, а сын должен был идти в армию. Вероятно, им было очень тяжело, больно, стыдно за своего отца. Долго, очень долго будет он с ними в разлуке.

Там же, в тюрьме, Карамышев взялся за перо, чтобы не на словах, а на деле заняться литературной работой. Он написал трактат, который озаглавил: «О некоторых пробелах в учете в строительно-монтажных организациях, оставляющих лазейку для злоупотреблений». В этом труде он использовал свой богатый «опыт». Министерство финансов внимательно ознакомилось с работой Карамышева, но сочло, что ничего нового автор не открывает. Если бы субподрядные организации регулярно и внимательно сверяли свои взаимные расчеты, Карамышеву и ему подобным никак не удалось бы спрятать концы в воду.

А вот те предложения, которые разработал для строительных организаций следователь Болдырев, столь искусно расследовавший дело о подлогах, имели несомненное значение. Подробно, со знанием предмета перечислил Болдырев мероприятия, которые, по его мнению, необходимо осуществить, чтобы такие, как Карамышев, впредь не могли заниматься темными махинациями. Он сделал это потому, что не только вскрывать, но и предупреждать преступления — обязанность следователя.

СЕРЬЕЗНОЕ ИСПЫТАНИЕ

Рано утром 9 февраля 1965 года в проходную завода «Электропульт» пришла жена рабочего-гальваника Кочергина и сказала, что муж ее со вчерашнего дня не возвращался домой.

— Кто из вас дежурил вчера? Не видели, муж мой, Сергей, выходил с завода или нет? — спрашивала она бойцов охраны. — Может быть, он остался работать в ночную смену?

— Сейчас уточним. — Начальник охраны снял телефонную трубку, повернул пальцем диск. — Гальванический участок? Кто говорит? Гальваник Римкус? Кочергин на месте? Нет? И не приходил?

Он задал еще несколько вопросов, положил трубку и повернулся к женщине:

— Нету твоего мужа на заводе. Говорят — ушел еще вчера, после окончания смены.

— Ничего не понимаю! Где же он в таком случае?

— Уж не сбежал ли от тебя муженек? — пошутил кто-то из присутствующих, но тут же осекся. По встревоженному лицу женщины было видно, что ей не до шуток. Пропал человек!

Нет, бросить жену, куда-то уехать от нее Кочергин явно не мог. Да и не было для этого никаких оснований. Супруги жили дружно. Сергей любил жену, уважал, старался во всем ей помогать по дому. И отдыхали они всегда вместе: то ходили в театр, то ездили за город. Две их дочурки посещали детский сад, и там, среди воспитателей и нянечек, Сергей Кочергин заслужил репутацию доброго, отзывчивого человека. Он охотно откликался на просьбы работников детского сада: мыл вместе с ними окна, взяв лопату, шел вскапывать землю на газонах и клумбах, а когда детский сад собирался на дачу, помогал упаковывать вещи. И все, за что ни брался Сергей, он делал легко, весело, от души.

Таким он был и на заводе. Дисциплинированный, трудолюбивый, хороший специалист. Гальванический участок, на котором работал Кочергин, производил воронение и хромирование деталей, и в том, что заказы выполнялись успешно, была заслуга, главным образом, Сергея. Как коммунист он пользовался авторитетом, был непримирим к любым неполадкам. Товарищи избрали его в цеховое партийное бюро.

И вот этот-то человек, уйдя, как всегда, на работу, не вернулся домой…

Об исчезновении Кочергина сообщили в милицию. Может быть, Кочергин попал под машину? Или ему стало плохо на улице? Всякое ведь случается в жизни. Но ни в одной из больниц Кочергина не оказалось. Не нашли его и в моргах. Тщательно перелистали все сводки происшествий, но и из них тоже ничего не узнали о судьбе пропавшего. Навели справки у родственников, знакомых. Нет, ни к кому из них Сергей не заходил, ни у кого не ночевал.

Пропал человек. Словно в воду канул.

Заявление о том, что Сергей Кочергин не вернулся домой, было сделано 9 февраля, а через три дня — 12 февраля — из канализационного люка на дворе завода извлекли что-то похожее на человеческую кость.

Дали знать милиции. Из милиции, в свою очередь, позвонили в районную прокуратуру. Там в этот день дежурным следователем была Федосеева.

— Скажите на заводе, что я немедленно буду, — ответила она, выслушав сообщение о находке в люке.

Фамилия следователя обычно никому ни о чем не говорит. Знают народного судью. Знают прокурора, адвоката. Слушают их речи на процессах. Аплодируют им. А кому известен следователь? Может быть, лишь тем, кому приходится иметь с ним дело, да и то, как правило, помимо своего желания.

Если говорить о Федосеевой, то ее фамилия в ту пору была неизвестной даже для большинства юридических работников, и главным образом потому, что стаж ее следовательской работы исчислялся всего несколькими годами. Ей нельзя было отказать в хватке при расследовании дел, но особенной сложности ее прежние дела не представляли. Близко знавшие Федосееву утверждали, что у нее много напористости, энергии, и это было действительно так.

Совсем юной девчонкой приехала она с берегов Волги в Ленинград. Это было спустя несколько лет после окончания Великой Отечественной войны, которая оставила ее без отца — он погиб на фронте. Семья была большой — семеро детей. Нина — старшая. «Что ж, доченька, поезжай, если задумала, в Ленинград, — сказала ей мать. — И тебе, надо думать, будет хорошо, и нам облегчение». Нина размышляла недолго. Взяла билет, положила в чемоданчик кое-какие необходимые вещички — и отправилась в путь.

Быстро промелькнула дорога, и вот уже поезд подкатил к перрону Московского вокзала. Нина вышла на площадь. Никто ее в Ленинграде не ждал, никто не встречал. Никаких особенных планов на будущее у девушки не было. Поступить бы куда-нибудь на работу да найти жилье — вот пока и все ее скромные планы. В городской прокуратуре требовалась истопница, и Федосеева предложила свои услуги. Там же, в одной из комнат прокуратуры, и поселилась. Кроме нее здесь жили еще две уборщицы.

По утрам Федосеева пилила и колола в подвале дрова, а потом разносила их по всем шести этажам. Тяжелая работа не смущала ее. Еще у себя дома, на Волге, она привыкла к физическому труду. Но не вечно же возиться с дровами, печками и вьюшками. Федосеевой хотелось получить образование, стать педагогом или юристом.

Последнее, пожалуй, больше всего привлекало ее. Появляясь с вязанками дров в кабинетах, где работали следователи, прокуроры и их помощники, наблюдай за ними, она все сильнее проникалась желанием стать такой же, как они.

Не знаем, догадались ли в прокуратуре о том, что молоденькая истопница стремится к знаниям, обратили ли внимание на то, что, едва лишь выпадет свободная минута, она садится за книжку, только через некоторое время ей предложили перейти на работу в канцелярию. Потом ее взяли в секретари уголовно-судебного отдела. Она поступила в вечернюю школу, а затем на юридический факультет Ленинградского университета. Окончив его в 1963 году, она получила звание юриста 3-го класса и стала следователем районной прокуратуры.

Почему мы решили рассказать подробно о Федосеевой? Потому что под влиянием некоторых книг и кинофильмов кое у кого складывается не совсем правильное представление о следователе. В их понятии следователь — это некое отрешенное от всего существо, проявляющее криминалистические способности чуть ли не с младенческих лет. Он обычно угрюм, сосредоточен, непрерывно курит и подолгу, сдвинув брови, стоит у окна, за которым синеют вечерние сумерки: так он размышляет. Конечно, размышлять следователю приходится много, в этом, в известной степени, и заключается его работа, но подолгу стоять, глядя в окно, у следователя просто нет времени. Ведь ему приходится расследовать одновременно несколько дел. Что же касается того, как становятся следователями, то происходит это по-разному. Нина Васильевна Федосеева, к примеру, стала следователем по призванию. Причем, надо заметить, ее путь к следовательскому столу в нашей стране отнюдь не является каким-то исключением.

Но вернемся к рассказу о загадочном исчезновении гальваника Кочергина.

Когда Федосеева приехала на завод, там уже находились сотрудники уголовного розыска.

— Вот, Нина Васильевна, — обратился к ней один из них, — поглядите что нашли. Человеческая кость!

— Сколько люков исследовали?

— Пока один.

— Надо проверить и все остальные.

Кто только не помогает следователю в случае необходимости! Если происшествие связано с рекой, прибегают к услугам водолазов. Если надо осмотреть карниз на последнем этаже или крышу дома, вызывают пожарных с их длинными лестницами.

А здесь требовалось проверить, нет ли еще чего в люках. Это тоже дело пожарных: у них для этого есть багры и черпаки.

Вызванные на завод пожарные начали проверять люк за люком. Поиски велись главным образом возле гальванического участка, который расположен вдали от остальных цехов. На этом конце двора пустынно и малоосвещенно.

Когда стемнело, пришлось протянуть сюда провода, зажечь переносные лампы. Двор осветился, как при киносъемке.

— Нет, Нина Васильевна, больше ничего не обнаруживается, — говорили пожарные.

Но Федосеева чувствовала, что поиски прекращать нельзя.

И действительно, когда казалось, что уже больше ничего не удастся найти, что-то забелело в черпаке. Федосеева нагнулась и увидела: опять человеческие кости!

Всего было найдено девять небольших костей и довольно значительное количество мелких осколков. Но можно ли восстановить по ним скелет человека и доказать, что они принадлежат именно Кочергину? Присутствовавший при поисках судебно-медицинский эксперт лишь покачал головой: «К сожалению, этого мы сделать не сможем — слишком мало данных». Тогда Федосеева сказала: «В таком случае продолжим поиски».

И снова, сменяя друг друга, пожарные принялись шарить в люках черпаками и «кошками». Шел уже шестой час поисков. Ушла с завода вечерняя смена, погасли огни в цехах, а Федосеева не отходила от люков.

Нет, Федосеева не зря проявила такой интерес к подземным колодцам. Первые смутные предположения не обманули ее. Настойчивость следователя была вознаграждена новыми находками. Из одного люка вытащили пальто и ботинок, из другого — зубной протез.

Пальто и ботинок явно принадлежали Кочергину. Ну, а протез?

Спросили жену Сергея. Она сказала: «Да, у мужа был протез. Он его заказывал несколько лет назад». — «В какой поликлинике?» — «Кажется, в четвертой стоматологической». Федосеева немедленно поехала в эту поликлинику и попросила найти лечебную карточку Кочергина. Оказалось, что сделать это не так-то просто. Карточка в архиве, а весь архив — почти три тысячи документов — связан в пачки и подготовлен к уничтожению. В какой пачке находится карточка Кочергина — сказать трудно. Приди следователь двумя-тремя днями позже — он бы вообще ничего не обнаружил.

Нина Васильевна попросила выделить ей двух помощников и вместе с ними принялась отыскивать в груде документов карточку Кочергина. Методически, листок за листком, разбирали они весь архив и, наконец, нашли то, что искали. Это случилось на третий день. Лечебную карточку Кочергина вместе с кусочком протеза, извлеченным из люка, Федосеева отправила на экспертизу. Специалисты-стоматологи ознакомились с лечебной карточкой, осмотрели протез и заявили: это протез Кочергина.

Теперь уже не было больше сомнений, что Кочергин убит.

Но кто это сделал? Каким способом?

Федосеева обратила внимание на то, что кости, найденные в люке, были очень хрупкими. Они ломались даже от легкого сдавливания пальцами. Это было странно. Не менее странным казалось и другое: отсутствие остальных костей. И куда делись мягкие ткани трупа?

Если бы Федосеева вела расследование обстоятельств трагической смерти Кочергина в одиночку, она, при всей своей настойчивости, энергии, проницательности, вряд ли нашла бы, по крайней мере быстро, ответ на заинтересовавший ее вопрос. Но в наши дни на помощь следователю приходит наука. Федосеева снова обратилась к ученым-экспертам, и те ответили, почему кости такие хрупкие. По их мнению, здесь не обошлось без действия разрушительного раствора. Они даже сказали какого: щелочи. Этим раствором и пользовался преступник для уничтожения следов преступления.

Кто же мог совершить такое?

И тут всплыла фамилия: Римкус.

Если о Кочергине на заводе говорилось только хорошее, то о его напарнике — гальванике Римкусе отзывы были самые отрицательные. Этот человек являлся полной противоположностью Кочергину. Лодырь, пьяница. К тому же нечист на руку. Несколько раз его уличали в краже заводского имущества. Но особенно притягивал Римкуса спирт, используемый для нужд производства. Он его похищал систематически.

И в быту Римкус был аморальной личностью. Жена вынуждена была развестись с ним: невмоготу стало ей жить с таким пьяницей. Римкус остался со старухой матерью. Для этого человека не было ничего святого. Он и к матери относился скверно, бил ее, не давал ей денег на питание, так как всю свою получку тратил на водку. Мать долго терпела, а потом тоже не выдержала: подала на сына в суд, взыскала с него алименты, чтобы хоть таким путем получать средства на существование.

Кочергин, как коммунист, как член цехового партийного бюро, не мог не осуждать поведение своего напарника. «Да брось ты пить, — не раз убеждал он по-хорошему Римкуса, — кончай с воровством. Пойми, что жить так, как ты живешь, просто недопустимо». Римкус на словах соглашался с Кочергиным, но пить не бросал и к народному добру продолжал тянуть руку, Терпение Кочергина иссякло. Он понял, что с воришкой, забулдыгой, коль тот ничему не внемлет, надо разговаривать по-другому, перестать с ним нянчиться, строго призвать к порядку.

Когда в цехе произошла очередная кража, причем, как было установлено, преступник проник в цех через окно, которое разбил, Кочергин, не колеблясь, заявил, что это наверняка сделал не кто иной, как Римкус, Иначе откуда у него на руках свежие порезы? Ясно, порезался, когда разбивал окно.

«А будешь продолжать красть заводской спирт, заявлю об этом куда надо», — пригрозил он Римкусу.

Римкус испугался: он знал, что Кочергин слов на ветер не бросает. Сказал, что заявит, — так и сделает. И он затаил на Кочергина злобу.

Следователю удалось установить, что в тот день, когда Кочергин исчез, Римкус приходил в упаковочную мастерскую за топором. Зачем ему понадобился топор, что он им делал? Федосеева потребовала показать ей топор и обнаружила, что он был вымыт серной кислотой. Для чего? Она еще раз тщательно осмотрела топор и нашла на нем следы крови.

После этого она стала искать, нет ли следов крови и в помещении гальванической мастерской. Можно было только поразиться, с какой настойчивостью и упорством она это делала. Федосеева осматривала стены, шкафчики, полки, столы, табуретки, кувалды, молотки. Приподнимала плитки, которыми выложен пол.

Следы крови Федосеева нашла на ломике, почему-то спрятанном в кадку. Такие же следы оказались и на резиновом коврике, лежавшем на полу. После этого Нина Васильевна принялась за осмотр гальванических ванн. Их на участке было семь. Федосеева потребовала, чтобы все они были отключены и освобождены от раствора. В первой, второй, третьей, шестой и седьмой ваннах она ничего не обнаружила. А вот в четвертой и пятой отыскала мельчайшие остатки костей. Затем Федосеева распорядилась, чтобы каждая ванна была снята со своего основания. За одной из них она нашла обгоревший кусочек почтовой открытки со штемпелем города Бузулука, где жили родственники Кочергина. Кто сжег эту открытку и для чего?

Так кропотливо, по мелочам, собирал следователь улики. Он походил на человека, пролагающего путь сквозь дремучие лесные дебри. Трудно, но каждый новый шаг является шагом вперед. И вот уже вдали чуть брезжит свет истины.

Очень существенным оказалось сообщение одной из работниц заводской охраны. Она пришла к следователю и рассказала, что на другой день после исчезновения Кочергина Римкус, против своего обыкновения, явился на работу на сорок пять минут раньше. Это показалось ей подозрительным. Зная, что Римкус нечист на руку, она попросила другую работницу охраны посмотреть, что он делает. Та заглянула на гальванический участок и увидела, что Римкус моет пол, поливая его из шланга. Он был сосредоточен, и не заметил, что за ним следят. В это же утро видели Римкуса и возле люка, крышка которого была почему-то открыта.

Для чего понадобилось Римкусу мыть рано утром пол? Очевидно, чтобы уничтожить следы крови? И что он делал возле люка? Уж не бросал ли туда остатки костей Кочергина?

Во всяком случае данных у следователя было уже достаточно, чтобы произвести обыск на квартире у Римкуса. Обыскали всю комнату и в чемодане нашли часы. Сличили их номер с номером, обозначенным на паспорте часов, купленных в свое время Кочергиным, и сохранившемся у его жены. Номера совпали. Это были часы Кочергина.

Круг замкнулся. Следователь взял Римкуса под стражу.

И вот — допрос. Психологический поединок двух людей. Федосеева перечисляет улику за уликой. Она обвиняет Римкуса в убийстве Кочергина. Неопровержимых доказательств более чем достаточно. Тут и следы крови, найденные на топоре, на ломике, на резиновом коврике, и часы Кочергина, оказавшиеся у Римкуса в чемодане, и показания работников заводской охраны. Что вы на все это скажете, Римкус?

И Римкус под тяжестью собранных следователем улик вынужден сознаться: да, он убил Кочергина.

— Расскажите, как все произошло, — требует следователь.

А произошло это вот как. После окончания смены, когда гальваники скинули с себя порыжевшие от кислоты комбинезоны, резиновые сапоги и перчатки, в которых обычно работали, Римкус взял ломик, незаметно подошел сзади к мывшемуся Кочергину и ударил его по голове. Кочергин упал. Римкус нагнулся к нему и увидел, что Кочергин мертв. Тогда он вынул из его кармана деньги, снял с руки часы…

В помещении было тихо, как в склепе. Ни один звук не доносился до гальванического участка, находящегося в стороне от остальных цехов. И, может быть, поэтому особенно оглушительно гремела струя воды, лившаяся из водопроводного крана, под которым только что мылся Кочергин. Римкус подошел к крану и плотно его закрыл.

Чтобы уничтожить следы преступления, Римкус решил растворить труп Кочергина в гальванической ванне, наполненной щелочью. Поскольку труп целиком в ванну не входил, Римкус запер помещение на замок, пошел в упаковочный цех и попросил топор, сказав, что он нужен ему, чтобы открыть бочку. После этого вернулся на участок, расчленил труп и погрузил в ванну. Ванну закрыл деревянной крышкой, вымыл в серной кислоте топор, ломик, смыл следы крови с пола и ушел домой. Он делал все не спеша, с полным спокойствием, Ключ от помещения убийца унес с собой.

Утром 9 февраля Римкус пришел на работу пораньше, поднял крышку с ванны, увидел, что труп растворился полностью, остатки костей выбросил в один люк, одежду в другой, еще раз как следует промыл пол, а, документы Кочергина, находившиеся в кармане пиджака, сжег в пепельнице. Маленький обгоревший кусочек открытки залетел за одну из ванн, но Римкус не заметил этого. И этот найденный следователем клочок со штемпелем города Бузулука подтверждал, что Римкус говорит правду.

— Скажите, меня расстреляют? — первым делом задал вопрос преступник, закончив рассказ.

Сдерживая вполне понятное негодование, Федосеева промолчала. Затем спросила:

— Почему вы совершили преступление? Что вас толкнуло на это?

— Боялся, что Сергей меня выдаст, — угрюмо произнес Римкус. — К тому же в этот день выдавали зарплату. У Кочергина были деньги, а я свою получку пропил еще заранее, жил на долги…

Правда, спустя несколько дней Римкус начал выкручиваться, пытался смягчить мотивы преступления. Он сводил их к случайно возникшему между ним и Кочергиным скандалу. Дескать, получив зарплату, он, Римкус, пошел в магазин, купил маленькую бутылку водки, триста граммов колбасы, принес на завод, и вместе с Кочергиным они выпили. Кочергин опьянел, стал ругать Римкуса, угрожать, а затем ударил его. Римкус «психанул», схватил ломик и стукнул Кочергина. Убивать своего напарника он, по его словам, не хотел. Но получилось так, что удар пришелся по голове. Кочергин упал, один раз дернулся, вздохнул и больше признаков жизни не подавал…

Выслушав Римкуса, Федосеева решила произвести следственный эксперимент. Для этого она вышла из проходной завода и быстрым шагом направилась в магазин, в котором Римкус будто бы покупал водку и колбасу. Подошла к кассе, потом к одному прилавку, к другому, постояла около них ровно столько, сколько требуется для того, чтобы продавцы могли взять чеки, отпустить вино, нарезать, взвесить, завернуть в бумагу триста граммов колбасы, и тем же шагом вернулась обратно на завод.

Оказалось: чтобы сделать покупки, надо было затратить совсем не такое количество времени, какое якобы — по его словам — затратил Римкус. Да никто на заводе и не видел, чтобы он выходил в тот день из проходной до окончания работы. Вся его версия о случайном, непреднамеренном, убийстве Кочергина была ложью, попыткой спасти свою жизнь. Федосеева разоблачила его и в этой лжи.

Суд приговорил Римкуса к расстрелу.

А все материалы, связанные с расследованием дела, были переданы в криминалистический кабинет городской прокуратуры, где проходят обучение юристы. Передали их не для того, чтобы лишний раз подчеркнуть: вот, мол, какие бывают на свете преступления, — а исключительно с научно-педагогической целью. Чтобы показать на этом примере, как настойчиво, не отступая ни на шаг, должен пробиваться к истине советский следователь.

ЧЕРВЬ СТЯЖАТЕЛЬСТВА

«Прошу обратить внимание на то, что директор комбината «Трудпром» № 3 Ильин живет не по средствам. Считаю, что неплохо будет, если органы расследования поинтересуются, откуда этот человек берет деньги. Все ли у него обстоит в порядке на службе?»

«Прошу принять меры к директору комбината «Трудпром» № 3 Ильину. Он вымогает взятки со своих подчиненных, а если их ему не дают, придирается к людям и увольняет с работы: то якобы за прогул, то якобы за пьянство, которых на самом деле нет».

Таких писем, адресованных следственным органам, было несколько. Подписей они не имели. Обычно анонимки не расследуют: их без проверки отправляют в архив. Но на этот раз в милиции и прокуратуре ими заинтересовались. Чувствовалось, что каждое из них — «вопль души». Наверное, совсем невмоготу стало людям, если они решили обратиться за помощью хотя бы таким путем, не называя себя. Видно, боялись, что начальник — бессовестный вымогатель — станет им мстить.

Проверку поручили следователю районной прокуратуры Ольге Беленькой. Товарищи по работе выразили ей по этому поводу свое полушутливое сочувствие. Ведь речь шла о взятках, а юристы знают: нет ничего сложнее для следствия, чем дело о взятке. По нашим законам за взятку одинаково несут ответственность и тот, кто ее берет, и тот, кто дает. Иными словами: преступление это, как некий плод, состоит из двух половинок, которые вместе представляют собой единое целое, — плод, произрастающий на гнилой почве. Не свидетель сидит перед следователем, давая показания по делу, а такой же преступник — взяткодатель. Вот почему и тот, кто берет взятку, и тот, кто дает ее, предпочитают хранить молчание, тщательно укрываться от взора правосудия. Чтобы разоблачить как одного, так и другого, требуется немало усилий.

Беленькая привлекла себе на помощь сотрудников ОБХСС. Они установили, что директор комбината «Трудпром» № 3 действительно живет не по средствам.

Размах у Ильина был широкий. Прежние рамки семейной жизни стали для него тесными. «Мне мало иметь одну жену, — говорил он приятелям в минуты откровенности. — По своим духовным запросам я должен иметь две жены». И верно, через некоторое время Ильин завел вторую жену, взял ее на свое иждивение, хотя не оставил и первую. Так и жили — первая жена со своей матерью и вторая — на одну зарплату Павла Ильича, которая составляла 150 рублей в месяц.

На эту зарплату директор комбината ежегодно приобретал для себя и для новой жены путевки в санатории и дома отдыха. Захотелось второй супруге иметь собственную дачу — Ильин тут же исполнил ее желание: купил дом с садовым участком, правда, не на Карельском перешейке, а в менее шикарном месте — на Пороховых. Что уж там говорить о более скромных подарках! Их Павел Ильич делал не моргнув глазом. Захотела молодая супруга надеть на шею драгоценное ожерелье — пожалуйста: Павел Ильич купил ей бусы из чистейшего аквамарина, тут же выложив за них более двухсот рублей.

Понятно, не зарплата шла на все эти приобретения — ее попросту бы не хватило. Значит, Ильин имел какие-то другие доходы. Это давало возможность предположить: авторы анонимных писем правы — директор комбината «Трудпром» № 3 действительно берет взятки. «Где расход не по труду, там мошенник на виду» — гласит русская пословица.

В ведении Ильина находились гардеробы ресторанов, кафе, парикмахерских. Их обслуживали инвалиды. Время от времени Ильин совершал обход своих владений. Когда в новом нейлоновом плаще, в дорогой серой шляпе он входил солидным шагом в кафе «Север» или в ресторан «Москва», между его подчиненными проносился тревожный шепоток: «Хозяин пришел!»

А он и в самом деле чувствовал себя хозяином. Соответственно и держался. Захочет — направит гардеробщика на хорошее, «доходное» место, где клиент солидный, щедрый на чаевые. Не захочет — переведет туда, где не будет никаких чаевых, одна зарплата, что некоторых работников гардероба совсем не устраивало. Все вопросы, связанные с кадрами, с их расстановкой, Ильин взял в свои руки. Ни его заместитель, ни отдел кадров ничего не решали.

Порядок у Ильина был такой: хочешь местечко повыгоднее — «подмажь» директора. Приди к нему в кабинет, вежливенько поздоровайся и оставь в его ладони мзду. Рукопожатье Ильина обходилось недешево: кому в пять, кому в десять, а кому и в пятнадцать рублей, в зависимости от места, на котором работал гардеробщик. Ощутив в своей руке приятно похрустывающую бумажку, директор делался ласковым, любезным: не руководитель учреждения — отец родной. А вот тот, кто «забывал» зайти к нему в кабинет с «благодарностью», получал недвусмысленное предупреждение. Директор сам приходил к такому в день получки. Павел Ильич терпеть не мог «неблагодарности». Для забывчивых это нередко кончалось увольнением.

Подобное бессовестное вымогательство продолжалось ни много ни мало десять лет. Ильин обнаглел до того, что начал брать взятки даже вещами. Гардеробщику Иванову он намекнул, что не прочь был бы получить электрощетку. Иванов перечить не стал. Поехал домой, взял деньги, пошел в Гостиный двор, купил электрощетку «Ветерок» и вручил ее директору. В следующий раз он преподнес ему два торта из «Севера». Сам выбирал, чтобы выглядели позаманчивее, чтобы были на них и шоколад, и марципаны, и розы из крема.

Когда у Иванова однажды не оказалось денег, чтобы дать их директору, Ильин предложил ему написать заявление с просьбой об оказании материальной помощи и полученную сумму отдать ему, Ильину. Иванов так и сделал: получил 25 рублей и отнес их директору. Так же поступил и гардеробщик Жегун: получил ссуду — десять рублей и пять из них вручил Ильину.

Обо всем этом рассказали Беленькой сами гардеробщики. У следователя не было оснований им не верить. Да и зачем было этим людям говорить неправду, возводить напраслину на Ильина? И все-таки показания, как и в каждом случае, когда ведется расследование, требовали подтверждения. Надо было уличить взяточника на месте, поймать его с поличным. Иными словами: следовало зафиксировать факт получения им денег.

Беленькая приняла единственно правильное в подобной ситуации решение. Уточнив, какого числа выдается в «Трудпроме» № 3 заработная плата, она поехала в банк и там, в присутствии понятых, сделала на всех денежных знаках, которые предназначались для выдачи работникам комбината, пометки особым составом. При этом она рассуждала так: если Ильин с каждой получки берет поборы, то, значит, и в этот раз он получит мзду. А если так, то у него должно оказаться денег больше, чем он получит законным путем. На всех этих купюрах будут пометки, которые и позволят уличить его в получении взяток.

…День выдачи зарплаты на комбинате. Работники подходят к столу кассира, расписываются в ведомости. Получает деньги и Ильин — 69 рублей. Потом он удаляется к себе в кабинет. К нему заходит кто-то из гардеробщиков, затем другой, третий… А под вечер к директору «Трудпрома» № 3 является еще один посетитель — следователь районной прокуратуры. Его сопровождают понятые. Беленькая производит тщательный обыск в служебном кабинете Ильина, потом у него на квартире. Все изъятые при обыске деньги отсылаются на экспертизу в научно-техническую лабораторию. Там каждая купюра освещается определенными лучами. В результате пометки выявляются. Таких купюр немало — 232 рубля. А ведь Ильин получил по ведомости только 69. Откуда же появились у него остальные?

Беленькая считает, что Ильина уже можно взять под стражу. Прокурор дает санкцию. Директор комбината еще не знает, что в руках следователя есть неопровержимые доказательства его виновности. О, как негодует, как возмущается Павел Ильич, когда ему предъявляют постановление об аресте. «Дайте мне только выйти, я вам всем покажу, вы ответите у меня за произвол!» — угрожает он.

В то же время, сидя в камере следственной тюрьмы, Ильин пишет письма и пытается переправить их жене. Это для него очень важно. В письмах содержатся замаскированные инструкции о том, как надо ей и всем остальным членам семьи вести себя на допросах, что отвечать.

«Родная женушка! — пишет Ильин. — Привет от меня Люсеньке, и не забудь ей сказать о 250 рублях, которые она оставила в шкафу и которые мы с тобой взяли, и еще напомни ей, чтобы она не забыла сказать, что кое в чем нам помогала материально. Да, пусть она скажет также о туфлях, которые я хотел ей купить и поэтому взял с собой из дома 60 рублей, о чем я тебя не поставил в известность. Люся или Саша должны будут напомнить следователю, а также в суде, что садовый участок они приобрели на свои деньги. Теперь о себе. Я здоров, сыт, делаю каждый день зарядку. Целую, любящий твой супруг».

Павел Ильич хотя и выражает негодование, но в то же время не может не отдать должное следователю Беленькой. «Сразу видно — тонкий психолог», — доверительно сообщает он в письме жене. Вскоре ему приходится убедиться, что Беленькая не только тонкий психолог, но и опытный криминалист.

— Итак, Павел Ильич, — сказала Беленькая на очередном допросе, — вы получили в день выдачи зарплаты шестьдесят девять рублей. Однако в вашем письменном столе оказалось еще шестьдесят рублей: они лежали под книгой. Помните? Что это за деньги? Откуда они?

— Эти деньги не мои, они принадлежат дочери жены, — не моргнув глазом, ответил Ильин. — Люсенька дала их мне, чтобы я купил ей туфли. Молодая женщина, естественно, хочет одеться получше. А на остальную сумму я должен был приобрести садовый инструмент.

— А те деньги, что оказались у вас дома?

— Тоже Люсины.

— Не крутите, Ильин, — не выдержав, резко сказала Беленькая, которую возмутила эта явная ложь. — У нас есть неопровержимые доказательства, что вы говорите неправду, — уже спокойным тоном продолжала она. — Вот, глядите!

Щелкнул замок портфеля — и на столе появился фотоснимок, сделанный научно-технической лабораторией. Точнее, это был целый ряд фотоснимков, склеенных воедино, так что получилась одна большая таблица. На ней отчетливо виднелись деньги, бумажные купюры на общую сумму 232 рубля.

— На всех этих купюрах имеются пометки, — продолжала Беленькая. — Они были сделаны мною накануне выдачи зарплаты. Специально для вас, Павел Ильич, для того, чтобы уличить вас в получении взяток, в подлости, в стяжательстве. Зарплата выдавалась одиннадцатого числа, и в тот же день у вас появились эти деньги. Шестьдесят девять рублей — ваша зарплата, все же остальное — это взятки, полученные от гардеробщиков. Признаётесь?

Да, больше врать Ильин не мог. Он был изобличен, приперт к стене фактами, имевшимися в руках у следователя. И ему ничего не оставалось, как опустить голову.

— Вы ловко сработали, — глухо промолвил он, — я этого никак не ожидал. Конечно, эти деньги не мои, а моих подчиненных, гардеробщиков. Очередная «подать».

— Сколько вы получили за все это время денег? — спросила Беленькая.

— Около десяти тысяч рублей.

Беленькая могла бы сказать взяточнику, что у нее есть и другие улики против него. В частности, при обыске в квартире Ильина она нашла клочки писем, полученных директором комбината от старого гардеробщика Киршенбаума. Беленькая восстановила эти письма и прочла. Из них она узнала, что Киршенбаум тяжело заболел, оказался без работы и без средств и ему ничего не оставалось, как просить, чтобы Ильин вернул ему деньги, которые когда-то получил с него.

Беленькая отыскала старика, пригласила его в прокуратуру. Киршенбаум подтвердил, что систематически передавал Ильину часть денег, которые получал, работая в гардеробе.

— Начиная с пятьдесят шестого года Ильин ежемесячно получал от меня по двадцать рублей. Это настоящий кровосос. Попробовали бы вы ему не дать денег. Вы бы горько наплакались.

Вот в какого наглеца превратился Павел Ильич, бывший директор комбината «Трудпром» № 3. А ведь когда-то, до войны, он был честным, порядочным человеком. Честно, добросовестно трудился он и после войны. Но продолжалось это недолго. Вскоре сбился Павел Ильич с правильного пути. Завелся в нем червь стяжательства. Чтобы иметь лишние деньги и вкушать «радости жизни», Ильин не останавливался ни перед чем.

Как руководитель комбината «Трудпром» № 3, он должен был вести непримиримую борьбу против отвратительной привычки некоторых гардеробщиков брать чаевые. Вместо этого Ильин сам протягивал руку за взяткой, заставляя тем самым подчиненных еще усерднее выпрашивать подачки у тех, кого они обслуживали, — посетителей ресторанов, кафе, парикмахерских. Им нужно было ублаготворить своего «хозяина», не навлечь на себя его гнев. Но не только чаевые брал Павел Ильич. Он отнимал у людей даже то, что они зарабатывали честно. «Деньги не пахнут», — цинично заявлял он.

Беря взятки, Ильин разлагал коллектив, ронял авторитет руководителя советского учреждения. По существу, он совершил преступление против Советской власти, против всего нашего общества, в котором взаимоотношения между людьми, между начальником и подчиненными, строятся на деловой основе, на уважении друг к другу, сплоченности. Ильин же с помощью бесстыдного вымогательства, денежных поборов оказывал лишь развращающее влияние на людей.

Вот до какого морального падения может порой дойти человек!

ПРЕДЕЛ САМООБОРОНЫ

Самооборона — это ситуация, при которой человек вынужден защищать себя или других от нападения бандита или хулигана. Где ее предел? Это, пожалуй, один из наиболее сложных для следственного работника вопросов. По этому поводу много спорили и еще спорят иногда юристы. Не так давно считалось, что средства отражения не должны превышать средств нападения. Выходило, что если двое здоровых детин избивают одного кулаками и ногами, то обороняющийся может применять для отражения только кулаки и ноги. Ничего больше! И упаси боже пустить в ход, скажем, палку или нож, пусть даже тебе угрожает смертельная опасность. Из-за этого происходило много недоразумений. Бывало, что на скамью подсудимых попадал не преступник, а человек, вся вина которого состояла в том, что он от этого преступника оборонялся.

Время внесло поправку в понятие о самообороне. Человек имеет на нее право — так решили теперь советские юристы. Правда, существует известный предел. Как же его определить? Где та грань между допустимостью необходимой обороны и ее превышением? Вот задача, которая подчас потруднее, чем любая шахматная, и решать ее приходится прежде всего следователю.

Еще Достоевский сказал:

«Всякое преступление, как только случается в действительности, тотчас же обращается в частный случай, совершенно не похожий ни на что прежнее, на все юридические формы и правила».

С одним таким случаем следственным работникам Ленинграда пришлось столкнуться несколько лет назад. Происшествие, о котором пойдет речь, произошло на Васильевском острове.

В один из ноябрьских вечеров на тихой Кожевенной линии раздались два выстрела. И тотчас же вслед за ними последовал телефонный звонок в милицию:

— Муж убил неизвестного человека. Приезжайте быстрее вместе со скорой помощью, — взволнованно сообщил женский голос.

Была непогода. Ветер раскачивал подвесные фонари, и от этого по неширокому дворику одного из домов на Кожевенной линии, куда приехали следователь и врачи, перебегали тревожные тени. На нижних ступенях лестницы, ведущей в небольшой двухэтажный домик, лежал труп мужчины. Человек был убит выстрелом из охотничьего ружья. В кармане его пиджака следователь обнаружил документы, из которых узнал, что убитый — А. Г. Флидлер, житель поселка Вырица, работавший заливщиком цистерн на железной дороге. Как он попал сюда и для чего — это еще предстояло выяснить. Пока же следователь занялся убийцей.

Ему не пришлось тратить время и силы на его поиски. Убийца и не думал скрываться. Наоборот, он сам попросил жену вызвать милицию, следователя, отдал ружье, из которого был сделан роковой выстрел, и теперь подробно рассказывал о том, что произошло. Оставалось только проверить, правильны ли его объяснения.

Вот что сказал убийца следователю:

— Меня зовут Андрей Петрович Петров. Я, моя жена и двое детей занимаем в доме квартиру, в остальной части здания — учреждение. Поэтому двор обнесен забором, а калитка всегда на замке. Посторонним вход сюда строго запрещен. Я уже спал, а жена укладывала детей, когда неожиданно послышался сильный стук в калитку. Я проснулся, оделся и пошел узнать, в чем дело. Незнакомый голос произнес: «А ну-ка, открывай!» Полагая, что это пришли работники, обслуживающие учреждение, я открыл калитку. Передо мной стоял неизвестный человек. Он обругал меня и начал на меня наступать. Я попятился. Он продолжал теснить меня. На улице было темно. Боясь, что он не один, я побежал в дом и схватил охотничье ружье. Вооружившись, я велел незнакомцу уйти. Тот не подчинился. Тогда я дал предупредительный выстрел вверх. Пулей разбило стекло в лестничном окне. Одновременно жена позвонила на ближний сторожевой пост и попросила у дежурного помощи. Полагая, что после моего выстрела непрошеный гость удалился, я через некоторое время пошел на двор, чтобы посмотреть, все ли в порядке, и закрыть калитку, в которой оставались ключи. Но только я сделал несколько шагов по лестнице, как неизвестный, притаившийся, оказывается, за дверью, кинулся к пожарному щиту и уже протянул было руку к лому, чтобы броситься с ним на меня. Я выстрелил в него и, как видите, убил…

Единственным свидетелем всей этой трагической истории, случившейся хмурым ноябрьским вечером, была жена Петрова. Плача, она подтвердила, что произошло все именно так, как рассказывает муж.

— Что же теперь будет? Его арестуют? — допытывалась она.

— Я никого не хотел убивать, — твердил Петров. — Я только оборонялся.

По всему было видно, что это так. Но тут на первый план выступил тот самый каверзный вопрос, по поводу которого в свое время ломали головы юристы: превысил ли Петров предел обороны и подлежит ли осуждению, или его действия были оправданны?

Сложный вопрос, не правда ли? Как же его решить? Ведь это не просто безобидная шахматная задача. В руках следователя судьба человека, который стал убийцей.

И следователь начал решать эту задачу.

Прежде всего он уточнил, в каком положении лежал труп Флидлера. Выяснилось, что в самой непосредственной близости от пожарного щита. Положение туловища, рук свидетельствовало о том, что Флидлер действительно пытался схватить со щита топор или лом.

Итак, первый шаг к установлению истины был сделан. Теперь надо было сделать второй. Петров заявил, что произвел два выстрела из ружья — предупредительный и другой, роковой. Так ли это? Может быть, он сразу, с первого же выстрела, убил Флидлера? Тогда это должно считаться расправой, а не самообороной.

На лестнице следователь обнаружил две пустые гильзы. Но это еще ничего не доказывало. Как установить, что Флидлер был убит именно вторым выстрелом?

Свое веское слово по этому поводу должна была сказать судебно-баллистическая экспертиза.

Эксперт в наши дни — первый помощник следователя, его правая рука. Экспертиза дает медицинские, биологические, химические и разные другие заключения. Она словно лучом освещает самые темные, глухие и таинственные «закоулки» преступления, помогая следователю выбраться из тупика, в который он подчас попадает. Баллистическая экспертиза, например, исследует все, что относится к огнестрельному оружию.

По делу об убийстве на Кожевенной линии экспертам были заданы два вопроса: с какого расстояния был произведен предполагаемый первый выстрел — в лестничное окно, и каким по счету является выстрел, которым был убит человек, — первым или вторым?

Эксперты осмотрели оконную раму со следами выстрела. Исследовав ее, они пришли к выводу, что выстрел был произведен с расстояния около двух метров. Что же касается второго вопроса, то эксперты сначала были в затруднении. Сказать, какой по счету выстрел был сделан по раме, они не могли. Тогда на экспертизу отправили две рубашки, снятые с убитого: верхнюю, белую, и нижнюю, красную. Исследовав разрывы ткани, по характеру повреждений, причиненных пулей, специалисты дали заключение, что Флидлер был убит второй пулей. «Выстрел по раме, — сказали они, — является первым, иными словами — предупредительным».

Допросили дежурного, который стоял в ту ночь на сторожевом посту. Он сообщил, что действительно к нему звонила жена Петрова, просила о помощи. Таким образом, и это показание Петрова нашло подтверждение.

Оставалось выяснить, зачем понадобилось Флидлеру являться поздно вечером в дом, что он замыслил.

Петрову цель его прихода была неизвестна.

Следователь Борис Павлович Дубейковский установил, что в тот злополучный день Флидлер был свободен от работы. Было около двух часов дня, когда он приехал в Ленинград из Вырицы, получил зарплату и пошел выпивать вместе с приятелем Лебедевым. Пили сперва в буфете, в закусочной, а потом Флидлер, расставшись с Лебедевым, пошел по знакомым. К кому бы он ни заходил, его везде угощали. К вечеру он уже еле держался на ногах, но все еще продолжал пить.

В таком состоянии Флидлер попал на Кожевенную линию. Ему было все равно куда идти. И он стал ломиться в первую попавшуюся калитку дома. Петров — человек больной, инвалид второй группы. Выпроводить молодого, здорового парня, к тому же одурманенного водкой, ему было не под силу. А хулиган угрожал расправой. Дом, где все это происходило, изолирован от других зданий, никого, кроме Петрова, его жены и двух маленьких детей, в тот момент там не было. Никто не мог прийти им на помощь. Вот почему Петров был вправе применить ружье, вот почему, когда рассвирепевший хулиган пытался схватить лом, он выстрелил в него. Петров защищал себя, своих близких, наконец, учреждение, которое охранял. Нет, он не допустил превышения предела обороны — таков был вывод. С ним согласился прокурор, и Дубейковский вынес постановление: «Уголовное преследование в отношении Петрова из-за отсутствия состава преступления прекратить».

А вот как обернулось другое подобное же дело.

Белой ночью по Московскому проспекту шли две девушки и юноша — комсомолец Балабекян. Они возвращались из Дома культуры с танцев. Лето. Теплый воздух. Яркие ковры цветников на площади у Московских ворот. «Прозрачный сумрак, блеск безлунный». Июнь — чудесная пора в Ленинграде. Хочется гулять по ночным безлюдным улицам, читать стихи, особенно если тебе нет еще и двадцати и ты думаешь, что жизнь состоит из одних только улыбок. Скажи девушкам и их спутнику, что настроение всех троих будет через несколько минут омрачено, они бы ни за что не поверили.

И тем не менее это случилось. К девушкам пристали два пьяных хулигана — Маркелов и Дойлидов. «Отдай нам девчонок!» — потребовали они от Балабекяна.

Согласитесь сами, будет ли вам приятно, если налитые водкой, потерявшие способность нормально мыслить и рассуждать, хулиганы вдруг пересекут ваш путь и с угрозами и бранью начнут вас преследовать? Не желая связываться с ними, Балабекян вместе с девушками перешел на другую сторону. Но наглецы не отставали. «Оставьте меня в покое и не трогайте девушек», — попросил Балабекян. «Ты, кажется, слышал? Отдай нам девчонок!» — повторил, уже злясь и брызжа слюной, Маркелов. «Да что ты разговариваешь с этим!..» — крикнул Дойлидов, и на Балабекяна посыпались удары…

Юноша вырвался, но далеко не убежал. Он не мог этого сделать, чтобы не оставить в беде своих подруг. «А, ты все еще здесь?» — зарычали бандиты и снова кинулись на Балабекяна. Защищая свою жизнь, Балабекян достал имевшийся у него перочинный нож и ранил одного из нападавших. Это был Дойлидов. Он упал. Как только Маркелов увидел это, он тут же трусливо убежал…

От сильной потери крови Дойлидов умер.

Свидетели случившегося — девушки — по достоинству оценили поведение Балабекяна:

— Он вел себя как рыцарь. Не бросил нас, не оставил одних, проявил мужество…

Иначе отнесся к происшедшему следователь. Это был молодой, еще не очень опытный юридический работник. На институтской скамье он твердо усвоил одно: средства отражения не должны превышать средств нападения. На этом основании он решил, что Балабекян превысил предел необходимой обороны: обороняясь, он пустил в ход нож!

Кое-кто доказывал следователю, что Балабекян и не мог поступить иначе: нападающих-то было двое! Напрасно! Молодой, не в меру горячий юрист остался при своем убеждении. Поэтому наряду с Маркеловым, в вине которого не было никакого сомнения, он привлек к уголовной ответственности и Балабекяна. Так на скамье подсудимых очутились двое: хулиган и юноша, вся «вина» которого заключалась лишь в тем, что он защищался от хулиганов. На столе перед судьями лежало вещественное доказательство: перочинный нож с двумя лезвиями, темно-желтой пластмассовой ручкой и металлическим кольцом. Тот, что пустил в ход Балабекян.

Все симпатии судьи и народных заседателей были на стороне этого стройного, высокого юноши с густой копной черных волос. Но в то же время они, как и следователь, все время помнили о том, что существует предел необходимой обороны. На этом основании они приговорили Балабекяна к лишению свободы.

Но приговор, вынесенный судом, еще вовсе не означал, что судьба Балабекяна решена. Над одной судебной инстанцией есть, как известно, другая, высшая. Существуют органы прокуратуры, которые, в свою очередь, надзирают за действиями судов. Прокурор счел приговор в отношении Балабекяна несправедливым и опротестовал его. Он доказал, что жизни юноши в тот момент, когда он отражал нападение хулиганов, угрожала реальная опасность. А главное — он защищал не только себя, но и двух девушек. Вот почему Балабекян был вправе воспользоваться любым средством, чтобы оградить себя и своих подруг от хулиганов. Так он и сделал. Разве можно его за это наказывать?

С этим протестом прокурора согласилась и вышестоящая судебная инстанция. В определении, которое она вынесла, сказано: «Балабекян действовал правомерно. Он не совершил преступления».

Освобождение Балабекяна из заключения было справедливым актом по отношению к юноше, который показал себя исключительно мужественным в момент встречи с пьяными хулиганами.

Впрочем, так оно и должно быть. Издревле богиню правосудия Фемиду принято изображать с повязкой на глазах. Но в нашей стране Фемида не имеет на глазах повязки, мешающей ей замечать несправедливость. Она совсем не слепа. Если кто-нибудь из ее служителей и совершит ошибку, эту ошибку смогут исправить. И справедливость в конце концов восторжествует.

ГОД СПУСТЯ

Есть неподалеку от районного центра Всеволожска поселок Бернгардовка, и живет в нем бабушка Степанида. Как-то раз взяла она серп и пошла за дом, на огороды, заготовить травы для своей козы. Там, вблизи участков, засаженных картофелем, протекает ручей. Местные жители называют его Гнилым. Вода в нем красно-коричневая, ржавая, неприятная. Но только бабушка, охая и потирая рукой ломившую, должно быть к непогоде, поясницу, наклонилась и стала срезать траву, как к ней со стороны ручья подошел сосед. Он был взволнован:

— Ну-ка, бабушка, ступайте скорее сюда. Посмотрите — никак, человеческий череп…

— Свят-свят! — закрестилась бабушка. — Откуда тут быть черепу, да еще человеческому? Чего ты выдумываешь?

Но все же она оставила серп, подошла к месту, на которое показывал сосед, и, приставив к глазам ладонь, начала всматриваться. В траве, неподалеку от перекинутых через ручей мостков, действительно лежал череп.

Бабушке стало не по себе: тревожно и жутковато.

— Иди-ка ты, Роман, сообщи в милицию. Да поторопись.

Следователь Никитин пришел на берег ручья в тот же день. Его сопровождали понятые. Никитин осмотрел череп, определил, что он принадлежит человеку, а потом начал искать, нет ли поблизости каких-либо следов, которые могли бы объяснить эту странную находку.

Наступил вечер, но было еще совсем светло. Стоял июнь. В самом разгаре была пора белых ночей. Откуда-то с востока наползали хмурые тучи. Дул ветер, и кусты, росшие по берегам ручья, тревожно шумели. Никитин искал недолго. В двух-трех метрах от черепа он обнаружил клок волос, а подальше, метрах в десяти, кусок высохшей мышечной ткани.

Все это он отразил в протоколе, который составил тут же, как это требуется, на месте. Пошел дождь. Капли падали на бумагу, чернила расплывались, но ни бросить писать, ни торопиться было нельзя. Правила требовали, чтобы протокол был составлен обстоятельно, подробно. Окончив писать, следователь зачитал протокол понятым, попросил их расписаться и поставил дату: «17 июня 1964 года». Наконец все формальности были соблюдены. Люди подняли воротники и пошли под дождем поскорее прочь от этого места, где на них смутно повеяло какой-то трагедией.

Теперь следственным работникам предстояло выяснить, кому принадлежит найденный череп: мужчине или женщине, какого возраста. Надо было установить также, долго ли он пролежал в траве у ручья, нет ли на нем следов от ударов, что свидетельствовало бы о насильственной смерти человека. Немало и других вопросов интересовало работников милиции и прокуратуры. Им предстояло решить очень сложную задачу со многими неизвестными.

Череп, клок волос, кусок мышечной ткани и найденные при вторичном осмотре местности несколько зубов были положены в коробку и отправлены на экспертизу.

Тщательный анализ привел к следующим выводам: череп — мужской, принадлежал человеку лет 35—40, имеет следы от ударов рубящим предметом. Эксперты установили даже, в каком положении находился человек, когда ему наносили удары по голове, — лежал на правом боку.

— А как долго находился череп в траве? — спросили у экспертов.

— Примерно около года, — ответили они.

Ничего, оказывается, нельзя утаить от судебно-медицинской экспертизы!

Обратились к хронике происшествий. Проверили все сообщения о без вести пропавших за последний год мужчинах. И вот в одном из отделений милиции в книге учета происшествий нашли запись, заинтересовавшую следствие. Под датой «11 августа 1963 года» говорилось о пропавшем без вести Богачеве, тридцати семи лет, водителе троллейбуса. О его исчезновении поставила в известность милицию жена. Несмотря на предпринятые поиски, Богачева так и не нашли.

Богачеву попросили представить фотографии ее пропавшего мужа. Из одиннадцати снимков отобрали один, наиболее четкий. Его увеличили, а потом произвели фотосовмещение. Снимок головы Богачева совместили со снимком черепа, найденного в Бернгардовке. На полученном совмещенном снимке контуры головы и черепа совпали по всем опознавательным точкам. Это дало возможность сказать утвердительно: да, череп, который видела бабушка Степанида, мог принадлежать Богачеву. Судебные медики, определившие, что череп пролежал в траве около года, были, как мы видим, правы.

Имелись и некоторые другие доказательства, что это череп именно Богачева. У Богачева была металлическая коронка, поставленная около десяти лет назад. И точно такая же коронка поблескивала на одном из зубов в черепе. Эксперты-стоматологи установили, что срок ее давности — примерно десять лет. Волосы у Богачева были русые, и такого же цвета был клок волос, найденный следователем Никитиным во время осмотра местности.

Итак, никакого сомнения, что обнаружены останки пропавшего без вести Богачева, не было. А то, что на черепе имелись следы, оставленные рубящим предметом (эксперты утверждали, что это следы топора), свидетельствовало: Богачев был убит, а затем расчленен.

Но кто же мог совершить преступление? Ответить на этот вопрос было совсем не легко, особенно если учесть, что с момента исчезновения Богачева прошел почти целый год.

За поиски убийцы взялся ряд следователей области и города. Они разработали план совместных действий и приступили к его осуществлению. Выяснилось, что когда Богачев исчез, работники троллейбусного парка, где он работал, были опрошены очень поверхностно. Снова произвели опрос, на этот раз более широкий и тщательный. Он дал кое-какие результаты. Стало известно, что 11 августа 1963 года, после работы, Богачев сел в служебный троллейбус.

Это было поздно ночью. Город уже спал. Троллейбус быстро катил по безлюдным в этот час улицам, озаряя их голубоватыми вспышками. Богачев сидел в кабине водителя, держа в руках большой букет белых цветов. «Еду на свидание», — сказал он водителю Медведеву. Тот понимающе кивнул. На площади Труда Богачев вышел. Медведев заметил, куда он пошел: в сторону Мойки. После этого его уже больше никто не видел.

Хоть очень тоненькая, но все же кое-какая ниточка оказалась в руках у следствия. Ниточку стали тянуть дальше. Богачев сказал: «Еду на свидание», сошел на площади Труда и направился в сторону Мойки. С собой он нес цветы. К кому же он мог пойти с букетом? Ясно, к женщине. Жене нести цветы Богачев не мог — не такой он был муж, чтобы дарить жене букеты, да и дом его находился совсем в другой, противоположной, части города. Следовательно, Богачев шел не к жене. Но к кому? Жила ли в этом районе какая-нибудь женщина, с которой он был знаком? Ответ на этот вопрос также был получен в троллейбусном парке: да, жила. На улице Декабристов. Кто именно? Татьяна Рябченок.

Она, как и Богачев, работала водителем троллейбуса. Богачев и Рябченок уже несколько лет были в близких отношениях. Кое-кто в парке знал об этом. «Ну чего ты нашел в Татьяне хорошего? — пробовали говорить с Богачевым приятели. — Вульгарная, характер тяжелый. К тому же — замужняя, с детьми. Да и сам ты человек семейный». — «Пожалуй, вы, хлопцы, правы, — соглашался Богачев, — надо бросить встречаться с Татьяной». Но встреч тем не менее не прекращал, продолжая обманывать жену.

И так же обманывала мужа Татьяна. И вот в кабинете следователя, предварительно осведомившись, можно ли войти, появилась женщина.

— Гражданка Рябченок? — спросил следователь, окидывая ее взглядом.

Взгляд следователя! Он, как пишут авторы детективных романов, бывает проницательным, испытующим, приводящим в смущение и т. д. Но это не выдумка, не «художественная деталь». Он и на самом деле существует, этот «особый» взгляд, которым следователь встречает каждого приходящего к нему в кабинет, тем более в первый раз. Только не надо думать, что это какой-то хитрый, криминалистический прием. Ничего подобного. За проницательным, как считают некоторые, «необыкновенным», взглядом следователя скрывается самое простое, вполне объяснимое желание: узнать, каков он, этот вызванный на допрос человек.

Следователь уже знал, что Рябченок сорок два года, но на вид ей никак нельзя было дать столько. Выглядела она моложаво, одета была не без кокетства — в пестрое летнее платье с оборочками. Светлые, без единой сединки, завитые волосы, на голых полных руках — ореховый блеск загара. Взгляд — вызывающий, нагловатый. Чувствовалось, что такая за себя постоит и в карман за словом не полезет. Если надо, она и скандал заведет и даже пустит в ход кулаки.

— Садитесь, гражданка Рябченок, — сказал следователь. — Мне нужно задать вам несколько вопросов. Нам известно, что одиннадцатого августа прошлого года вы и Богачев работали вместе в вечернюю смену. Встречались ли вы с ним после работы? Приходил он к вам домой?

— Нет, не приходил, — ответила Рябченок.

Она держалась спокойно. Но от опытного следователя не ускользнуло ее внутреннее состояние. Рябченок явно волновалась. В чем это выражалось? Может быть, именно в ее неестественном спокойствии, за которым ощущалось стремление ничем не выдать своего волнения, внутреннего напряжения. Следователь увидел, что давалось это Рябченок нелегко. Губы ее побелели, пересохли, и она часто проводила по ним языком.

Впрочем, подобное поведение еще ни о чем не говорило. Кто не волнуется, приходя, особенно в первый раз, к следователю? Ведь к нему, как правило, приходят помимо своего желания. Даже самые честные, ни в чем не повинные люди начинают чувствовать себя неспокойно, получая повестку из прокуратуры, хотя и знают, что их вызывают лишь как свидетелей. Такова, наверное, психология любого человека!

Тут же было совсем другое. Беседуя с Рябченок, следователь все больше убеждался, что эта на вид простоватая женщина обладает чрезвычайно сильным характером, позволяющим ей держаться внешне непринужденно; однако за ее непринужденностью таится желание скрыть от следствия правду. Следователь уже был почти убежден, что именно Рябченок убила Богачева. Но чтобы заявить об этом прямо, требовались неопровержимые доказательства, нужно было, чтобы все дело предстало с исключительной ясностью. Как сказано у Достоевского, «хотелось такую улику доставить, чтобы на дважды два — четыре походило». Но редко бывает, чтобы в уголовном деле, да еще таком, как убийство, все было с самого начала ясно…

Впрочем, улики против Рябченок росли. Было точно установлено, что, выйдя на площади Труда, Богачев пошел в сторону улицы, на которой она жила. Стало известно, что он нес букет цветов. А Рябченок, как выяснило следствие, цветы любила и нередко сама покупала их на рынке.

Следователь уточнил, какие цветы нес Богачев. Оказывается, флоксы. Ему их нарвала на клумбе Петровской площади кондуктор троллейбуса, на котором он в тот день работал. Вызвали соседей по квартире и спросили: не видели ли они 11 августа 1963 года или в последующие дни каких-либо цветов у Рябченок? Соседи вспомнили: да, видели. Цветы стояли на столе у Рябченок в кухне. Какие это были цветы? Белые флоксы.

Однако и это еще ничего не значило. Ведь соседи могли ошибиться или оговорить Рябченок по злобе, из мести, хотя для этого в данном случае не было никаких оснований: Татьяна жила с ними дружно. Следовательно, оговорить ее не могли, для этого не было никакого резона.

Рябченок возражала. Она заявляла, что никаких флоксов от Богачева не получала, что цветы в тот злополучный день купила сама на рынке и что были они не белые, а оранжевые, по виду похожие на колокольчики. «Оранжевые колокольчики», — упрямо повторяла она, навалившись всей грудью на стол, пытливо глядя в глаза следователю, явно стараясь понять: верит он ей или не верит? В этот момент лицо ее приобретало выражение, в котором проскальзывали страх и наглость одновременно.

Видимо, нервы ее стали уже сдавать. Она начала часто повышать тон, кричать, пыталась даже стучать кулаком… Следователь ничему не удивлялся: он уже понял эту женщину, увидел, что лживость, грубость, жестокость — черты ее характера.

Следствие установило, что в течение ряда лет Рябченок выезжала на дачу в Бернгардовку и что жила она неподалеку от того места, где был найден череп Богачева. «Странное совпадение, не правда ли?» — спросили у нее. Но она продолжала все отрицать.

И наконец еще одно обстоятельство говорило не в пользу Рябченок: ее аморальность. Такие понятия, как женская честь, достоинство, то, что она была семейной женщиной, матерью двоих детей, для нее ровным счетом ничего не значило. Она обманывала мужа, плохо заботилась о сыновьях. Гораздо больше, чем муж и дети, ее интересовали собутыльники. Ей ничего не стоило завести знакомство на улице, даже во время работы, когда она сидела за рулем троллейбуса, и по первому приглашению поехать за город, пойти в ресторан.

Следователь уже не сомневался, что 11 августа 1963 года, в последний день своей жизни, поздно ночью, после 24 часов, Богачев пошел именно к Рябченок. Под тяжестью доказательств Рябченок вынуждена была признать, что это так и было. К тому времени следствие имело уже четкое представление о том, как складывались взаимоотношения между Богачевым и Рябченок. К середине 1963 года чувства, которые они когда-то питали друг к другу, начали переходить в неприязнь. Богачев стал тяготиться связью с Татьяной. Он даже говорил кое-кому, что охотно перестал бы к ней ходить, да боится, что она не отдаст ему денег, которые взяла в долг. Но как только Рябченок с ним рассчитается, он оставит ее.

— Было такое? — спросил следователь.

— Да, было — ответила Рябченок.

И почувствовав, что ей больше не под силу лгать, изворачиваться, что дальнейшее запирательство бесполезно, что никуда не уйти от улик, ясных, как дважды два — четыре, она впервые за все время следствия заплакала и, всхлипывая, произнесла:

— Мой грех. Я убила Мишу…

Вот как это произошло.

11 августа Рябченок и Богачев работали в одну смену. «Приходи сегодня ко мне, — позвала Татьяна Богачева. — Я одна буду — дети и муж в отъезде». Богачев пришел к Рябченок поздно ночью, когда соседи уже спали, и его никто не видел. Татьяна приготовила ужин, поставила на стол бутылки с водкой и пивом. Богачев протянул ей цветы.

— Ты зачем их принес? Я эти флоксы не люблю, от них покойником пахнет, — с раздражением сказала уже пьяная Рябченок.

Началась ссора. Богачев заявил Рябченок, что решил порвать с ней. «Последний раз я у тебя, завтра утром уйду навсегда…» Потом он подошел к постели и лег: «Не желаю больше иметь дело с такой скандальной…» Рябченок говорила что-то, упрекала его, но Богачев не слышал: он уже спал.

Татьяна испугалась, что он и в самом деле уйдет от нее. Если это случится, тогда придется отдавать деньги, которые она брала у него в долг… Одновременно ее стала душить злоба, ревность: наверное, Михаил нашел другую… Все эти мысли вихрем проносились в голове. Решение созрело тут же. Она пошла на кухню, взяла топор, вернулась в комнату и подошла к постели.

Богачев лежал на правом боку. Рябченок ударила его по голове два или три раза. Густо хлынула кровь. Чтобы не запачкалась простыня, Татьяна схватила висевшее на спинке кровати полотенце, кинула его на голову Михаила. Затем она стащила Богачева с кровати на пол, а сама села к столу, на котором находилась неубранная посуда, пустые бутылки, и смотрела, как Михаил умирает у ее ног. Что-то зашевелилось у окна. Рябченок с ужасом подняла голову: это ночной ветер играл занавеской. Брошенные на пол возле двери, увядали цветы, которые принес Богачев. Часть букета Рябченок вынесла еще раньше на кухню и поставила в стеклянную вазу с водой?

Начало светать, а Рябченок продолжала в оцепенении сидеть у стола. В коридоре послышались шаги. Это ходила соседка, собираясь на работу.

Рябченок рассказала следователю, как, заметая следы, она расчленила труп Богачева, часть сожгла, а часть вывезла в Бернгардовку в клеенчатой спортивной сумке.

Слезы текли у нее по лицу. Но это были запоздалые слезы: она оплакивала не убитого, а себя!

Однако хотя преступница созналась и основные трудности, связанные с расследованием, остались как будто позади, точку ставить было еще рано. Прежде чем сесть писать обвинительное заключение, следователь должен был проверить: сказала ли Рябченок правду?

Ее рассказ о том, как она убивала Богачева, в какой он позе лежал в этот момент, какими способами расчленяла труп, соответствовал данным судебно-медицинской экспертизы. Тем не менее следователь попросил Рябченок показать на месте, куда она выбросила голову и другие части трупа. Рябченок привезли в Бернгардовку, и там, в присутствии понятых, она привела следователя к ручью. Да, именно здесь, вблизи ручья с ржавой, мутной водой, был обнаружен череп Богачева.

Казалось бы, какие еще нужны доказательства. Однако проверка достоверности показаний продолжалась.

Следствие уточняло все, вплоть до мелочей. Рябченок сказала, что на другой день после убийства она не пошла после работы домой: там еще лежал труп, который она не знала, куда деть, и вообще ей было не по себе от всего случившегося. Всю ночь бродила она в одиночестве по городу, сидела в скверах, на набережных. «Какая в ту ночь была погода?» — задал вопрос следователь. «Теплая, — ответила Рябченок, — дождя не было…» Тогда ей предъявили сводку погоды, из которой видно было, что в ночь с 12 на 13 августа почти непрерывно шел дождь. Находясь на улице, Рябченок должна была вымокнуть. Где же она в таком случае сушила одежду, прежде чем пойти на работу? «А я повторяю, что никуда не заходила, — настаивала Рябченок. — Никакого дождя я не чувствовала. И вообще я была в таком состоянии, что если бы с неба валились кирпичи, я и то ничего бы не заметила…» И следователь, который должен быть еще и психологом, поверил такому объяснению.

Кое-кто усомнился: под силу ли было женщине одной совершить такое преступление — убить человека, а затем расчленить труп? Какой же нужно для этого обладать физической силой? Вызывал сомнение и топор, которым был убит и расчленен Богачев, — некоторым он казался слишком тупым. Возник вопрос: не было ли у Рябченок сообщника? И опять ответ на вопрос дали эксперты. Они доказали, что тем топором, которым пользовалась Рябченок, произвести расчленение трупа таким способом, каким она это сделала, вполне возможно. Что же касается силы, то Рябченок никогда физически слабой не была. Силы у нее было вполне достаточно.

Следователь подробно уточнил также, в какой печке сожгла Рябченок труп, сколько топлива она израсходовала на это. Эксперты сделали замер печи, произвели эксперимент и определили, сколько понадобилось топлива. Все, о чем говорила Рябченок, подтвердилось.

Наконец следователь произвел тщательный осмотр комнаты Рябченок. Он перебрал паркет и обнаружил на нем следы крови, которые биологическая экспертиза признала кровью человека.

Находясь в тюрьме, Рябченок, быть может впервые, задумалась над тем, как гадко жила она прежде. Ложь, грязь, аморальные поступки привели ее в конце концов к тому, что она стала убийцей. Ее приговорили к длительному сроку лишения свободы.

Какой же вывод следует сделать из всего этого? Тот, что причиной большинства преступлений являются распущенность, пьянство, душевная опустошенность. Нельзя проходить равнодушно мимо людей, ведущих аморальный образ жизни. Остановить их, строго предостеречь — таков долг прежде всего общественности. В этом — одна из мер борьбы с преступностью, гарантия того, что человек, подобный Рябченок, вовремя одумается и станет жить по-иному.

РАЗМОТАННЫЙ КЛУБОК

Цепко держат иных людей пережитки прошлого. Сплетня, клевета, оговор бывают причиной многих житейских драм, которые нередко оканчиваются в кабинете следователя. Об одной такой драме нам и хочется рассказать. Ее действующие лица — муж и жена. Семенов и Герасимова.

Вера Александровна Герасимова была женщина уже не первой молодости. От первого брака она имела взрослого, женатого сына. Семенов тоже состоял прежде в браке. Но он бросил жену и детей и через некоторое время сошелся с Герасимовой. Была она чистоплотна, хозяйственна, трудолюбива и нравом обладала веселым. Любила шумные компании, в кругу которых можно попеть, поплясать, похохотать.

Жили Герасимова и Семенов в двухэтажном деревянном доме, принадлежавшем железной дороге. Вы, наверное, хорошо знаете такие дома? Они стоят неподалеку от станции, стены их покрашены в желтый цвет, под окнами посажены сирень и акация, а позади, на дворе, аккуратно сложены заготовленные на зиму дрова. Один такой дом занимают обычно несколько семей и живут они, как правило, дружно. Впрочем, с Герасимовой и нельзя было иначе. В дела соседей она не вмешивалась, ссор никогда не заводила. Жила интересами своей семьи.

И вот эту-то женщину, про которую нельзя было сказать, что она кого-то обидела, нашли однажды в бессознательном состоянии, с множеством ран на голове, на территории вагонного депо, где она и Семенов работали. Лежала Герасимова возле забора, и положение, в котором она находилась, свидетельствовало о том, что нападение на нее было произведено в тот момент, когда она пролезала в дыру в заборе. Тут же на земле стояла ее хозяйственная сумка.

Было раннее ноябрьское утро, темнота еще не рассеялась, вокруг мелькали железнодорожные огни, рубиново светились фонари стрелок и семафоров, слышались гудки паровозов, лязг колес, шипение выпускаемого пара. Кому понадобилось напасть в этом месте на Герасимову и с какой целью? Следов на земле обнаружить не удалось: в эту пору на территории депо всегда было слякотно, следы сразу же заплывали грязью. Может быть, Герасимову пытались изнасиловать? Нет, эта версия отпала — одежда на женщине была в полном порядке. Может быть, ее хотели ограбить? И это предположение не подтвердилось. Герасимова шла на работу, никаких ценностей у нее не было, все вещи оказались при ней. Загадочный, весьма загадочный случай.

Герасимова была доставлена в больницу. Там она пришла в себя, но первое время была в тяжелом состоянии. Она не могла даже разговаривать, к ней никого не пускали, в том числе судебно-медицинских экспертов. По крайней мере в течение двух недель никто не мог поговорить с пострадавшей о случившемся.

Первым навестил ее в больнице муж — Семенов. Голова его была забинтована. Он осторожно вошел в палату и оглянулся. В палате, кроме его жены, никого не было. Остальные больные ушли: кто на свидание с родственниками, кто на процедуры. Семенов поздоровался с женой, покосился на ее побледневшие за это время руки, лежавшие поверх одеяла, положил на столик несколько яблок и, криво улыбаясь, произнес:

— Вот как тебя искалечили, Вера. Могли даже убить, пожалуй. Кто это сделал, не помнишь?..

Герасимова молча покачала головой. Она ничего не помнила, совершенно даже не представляла себе, как все это случилось. В памяти был полный провал.

— Ну, так я тебе скажу, почему ты очутилась в больнице, — произнес муж, наклонившись над кроватью жены. — Всему виной Евгений Богданов. Это он бил тебя гаечным ключом. И меня, как видишь, стукнул. Тоже пришлось голову забинтовать. Это он из мести сделал. Вот гад!

После встречи с мужем Герасимова стала уверять, что нападение на нее произвел рабочий того же вагонного депо, Богданов. Об этом она заявила и следователю, после того как тот получил наконец возможность допросить потерпевшую. Она так и сказала:

— Женька во всем виноват. Больше никто.

Богданов был привлечен к уголовной ответственности за нанесение тяжких телесных повреждений Герасимовой и взят под стражу. Сам он ни в чем не сознавался, вины своей не признавал.

Но основания предполагать, что это именно он мог нанести Герасимовой ранения, все же были. Во-первых, резкий, вспыльчивый, спуску никому не дает, во-вторых, любитель поозорничать, поволочиться за женщинами. Он был знаком с Герасимовой и, как уверяли некоторые, оказывал ей знаки внимания. Герасимова, как заявляли те же «сведущие» люди, отвергала его ухаживания, и Богданов, видимо, затаил против нее злобу. Самое же главное, что Герасимова, после того как муж выразил уверенность, что ее ударил Евгений, стала, не колеблясь, говорить: да, не кто иной, как Женька подстерег ее у забора. Следователь, а затем и суд сочли, что этого достаточно, что Богданов полностью изобличен. Он был приговорен к длительному сроку лишения свободы.

Но Богданов стоял на своем.

— Ни при чем я тут! — говорил он, когда его допрашивали на суде. — Ни в чем я не виновен! — сказал он в своем последнем слове. — Оговор! — твердил Богданов, когда конвойные уводили его из зала.

Это же он повторял и в тюрьме, и в колонии, где отбывал наказание, об этом же писал в разные инстанции. Богданов доказывал, что никакой вины за ним нет, что никакого преступления он не совершал и является жертвой чьей-то клеветы.

Советский суд — самый гуманный и самый справедливый. Любой приговор может быть обжалован даже в том случае, если он вступил в законную силу. Осужденный имеет право добиваться справедливости до конца. Специальные прокуроры следят за правильностью приговоров и, если, по их мнению, человек невиновен или наказан слишком строго, вносят протест, добиваются пересмотра дела.

Делом Богданова заинтересовался прокурор Бородин. Он изучил материалы следствия, суда и пришел к выводу, что улики против Богданова неубедительны, доказательств его вины чрезвычайно мало. Поэтому он вызвал начальника следственного отдела прокуратуры, в прошлом очень опытного и квалифицированного следователя Рохлина, и попросил его лично заняться новым расследованием.

Знакомясь с делом, Рохлин обратил внимание на то, что предыдущий следователь упустил одно исключительно важное обстоятельство: он не проверил, каковы были взаимоотношения Герасимовой с Семеновым. А что, если тут-то и зарыта собака?

Рохлин выяснил, что Семенов — необыкновенно ревнивый и мнительный человек. Он и с первой женой разошелся, главным образом, из-за этого. Ревновал Семенов и Герасимову. На этой почве между ними часто происходили ссоры. Был даже момент, когда они всерьез поругались, разошлись, но потом опять помирились. Герасимова не могла долго помнить обиды: сердце у нее было мягкое и отходчивое.

В тот год осенью Герасимову вместе с группой рабочих депо послали в колхоз на уборку овощей. В этой группе находился и Евгений Богданов. В депо всячески подтрунивали над Семеновым: «Ну, все, прощайся со своей Верочкой, отобьют!» Семенова это бесило. Он ревновал Герасимову ко всем, а пуще всего к Богданову. То, что между мужчиной и женщиной могут быть просто хорошие, дружеские отношения, ему и в голову не приходило. Он считал: если женщина остановилась на улице поговорить со знакомым, значит, она уже замыслила измену. Во всем Семенов видел только плохое. Не принимал он во внимание и то, что Богданов был значительно моложе Герасимовой. «Знаем мы этих молодых!» — говорил он. Напрасно наиболее рассудительные люди успокаивали его, доказывали, что нельзя быть таким, — Семенов ничего и слушать не хотел. «Я тоже поеду в колхоз», — настаивал ревнивец, но его не пустили: он нужен был в депо.

Нашлись, однако, мелкие, пакостные людишки. Они стали писать Семенову из колхоза анонимки. В них говорилось, что Герасимова ведет якобы разгульный образ жизни, что она сожительствует с Богдановым. Кто писал эти письма, так и осталось, к сожалению, тайной. Однако Семенов поверил клевете. Он позвонил в колхоз, вызвал к телефону Герасимову и потребовал, чтобы она немедленно возвращалась домой.

Герасимовой не разрешили бросить работу в колхозе. Тогда Семенов дал ей телеграмму: так, мол, и так, серьезно заболел, сейчас же приезжай.

Телеграмма подействовала. Вера оставила работу и приехала встревоженная. Но Семенов и не думал болеть. Он был здоров и встретил Герасимову градом упреков. Кончилось тем, что в этот же вечер, напившись, Семенов избил Герасимову.

— А если что еще про тебя услышу, знай — убью! — пригрозил он.

Рохлин допросил очень многих людей. Никто из них не сказал про Герасимову чего-либо плохого. Наоборот, упрекали Семенова. За грубость. За упрямство. За подозрительность. За то, что терзает и мучает Веру ревностью, как терзал и мучил первую жену.

Следователь решил, что настала пора поговорить с самой Герасимовой. Ведь не на чьих-либо, а именно на ее показаниях строилось обвинение Богданова, на этом основании он и был осужден. Что скажет по этому поводу Вера Александровна?

— Я попрошу вас быть откровенной, — обратился Рохлин к Герасимовой, когда она пришла к нему в кабинет и села напротив. — Нам надо восстановить истину. Страшно даже подумать, что, быть может, по чьей-то вине человек несет тяжкое наказание, которого он совсем не заслужил.

И тут Герасимова заплакала. Слезы потекли по ее лицу. Она закрывала его руками, но слезы все текли и текли, по подбородку, по пальцам. Никогда еще Рохлин не видел, чтобы люди так неистово плакали. Он подал стакан с водой, Герасимова схватила его, но не в силах была сделать даже глотка: зубы ее стучали о край стакана.

— Не думайте обо мне плохо, — наконец заговорила Вера Александровна. — В первое время после тяжелого ранения я действительно ничего не помнила. Ни того, что со мной произошло, ни того даже, с кем я шла тогда, в то страшное утро… Со слов Семенова я считала, что стала жертвой нападения именно Богданова. Так об этом и говорила следователю. Но прошло время, и, постепенно приходя в себя, я стала припоминать: как же все было на самом деле?.. И тогда впервые передо мной возник вопрос: а при чем тут Богданов, откуда он мог появиться, с какой стати? И тут в моей памяти все прояснилось, я вспомнила…

Утром 15 ноября я вышла из дома вместе с мужем. Было 7 часов 50 минут. Муж попросил меня взять с собой хозяйственную сумку, чтобы забрать из депо мотор, который он собирался похитить. Я возражала, говорила, что никогда не сделаю этого, не стану участвовать в воровстве, но он настаивал. Мне надоело спорить, я взяла сумку и пошла. Чтобы сократить расстояние, муж повел меня прямым путем — к забору, в котором имелось отверстие. Этим ходом, я знала, пользуются многие. Первым пролез в дыру муж, за ним стала лезть и я. В этот момент он и ударил меня по голове чем-то тяжелым… Я потеряла сознание и больше уже ничего не помнила. Позже, воспользовавшись моим болезненным состоянием, Семенов стал внушать, что ударил меня якобы Богданов. Это он-де рассчитался со мной за неверность, за обман, за то, что я перестала гулять с ним и вернулась назад, к мужу…

— А когда память к вам возвратилась, когда вы вспомнили, как все это происходило, неужели вы никому не сказали, что Богданов тут ни при чем, что во всем виноват Семенов? — спросил Рохлин. — Не пытались восстановить истину?

— Почему не пыталась — пыталась. Я вызвала в больницу следователя и рассказала ему, что покушение на меня совершил Семенов. Но следователь не поверил. Он подумал, что кто-то подговорил меня. Он сказал, что Богданов уличен и я своими новыми показаниями ему не помогу, только сделаю хуже. Так что пускай все остается по-старому.

— Но доказательства, где доказательства, что вы говорите сейчас правду? — воскликнул Рохлин.

— После того как я узнала, что Семенов оговорил Богданова, я решила порвать с ним всякие отношения. Я это сделала еще в больнице. Попросила не пускать его больше в палату, не принимать от него передач. Своему сыну поручила отобрать от этого мерзкого, подлого человека ключи от квартиры, отдать ему все его вещи: пусть уходит от меня. Разве этого мало?

— Мало, — вздохнул Рохлин сокрушенно. — Может быть, вы, придя в сознание, рассказывали о том, как все произошло на самом деле, кому-нибудь в больнице: соседям по палате, сестрам, врачам?

— Рассказывала! — обрадованно воскликнула Герасимова. — Рассказывала! Можете проверить.

Рохлин допросил тех, кому довелось в те дни разговаривать с Герасимовой, слышать ее откровенные, правдивые признания. Они удостоверили, что Герасимова сильно переживала от того, что стала безвольным орудием в руках клеветника, задумавшего таким хитрым и коварным путем расправиться с Богдановым, к которому он ее ревновал.

Рохлин назначил судебно-медицинскую экспертизу, и та пришла к выводу, что Герасимова в результате полученной травмы головы «могла забыть обстоятельства нанесения ей ранения, а затем их вспомнить». В медицинской литературе такие состояния описаны. Получив тяжелые повреждения, Герасимова могла неправильно оценить и воспроизвести обстоятельства, связанные с ее ранением. Этим и воспользовался Семенов.

Рохлин уточнил, где находился Семенов в тот момент, когда Герасимову нашли в бессознательном состоянии у забора. Оказывается, он уже был на своем рабочем месте в цехе. Но когда ему сообщили, что с женой случилось несчастье, он отнесся к этому с поразительным безучастием и даже не пошел к ней, что было само по себе подозрительно и странно. Но никто не обратил на это внимания. Рохлин тщательно вымерил расстояние от места, на котором Герасимовой были нанесены удары, до рабочего места Семенова, подсчитал, сколько времени требуется, чтобы пройти это расстояние, и доказал, что Семенов вполне мог успеть расправиться с Герасимовой и появиться в цехе, прежде чем ее обнаружили. В тот день он вышел из дому в 7 часов 50 минут. Если б Семенов прямо из дому поехал на работу, он должен был бы прийти в цех значительно раньше, чем пришел. Где же он был все это время? А вот Богданов, наоборот, в цехе появился раньше обычного и поэтому быть возле забора никак не мог.

Произведя скрупулезную проверку, начальник следственного отдела со всей убедительностью доказал, что нанес травму Герасимовой не Богданов, а Семенов на почве необоснованной ревности.

Таким был финал одной житейской драмы. Все в ней переплелось: болезненная подозрительность мужа, у которого эгоистические чувства преобладали над любовью к женщине, его покушение на убийство, оговор, к которому он прибегнул, свалив всю вину на Богданова, аморальное поведение тех, кто писал анонимки, разжигая ревность Семенова. В железнодорожном депо, где работали Семенов и Герасимова, не нашлось, к сожалению, никого, кто бы вмешался, дал отпор анонимщикам, предотвратил печальный случай с Герасимовой, который мог бы привести к трагическому исходу. Вот что значит проявлять сухость, черствость, оставаться равнодушным наблюдателем того, что происходит рядом с тобой, с твоими товарищами по работе. Не оказалась на высоте и Герасимова. Оправившись, вспомнив ход событий, она, правда, пыталась вначале сообщить об истинном виновнике случившегося, но сделала это недостаточно настойчиво, а потом молчала до тех пор, пока не вмешался прокурор.

Суд пересмотрел дело Богданова и реабилитировал его. Богданов вышел на свободу, а его место в тюрьме занял тот, кто и должен был занимать, — Семенов. Правда восторжествовала.

ВЫРОДОК

Утром 27 января Алексей Алексеевич Мальцев почувствовал в квартире запах дыма. Это его обеспокоило. Он осмотрел кухню, комнаты, но ничего не нашел, что могло бы гореть. Тогда Алексей Алексеевич вышел на лестницу, пошел по этажам и обнаружил, что дым идет из квартиры номер девять. Мальцев стал звонить и стучать в нее, но ему никто не открыл.

А дым все усиливался, густел. Уже не было сомнений, что в девятой квартире пожар. Мысленно осуждая ее обитателей за небрежное обращение с огнем, Алексей Алексеевич поспешил к телефону, набрал номер 01. Пожарные машины примчались через несколько минут. Люди в металлических касках моментально подняли на третий этаж дома № 3 по Сестрорецкой улице пожарную лестницу, забрались по ней, разбили окна и сквозь них проникли в квартиру, в одной из комнат которой уже вовсю бушевал пожар. Толстые водяные струи из шлангов с силой обрушились на пламя, заставили его отступить. Пожарные быстро сбили огонь и, главное, успели перекрыть на кухне краны газовой плиты, которые кто-то оставил открытыми.

Не прояви Алексей Алексеевич Мальцев бдительности или замешкайся с приездом пожарные, неминуемо произошел бы взрыв.

Почему загорелась квартира? Зачем понадобилось открывать газовые краны на кухне? Ответ на этот вопрос пожарные получили, как только вошли во вторую комнату, куда еще не успел добраться огонь. Там, в луже крови, лежал труп зверски убитой женщины. Рядом с ней пожарные увидели мальчика лет трех, также лежащего в крови. Неизвестный преступник и на него поднял руку. Ребенок был еще жив, сердце его билось, но спасти мальчика не удалось: уж очень тяжелы были нанесенные ему раны. Спустя несколько часов, так и не приходя в сознание, он умер в больнице.

В квартире номер девять жила семья Купреевых. После того как утром глава семьи Вадим Николаевич и его приемная дочь-одиннадцатиклассница ушли (один — на работу, другая — в школу), дома осталась жена Купреева — Лариса Михайловна и трехлетний сын. Они-то и стали жертвами нападения. Преступник орудовал топором. На трупе женщины эксперты-медики насчитали семнадцать ран. Голова ее была изуродована. Завершив кровавое дело, бандит сложил на полу комнаты различные вещи, в том числе матрацы, и поджег, а на кухне открыл газовые краны. Он рассчитывал, что произойдет взрыв и таким образом все следы преступления будут похоронены под обломками.

Но он просчитался. Пожар был своевременно замечен и ликвидирован, взрыв предотвращен. Выполнив свою задачу, пожарные уехали, а на их место в квартиру пришли работники милиции и прокуратуры. Им было дано задание: как можно быстрее найти преступника. Найти не только для того, чтобы наказать, но и чтобы обезвредить. Кто знает, что он еще задумал, каковы намерения этого двуногого зверя?

Вести расследование прокурор города поручил двум старшим следователям: Карлу Феодосовичу Гарцеву и Олегу Васильевичу Прокофьеву.

Сильный, еще не выветрившийся запах пожарища стоял в квартире номер девять. Шкафы, столы, тумбочки — все было открыто, а содержимое их выброшено: преступник искал деньги и ценные вещи. Он рылся даже в ящиках кухонного буфета, в холодильнике… На первый взгляд казалось, что восстановить обстановку преступления, по крайней мере в той комнате, где был пожар, совершенно невозможно. Но опытных криминалистов это не смущало, хотя они и понимали отлично, что им предстоит тяжелая работа: пойди разберись во всем этом хаосе, найди следы, которые позволят построить логичную и, главное, достоверную систему умозаключении.

Следователи приступили к осмотру помещения. Им хотелось прежде всего представить себе, как все происходило, и для этого они восстанавливали путь, по которому шел преступник. Входная дверь, прихожая, коридор, комната, напротив — другая… Присев на корточки, Гарцев и Прокофьев внимательно перебирали вещи, предмет за предметом, — и те, что были повреждены во время пожара, и те, что еще не успели сгореть. Они искали следы преступника.

Однако преступник не оставляет на месте преступления визитной карточки. Наоборот, он стремится всячески затуманить дело, запутать следствие, увести в сторону, по ложным следам. Иногда это делается настолько изощренно, что даже опытные криминалисты удивляются поистине дьявольской изобретательности, перед которой бледнеет фантазия Конан-Дойля и Агаты Кристи. Сложно бывает восстановить истинную картину происшедшего, выйти на правильный след, и тем не менее следствию это удается в подавляющем большинстве случаев. Наиболее наблюдательным следователям для этого требуется совсем немного времени. Посторонним это кажется каким-то чудом. Но чудес, как известно, не бывает. Есть железная логика, умение сопоставлять, рассуждать и наблюдать — они-то и творят чудеса.

У писателя Юрия Олеши в его романе «Зависть» имеются строки: «Обращали ли вы внимание на то, что… человека окружают маленькие надписи, разбредшийся муравейник маленьких надписей: на вилках, ложках, тарелках, оправе пенсне, пуговицах, карандашах? Никто не замечает их». Но криминалисты замечают эти надписи. Да и не только надписи. Тонко развитое чувство наблюдательности является наиболее сильным оружием работников следственных органов. Наблюдения они кладут в основу своих концепций, версий, догадок, наряду с прямыми и косвенными уликами. Хотя что такое, в сущности, улики, как не результат того же умения наблюдать, отыскивать даже мельчайшие детали, на которые обычный человек никогда не обратит внимания?

Если б художник захотел показать следователя в работе, он мог бы изобразить его не за столом и не лицом к лицу с допрашиваемым, а сидящим на корточках и рассматривающим в лупу кусок пола, стены. Именно в этот момент рождаются первые умозаключения, которые позволят впоследствии с исключительной точностью воссоздать картину преступления, наметить план действий, найти следы преступника.

Почти трое суток (семьдесят часов) производили осмотр квартиры номер девять Гарцев и Прокофьев. Они скрупулезно выискивали в золе и пепле, в хаосе, вызванном убийством и пожаром, ту ниточку, которая позволила бы размотать запутанный клубок.

Они рассуждали так: ведь преступник ходил по комнатам, значит, на полу должны оставаться отпечатки его подошв. Допустим, что они уничтожены огнем, смыты водой из пожарных шлангов, исчезли под многочисленными следами тех, кто побывал в квартире после того, как в ней орудовал преступник. Ну а следы его рук? Уж они-то должны оставаться? Ведь эти руки держали топор, открывали дверцы столов и шкафов в поисках денег, ценных вещей.

Увы, и тут следователи столкнулись с не меньшими трудностями. Они находили отпечатки пальцев, ладоней, но все эти следы принадлежали членам семьи Купреевых — мужу, убитой жене, дочери-одиннадцатикласснице, даже побывавшим накануне гостям. На мебели, на дверях, на посуде — везде было полно отпечатков, этих удивительных по своей неповторяемости и неизменяемости в течение всей жизни человека узоров кожи на кончиках пальцев. Их было так много, что они начали в конце концов даже мешать следователям. Но, коль скоро следы обнаружены, их уже нельзя отбросить, как отбрасывают при игре ненужные карты, — таково незыблемое криминалистическое правило. Наоборот, каждый отпечаток необходимо проверить, чтобы узнать, то ли это или не то, что ищут следователи. Но каждый раз проверка приносила неутешительный ответ: нет, не то!

Наконец следователям повезло. Осмотрев пианино, они нашли на нем отпечаток ладони, который не принадлежал ни кому-либо из семьи Купреевых, ни кому-либо из лиц, о которых было точно известно, что они никакого отношения к преступлению не имеют. Кто же в таком случае мог приложить к пианино ладонь, оставить на его полированном боку след своей пятерни? Это мог быть преступник! Так в руки следствия попала важная деталь.

В кухне на полу валялись кусок колбасы и яблоки, выброшенные преступником из холодильника. Следователи подобрали их и увидели на них следы зубов. Их оставил бандит. Расправившись со своими жертвами, он открыл холодильник, достал из него продукты и принялся… есть. Даже привыкшие ко всему следственные работники не могли не содрогнуться от такой бесчеловечности.

В уцелевшей от пожара комнате — это была столовая — на столе лежал футляр от фотоаппарата «Зоркий-4». Самого фотоаппарата не было — видимо, он был похищен, если не сгорел.

Но самой главной находкой оказался найденный на балконе, в хламе, выброшенном туда пожарными, топор, вернее, его металлическая часть, так как деревянное топорище сгорело.

Эксперты, произведя исследование, дали заключение, что размеры лезвия соответствуют размерам ран на теле убитой. Следы на черепе, так называемые трассы, отражают особенности именно этого лезвия. «В общем. — сказали эксперты, — перед нами один из тех случаев, когда заключения экспертизы категоричны, а не приблизительны. Можно с уверенностью сказать, что в руках преступника был именно этот топор».

Вадим Николаевич Купреев, с которым следователи побеседовали, как только он немного пришел в себя от потрясения, вызванного трагической гибелью жены и ребенка, заявил, что топор ему не принадлежит и вообще в квартире топора не было. Значит, его принес с собой преступник.

Вадим Николаевич перечислил вещи, которые, судя по всему, взял преступник, так как их не нашлось в квартире: нейлоновая рубашка, мужской пиджак, серые брюки, ботинки, чемодан. Не оказалось также денег, облигаций и некоторых других предметов. Правда, это еще не означало, что деньги и вещи не могли сгореть во время пожара. Однако больше оснований было полагать, что они похищены. Не нашлось и паспортов Купреева и его приемной дочери, которые, как сообщил Вадим Николаевич, всегда лежали в столовой на определенном месте. Следовательно, преступник взял и их. Закрыв входную дверь, бандит прихватил с собой и ключи.

Пока Гарцев и Прокофьев производили осмотр места происшествия, перебирали вещи, фотографировали, вырезали кусочки из мебели, из дверей, отбирали для экспертизы книги, на которых имелись следы крови, другие следователи вместе с сотрудниками милиции опрашивали соседей Купреевых по дому, всех, кто был в тот день поблизости, мог что-то видеть или слышать. Десятки людей участвовали в операции, которую условно можно было бы назвать «Квартира номер девять». Не только тем, кто имел к ней самое непосредственное отношение, но и всем ленинградцам, узнавшим об этом чудовищном для наших дней преступлении, — а слух о нем не мог не разнестись по городу, — хотелось одного: чтобы преступник был как можно быстрее пойман и понес самое суровое наказание. В эти дни городская прокуратура, управление милиции представляли собой оперативные штабы. Сюда непрерывно поступали донесения о ходе следствия, отсюда давались указания о дальнейших действиях. Но главная роль принадлежала все-таки Гарцеву и Прокофьеву.

Важные показания дала дворник с Сестрорецкой улицы. Она рассказала, что незадолго до возникновения пожара в девятой квартире видела на лестничной площадке между третьим и четвертым этажами молодого парня. Каков он из себя — она особенно не запомнила, так как не приглядывалась, но одна деталь все же осталась у нее в памяти: парень был в зеленом пальто. Встречала ли она его когда-нибудь раньше? Нет, не встречала. В доме № 3 на Сестрорецкой такой не жил, Это она уж может сказать совершенно точно.

И вот оперативные работники разошлись по улицам, по дворам микрорайона. Они останавливали взрослых и детей, вступали с ними в беседы. Их интересовало — не знает ли кто-нибудь парня в зеленом пальто. «Какого парня? Такого рыжеватого, с веснушками? Да это же Аркашка Нейланд. У него зеленое пальто», — с уверенностью заявило несколько подростков.

Нейланд — эта фамилия была кое-кому давно известна. Вот уж о ком нельзя было услышать ничего хорошего. Бездельник. Не работает и не учится… Нашли его приятелей. Один из них рассказал, что за несколько дней до убийства на Сестрорецкой улице он встретился с Нейландом. Последний бравировал тем, что умеет воровать и уже совершил несколько краж. Он предложил совместно обворовать чью-нибудь отдельную квартиру. «Не будь психом, чего боишься, — уговаривал Нейланд. — После того как мы с тобой провернем дельце, вещички подожжем, затем откроем газовые горелки и уйдем. Произойдет взрыв — и все будет шито-крыто».

В доме на Сестрорецкой все именно так и было проделано. Подобных происшествий прежде не было. Это наводило на мысль, что преступление мог осуществить именно Нейланд.

Поскольку Нейланда нигде не нашли, допросили членов его семьи. Брат Нейланда показал, что Аркадий несколько дней подряд не ночевал дома. Утром 27 января он пришел, помылся, переоделся, а затем что-то делал в коридоре, где стоял шкаф, в котором хранились хозяйственные принадлежности. После этого снова надел шапку, пальто. «Опять уходишь?» — спросил брат. «Ухожу! — бросил Нейланд и добавил загадочно: — До свиданья! Если не поймают, года через четыре встретимся».

— Какое на нем было пальто? — поинтересовался следователь.

— Зеленое, — был ответ.

Следователя интересовало также, есть ли в доме топор. «Да, есть», — ответил брат. «Есть», — подтвердила и младшая сестра. «Где он?» — «В шкафу, в коридоре». — «Покажите». Но топора в шкафу не оказалось. Стали искать по всей квартире и не нашли. Значит, Аркадий Нейланд взял топор тогда, когда, по словам брага, «что-то делал в коридоре». Всем членам семьи Нейланда по очереди предъявили для опознания металлическую часть топора, найденную на месте преступления, а каждый из них сказал: «Да, это наш топор». «Конечно, это топор Нейландов», — уверенно заявила и соседка по квартире, также вызванная для опознания.

Ну, а что дал следствию отпечаток ладони, обнаруженный на пианино? Тоже очень многое, хотя в дактилоскопической картотеке уголовного розыска карточку с таким отпечатком не нашли. Это, на первый взгляд, казалось бы, малоутешительное обстоятельство имело важное значение: оно, в свою очередь, подтверждало версию о том, что в преступлении на Сестрорецкой улице мог быть виновен Нейланд. Под судом он никогда не был, в местах лишения свободы наказания не отбывал. Следовательно, данных о нем в уголовном розыске быть не может, на учете он не числится. Поэтому вполне вероятно, что отпечаток ладони на пианино принадлежит именно ему.

Был отдан приказ: принять все меры к розыску и задержанию Аркадия Нейланда. Во все концы страны полетели из Ленинграда срочные телеграммы. Во всех крупных городах стало известно, что разыскивается опасный преступник, совершивший тягчайшее преступление. Его приметы — такие-то. В случае обнаружения — немедленно задержать.

Прошло четыре дня, и вот телеграф в Ленинграде отстукал:

«Нейланд задержан Сухуми. Присылайте следователя».

Через полчаса после получения этой телеграммы Карл Феодосович Гарцев уже мчался на служебной машине в аэропорт. Вместе с ним направлялась в Сухуми группа оперативных работников уголовного розыска. Ближайший по времени самолет должен был лететь на Ростов. Он уже стоял на взлетной площадке. «К сожалению, свободных мест в самолете нет», — сказали Гарцеву в аэропорту. «Но нам очень нужно, мы не имеем возможности ждать». — «Ничего не поделать. Впрочем, попробуйте поговорить с пассажирами, может, кто-нибудь согласится уступить вам места?» Так и сделали. Обратились к пассажирам, объяснили им ситуацию. Несколько человек тут же, в один голос, заявили: «Ну, раз такое дело — летите, а мы подождем следующего самолета».

Из Ростова Гарцев и его спутники поездом добрались до Адлера, а оттуда на вертолете прилетели в Сухуми. «Где Нейланд?» — был первый вопрос, который следователь задал, встретившись с работниками сухумской милиции. «В спецприемнике на улице Чочуа», — услышал он успокоительный ответ.

Как же удалось задержать преступника? Помогла бдительность старшины милиции на вокзале в Сухуми.

— Я, понимаешь ли, давно тут служу, многих хорошо в лицо знаю, — рассказывал несколько позже Гарцеву старшина. — Вижу — ходит по вокзалу парень. То туда пойдет, то сюда. Надписи читает, расписание движения автобусов изучает. По всему видно — первый раз у нас в Сухуми. Одет просто, а через плечо дорогой фотоаппарат висит. Э, думаю, проверить надо тебя, что ты есть за птица. Подхожу. Спрашиваю: «Откуда?» — «Из Ленинграда», — отвечает. «Зачем в Сухуми приехал?» — «В отпуск, — говорит, — приехал. Отдохнуть. Черное море посмотреть, горы посмотреть». — «Турист, значит, да?» — «Турист», — отвечает. «А паспорт у тебя есть?» — спрашиваю. «Нету паспорта, паспорт в чемодане, чемодан в камеру хранения сдан». — «А деньги?» — «Деньги — тоже в чемодане». Э, думаю, ничего себе турист: паспорта нет, денег тоже нет, надо задержать. «Почему куришь? — спрашиваю. — У нас на вокзале не курят. Хочешь штраф заплатить, да? Идем со мной». — «Куда?» — «В пикет». Так и привел.

В пикете Нейланд допустил оплошность, которая тут же выдала его с головой. Когда дежурный стал его допрашивать, он назвался Нестеровым Виталием Васильевичем и сказал, что приехал из Ленинграда, где, дескать, совершил кражу у своих родственников и еще в одной квартире. Боясь, что его арестуют, он, мол, сел в поезд и приехал в Сухуми. Нейланд полагал, что его рассказ вполне правдоподобен. Но когда по требованию дежурного он стал писать объяснение, то забыл, что назвался Нестеровым, и поставил подпись: «Нейланд». Точно так же он расписался и в акте о задержании.

— Нестеров, почему вы подписались чужой фамилией? — удивленно спросил дежурный.

Тут только Нейланд сообразил, какую он дал промашку. Но отпираться было уже поздно: все равно проверят и разоблачат обман.

— Я — Нейланд, — буркнул он, бросив иа дежурного взгляд исподлобья, — а то, что я Нестеров, — это я придумал…

Нейланда обыскали и нашли у него два железнодорожных билета: один — от Ленинграда до Москвы, второй — от Москвы до Сухуми. На первом из них стоял компостер: «27 января». Таким образом, из Ленинграда Нейланд выехал 27 января, в 15 часов, почти сразу же после того, как совершил преступление. Второй билет был прокомпостирован в Москве 28 января. В Сухуми Нейланд прибыл 30-го числа и не успел даже выйти из вокзала: тут же был задержан. Кроме билетов у него нашли квитанцию на сданный в камеру хранения багаж, выписанную все на ту же вымышленную фамилию «Нестеров».

И вот преступник впервые встретился со следователем. Гарцев произвел тщательный осмотр его одежды. На пиджаке и брюках Нейланда он нашел пятна крови. Чья эта кровь? Хотя никаких сомнений уже больше не было, что именно он, Нейланд, совершил преступление на Сестрорецкой улице, убил женщину и ребенка, тем не менее одежду с него сняли и отправили на экспертизу. В чемодане, который Нейланд сдал в камеру хранения, оказались нейлоновая рубашка, пиджак, серые брюки и ботинки, те самые, что исчезли 27 января из квартиры Купреевых. Уликой был и фотоаппарат «Зоркий-4». Кроме того, в камере предварительного заключения, куда был водворен до приезда Гарцева Нейланд, под нарами были найдены два паспорта. Один — на имя Вадима Николаевича Купреева, другой — его приемной дочери. Нейланд зашил их в подкладку пиджака, а потом, когда фактически уже был разоблачен, выбросил.

Цепь улик вокруг изверга замкнулась. Пришлось ему обо всем рассказать.

Первые допросы Нейланда Гарцев производил в Сухуми. Еще пустынно было на пляжах, на набережной у старинной гостиницы «Рица», где в летние дни полна отдыхающих, которые приходят сюда, чтобы полюбоваться лазурным морем. Да и само море было еще хмурым, неприветливым, хотя дыхание весны уже коснулось этих мест. Временами совсем по-весеннему сверкало солнце, на улицах, под пальмами, продавали первые розы, дети, звонко крича, чертили на подсохшем асфальте «классы» и прыгали на одной ножке. А здесь, в здании милиции, в небольшой комнате с решеткой на окне, сидел человек, причинивший людям страшное горе, и, опустив голову, стараясь не глядеть в глаза, нудным, бубнящим голосом подробно рассказывал о том, как он убивал женщину и ребенка. Человек ли? Нет, не человек, а самый настоящий выродок.

— Зачем вы явились в квартиру помер девять? — спросил Гарцев.

— Чтобы обворовать. До этого я уже занимался кражами. В парикмахерских, в банях. Однажды пытался взломать дверь в комнате соседки. Меня заподозрили. Я боялся, что попадусь. Ушел из дома, несколько дней скрывался в подвале. А потом решил уехать из Ленинграда. Для этого нужны были деньги. Ну, я и пошел на грабеж.

— Почему вы так бесчеловечно расправились с беззащитной женщиной и совсем маленьким ребенком?

— Она сопротивлялась, вступила со мной в борьбу, мешала. Ну а ребенок плакал. Поэтому я и «приглушил» его, — спокойно ответил преступник.

Допрашивая Нейланда, Гарцев невольно удивлялся. Разные люди проходят перед следователем. Бывают среди них и преступники-рецидивисты, истерики с татуировкой на руках, на груди, жалкие, безвольные людишки. Но и в них обычно встречаются проблески чего-то человеческого. А в этом грубо, топорно сколоченном парне с рыжеватыми, жесткими, как щетка, волосами не было никаких чувств. Он не раскаивался, не переживал. Даже среди самых жестоких, самых закоренелых преступников такие встречаются крайне редко.

Операция «Квартира номер девять» подходила к концу. Еще многое было не вскрыто, но разве сравнишь то, что предстоит, с тем, что уже проделано? С теми, самыми первыми часами, когда Гарцев и Прокофьев впервые прибыли на место, где было совершено преступление, и столкнулись с царившим в квартире хаосом? Казалось, в этом хаосе никогда не найти тот самый пресловутый кончик нити, о котором любят писать авторы детективных романов. И тем не менее этот кончик отыскался.

Правда, кое-что еще оставалось неясным. В частности, куда девались ключи от квартиры Купреевых? Казалось бы, после всего того, что было выявлено следствием, после того, как против преступника оказалось столько явных улик, вопрос о каких-то там ключах уже не имеет существенного значения. Но для следствия нет ничего несущественного. Не был безразличным и вопрос о ключах. Ведь если их у Нейланда нет и он их не брал, то где же они в таком случае? Может быть, у преступника есть сообщник, которого он скрывает? И наоборот, если ключи у него, значит, он был один, никто не помогал ему совершать преступление.

— Где ключи от квартиры Купреевых? — спросил Нейланда следователь.

Скрывать что-либо было уже бесполезно, бессмысленно, и поэтому Нейланд признался:

— Когда я сидел в камере предварительного заключения, то бросил их в уборную. Если хотите, можете их там искать…

Ключи действительно оказались там. Последнее недостающее звено в цепи улик нашлось. Теперь оставалось только распрощаться с товарищами из Сухуми, поблагодарить их за помощь.

Нейланда везли в Ленинград на самолете. Пассажирам, естественно, не сообщили о том, что на борту находится пойманный убийца. Знали об этом лишь пилоты да голубоглазая стюардесса, которая заходила время от времени в отсек, где помещался Нейланд, и с вполне понятным чувством страха и любопытства смотрела на преступника. В Ленинграде самолет уже ждала милицейская машина. Прямо из аэропорта Нейланд был отвезен в тюрьму.

Эксперты установили, что кровь, обнаруженная на одежде преступника, принадлежала убитым. Отпечаток правой руки Нейланда совпал с тем, что был найден на глянцевом боку пианино в квартире Купреевых. Таким образом, версия о том, что убийцей является Нейланд, нашла полное подтверждение.

Можно было сесть и начать писать обвинительное заключение. Но прежде хотелось получить ответ на еще один, самый последний и, пожалуй, самый существенный вопрос: как могло получиться, что молодой парень вырос столь бесчеловечным, откуда взялся в наше время такой выродок?

Изучением этого вопроса и занялся следователь Прокофьев. Это необходимо было сделать не для того, чтобы найти какие-либо смягчающие обстоятельства для самого Нейланда, а чтобы узнать, что способствует возникновению такой жестокости. Ведь у Нейланда есть родители, у тех, в свою очередь, имеются родственники, знакомые, друзья по дому и по работе. Неужели никто не видел, что Аркадий Нейланд растет ко всему равнодушным, озлобленным, бессердечным? Откуда взялось в нем все это? Ведь не родился же он таким? Значит, все дело в неправильном воспитании, которое иначе как уродливым и не назовешь.

Следователь установил, что обстановка в семье Нейландов была исключительно неблагополучной. Отец Нейланда работал на заводе «Красная Бавария» и зарекомендовал себя в коллективе лишь с самой плохой стороны. К работе он относился с холодком. В общественной жизни не участвовал. Домой почти каждый день приходил пьяным. Чуть ли не каждая фраза у него сопровождалась матерщиной, даже дома он не воздерживался от нее. Мать Нейланда имела четырех детей — и все от разных мужей. «Отцы» своими детьми нисколько не интересовались. К сожалению, никто не потребовал в свое время от этих людей ответа за подобное поведение.

Мать Нейланда прежде работала на заводе, а последние годы — санитаркой в онкологическом институте. У этой женщины было как бы два лица. Глядя, как она относится к людям на работе, можно было подумать, что она и дома такая же: чуткая, заботливая, хорошая хозяйка. Ничего подобного! Как растут ее дети, как ведут себя, как учатся — это ее мало интересовало. Растут — и ладно! Дети могли спать в коридоре, на рваном и грязном постельном белье, — родителей это нисколько не беспокоило. Продукты они прятали от детей под замок. Захотел ребенок поесть, а есть нечего. Сиди и жди прихода родителей. Или воруй.

Между прочим, никто на работе у матери Нейланда не интересовался ее семейной жизнью. Не знали даже, есть ли у нее дети, а если есть, то как они воспитываются. А ведь воспитание детей в нашем обществе — дело далеко не частное. И если родители не хотят или не умеют воспитывать детей, калечат их нравственно, общественность вправе вмешаться самым решительным образом. В воспитание детей в семье Нейландов никто не вмешивался, и это привело к самым печальным, трагическим последствиям.

Ни учиться, ни работать Аркадий не хотел. Школу он бросил еще с шестого класса. В последний год нередко приходил в класс пьяным. Родителей это не обеспокоило. Учебой сына, его поведением они не интересовались, в школе не бывали, даже, тогда, когда их туда вызывали, они не являлись.

Однажды к ним домой пришел учитель из школы. Он рассказал, что Аркадий плохо учится, еще хуже себя ведет, занимается воровством. Он просил принять меры. Приход учителя, беседа с ним не произвели на родителей никакого впечатления. Как только дверь за учителем закрылась, отец взял засаленную колоду карт и, тасуя ее, сказал: «Ну и черт с ним, с ученьем. Давай садись, Аркашка, в карты играть».

Игра в карты была единственным, чем занимались в этой семье в свободное время. В карты играли все — и отец с матерью, и дети. Ни книг, ни газет не читала В кино не ходили. Так и жили, ничем не интересуясь.

Когда жена старшего сына пыталась усовестить отца, говорила, что так воспитывать детей нельзя, он с раздражением отвечал: «Чего суешься не в свое дело? Вот будут у тебя свои дети, тогда и воспитывай их по-своему».

Следователю Аркадий Нейланд сказал:

— Родителей своих я ненавижу. Моя мать — сущая ведьма. И вообще я никого не люблю, кроме самого себя.

Далее он подробно рассказал о своей жизни:

— Воровать начал рано — чуть ли не с четырех лет. Сперва — по мелочам. Позже стал заниматься кражами систематически. Втянулся. То утащу в баке у кого-либо полотенце или кусок мыла, то уворую в газетном киоске значок или карандаш. Крал у старшего брата деньги. Потом принялся забираться в квартиры, подбирая к чужим замкам ключи. Недавно украл из одной квартиры несколько серебряных ложек.

Так постепенно от мелких краж тунеядец Нейланд дошел до тягчайшего преступления — грабежа с двойным убийством и поджогом.

Родители и тут остались верны себе. Когда они узнали, какое преступление совершил их родной сын, то даже не ужаснулись, остались равнодушными. Сердца их не дрогнули. Ни отец, ни мать не захотели поговорить не только со следователем, но даже и с защитником, хотя знали, что сыну грозит высшая мера наказания.

Бандит заслуживал самой суровой кары, и она его настигла.

В том, что опасному преступнику не удалось уйти от возмездия, скрыться, как он предполагал, «в горах», большую роль сыграли не только следственные работники, но и все те, кто им помогал: пенсионер Мальцев, вовремя обнаруживший пожар, потушившие огонь пожарные, дворник, запомнившая кое-какие приметы преступника, вездесущие и всеведущие мальчишки со двора, первыми назвавшие фамилию Нейланда, старшина милиции Микаэлян, задержавший бандита в Сухуми… Да, трудно преступнику уйти в нашей стране от возмездия. Если даже он и ускользнет на какое-то время, все равно рано или поздно будет обнаружен и пойман. Советские люди, не желающие мириться со скверной, очищающие от нее свою землю, проявляют бдительность, помогают следственным органам вскрывать и разоблачать преступления.

ИСПРАВЛЕННАЯ ОШИБКА

— К нам поступило из милиции дело об убийстве некоего Пыпина, — сказал на совещании прокурор. — На первый взгляд, случай как будто бы не трудный для расследования. Пыпина зарезали ножом пьяные хулиганы. Это случилось на Гончарной улице. Подозреваются двое. Один из них арестован, другой еще не взят под стражу. Каюсь, это я не дал санкции на его арест. Неясно, виновен ли он, да и арестованный вызывает сомнение, хотя по внешним данным похоже, что оба виновны. Думаю передать дело старшему следователю Снисаренко. Пусть разберется объективно…

Сколько тайных и опасных рифов подстерегает мореплавателя, столько же всевозможных препятствий возникает порой и перед следственными работниками. Один из самых неприятных и каверзных «рифов» — следственная ошибка. Ведь так легко иной раз сбиться с пути, пойти по ложному следу. А что может быть страшнее, чем обвинить невиновного, оставить ненаказанным настоящего преступника? Сколько это может причинить неповинному человеку несчастья и страданий.

Вот почему, приступая к работе над делом, следователь должен хорошо сознавать, что в его руках судьбы людей. Он должен быть объективным, беспристрастным, строго рассудительным и еще — хладнокровным. Но это не то хладнокровие, которое свидетельствует о равнодушии и незаинтересованности. Нет! Это то, за которым стоит умение трезво, спокойно обсудить все «за» и «против», прежде чем поставить в обвинительном заключении последнюю точку, сказать, виновен человек или не виновен.

Эти качества — умение правильно, глубоко разобраться в обстоятельствах преступления, в людях — и имел в виду прокурор, когда передавал старшему следователю Снисаренко дело об убийстве Пыпина.

— Разберитесь предельно объективно, — еще раз повторил он, на этот раз обращаясь уже непосредственно к следователю. — Желаю успеха!

Снисаренко взял папку с делом и понес к себе в кабинет. Там он стал изучать материалы — и чем дольше изучал, тем все больше убеждался, что дело, которое к нему попало, совсем не простое, а с «подковыркой». Следователь встал, отодвинул стул и взволнованно заходил по комнате:

— Черт возьми! А ведь прокурор, пожалуй, прав. Оба подозреваемых в убийстве, похоже, совсем ни при чем…

Что же случилось на Гончарной улице? О каком преступлении шла речь?

Это произошло в один из праздничных дней 1956 года. Около 11 часов вечера милиционер и дворники обнаружили под аркой дома № 7 неизвестного, истекавшего кровью. Он был без сознания. Врачи установили, что он ранен и что рана нанесена ему ножом. Спасти человека не удалось. Он был доставлен в больницу и там скончался, так и не приходя в сознание. В кармане его пиджака нашли документы, из которых стало известно, что убитый — Игорь Пыпин. Вскрытие показало, что в тот момент, когда его ранили, он находился в состоянии сильного алкогольного опьянения.

Работники милиции быстро установили, кто такой Пыпин и почему он оказался на Гончарной улице. Его пригласил в гости к своим знакомым, Васильевым, некий Лебедев. Но Пыпин пришел уже пьяный. Его нельзя было даже посадить за стол. Тогда Лебедев свел его в соседнюю квартиру и там, с разрешения хозяев, уложил спать.

Проснувшись, Пыпин пошел искать Лебедева. Был вечер. Во всех квартирах гремели радиолы, слышался звон тарелок и рюмок: люди справляли праздник. Один лишь Пыпин бродил по лестнице, с этажа на этаж, как неприкаянный. Наконец он попал в квартиру Васильевых. Пыпин увидел стол, заманчиво поблескивающие бутылки с вином. Но так как он еще не протрезвился, еле стоял на ногах, все решили, что самое лучшее не сажать его за стол, а отправить домой. Однако дойдет ли он сам? Двое гостей, П. и Ф., сами бывшие под хмельком, вызвались проводить его до трамвайной остановки. В их сопровождении Пыпин и вышел из квартиры. На голове у него была шляпа, на руке — часы.

Прошло полчаса. Веселье в квартире у Васильевых продолжалось. Вдруг появились П. и Ф. Оба были взволнованы, хмель у них явно пропал. По лицу Ф. текла кровь. Они рассказали, что на Гончарной улице к ним пристали два незнакомых парня. Слово за слово — разгорелась перебранка, за ней началась и драка. Пыпина под аркой дома сбили с ног, Ф. ранили ножом в щеку, а П. — в спину.

Будь хозяева и все гости потрезвее, они бы, возможно, не отнеслись столь безучастно к этому сообщению. Наверное, они бы моментально побежали на улицу, узнали, что с Пыпиным, постарались разыскать и задержать тех двух парней, которые затеяли драку. Но в том-то и дело, что все находившиеся в квартире были сами изрядно пьяны. Они остались сидеть за столом. Женщины домашними средствами оказали П. и Ф. медицинскую помощь, благо ранения у них были не опасные, мужчины же утешили пострадавших тем, что до свадьбы-де все заживет, и налили им по этому случаю еще по рюмке водки.

А между тем дело обстояло гораздо серьезнее, чем можно было предполагать. Пыпин был ранен ножом в голову. Когда его обнаружили под аркой в бессознательном состоянии, шляпы на нем уже не было, не оказалось на руке и часов. Зато неподалеку от места происшествия нашли две кепки-«лондонки», считавшиеся у некоторых молодых людей в те годы модным головным убором. Думая, что одна из них принадлежит Пыпину, прохожие вручили ее санитарам, отвозившим пострадавшего в больницу, другую же сдали в отделение милиции.

В милиции из-за спешки и множества дел не успели как следует выяснить, чьи это кепки, не стали уточнять также, куда делись вещи Пыпина. Сотрудник милиции, производивший самое первоначальное расследование, так называемый дознаватель, подошел к делу предельно просто: раз с Пыпиным были П. и Ф., значит, они и убили его. П., как якобы зачинщик драки, был арестован сразу же, та же участь ожидала и Ф.

В действиях дознавателя не было злого умысла. Вся беда заключалась в том, что он только начинал службу в милиции и полагал, что в дознании самое главное — оперативность. Но за оперативность он принимал торопливость, а это, как известно, отнюдь не одно и то же.

Короче, старшему следователю прокуратуры Снисаренко предстояло либо подтвердить правильность выводов, сделанных дознавателем, либо сказать, что П. и Ф. ни в чем не виноваты, что они просто-напросто жертвы ошибки и необходимо найти истинных виновников преступления.

Конечно, на первый взгляд поведение П. и Ф. действительно не могло не вызвать подозрения. Они сами предложили проводить Пыпина до трамвайной остановки, — уж не для того ли, чтобы напасть на него и ограбить: взять часы, кое-какие другие вещи? Подозрительным могло показаться и то, что они бросили Пыпина в беде, не помогли ему, оставили истекающего кровью человека. Разве так поступают порядочные люди? П. и Ф. заявляли, что Пыпина ранили двое неизвестных. Не выдумка ли это?

Молодые люди объяснили дознавателю, почему они не помогли Пыпину: прежде всего потому, что сами были ранены, затем — не хотели связываться с хулиганами. Наконец, они не знали, что Пыпин ранен, да к тому же серьезно. Думали, что он просто упал, так как был сильно пьян.

Такое объяснение не было лишено логики. Конечно, П. и Ф. виноваты уже хотя бы потому, что убежали, оставили Пыпина, не поинтересовались, что с ним. Но есть ли основание обвинять их, и только их, в более тяжком преступлении? Нет, такого основания нет. Слишком мало против них настоящих улик.

Если П. и Ф. упорно твердили, что на них и на Пыпина напали два пьяных хулигана, почему же дознаватель не принял мер к тому, чтобы этих хулиганов отыскать и задержать? Почему не поинтересовался, куда делись часы и шляпа Пыпина? Почему, наконец, не обратил внимания на такую действительно существенную улику, как кепки, найденные на месте преступления?

Много еще всяких «почему» задавал сам себе Снисаренко, пока не убедился, что дознаватель, поторопившись зачислить П. и Ф. в преступники, совершил серьезный просчет: вопреки мудрому изречению о том, что улики бывают нередко «о двух концах», он увлекся лишь одной версией.

Было в деле еще одно обстоятельство, которое казалось очень и очень странным. На всех первых допросах в милиции П. и Ф. заявляли, что во всем виноваты те два парня, которые встретились им на Гончарной улице, а в дальнейшем почему-то отказались от этих показаний и стали говорить дознавателю, что никаких парней не было, что они все выдумали. Дескать, выйдя от Васильевых на улицу, они затеяли с Пыпиным ссору, Пыпин, разозлившись, порезал их, а они, в свою очередь, нанесли Пыпину удар ножом в голову.

Но когда же в таком случае подозреваемые говорили правду? Тогда, когда рассказывали о событиях под свежим, непосредственным впечатлением, или же на последующих допросах, когда признали себя убийцами? Для чего им надо было путать следствие? Для того чтобы, как говорил Тургенев, «оставить жало сомнения и упрека в умах своих судей»? Но — какой смысл? Нет, тут было что-то другое! Но что?

Да, П. и Ф. признались, но ведь признание еще не является доказательством виновности. Есть юридическое понятие: «презумпция невиновности». Из нее и исходят советские юристы. Они говорят: чтобы предъявить человеку обвинение, надо сперва доказать, что он действительно виновен, доказать со всей убедительностью, не упуская ни одной мелочи. Только в этом случае следствие будет гарантировано от ошибки.

П. находился в тюрьме. Снисаренко поехал к нему, обо всем подробно побеседовал. Сидя перед следователем и в который раз объясняя, как все происходило в тот злополучный вечер, П. горько плакал. Много слез видит следователь. Нередко это притворные, фальшивые слезы. Но в данном случае — и следователь чувствовал это каким-то шестым чувством — слезы, лившиеся из глаз молодого парня, были искренними, непритворными. Обстоятельства сложились так, что парню нечем было доказать свою непричастность к убийству. Все улики, казалось, были против него…

— Клянусь вам, я не ударял Пыпина ножом, не брал его вещей! — повторял П.

— Почему же в таком случае вы признали свою вину, хотя прежде говорили совсем другое? — спросил следователь.

— А что мне еще оставалось? — тяжело вздохнул П. — Это все дознаватель. Он говорил, что тех парней, которые на самом деле убили Пыпина, все равно не найти, что за убийство придется отвечать мне и Ф., — ведь все улики оборачиваются против нас. Если мы станем все отрицать, нам же будет хуже, и, наоборот, чистосердечное раскаяние смягчит нашу участь. Я задумался над этими словами. Получался заколдованный круг. Тому, о чем я говорю, не верят, и я ничем не могу доказать, что я не верблюд. И я сказал дознавателю: ладно, пусть я буду виновен. То же сделал и Ф.

Налицо было явное нарушение принципа «презумпции невиновности». Но дознаватель сделал это, как мы уже сказали, не из злого умысла. Просто ему лично показалось все настолько доказанным, «разложенным по полочкам», что он не считал нужным заниматься дальнейшей проверкой.

А ведь кое-какие кончики нитей, из которых состоял этот запутанный клубок, сами лезли в руки. Надо было только увидеть их опытным, «криминалистическим» глазом.

Снисаренко почувствовал, что одной из существенных улик могут стать «лондонки», найденные на месте происшествия. П. и Ф. утверждали, что эти пестроклетчатые, с узеньким, по тогдашней моде, козырьком головные уборы были на тех парнях, что затеяли с ними драку. И вот во имя установления истины Снисаренко взялся за, казалось бы, непосильную задачу. Он решил узнать, кто же потерял эти кепки. Для этого необходимо было выяснить, в каких квартирах на Гончарной и на прилегающих улицах справляли в тот вечер праздник, кто присутствовал в гостях, кто и когда уходил, у всех ли сохранились головные уборы.

Это можно сделать, да и то не всегда, если на улице — два-три небольших дома. Ну, а если на ней десятки домов, и в каждом из них, по крайней мере, полсотни квартир! И почти в каждой справляли праздник? Сколько же домов должен был обойти Снисаренко, скольких человек опросить?

Однако прежде всего его внимание привлекла квартира № 7, расположенная в том самом доме, под аркой которого был найден в бессознательном состоянии Пыпин. Здесь в тот вечер собралось довольно много гостей. Среди них было несколько человек, живущих в пригороде. После 10 часов вечера они стали собираться домой. Двое парней — Морковкин и Иванов — пошли их провожать на Московский вокзал. Выяснилось — в тот вечер оба были в кепках-«лондонках».

Следователь допросил всех гостей. От них он узнал существенную подробность: уходили Морковкин и Иванов в головных уборах, а вернулись без них. Где же они их оставили?

Соседка по квартире — Хренова, молодая женщина, дополнила сведения, полученные следователем, еще одной важной подробностью. Вернулись Морковкин и Иванов около 23 часов. У Морковкина правый глаз был подбит: видно, стукнул кто-то. Хренова поинтересовалась: «Кто?» Морковкин признался, что только что подрался с тремя парнями и одного из них «пырнул» ножом. «Но ты никому, смотри, не говори об этом», — попросил он Хренову. «Буду молчать, как камень, — заверила та. — Только гляди, какой у тебя синячище! Давай приложу пятак…»

Пятак не помог. Тогда Хренова положила на синяк компресс. Оказывая Морковкину помощь, проявляя о нем заботу, Хренова всерьез полагала, что тем самым она показывает, какая у нее добрая душа, какой она верный и хороший человек, на которого всегда можно положиться. Но оттого, чтобы не рассказать о случившемся мужу, не удержалась. Муж, выслушав ее, тоже решил проявить участие к хулигану, он отобрал у Морковкина нож и бросил его в общественный туалет.

Хреновы знали, что представляет собой Морковкин, что он хулиган, и что выпить любит, и подраться. Тем более им следовало со всей серьезностью отнестись к случившемуся. Но они этого не сделали. Наоборот, по существу, укрыли преступника. Хренова даже ходила по просьбе Морковкина под арку дома, искала оброненные им и Ивановым головные уборы, но не нашла — их уже подобрали прохожие и отдали работникам милиции.

Правда, Хренова уверяла, что не придала особенного значения словам Морковкина о драке, о ноже, думала, что если Пыпин и ранен, то не тяжело. Во всяком случае, не предполагала, что он умрет. Но это не снимает вины с Хреновой и ее мужа. Есть, к сожалению, такие люди, которые всегда и для всех хотят быть «добренькими». Они оправдывают и защищают пьяных, укрывают явных преступников — и всё из чувства ложного сострадания, неправильно понимаемого товарищества, не туда направленной гуманности. Сами того не сознавая, они приносят большой вред, мешая осуществлять правосудие, вести борьбу с преступностью.

Установив, что кепки-«лондонки» принадлежали Морковкину и Иванову, Снисаренко решил быть скрупулезным до конца. Он изъял эти кепки из милиции, где они хранились как вещественное доказательство, и попросил родственников и знакомых Морковкина и Иванова опознать их. Те подтвердили, что кепки принадлежали именно этим парням.

Теперь оставалось только допросить Морковкина и Иванова. Но Морковкина в городе не было. Он был призван в армию и находился далеко за пределами Ленинграда. Снисаренко поехал туда, где Морковкин служил, встретился с ним и произвел тщательный допрос.

Кульминационный момент всякого следствия по уголовному делу — допрос подозреваемого. Его можно уподобить напряженному поединку. Изворотливости, наглости, цинизму преступника следователь должен противопоставить убедительную логику доводов, тонкий психологический анализ. Оружие следователя в этом поединке — факты, собранные им в ходе расследования, и чем больше фактов, чем они неопровержимее, тем скорее он выйдет победителем.

Под тяжестью улик, собранных следователем, Морковкин признал себя виновным и все подробно рассказал. О том, как он и Иванов в тот вечер, проводив гостей на поезд, шли по Гончарной. Оба были пьяны и искали повода, чтобы подраться. Встретили трех парней. Задели их. Начали потасовку. Разозлившись, Морковкин вытащил нож и ранил всех троих. Один упал, а двое убежали. После этого Морковкин нагнулся к лежавшему и украдкой, как мародер, снял с него часы, забрал шляпу. То, что во время драки Морковкин и его дружок Иванов потеряли кепки, они заметили только придя домой.

— Эх, если б не эти кепки, — вырвалось у преступника с досадой, — ни за что бы меня не нашли!

— Вы так думаете? — спросил Снисаренко. — Ошибаетесь. Не кепки, так какая-нибудь другая улика в конце концов вывела бы нас на след…

Вернувшись из командировки, Снисаренко немедленно освободил П. из-под стражи, реабилитировал и Ф. от необоснованных обвинении и привлек к уголовной ответственности Морковкина. Суд, в свою очередь, проверил все собранные следователем доказательства, убедился в их полноценности и осудил истинного убийцу Пыпина.

Кроме того, суд вынес частное определение. В нем говорилось:

«Следователь Снисаренко проделал кропотливую, трудоемкую работу, честно отнесясь к соблюдению всех процессуальных норм, установил действительного виновника убийства и реабилитировал от необоснованного обвинения пострадавших. За это он достоин поощрения».

СЛУЧАЙ В МАГАЗИНЕ

Вечером в магазине № 28 на проспекте Металлистов было, как всегда, оживленно. То и дело открывались и закрывались стеклянные двери, мелодично позванивали кассовые аппараты, наполнял стаканы автомат для газированной воды. Продавцы нарезали колбасу, сыр, отпускали покупателям масло. Словом, картина была обычная.

И вдруг находившиеся в торговом зале услышали крики. Они доносились со стороны подсобных помещений. Там за тяжелой, массивной дверью что-то происходило. Кое-кто из покупателей разобрал даже слова. Кричали: «Помогите! Помогите!»

Продавщица зеленного отдела, самого ближнего к кладовым, бросила отпускать товар и поспешила посмотреть, что же случилось. Но, удовлетворив свое любопытство, она тут же вернулась и, как ни в чем не бывало, снова встала за прилавок. На вопрос покупателей, что же все-таки происходит, она ответила: «Ничего особенного, сами разберутся!» И резко добавила: «А вы не суйтесь не в свое дело!»

Крики, между тем, не прекращались. Через несколько минут дверь распахнулась, и в торговый зал вбежали два человека. Лица их были окровавлены, одежда порвана. Оба были сильно взволнованы и долго не могли прийти в себя.

— Мы общественные контролеры, — наконец объяснили они собравшейся вокруг толпе. — Хотели произвести проверку, но работники магазина во главе с директором и его заместителем отняли у нас контрольные закупки, чеки и, как видите, избили…

— Что за нравы! Позовите милицию! — послышались голоса возмущенных покупателей. — Это же дикий, из ряда вон выходящий случай. Избивают контролеров! И где — в магазине, в кабинете директора!

В дверях появились милиционер, дружинники. Они прошли в служебные помещения, попытались разыскать директора, его заместителя, но тех и след простыл: сделали свое дело и ускользнули через черный ход.

А на следующий день на столе у следователя прокуратуры Калининского района Ленинграда Алексея Семеновича Седельникова можно было увидеть новенькую папку с надписью на обложке: «Дело о побоях, нанесенных работниками магазина № 28 Калининского райпищеторга общественным контролерам Потапову и Тихомирову». Случай был действительно необыкновенный, единственный за долгие годы, и поэтому расследовать его надо было со всей тщательностью.

Всегда, когда ведется следствие, любопытно заглянуть в самую глубину дела, проникнуть в его сущность. «Когда совершено преступление, ищи, кому оно выгодно», — гласит пословица. Следователь решил поинтересоваться: как вообще обстоит дело в этом магазине с обслуживанием покупателей? Оказалось — неважно. На сделанный следователем запрос из торговой инспекции поступила целая пачка документов. Это были акты обследований, объяснительные записки, написанные продавцами в ответ на замечания контролеров. Каждый из этих документов свидетельствовал о том, что нарушения и злоупотребления, допускаемые в магазине на проспекте Металлистов, не единичное и не случайное явление.

Что же получилось? Построили в новом районе большой красивый магазин, оборудовали его по последнему слову торговой техники, снабдили холодильными установками, электрическими ветчинорезками, мясорубками, кофейными мельницами. Предполагалось, что и обслуживание здесь будет на таком же высоком уровне. Но вышло все по-другому. За прилавки с холодильными камерами пробралось несколько нечестных людей, хапуг, «рыцарей наживы», которые быстро запятнали репутацию нового торгового предприятия. Прошло лишь три-четыре месяца со дня его открытия, а недостача здесь составила более пяти тысяч рублей. Работников, пойманных на жульничестве, увольняли из магазина, кое-кого отдавали под суд, но остальным это не служило уроком. Обман покупателей продолжался.

Проходимцам, позорящим государственную торговлю, набивающим карманы, давала отпор торговая инспекция. Общественники (рабочие и служащие) приходили в магазин, выявляли факты обсчетов и обвесов, добивались наказания виновных. Среди инспекторов-общественников были и Потапов с Тихомировым, оба — слесари, оба — ударники коммунистического труда. Главный государственный инспектор по торговле так характеризует этих людей: «Честные, добросовестные, непримиримые к недостаткам. Они выполняли самые ответственные проверки, не раз награждались за это почетными грамотами». И вот на этих-то общественников-активистов и подняли руку зарвавшиеся жулики из магазина № 28.

Что предшествовало появлению Тихомирова и Потапова в магазине? Жалоба на работников молочно-масляного отдела. Инспекции сообщили, что весы здесь «плюсуют», понятно, не в пользу покупателей, масло и сыр заворачивают в толстую, совсем не подходящую для этой цели бумагу, а если сделать продавцам замечание, они отвечают грубостью.

В тот памятный день сразу же после работы Потапов заехал за Тихомировым, и оба отправились в магазин. Пока Потапов делал контрольные закупки в молочно-масляном отделе, Тихомиров прошел по всем остальным. Он увидел, что в винном отделе сливянку продают по завышенной цене, купил бутылку, положил ее в сумку и подошел к Потапову.

— Надо вызвать заведующего отделом, — сказал Потапов.

Заведующего на месте не было. Вышла его заместитель — Камгина. Контролеры показали ей свои удостоверения, сказали, что обнаружили ряд нарушений и хотят услышать по этому поводу объяснения. Но Камгина объясняться с контролерами не пожелала и повела их к директору магазина Сафро.

Директор был скор в решениях и тверд. Он взглянул на удостоверения общественных инспекторов, сунул их к себе в карман и заявил:

— Я вас к проверке не допускаю. Категорически.

— Почему?

— Ваши удостоверения просрочены.

— Позвольте! — возразил Тихомиров. — Почему вы считаете, что паши удостоверения просрочены? Они действительны до 1 июля, а сегодня только 7 июня.

Но директор ни во что не хотел вникать.

— Я сказал, что не допущу, — и точка. Категорически.

Лицо его стало багровым. Потапов и Тихомиров удивленно переглянулись. Что же делать? Надо бы позвонить в торговую инспекцию. Но директор не подпустил их к телефону. Он позвал своего заместителя Боева и, изображая притворное возмущение, сказал:

— Вот. Лезут тут всякие с просроченными удостоверениями. Проверяют. Как тебе это нравится?

Боеву, это, конечно, тоже не могло понравиться. Так же как и всем остальным: Камгиной, продавщице Сергеевой. Не в их интересах было допускать контролеров к проверке. А директор лишь повторял: «Не пущу. Категорически!»

Потапову и Тихомирову ничего не оставалось, как составить об этом акт. К тому времени все спустились из кабинета директора, расположенного на втором этаже, вниз, в конторку винно-гастрономического отдела. Потапов сел за стол, достал чистые бланки, стал писать. И тут Боев не выдержал:

— Да чего на них смотреть? Гнать их — и дело с концом. Отбирай от них закупки и чеки!

Это была команда к действию. Камгина и Сергеева точно ждали ее. Мигом набросились они на Потапова, вырвали у него продовольственную сумку, а директор вместе со своим заместителем стал выворачивать руки Тихомирову. Затем Боев кинулся к Потапову, схватил его за горло и начал душить. Камгина тем временем обшаривала карманы контролера, искала в них чеки. Не найдя, она от злости принялась дергать Потапова за волосы, бить его головой о стол. Порвалась сумка, из нее вывалились свертки с покупками, разбилась бутылка со сливянкой, и осколки ее хрустели под ногами…

Чем можно было объяснить поведение Сафро, Боева, Камгиной? Только тем, что у них было рыльце в пушку. Ведь это от них исходили злоупотребления и нарушения, которые совершались в магазине. Как черти ладана боялись они всяческих проверок, желая скрыть истинное положение дел, и потому применили против контролеров-общественников физическую силу.

Казалось бы, все ясно. Однако на допросах жулики из магазина пытались отрицать свою вину. Закупки? Что вы, да мы их от контролеров не отбирали! Бить? Упаси боже, и не думали! Почему Потапов и Тихомиров оказались окровавленными? Очень просто: сами себя побили. И одежду на себе порвали сами же. А вина работников магазина состоит, мол, лишь в том, что они никого не пригласили из посторонних. Поэтому, дескать, они ничего не могут доказать…

Но следователь разоблачил эту наивную ложь. Он тщательно расследовал дело, произвел осмотр одежды потерпевших и убедился, что порвать ее таким образок можно лишь при физической расправе. Об этом же свидетельствовали телесные повреждения, полученные Потаповым и Тихомировым, зафиксированные судебно-медицинской экспертизой. Кстати, нервное потрясение, полученное обоими контролерами, было настолько сильно, что Потапов болел после этого девять дней, а Тихомиров — одиннадцать. Свидетели — покупатели и продавцы — подтвердили, что слышали шум и крики, доносившиеся из конторки. Наконец, очень многие видели, в каком виде выбежали оттуда Потапов и Тихомиров.

Была произведена и еще одна экспертиза — графическая. Она установила, что удостоверения, которые предъявляли контролеры директору магазина, не были просроченными. Они были действительны до 1 июля, а не до 1 июня, как уверял Сафро.

Такие, как Сафро и его подручные, — исключение для нашей торговли. Все трое были строго наказаны. А в магазин на проспекте Металлистов пришли новые руководители, честные торговые работники, каких у нас большинство.

ВО ИМЯ ЖИЗНИ

У следователя не может быть какой-либо определенной специализации. Сегодня он расследует факты хищения социалистической собственности на предприятии, через некоторое время ему поручают дело о взятке, а затем приходится сталкиваться с убийцей или насильником.

Но будет неправильно сказать, что все дела для каждого следователя одинаковы. Есть такие, в которых способности криминалиста проявляются наиболее ярко. Для старшего следователя прокуратуры города Андрея Борисовича Антифеева такими являются дела, связанные с раскрытием преступлений, носящих в уголовном кодексе название особенно тяжких. К ним относятся разбойные нападения, убийства, насилия.

Во внешнем облике следователя обычно нет ничего такого, что свидетельствовало бы о его необычной профессии. Если говорить об Антифееве, то внешне это очень мягкий, спокойный человек с умным, интеллигентным лицом, чем-то похожий на положительных героев Чехова. Может быть, таким его делают очки в позолоченной оправе или форменная тужурка с петлицами младшего советника юстиции. Во всяком случае, глядя на него, никак не скажешь, что этому человеку приходится иметь дело главным образом со всякого рода подонками.

В последние годы Андрей Борисович стал реже сталкиваться с убийцами, насильниками и грабителями. Профилактическая и предупредительная работа, которая ведется органами милиции, народными дружинами, общественностью на предприятиях, в домоуправлениях, повышение сознательности людей резко снизили в нашей стране число преступлений, тем более таких, которые относятся к категории особенно тяжких. Но уж если в городе происходит какое-либо серьезное происшествие, за помощью обращаются обычно к Андрею Борисовичу. Он один из тех, кто обладает способностью быстро раскрывать даже самые загадочные, самые запутанные дела.

Вот почему, когда следственным органам стало известно о разбойном нападении на одну из квартир в доме по набережной Карповки и встал вопрос о следователе, выбор сразу же пал на младшего советника юстиции Антифеева.

Захватив с собой специальный чемодан, носящий название следственного, в котором содержится все самое необходимое на первый случай криминалисту, начиная от набора луп и кончая новейшими приспособлениями для фиксирования следов, — целая походная лаборатория, Антифеев срочно выехал на Карповку.

Да, преступление, которое было совершено, относилось к числу особенно тяжких. Хроника происшествии не знала ничего подобного по крайней мере в течение десятка лет. Нападению подверглась квартира известного ленинградского скульптора Вадима С. Сам Вадим находился в тот момент дома. Была дома и теща. Когда вечером, как всегда, после занятий в институте, пришла жена С. — Галина, она никак не могла попасть в квартиру. Звонила, стучала — никто ей не открывал. Думая, что муж и мать куда-то отлучились, Галина спустилась во двор, подождала там некоторое время, а затем опять поднялась на третий этаж и стала звонить. Тишина! Обеспокоенная женщина заглянула в замочную скважину и вдруг увидела ползущую к дверям мать. Она еле слышно произнесла: «Галя, спаси нас!»

Немедленный звонок к соседям, просьба взломать дверь, спасти погибающих. И вот уже люди в квартире. На полу в прихожей лежала окровавленная мать Галины. Кровавый след, тянувшийся из комнаты, говорил о том, что она приползла сюда, ближе к двери, услышав звонки, которые давала дочь. Вадима нашли в комнате. Он тоже был весь в крови и находился без сознания. Скорая помощь увезла обоих в больницу. Мать успела сообщить, что в квартире «были воры».

В больнице врачи констатировали: Вадиму С. нанесены удары тяжелым предметом по голове, на теле имеется множество следов борьбы и самообороны. Состояние очень тяжелое, почти безнадежное.

Мать пострадала менее тяжко, хотя и ее тоже били по голове.

Врачи поставили перед собой задачу: во что бы то ни стало спасти молодого скульптора. Все наиболее эффективные средства современной медицины были применены, чтобы вырвать из лап смерти человека, ставшего жертвой бандитского нападения. Врачи, медицинские сестры, сиделки не отходили от его постели.

Пока в больничной палате шла борьба за жизнь Вадима С., на Карповке, в доме, где произошло преступление, старший следователь Антифеев вместе с работниками уголовного розыска тоже вел борьбу. Он боролся за жизнь многих других ленинградцев, которые могли стать жертвами бандитов, если их немедленно не найти и не обезвредить. В этом профессия следователя тесно смыкается с профессией врача. Да, следователь тоже «лечит»: он помогает делать более здоровым наше общество.

Кто же мог совершить нападение на Карповке? Преступники-профессионалы? Но у нас в стране нет профессиональной преступности, она давно уже ликвидирована. Времена, когда существовал особый уголовный мир со своими жестоко-неумолимыми законами, со своей воровской терминологией, песнями, тайными притонами, этими печально известными «малинами» и «хазами», где делилось награбленное, устраивались пьяные оргии и обдумывались планы новых преступных дел, стали далеким прошлым. Пожалуй, даже никого из этих «Мишек-королей», «Сенек-рябых» и «Колек-свистов», входивших некогда в бандитские шайки, и в живых не осталось.

Итак, если не профессионалы-бандиты, которых не существует, совершили нападение на квартиру, то кто же? И были ли эти неизвестные новичками в преступном деле или же людьми более или менее опытными? Для следователя это был немаловажный вопрос. От ответа на него зависело, где и как искать преступников.

Произведя тщательный осмотр квартиры, Антифеев обратил внимание на то, что телефонный провод перерезан. Это свидетельствовало о том, что сюда приходили люди с типичными повадками уголовников. Провод они перерезали для того, чтобы обитатели квартиры не могли обратиться за помощью по телефону. Преступники похитили наручные часы, два золотых кольца и фотоаппарат, на котором имелась монограмма.

Мать Галины — Зинаида Никифоровна, как только немного пришла в себя, сообщила:

— Бандитов было несколько, сколько — не помню. Они пришли в одиннадцать часов утра. Ударили несколько раз меня, били зятя. Я слышала их шаги по квартире, ругань. Потом потеряла сознание. Очнулась, когда уже никого не было. Дверь наружная была замкнута. Зять лежал и сильно стонал. Я смыла кровь с его лица. Телефон не работал. Затем я услышала звонки и голос дочери. Подползла к дверям. Больше ничего не помню.

Даже те немногочисленные, общего характера сведения, которые сообщила Зинаида Никифоровна, давали следствию многое. На их основании Антифеев избрал следовательскую тактику. Поскольку в квартире побывали люди опытные, они захотят побыстрее избавиться от похищенных вещей, чтобы эти вещи не стали против них уликой. Возможно, они сделают это не сами, а с помощью других лиц, которые могут и не знать, что являются пособниками преступников. Большое значение для следствия имеет в данном случае время. Надо успеть опередить преступников и установить наблюдение за всеми комиссионными магазинами, скупочными, ломбардами. Кроме того, надо было проверить всех подозрительных лиц, находившихся на примете у милиции.

Для проведения всей этой сложной операции требовались значительные силы. Весь оперативный состав органов милиции был брошен на поимку бандитов.

В тот же день вечером стало известно, что у живущего на Пушкинской улице Щ. появился фотоаппарат. Достаточно было бегло взглянуть на него, чтобы сказать: он очень похож на тот, что был похищен бандитами в квартире на Карповке. Вот даже след от монограммы, которую они предусмотрительно сорвали…

— Где вы взяли этот фотоаппарат? — спросили у Щ.

— Сосед по дому дал мне его, Плотицин. «Возьми, — говорит, — подержи у себя пока. А то я на работу иду — деть его некуда». Ну, я и взял…

А на другой день следствие получило сведения о том, что некто Н. сдал в ломбард два золотых кольца. Эти кольца также были опознаны. На допросе Н. объяснил, что купил их накануне у своего знакомого — Ушакова. Цена была невелика. Н. соблазнился и купил. Но так как он в то время нуждался в деньгах, то временно решил сдать кольца в ломбард под залог.

Итак, в деле уже появились две фамилии — Плотицин и Ушаков.

Первым был допрошен Плотицин. Перед этим на его одежде, на обуви, под ногтями нашли следы крови.

— Откуда на вас эта кровь?

— Из носа шла, — ответил Плотицин.

— Вы уже трижды судились за кражи, — проводивший допрос Антифеев, — трижды отбывали наказание в колониях, причем д сказал лительное время. С кем вы в колониях дружили? Встречаетесь ли с этими людьми теперь? Только не увиливайте. Говорите правду.

— А я и не собираюсь увиливать, — промолвил Плотицин. — Встречаюсь с Ушаковым, с Грузинским…

Он говорил так откровенно, ибо не думал, что в руках у следствия есть вещественные доказательства его преступления.

— Когда вы виделись со своими приятелями последний раз?

— Вчера.

— Что делали?

— Посидели в кафе, выпили, потом погуляли по городу.

— И все?

— Все.

— Скажите, Плотицин, — как бы невзначай, задал вопрос следователь, — вы фотографией интересуетесь?

— Нет.

— Значит, не увлекаетесь?

— Говорю, нет.

— Фотоаппарат когда-нибудь имели?

— Никогда не имел, — ответил Плотицин несколько растерянно. — А что?

— В таком случае ответьте, где вы взяли этот? — И следователь, достав из стола фотоаппарат, изъятый у Щ., показал его Плотицину.

Вся наигранная бодрость мигом слетела с Плотицина. Он не знал, что ответить. Молча смотрел он, на фотоаппарат и никак не мог оторвать от него взора, будто фотоаппарат гипнотизировал его своим стеклянным глазом.

— Значит, все уже знаете?.. — выдавил наконец он из себя. Голос его внезапно охрип.

— Да, знаем, — кивнул головой следователь. — Ведь это тот самый фотоаппарат, который вы вместе с другими вещами взяли на Карповке. Вот и след от серебряной таблички с дарственной надписью — монограммы. Видите? Надеюсь, теперь вы не станете запираться?

— Записывайте, — коротко бросил Плотицин. И, помолчав, добавил: — Все буду говорить. Чего уж там играть в жмурки!

Точно такое же происходило в соседней комнате, где допрашивали Ушакова. Этот человек тоже не раз отбывал наказания за кражи. Кровь, обнаруженная на его одежде, а также предъявленные ему в качестве улик два золотых кольца, быстро заставили его «расколоться», отказаться от лжи, сознаться в преступлении.

Плотицин и Ушаков назвали третьего участника банды — Грузинского, который, как выяснилось, и являлся организатором нападения на квартиру. Грузинский был тоже трижды судим за кражи и приговорен в общей сложности к двадцати четырем годам лишения свободы.

Никаких выводов из длительного пребывания в заключении все трое для себя не сделали. Честно трудиться они не хотели, интересовали их только деньги, в поисках которых они бегали с одной работы на другую. Семьи являлись для них обузой. Манила лишь легкая, праздная жизнь. Посидеть в какой-нибудь столовой, тайком от официанток распить пол-литра водки, оставив пустую посуду под столиком, потом снова зайти в буфет и снова выпить, выпить у пивного ларька, на вокзале, в парадной, пить, пить и пить, заглушая мысли, сомнения, страх. И ничего более. Но выпивка требовала денег. Мелкие кражи, которыми они пробавлялись до сих пор, всех троих уже не устраивали. Сговорившись, они решили совершить налет на одну из квартир вблизи Большого проспекта Петроградской стороны, где жил подпольный скупщик золота. Под видом человека, желающего продать драгоценности, Ушаков посетил эту квартиру и пришел к выводу, что «совершить ограбление стоит».

7 марта Грузинский, Ушаков и Плотицин встретились у станции метро «Горьковская». Было тихое раннее утро, медленно падал снежок, в парке сторожа расчищали дорожки, кое-кто из ленинградцев еще ехал на работу, а три дружка, подняв воротники и опасливо оглядываясь, распределяли между собой оружие: Грузинский взял кортик, Ушаков — лом, Плотицин — самодельный стилет. Перед тем как отправиться на грабеж, зашли в столовую, где выпили «маленькую» и бутылку вина.

Возможно, намеченное нападение и состоялось бы, если б не неожиданная встреча в парадной дома со знакомой Грузинского. В тот момент, когда все трое уже поднимались по лестнице, направляясь в квартиру, она спускалась. Грабители столкнулись с ней лицом к лицу. Грузинский сделал вид, что обрадован встречей с девушкой, постоял с ней пару минут, поговорил. Потом она пошла в одну сторону, а бандиты — в другую. Вернуться назад они уже не посмели.

Однако желание ограбить кого-нибудь не пропало. Посовещавшись, преступники решили избрать в качестве объекта нападения дом на набережной Карповки. Выбор пал на квартиру Вадима С.

Позвонили. Отрекомендовались корреспондентами газеты и, получив любезное приглашение хозяина, вошли. Сразу же на С. обрушились удары ломом. Преодолев упорное сопротивление Вадима, бандиты расправились с его тещей, ограбили квартиру, закрыли дверь и ушли, оставив истекавших кровью людей. Лишь искусство врачей помогло Вадиму избежать смерти, но инвалидом он остался на всю жизнь.

Преступники полагали, что их не найдут. Но они просчитались. Оперативность милиции, мастерство следователя и других людей, участвовавших в расследовании преступления, позволили обнаружить их следы в тот же день, а на второй все трое были уже обезврежены.

Грузинский, Плотицин и Ушаков были приговорены к высшей мере наказания.

А старший следователь Андрей Борисович Антифеев в те дни, когда шел суд над тремя бандитами, совершившими вооруженное нападение на квартиру С., уже перелистывал материалы поступившего к нему нового дела. Борьба против темных сил, еще омрачающих подчас нашу жизнь, борьба, которую следователь избрал делом своей жизни, продолжается…

НА ВОЛОСКЕ ОТ СМЕРТИ

Началось это так. Галя М., двадцатилетняя работница швейного объединения «Большевичка», приехала навестить свою бабушку, которая жила за Невской заставой. Бабушка обрадовалась, оставила внучку ночевать. А под утро ее разбудили громкие стоны. «Что с тобой?» — забеспокоилась бабушка. «Мне плохо», — ответила Галя. «Сейчас вызову „скорую“». «Не надо… Пройдет!»

Но лучше Гале не стало. Она металась на кровати, потом впала в забытье. Бабушка дотронулась рукой до ее лба и пришла в ужас. Температура у девушки была, наверное, сорок, если не больше. Вызвали скорую помощь. Врач констатировал: заражение крови, больную надо немедленно госпитализировать.

Не будем описывать состояние бабушки, неожиданно узнавшей, что ее незамужняя внучка была, оказывается, беременной и сделала аборт. Скажем только, что жизнь Гали висела на волоске. Еще немного — и ее не удалось бы спасти. Только усилия работников больницы, в которую она попала, да новейшие средства медицины предотвратили смертельный исход. Но чего это стоило!

Сама Галя испугалась не меньше окружающих. Ей очень не хотелось умирать. Быть может, поэтому на вопрос больничных врачей, кто и где сделал ей аборт, она не стала вводить их в заблуждение, как это делают некоторые попавшие в такое же положение женщины, а ответила без обиняков: «Делала Галина Федоровна. Фамилии я ее не знаю. Живет на Литейном проспекте».

Врачей, естественно, интересовало также, почему Галя не пошла в женскую консультацию, которая направила бы ее в гинекологическую больницу, а обратилась к услугам какой-то Галины Федоровны.

Галя рассказала, что человек, которого она полюбила, обманул ее. Обещал жениться, вскружил ей голову, а потом выяснилось, что жениться он и не собирался. Что же делать? И Галя решила: надо избавиться, пока не поздно, от будущего ребенка.

Но, боясь, что о случившемся узнают товарищи по работе, знакомые, которые станут осуждать ее за легкомысленное поведение, Галя пришла к выводу, что аборт надо сделать тайно, подпольно, так, чтобы никто ничего не узнал. О том, что она забеременела, девушка рассказала только своей закадычной подруге Люсе, да и то предварительно взяв с нее слово, что она будет молчать. Люся поклялась, что будет нема как рыба. Больше того, она взялась Гале помочь. И верно. Через несколько дней, придя в цех, она отозвала Галю в сторонку и шепнула, что нашла на фабрике женщину, которая уже не раз избавлялась от беременности. Уж она-то, наверное, знает, к кому можно обратиться по этому поводу.

Закройщица Лидия С., с которой свела Галю Люся, подтвердила, что действительно обращалась раза три к некой Галине Федоровне и та ей «помогала». Разумеется, не за красивые глаза, не бесплатно.

Галя стала умолять познакомить ее с этой женщиной. Горячо просила за подругу и Люся. Лидия сперва отнекивалась, не соглашалась, а потом все же разжалобилась, прониклась сочувствием к положению Гали — уж больно та плакала, убивалась. «Ладно, черт с вами, девчонки, — сказала она, — сегодня же съезжу к Галине Федоровне и попробую ее уговорить».

Галя вернулась в цех, немного успокоенная. Она даже слегка улыбнулась, когда Люся сказала ей: «Вот видишь, все будет в порядке. А ты расстраивалась».

Так Галя избавилась от ребенка, но при этом сама чуть было не поплатилась жизнью.

Медики называют аборт, произведенный не в больничных условиях, криминальным, юристы — незаконным. Он относится к числу так называемых уголовно наказуемых деяний. Дело о незаконном производстве аборта Галине М. попало к прокурору. А прокурор поручил его следователю Федосеевой, той самой Федосеевой, которая проявила незаурядное криминалистическое мастерство, расследуя загадочное убийство рабочего-гальваника завода «Электропульт» Кочергина.

Некоторым кажется, что незаконный аборт — не такое уж серьезное преступление. И уж во всяком случае ничего сложного для расследования в нем нет. Но кто так думает — ошибается. Абортное дело вовсе не относится к числу простых. Хотя бы по той причине, что следователю приходится вторгаться в сферу интимного и потому особенно тщательно скрываемого. Здесь как никогда требуется быть тонким психологом. Таким следователем и была Нина Васильевна Федосеева.

Криминалисты знают, что при расследовании абортного дела большое значение имеет обыск. Его цель — дать в руки следствия вещественные доказательства преступления. Это бывают то катетеры, то шприцы, то спринцовки с длинными, загнутыми наконечниками, превращающиеся порой в страшные, смертельно опасные орудия. Надо не упустить момент, не дать возможности уничтожить улики.

Вот почему самым первым действием Федосеевой, приступившей к расследованию, был обыск в квартире на Литейном проспекте.

Здесь жила некая Николаевская. Вместе с сотрудником милиции и понятыми Нина Васильевна явилась к ней рано утром. О, как раскричалась при виде непрошеных гостей полная, уже немолодая особа с двойным подбородком и крашеными, почти белыми волосами, висевшими редкими длинными прядями! Николаевская кричала, что не позволит вторгаться в ее жилище, что это — грубое нарушение конституции, советской демократии, — обыскивать ни в чем не повинного человека, что она будет жаловаться, найдет управу на зарвавшихся следственных работников. Федосеева выслушала ее, а затем, отстранив слегка от дверей, спокойно сказала:

— Мне надлежит произвести у вас обыск. Вот — предписание, подписанное прокурором. Поэтому не будем, гражданка Николаевская, устраивать ненужные препирательства по этому поводу. Кстати, чем объяснить, что по паспорту вы — Мария Федоровна, а все зовут вас Галиной Федоровной?

— Так меня с детства называют, — пробурчала Николаевская и с вызывающим видом добавила:

— Я считаю, что простое имя Мария мне не подходит. Вот и выбрала себе другое — Галина.

Федосеева с помощником и понятыми прошла в комнаты. В самой большой — столовой — стояли сервант, диван-кровать, телевизор. Посередине — массивный стол на четырех ножках. Обстановка, как в тысячах других современных квартир. Видно, что Николаевская живет в достатке, хотя сама и не работает. Судя же по разным фарфоровым и пластмассовым безделушкам, — слоникам, кошечкам, куколкам, балеринам, расставленным то тут, то там, Мария, она же Галина Федоровна, была человеком «с запросами», правда, несколько ограниченными. Федосеевой бросилось в глаза почти полное отсутствие у Николаевской книг. За исключением нескольких медицинских учебников, принадлежавших ее мужу-врачу, никакой другой литературы в доме не было. Здесь, как видно, ничего не читали и книгами не интересовались, считая это пустым, никому не нужным занятием.

Несколько часов продолжался обыск у Николаевской. С присущим ей упорством Федосеева осмотрела все в квартире в поисках улик. Кроме нескольких иголок для шприцев она ничего не нашла. Однако иголки в данном случае еще не были доказательством вины Николаевской, тем более, что муж ее имел прямое отношение к медицине, и иголки для шприцев, вполне вероятно, могли принадлежать ему.

И тем не менее упорство следователя было вознаграждено. Федосеева обнаружила у Николаевской множество бумажек с именами женщин, адресами, номерами телефонов. Есть такое следовательское счастье, и оно улыбнулось Нине Васильевне. Опоздай она хотя бы немного, Николаевская могла бы уничтожить все эти записочки. Тогда бы в руках у следователя вообще не оказалось никаких улик. Но в том-то и дело, что как бы ни был хитер, изворотлив преступник, он просто не в состоянии всего предусмотреть, в чем-то обычно допускает просчет. Какая-то мелочь всегда выдает его. Так было и на этот раз.

Собрав все бумажки, уложив их в свой старый, видавший виды портфель, Федосеева покинула квартиру. Вместе с ней ушли и ее спутники. Занялся другими делами сотрудник милиции, вернулись к своим основным обязанностям понятые. А для Нины Васильевны начался новый, не менее ответственный этап следствия. Предстояло расшифровать каждую записку, узнать, кто они, все эти Раи, Оли, Зины и Нади, адреса и номера телефонов которых почему-то оказались у Николаевской.

Теперь рабочий день у Федосеевой начинался с того, что она садилась к телефону и набирала то один, то другой номер.

— Попросите к телефону Олю!

— Оля слушает!

— С вами говорит следователь Федосеева. Попрошу приехать ко мне в прокуратуру.

— Зачем?

— Этого я сказать вам по телефону не могу. Узнаете, когда приедете. И еще, Оля, прошу вас пока никому не говорить, что я вас вызвала…

Там, где номера телефона не было, а был только адрес, Федосеева сама ехала по нему. Если женщины дома не было, на вопросы «Что передать? Кто приходил?» отвечала: «Знакомая. Передавать ничего не нужно, я зайду еще». «Зачем говорить, что приходил следователь, пугать людей, преждевременно набрасывать тень на репутацию женщины? — думала Федосеева. — А вдруг эта Валя или Рая не повинна, и то, что адрес ее оказался у Николаевской, — чистая случайность?»

Да, такие оказались тоже. Было на клочке бумаги, например, записано имя «Валя». Выяснилось, что Валя — это продавщица «Лентекстильторга», давшая свой адрес и номер телефона с самой безобидной целью — чтобы Николаевская могла справиться, не поступила ли в магазин интересующая ее ткань.

Но большинство записок наводило, как и предполагала Федосеева, на след. То одна посетительница, то другая на вопрос, знает ли она Николаевскую, низко опускала голову, отводила глаза и, глядя куда-то в сторону, отвечала:

— Да, знаю.

— Каким образом?

— Делала у нее аборт…

И нередко рыдания, то громкие, то сдавленные, сопровождали это признание.

Одной из первых, с кем встретилась Федосеева, была Галя М. Она сама пришла в прокуратуру, как только вышла из больницы, не дожидаясь официального вызова. Худенькая, маленькая, она выглядела еще совсем подростком. Никак не скажешь, что ей уже двадцать. Глаза испуганные, временами грустные. И вся она была какая-то невеселая, неулыбчивая. Видно, здорово пришибло ее несчастье.

Лишь несколько человек знали, что́ с ней произошло, и в их числе Лидия С., та самая, которая и свела ее с Николаевской.

Лидия была сдержанна в своих показаниях. Рассказывала только о том, о чем ее спрашивали, — не больше. О себе предпочитала не распространяться.

О своем участии в истории с Галей М. она показала:

— После того как я договорилась с Галиной Федоровной, мы встретились с Галей на улице, и я повела ее на Литейный. Галя очень трусила, но я ее успокаивала: ничего, мол, страшного не будет, по собственному опыту знаю. Галина Федоровна сама открыла нам дверь. Затем она провела Галю в комнату, а я осталась ждать в прихожей. Через некоторое время Галя вышла. Я проводила ее, а сама поехала домой. Вот и все.

— Корыстной заинтересованности у вас в этом не было?

— Корыстной?

— Ну, да! Николаевская вам, как своей пособнице, не платила?

— Ой, что вы! Какая же я пособница?

— Пособница не пособница, тем не менее привели все же Галю. А за сводничество знаете что бывает?

Опустив голову, Лидия молчала.

Одни из женщин, которых Федосеева вызывала к себе на допрос, были словоохотливы, даже чересчур, рассказывали что нужно и что не нужно, сообщая всякие подробности из своей жизни, вплоть до интимных. Другие же, наоборот, были сдержанны, немногословны. Дальше скупого изложения фактов, связанных с Николаевской, не шли.

Если Федосеева видела, что женщина уклоняется от правдивого ответа, не хочет помочь следствию вскрыть истину, она не настаивала, быстро отпускала такую женщину, но предупреждала, что обязательно вызовет ее еще раз. Так что пусть подумает! Это был тактический ход. Может быть, в следующий раз женщина будет более искренней. А двух-трех пришлось даже припугнуть: «Не будете говорить правду, вызову вашего мужа, родителей».

Так обстояло, в частности, с Надеждой С. Против нее была улика: записка, с которой она ходила к Николаевской. Записка была написана некоей Валей. Но на все предложения сказать, кто такая Валя, Надежда С. упорно отвечала: «Не знаю». «Вы правду говорите, что не знаете?» — допытывалась Федосеева. «Да, правду!»

Пришлось показать записку мужу Нади. Тот повертел записку в руках и сказал: «К сожалению, ничем вам помочь не могу. Почерк мне незнаком. Ни родственницы, ни знакомой по имени Валя ни я, ни моя жена не имеем».

Надя, увидев, что следователь не отступает, продолжает поиски, в конце концов не выдержала, призналась: «Записку к Галине Федоровне дала мне моя сослуживица — Валя Л.».

«Популярность» у Николаевской была большой. Одна женщина посылала к ней другую. Татьяне М. показалось, что она забеременела. Этими своими опасениями она поделилась с сослуживицей своей сестры — Б., и та незамедлительно направила ее на «консультацию» к Николаевской. После этого Татьяна, в свою очередь, составила «протекцию» родственнице одного из своих знакомых. Валя Р. повстречалась на улице с подругой, с которой не виделась долгое время. Встреча закончилась тем, что подруга получила адрес Николаевской.

Почти всех «клиенток» Николаевской удалось выявить Федосеевой. И только тогда, когда у нее скопилось достаточное количество фактов, она вызвала Николаевскую.

Уже первые ее ответы на вопросы следователя показали, что у этой женщины чрезвычайно узкий кругозор. Ее взгляды, суждения выдавали в ней человека ограниченного, обывательницу до мозга костей. Главным в жизни Николаевской были деньги. Пользуясь безвыходным положением, в которое попадали некоторые женщины, по тем или иным причинам не желавшие обращаться в больницу, она обирала их без стыда и совести. Брала за аборт двадцать, тридцать, сорок и больше рублей. Женщины же, боясь получить отказ, беспрекословно отдавали ей деньги. Иные буквально на коленях слезно умоляли Николаевскую «помочь» им, соглашаясь на все ее требования.

А требования у Николаевской росли. Аппетиты увеличивались. В конце концов она стала брать по восемьдесят рублей. Чтобы набить себе цену, придать солидный вес в глазах «клиентуры», Николаевская выдавала себя за врача, работающего «на одной из кафедр Военно-медицинской академии». На самом же деле никакого отношения к медицине, за исключением того, что она была женой врача, Николаевская не имела. Правда, по ее словам, она окончила в 1932 году акушерский техникум в Новгороде, работала в родильных домах, но никаких документов, подтверждающих это, у нее не было.

Муж Николаевской большей частью пребывал вне дома, так как работал где-то на Крайнем Севере. Он не знал, что жена берет у него из письменного стола чистые бланки, выписывает рецепты и по ним получает в аптеке препараты, которыми пользовалась при производстве абортов. Ничего не знали и две дочери Николаевской — одна из них замужняя, имеющая ребенка, другая — еще школьница-десятиклассница. Николаевская скрывала от семьи не только преступные действия, но и «заработки».

Соседи тоже ничего не знали. Планировка квартиры, где жили Николаевские, была такой, что три комнаты, которые они занимали, были как бы изолированы от остальных. Правда, кое-кто из жильцов обращал внимание, что к Николаевской часто звонят по телефону какие-то женщины. Но мало ли почему они могли звонить, тем более, что Галина Федоровна была человеком общительным, с необычайной легкостью заводившим знакомства, особенно такие, из которых можно извлечь выгоду. В числе ее знакомых были продавщицы, портнихи, парикмахеры, и со всеми из них Николаевская была знакома не просто так, а «на всякий случай», чтобы что-то достать, получить.

Николаевская любила «красивые» вещи. Она приобретала люстры, диваны. Одевалась пестро, крикливо. «Клиенток» встречала в ярком китайском халате с большими цветами, а потом уходила в другую комнату и переодевалась в белый, медицинский. Это действовало на женщин убеждающе, заставляло думать, что она и в самом деле специалист в области гинекологии.

А затем она опускала плотные, темные шторы, которые завела, чтобы из окон расположенного напротив дома ничего не было видно, и строго приказывала: «Только не кричать!..»

Без малого десять лет продолжалась ее преступная деятельность.

— Назвать всех женщин, которым я делала аборты, не могу, так как почти не общалась с ними, — говорила Николаевская на следствии. — Фамилий своих они мне не называли. В общем, всех женщин не помню. Много их было…

Галя М., как мы знаем, после искусственного прерывания беременности, сделанного Николаевской, попала с заражением крови в больницу. Не миновала больничной палаты и Ираида Д., причем это случилось уже во Владимирской области, по пути в деревню, куда она поехала, чтобы провести там отпуск. Попала в больницу и Лира Р. Анастасия К. после аборта долгое время чувствовала себя плохо. Ольга М., которая побывала у Николаевской, больше уже не может иметь детей.

Однако Николаевская ни в чем не хотела признаваться сама. Лишь когда Федосеева сообщала изобличающие ее факты, она говорила со вздохом: «Да, в этом я сознаюсь». А потом опять шли запирательства, сопровождаемые слезами. Вот вам и «несложное» абортное дело!

Николаевскую пришлось арестовать еще во время следствия. Уж слишком очевидной была ее вина.

ЖИВЫЕ МЕРТВЕЦЫ

…Они одеты так же, как и мы, они ходят по улицам, ездят в трамваях и поездах, едят, пьют. И в то же время их жизнь совсем не похожа на нашу. Мы радуемся весеннему солнцу, цветам, смеху детей, а они прячутся от яркого света, жмутся по темным углам, вздрагивая от малейшего шороха, пугаясь обращенного на них взгляда, боясь даже собственной тени.

На такое существование они обрекли себя сами — своими поступками, не совместимыми с нашими понятиями о морали, стремлением жить за счет чужого труда. У них нет совести: она умерла. Нет у них и сердца. Да и сами они — мертвецы, живые мертвецы, путающееся под ногами нормальных людей и подчас еще мешающие им идти прямой дорогой труда и счастья.

С ФАЛЬШИВЫМ ДИПЛОМОМ

Семен Гендлин рос в семье баловнем. Ему все позволялось, даже учиться на «двойки». А между тем нельзя сказать, чтобы отец — Лев Исаакович или мать — Евгения Семеновна были плохим примером сыну. Отец во время Великой Отечественной войны воевал, а когда вернулся в родной город — Харьков, стал начальником цеха на одном из заводов. Мать работала санитарным врачом. Оба были по-настоящему культурными, интеллигентными людьми. Сами они в свое время упорно учились, чтобы получить высшее образование, принести пользу государству и народу, а вот дать правильное воспитание сыну, привить ему вкус к учебе, к труду не сумели. Дело в том, что, испытав в детстве и юности изрядные трудности, они хотели, чтобы у их ребенка зато было «золотое детство».

Еще в раннем возрасте Сеня Гендлин обнаружил склонность к разного рода проделкам. Однажды мама Сени поехала лечиться в Крым, в санаторий. Не прошло и нескольких дней, как, выйдя рано утром в парк, она увидела перед собой… ухмыляющуюся физиономию сына. Сперва она даже глазам не поверила: он ли? Нет, Евгения Семеновна не обозналась: это был Сеня — собственной персоной. Вместо того чтобы пойти в школу, одиннадцатилетний парень взял, без спросу немалую сумму денег, отправился на вокзал, сел в поезд и преспокойно покатил в Крым, полагая, что путешествовать куда более интересно, чем сидеть в школе за партой.

Другому бы за такое самовольство крепко попало, а Семену эта его проделка сошла с рук.

Безнаказанность всегда чревата нехорошими последствиями. Не мудрено, что спустя два года Семен Гендлин вновь пожелал путешествовать. Пока отец и мать были на работе, он взял четырнадцать рублей, прихватил на несколько дней продуктов и скрылся в неизвестном направлении.

Долгое время никаких сведений о беглеце не было. Родители, отчаявшись увидеть когда-нибудь своего любимого сына, не знали, что и подумать. Разные мысли приходили им в голову: убит, утонул, заблудился в лесу… Розыск, объявленный по всей стране, ни к чему не привел. И вдруг через девять месяцев пришло письмо. Сын писал родителям, что жив, здоров, живет в Ташкенте и учится в Горном техникуме.

Адреса он своего не сообщил — то ли по рассеянности, то ли по какой-либо другой причине. Тем не менее Лев Исаакович немедленно выехал в Ташкент. Нашел Горный техникум, но Семен Гендлин в списках его учащихся не значился. Не было никаких данных о нем и в справочном бюро. Значит, опять обманул, решил отец. Случайно в его кармане оказалась фотокарточка сына. Лев Исаакович показал ее в техникуме. Тотчас послышались голоса: «Да ведь это никакой не Семен Гендлин, это Владимир Шалягин. Он учится у нас на первом курсе, живет в детском доме».

С «Владимиром Шалягиным» Лев Исаакович встретился в детском доме. Как и предполагалось, им оказался его Сеня. Представ перед глазами отца, он был несколько ошеломлен — уши его рубиново светились, не то потому, что Семену было стыдно, не то потому, что он ожидал, что теперь-то уж ему не миновать наказания. Но и на этот раз все сошло благополучно. Любящие родители снова простили чадо, даже не пожурили как следует. Отец был без памяти рад, что сынок наконец нашелся. На вопрос, почему он стал Владимиром Шалягиным и даже отчество сменил на «Николаевич», сын ответил, что решил-де начать новую жизнь, без родительской опеки. Приехав в Ташкент, он заявил, что отец его погиб на фронте, а мать умерла, и назвался Шалягиным Владимиром Николаевичем. «Сирота» был направлен в детский дом, а растяпы из местного загса выдали Семену Гендлину документы на имя Шалягина.

Лев Исаакович предъявил свои родительские права, забрал сына из детского дома и привез обратно в Харьков, где Сеня был встречен матерью, осыпавшей его горячими поцелуями.

Все это были проделки пока в общем-то сравнительно невинного свойства. К более крупным Семен Гендлин перешел позднее, после того как с трудом окончил школу рабочей молодежи и вернулся с военной службы.

Из армии Семена Гендлина демобилизовали досрочно, по случаю операции аппендицита. Семен снова появился в Харькове. Так как за время пребывания в армии он дважды лежал в госпитале, то считал себя достаточно знакомым с медициной и на этом основании попросил, чтобы его, как демобилизованного, направили на работу в Харьковский научно-исследовательский институт медицинской радиологии. В отделе кадров на вопрос об образовании Гендлин ответил; «Учусь заочно на четвертом курсе Московского университета». Никто не попросил его предъявить документы, ему поверили на слово и зачислили в лабораторию на должность инженера-радиста.

А Семен и не думал поступать ни в университет, ни в какое-либо другое высшее учебное заведение. Он полагал, что и без специального образования «выбьется в люди», исключительно за счет своего выдающегося нахальства да еще доверчивости, мягкости характера некоторых людей, стесняющихся лишний раз проверить документ, навести справку, чтобы — упаси боже! — не обидеть этим человека, которого они принимают на работу…

Итак, ни у кого в научно-исследовательском институте не возникло подозрений: студент ли Гендлин, имеет ли он право работать инженером?

А уже через год он предъявил копию диплома об окончании им университета. На копии стояла гербовая печать нотариуса третьей харьковской нотариальной конторы. Одновременно Семен Гендлин сообщил, что поступил в аспирантуру, уже сдал экстерном экзамены на кандидатский минимум и приступает к написанию диссертации. Руководители института были слегка ошарашены такими темпами, но опять поверили: чем черт не шутит, а вдруг перед ними действительно необыкновенный талант!

Может возникнуть вопрос: каким образом, не имея никакого специального образования, недоучка Семен Гендлин попал на должность инженера в научно-исследовательский институт медицинской радиологии, смог на ней удержаться? Неужели работники института не видели, что он ничего не смыслит в медицинской аппаратуре? В том-то и дело, что кое-какие, правда, элементарные познания в этой области у Гендлина были. Он нахватал их за время пребывания в армейском госпитале, где от скуки вертелся возле медицинской аппаратуры. Кроме того, Гендлин прочитал кое-какие книжки из госпитальной библиотеки. Что же касается радиотехники, то он знал ее лишь постольку, поскольку в юношеские годы был радиолюбителем, имел приемник и мог, в случае необходимости, его разобрать и починить. А главное, никто в институте подробно в работу нового инженера не вникал.

На этой благоприятной почве и развивалась все дальше основная склонность Гендлина — к аферам.

Прошел еще всего один год — и Гендлин представил в институт уже новую копию — диплома о присвоении ему ученой степени кандидата технических наук. На этот раз копия была заверена первой харьковской нотариальной конторой.

Звание кандидата означало для Гендлина новое, особое доверие к нему, повышение по службе. Теперь Семен Львович стал старшим научным сотрудником. Оклад его соответственно возрос.

Не успели в отделе кадров подшить в личное дело Семена Львовича копию кандидатского диплома, как он объявил о том, что приступил к работе над докторской диссертацией. Когда кто-нибудь проявлял, любопытство и справлялся относительно темы, Гендлин делал таинственное лицо и вполголоса многозначительно отвечала «Тема моей диссертации секретна…».

Надо сказать, что никто из родных Семена ничего не знал о его головокружительных успехах на поприще науки. Однажды, правда, он сообщил под страшным секретом своему отцу, что ему присвоено звание кандидата технических наук, и тут же взял с отца честное слово, что тот не станет никому об этом говорить, так как работа сугубо секретная, закрытая и в таком же порядке присвоена степень. Отец весьма удивился — уж он-то лучше, чем кто-либо, знал, что сын нигде не учился. К тому же ему были известны повадки Семена. Поэтому, ничего не сказав сыну, он решил втихомолку проверить: говорит ли тот правду? Пришел в институт и в вестибюле увидел Доску почета, а на ней… портрет сына. Подпись гласила: «Кандидат технических наук С. Л. Гендлин». Этого было достаточно. Дальше вестибюля Гендлин-старший решил уже не идти. Ему было приятно, что на этот раз сын не солгал.

Особенно радовался успехам Семена Гендлина его непосредственный начальник — Генес. Он даже предложил молодому кандидату наук стать соавтором одного из изобретений. Гендлин охотно согласился, тем более, что никакого особенного труда от него не требовалось. Соавторство свелось к проведению нескольких несложных радиотехнических опытов.

Кроме того, в институте узнали, что Гендлину принадлежат девять самостоятельных изобретений в области кибернетики, радио и электроники. Он предъявил соответствующие авторские свидетельства. Правда, самих изобретений никто никогда не видел: в институте они не демонстрировались и не внедрялись — очевидно, тоже не подлежали разглашению…

Укрепившись в Харькове, Гендлин решил, что настала пора завоевывать новые, более широкие «плацдармы». Выбор пал на Ленинград. Заручившись самой лучшей характеристикой, из которой следовало, что он, Гендлин, — талантливый молодой ученый с большим будущим, добившийся особенно значительных успехов в области кибернетики, провожаемый добрыми напутствиями друзей и знакомых, Семен Львович в конце сентября 1963 года отбыл на берега Невы и уже в октябре был принят на должность старшего научного сотрудника Института авиационного приборостроения.

Вскоре на заседании одной из кафедр Гендлин докладывал о якобы созданном им еще в харьковском научно-исследовательском институте новом кибернетическом приборе — так называемом «запоминающем устройстве». Семен Львович рассказал, что ему удалось построить макет диагностической установки, преобразователь десятичных чисел и еще один макет — основного узла — запоминающего блока. В качестве доказательства он представил собравшимся фотоснимки вышеозначенных макетов. На вопрос, удалось ли ему претворить свое изобретение в жизнь, молодой кандидат наук ответил отрицательно, объяснив-это невозможностью пока раздобыть некоторые весьма существенные детали. Но, подчеркнул Семен Львович, заявка в комитет по делам изобретений им уже подана.

— Я надеюсь, — сказал в заключение докладчик, — что, здесь, в стенах Института авиационного приборостроения, о котором я слышал так много лестного, мое детище встретит горячую поддержку, и я смогу наконец поставить его на прочные ноги…

Дружные аплодисменты польщенных коллег были ответом на эти слова. Семен Львович сел на место, явно довольный проявленным к нему вниманием. Лицо его разрумянилось от волнения. После заседания некоторые ученые делились впечатлением, которое произвел на них новый коллега: оно было самым благоприятным. Гендлин умел себя преподнести.

Итак, никто из сотрудников института даже и не подумал, что перед ними никакой не ученый, не кандидат наук, а невежественный человек, лишь нахватавшийся где-то верхушек знаний, проходимец. Да, Гендлин, как мы уже сказали, умел пустить пыль в глаза.

«Запоминающее устройство», якобы изобретенное Гендлиным, было принято всерьез. Была создана специальная научная группа, которой надлежало продолжить начатые Гендлиным исследования применительно к профилю института. Во главе ее встал сам Семен Львович. Правда, на некоторый период ему пришлось несколько отвлечься от активной научной деятельности. Вызвано это было тем, что Гендлин разводился со своей оставшейся в Харькове женой. Бракоразводный процесс носил довольно бурный характер и несколько потрепал нервы Семена Львовича.

Но, окруженный вниманием коллег, он быстро пришел в себя и нашел вскоре другую жену. 24 года, кандидат технических наук, старший научный сотрудник, прекрасный оклад, официально оформленный развод с прежней женой — согласитесь, это очень заманчивые данные для многих девушек и молодых женщин. Гендлин нашел себе такую супругу, которая его всесторонне устраивала. Она со вкусом одевалась, с ней не стыдно было показаться в обществе ученых…

Однако жизнь не всегда безоблачна. Бывают в ней и бури и штормы. Начались неприятности и у Семена Львовича Гендлина. Ему надо было отчитаться о проделанной работе, а отчитываться, в сущности, было не о чем. Результаты его «научной» деятельности оказалась более чем жалкими. Из затеи с «запоминающим устройством» ничего не вышло. И вообще выяснилось, что знания кандидата технических наук С. Л. Гендлина, так же как и его деловые качества, весьма и весьма низкие. Позорно низкие! Правда, для того чтобы убедиться в этом, научным сотрудникам института понадобился почти целый год.

— Позвольте, — говорили теперь с возмущением ученые, те самые что еще недавно пели Семену Львовичу дифирамбы, — это же ни в какие ворота не лезет! Да он же ничего не смыслит ни в электронике, ни в вычислительной технике. А еще кандидат наук!

Стали раздаваться голоса о том, что Гендлин недостоин носить звание кандидата. Решили даже поставить об этом вопрос перед Высшей аттестационной комиссией. Однако окончательное решение отложили до 1 сентября 1964 года, а пока предложили Гендлину подготовить письменный отчет о проделанной работе.

Вместо отчета Гендлин представил руководителям института другой документ — заявление с просьбой уволить его по собственному желанию. Мотивировал он это тем, что якобы не сработался с коллегами. Пока в институте размышляли — удовлетворить просьбу или же нет, срок, установленный законом, с момента подачи заявления миновал. Гендлин забрал свои документы и покинул стены Института авиационного приборостроения. Это произошло 25 августа. А 31-го он уже работал в другом месте — в Научно-исследовательском институте электроизмерительных приборов, куда был принят также на солидную должность — начальника лаборатории.

И тут начались самые настоящие чудеса. Ушел Гендлин из одного института кандидатом технических наук, а в другой пришел… доктором. За пять дней он успел повыситься в ученой степени. Это можно было бы посчитать всего-навсего за шутку, за веселый розыгрыш, если б не копия диплома, которую Семен Львович представил на новом месте. В ней было сказано, что Высшей аттестационной комиссией С. Л. Гендлину присваивается ученая степень доктора технических наук без защиты диссертации, ввиду чрезвычайной важности сделанного им изобретения. Копия диплома была удостоверена в подлинности одной из нотариальных контор Ленинграда.

Из этого диплома следовало, что докторская степень была присвоена Гендлину еще в 1963 году. Значит, он скрыл этот факт при поступлении в Институт авиационного приборостроения? Неужели из скромности? Ведь никто ничего не знал, даже молодая жена. Лишь теперь решил Семен Львович обнародовать, что он не тот, за кого его принимали. Не кандидат наук, а — поднимай выше — доктор!

На новом месте Семен Львович не проработал и трех недель. Он подал заявление об увольнении, в котором ссылался на внезапную болезнь дочери, на то, что по настоянию врачей он должен везти ее для поправки на юг, а поручить это некому (жена находится в научной командировке в Англии и пробудет там еще длительное время). Молодой ученый очень сожалел, что из-за сложившихся семейных обстоятельств он не может оставаться в институте, который ему пришелся по душе и где, по всей видимости, его знания и силы нашли бы широкое применение. Правда, в заявлении, которое он подал, содержались некоторые неточности. Дело в том, что супруга Семена Львовича ни в какую заграничную командировку не уезжала и уезжать не собиралась — она была всего-навсего студенткой третьего курса заочного института. И — что самое главное! — ни дочери, ни сына у них не было. Ребенок еще только ожидался.

В институте ничего этого не знали. Здесь только посокрушались по поводу внезапного ухода Семена Львовича, вызванного столь печальным обстоятельством, как болезнь дочери, выразили надежду, что она скоро поправится, произвели с ним расчет и выдали обратно все документы. А Семен Львович, как только покинул стены НИИ, тотчас же, не заходя домой, направился в другой, соседний НИИ — городской и сельской телефонной связи. Там он предъявил копии дипломов, трудовую книжку, паспорт и был моментально принят на должность начальника лаборатории. Прошло несколько дней, и он вновь появился в НИИ электроизмерительных приборов, сообщив, что семейные дела его улажены, дочка отправлена на юг и он, Гендлин, готов вернуться на работу в институт, отдать все силы служению науки.

Должность, с которой он ушел неделю назад, еще не была занята. Руководители института, не привыкшие к строгому соблюдению правил приема на работу и увольнения, решили упростить процедуру вторичного оформления Гендлина. Они просто отменили приказ о его увольнении, и таким образом Гендлин без всяких препон снова вступил в должность начальника лаборатории.

Материальное положение Гендлина было блестящим. Состоя на работе одновременно в двух институтах, в том и другом на должности начальника лаборатории, получая в общей сложности 700 рублей ежемесячно, он еще заручился разрешением на совместительство в третьем месте. Дело доходило до курьезов. Однажды начальник лаборатории Института электроизмерительных приборов С. Л. Гендлин получил приглашение в Тбилиси на конференцию по технической кибернетике и такое же приглашение было послано С. Л. Гендлину — начальнику лаборатории Института городской и сельской телефонной связи. Никому и в голову не пришло, что это одно и то же лицо. Роль некоего Фигаро, который должен разрываться на части, чтобы успеть попасть и туда и сюда, была для Семена Львовича нисколько не обременительной. Наоборот, он видел в ней только выгодную сторону, так как она позволяла получать командировочные деньги — проездные, квартирные, суточные — в двойном размере: и в одном институте, и в другом.

Но как бы ни были близоруки руководители институтов, продолжаться такое до бесконечности не могло. В Институте электроизмерительных приборов стало известно, что Гендлин, получая полный оклад, числится на работе в другом институте, где ему тоже платят полную зарплату. Семена Львовича вызвали для объяснения. Но что мог сказать Гендлин? Прослышав, что ему предстоит неприятный разговор, он просто-напросто не вышел на работу ни в тот, ни в другой институт.

А через несколько дней поступило известие, что доктор технических наук Семен Львович Гендлин вместе с женой, только что выписавшейся из родильного дома, и новорожденным младенцем скрылся из Ленинграда в неизвестном направлении.

С этого момента начинается вторая часть жизни Семена Львовича Гендлина. Страницы ее описания пришлось заполнять следователю Амаеву. Это ему было поручено вести уголовное дело Гендлина.

Вначале Амаев проследил весь жизненный путь Гендлина, начиная с детских лет. Он побывал всюду, где тому приходилось бывать, поговорил с теми, кто знал Семена Львовича, работал с ним в Харькове и Ленинграде.

Установить, что Гендлин не был ни кандидатом технических наук, ни, тем более, доктором, не составляло никакого труда. Гендлин говорил, что окончил Московский университет по специальности — автоматика, телемеханика, вычислительная техника и электроника. Амаев запросил это учебное заведение и немедленно получил справку о том, что Семен Львович Гендлин никогда в университет не поступал, никогда в нем не обучался и никогда его не кончал.

Более сложно было ответить на вопрос: откуда же в таком случае у Гендлина диплом об окончании Московского университета? Откуда у него вообще все другие дипломы — о присвоении ему степени кандидата технических наук, доктора технических наук, откуда авторские свидетельства на изобретения? Гендлин представлял только копии документов, где же были подлинники? На копиях стояли печати нотариальных контор Харькова и Ленинграда. На каком основании нотариусы свидетельствовали соответствие этих копий подлинникам?

Ответ дала по просьбе следователя криминалистическая экспертиза. Она установила, что все семнадцать копий дипломов являются подложными. На каждой из них имелись следы подчисток. Первоначальный текст уничтожался, а на его месте печатался на пишущей машинке другой. Подлинными были лишь штампы, подписи и печати нотариусов.

Гендлин использовал для своих афер чужие документы. Но чьи? Следователь произвел проверку в нотариальных конторах Ленинграда и обнаружил, что под номерами копий дипломов, предъявлявшихся Гендлиным, были зарегистрированы копии дипломов, выданных на имя его знакомой Евгении Евзеровны Фрадковой. Следователь не ограничился только этим. Он запросил еще и Харьков и установил, что Гендлин воспользовался для своих афер также дипломами матери — Евгении Семеновны. Первоначальный текст в копиях он уничтожил, а вместо него вписал тот, который был ему нужен.

Следователь установил, что авторские свидетельства на изобретения, предъявленные Гендлиным, также представляют собой фальшивки. Они были состряпаны на старых, изъятых из употребления бланках и решениях о присуждении авторских свидетельств другим лицам. Сплошное надувательство! И только абсолютная близорукость и халатность тех, кому предъявлялись все эти фальшивки, спасали афериста от разоблачения.

Но почему все же недоучке удалось втереться в доверие к руководителям научных учреждений, ученым, довольно длительное время маскировать свою техническую безграмотность? Может быть, Гендлин действительно был талантлив? Может быть, у него гениальный ум, редкие способности? Ничего подобного. Способность у него с раннего детства, как мы знаем, была одна — к аферам. В остальном этот новоявленный Хлестаков был самой заурядной личностью.

Большая группа специалистов ознакомилась по просьбе следователя с деятельностью Гендлина на поприще науки, и вот к какому выводу она пришла:

«В вопросах высшей математики, физики, химии теоретическая подготовка Гендлина не соответствует требованиям, предъявляемым к инженерно-техническим работникам. Техническая квалификация соответствует уровню среднего практика-радиолюбителя».

Делая глубокомысленный вид, ловко ввертывая в разговор технические термины, Гендлин создавал у собеседников впечатление человека знающего, широко компетентного. Но при первой же попытке конкретизации высказываемых им положений его техническая неграмотность становилась абсолютно очевидной.

Один из экспертов, ознакомившись с авторскими заявками Гендлина, написал с грубоватой откровенностью:

«Эти и другие заявки являются, на мой взгляд, просто-напросто бредом сивой кобылы. Не надо быть даже особым специалистом, чтобы убедиться в этом».

Прямо удивительно, как удавалось Гендлину пускать пыль в глаза! Папка, которую он выдавал за кандидатскую диссертацию, содержала чужой материал. Что же касается «запоминающего устройства», которым особенно бравировал Гендлин, то его вообще не существовало в природе. Желающим взглянуть на него Гендлин издали демонстрировал небольшой ящичек, внутри которого… абсолютно ничего не было!

Любопытный факт. После того как руководители Харьковского института медицинской радиологии узнали подлинное лицо проходимца, они заменили выданную ими же хвалебную характеристику Гендлину другой. Вот что в ней говорилось:

«Во время работы в нашем институте Гендлин допускал недисциплинированность и обнаружил легкомысленное отношение к служебным обязанностям. Он был недостаточно компетентен в вопросах радиотехники, нескромен с товарищами, отличался большим самомнением».

А первая характеристика, как вы помните, рисовала Гендлина распрекрасным специалистом.

Проходимец был задержан в городе Мукачеве Закарпатской области, куда он приехал с женой и ребенком. Здесь Гендлин решил предложить свои услуги одному из медицинских учреждений. Но только он туда явился, как был задержан.

Лжеученого доставили в Ленинград. Поняв, что от ответственности никуда не уйти, он на допросе у следователя во всем признался. «Я занялся аферой с одной целью, — сказал он, — мне нужны были деньги на кооперативную квартиру».

Состоялся суд. Аферист был строго наказан. А о тех, кто проявил беспечность, ротозейство, позволил проходимцу обвести себя вокруг пальца, было вынесено частное определение.

Путь в науку нелегок. Ученой степени кандидата или доктора наук заслуживают упорным трудом, знаниями, талантом. Огромна армия советских ученых, отдающих все силы науке, заслуженно пользующихся почетом и уважением. Когда мы говорим о достижениях науки и техники, мы знаем: за ними — сотни дней и ночей, проведенных в напряженном труде в лабораториях, за письменными столами. А Гендлин решил пролезть в науку «обходным путем», без всякого труда. Не благородное стремление принести пользу стране, народу руководило им, а личные, корыстные соображения, одно лишь желание извлечь материальную выгоду для себя — и больше ничего.

В заключение хочется еще раз сказать о тех, кто раскрывал перед проходимцем двери научных учреждений, давал ему возможность класть в карман большие деньги. Пусть история с Гендлиным заставит их получше запомнить, что научное учреждение — государственное учреждение. Только тому, у кого чистая душа и чистые руки, можно доверить служение советской науке.

ПОСЛЕДНИЕ „КОРОЛИ“

Нигде так быстро не знакомятся люди, как в поездах дальнего следования. Еще состав только набирает скорость, еще проводники не успели раздать пахнущие свежестью простыни и наволочки, а пассажиры уже знают, кто куда едет, надолго ли и с какой целью. Дружеская беседа скрашивает однообразие путешествия.

Вопреки этому доброму обычаю, пассажир, севший, в поезд, следовавший с юга в Ленинград, ни в какие беседы с соседями по купе не вступал. Наоборот, всем своим поведением он как бы подчеркивал, что совершенно не склонен ни к откровенности, ни даже просто к элементарной вежливости.

Войдя в купе, он метнул на присутствующих явно недружелюбный взгляд и, не произнеся ни слова, поспешил забраться на полку, предварительно поставив на нее довольно объемистый чемодан. Кто-то посоветовал ему, удобства ради, воспользоваться для чемодана багажной полкой, но незнакомец пробурчал что-то вроде «не требуется», лег и повернулся лицом к стене.

Знакомство — дело добровольное. Поэтому ни с какими вопросами к своему соседу пассажиры не обращались, да и не могли этого сделать. Тот лежал все время на полке, прижимая к себе чемодан, и спал или делал вид, что спит. Зато позже, когда лишь синие ночные лампы осветили спящий вагон, таинственный незнакомец неожиданно проявил беспокойство. Он открыл свой чемодан и начал в нем что-то перебирать, а когда услышал шорох, быстро захлопнул крышку и снова, как ни в чем не бывало, улегся на полку.

Все эти странные действия видел один из пассажиров, страдавший бессонницей. Наутро он поделился своими наблюдениями с другими. Необычное поведение незнакомца не могло не обратить на себя внимание. Люди насторожились. Начали строить различные догадки. Наконец кто-то высказал предположение: уж не железнодорожный ли это вор?..

Догадка, надо сказать, была не очень убедительной. Железнодорожный вор — специальность в наше время довольно редкая. Воры, некогда промышлявшие в поездах, так называемые поездушники, или майданщики, теперь почти вывелись. Прежде они делились на разные категории. Одни подсыпали снотворное, другие проникали в купе по ночам, открывая их при помощи специально подобранных ключей, третьи похищали чемоданы и саквояжи с крыши, зацепляя их крючками. Четвертые — подсидчики — сперва входили к пассажирам в доверие, развлекали их анекдотами и всякими занимательными историями, разыгрывали из себя джентльменов, целовали ручки дамам, а потом, когда все ложились спать, преспокойно брали приглянувшийся им чужой багаж и выходили на какой-нибудь станции, преимущественно крупной, где можно незаметно скрыться в потоке пассажиров.

Ни под одну из этих категорий человек, вызвавший подозрение, явно не подходил. Но кто его знает! Пассажиры решили рассказать о его поведении проводникам, а те, в свою очередь, известили милицию. Когда поезд прибыл в Ленинград, на Московском вокзале загадочного пассажира ожидала встреча. Только не родственники встречали его, не друзья, а люди в малиновых фуражках. Они вежливо, но довольно твердо попросили его зайти на минутку в оперативный пункт милиции.

— Не понимаю, чего вы хотите от меня? — нарочно громко, чтобы привлечь внимание, возмущался пассажир, когда его вели по платформе. — Это произвол. Я буду жаловаться!

— Нам надо лишь уточнить кое-что. Проверим — и сейчас же отпустим. Как ваша фамилия?

— Альтшуллер.

— Откуда едете?

— Из Грузии.

— Откройте, будьте добры, ваш чемодан.

— Безобразие! Насилие над личностью! Я это так не оставлю!

Крик, поднятый Альтшуллером в помещении оперативного пункта, тотчас же прекратился, как только чемодан был открыт. Присутствующие увидели деньги. Плотно спрессованные, аккуратно перетянутые резинками пачки заполняли весь объемистый чемодан, и, кроме них, в нем больше ничего не было. Только деньги, деньги и деньги. Их пересчитали. Оказалось, что в чемодане — свыше двухсот тысяч в старом исчислении.

— Придется вам побеседовать со следователем, объяснить, откуда у вас такое количество денег.

И вот Альтшуллер, поникший, присмиревший, сидит в кабинете следователя.

— Цель вашего приезда в Ленинград? — спрашивают у него.

— Приехал в командировку.

— Предъявите командировочное удостоверение.

— У меня его нет с собой. Забыл дома.

— Это мы проверим. А пока скажите, зачем вы везли такую большую сумму денег?

Никакого вразумительного ответа на этот вопрос Альтшуллер дать не мог. Одно было ясно, что железнодорожным вором он не является. Тогда — кто же он такой? И что означает столь большое количество денег?

Конечно, сразу честно ответить на этот вопрос Альтшуллер не хотел. Но у следователя уже были кое-какие материалы. И вот под напором неопровержимых фактов Альтшуллер вынужден был признаться, что занимается скупкой валютных ценностей. Эти ценности Он сбывает затем по высокой цене в Грузии. В Ленинград же ехал, чтобы совершить очередную сделку.

— Значит, признаете, что вы — спекулянт-валютчик?

— Да, — сказал Альтшуллер, — моя специальность — валюта.

Нарушение правил о валютных операциях, спекуляция валютными ценностями относится к числу государственных преступлений. Валютчики подрывают финансовую деятельность государства, наносят ущерб кредитно-денежной системе, играющей важную роль в экономической жизни страны. И если спекуляция валютой достигает больших размеров, ответственность за нее в наиболее злостных случаях повышена вплоть до расстрела.

…Следствию было крайне важно выявить всех лиц, снабжавших валютой Альтшуллера. Последний нехотя назвал ряд фамилий: Шапиро, Ойзерман, Каплун, Уздин, Левит, Долгопольский…

Все эти лица вскоре вынуждены были побывать в кабинете у следователя. Выяснилась любопытная деталь: большинство из этих людей за всю свою жизнь ни одного дня не работали в государственных учреждениях.

«Мы по натуре — частники», — отвечали они на предложение следователя рассказать о себе, о своей профессии.

Было время — оно уже стало далекой историей, — когда Советское государство сделало кое-какие уступки частнику. Последний открывал магазины и мастерские, кондитерские и кухмистерские. Он обзаводился собственными небольшими заводиками, на которых производил свечи, конторский клей «Геркулес» и сливочные тянучки. Но потом даже само это слово «частник» перестало быть созвучным эпохе. Собственные магазинчики и заводики полопались, как грибы-дождевики. Однако, видимо, ядовитая пыльца этих грибов подействовала на некоторых людей, подобно осколкам волшебного зеркала, попавшим в глаза сказочному герою: как известно, они повредили его зрение, и он стал все видеть а неправильном свете. Пыльца эта отравила сознание людей, и потому они до сих пор никак не могли расстаться с мыслью о частном предпринимательстве. Они считали, что только в нем смысл жизни.

Ойзерман, выходец из семьи купца первой гильдии, после революции имел оптовую торговлю, затем переплетную мастерскую, собственный магазин, а после тридцатых годов занимался кустарным промыслом. Уздин в те же годы также был кустарем. Левит владел часовой мастерской. Долгопольский имел собственное шоколадное производство и был совладельцем магазина. Вел частную торговлю и Каплун. Служба в государственных учреждениях была для каждого из них занятием совершенно неинтересным.

Дожив до наших дней, сузив свою деятельность до микроскопических масштабов, эти люди, вдохнувшие в себя ядовитую пыльцу частного предпринимательства, предпочитали оставаться одиночками-частниками. Они производили закрутку плиссе и гофре, шили корсеты и лифчики, изготовляли босоножки, ремешки, люстры и шляпы, чинили часы и ботинки, — советские законы и поныне разрешают некоторые виды кустарного промысла. Однако выбранное ими поприще, видимо, не совсем их устраивало, раз они занялись валютой.

Но если для Ойзермана, Уздина, Каплуна, Левита и Долгопольского стремление к легкой наживе было привычкой и они, не задумываясь, перешли с безобидной закрутки плиссе и изготовления босоножек на валютные операции, то что толкнуло на этот же путь бывшего полковника Советской Армии Шапиро? Материальные затруднения? Нет, их у Шапиро не было. Государство выдало ему большое выходное пособие, назначило пенсию.

И тем не менее Шапиро оказался в числе главарей спекулянтов валютой.

Следователь спросил у Шапиро: он в чем-нибудь нуждался?

— Собственно, ни в чем. Я был обеспечен хорошо. Все в моей семье работали. Наш общий бюджет был достаточно высок. Мы могли позволить себе купить любую понравившуюся нам вещь, поехать на курорт.

— Что же толкнуло вас на преступление? Что связало с шайкой валютчиков?

— Буду откровенным, — вздохнул Шапиро. — Уйдя в отставку, я не знал, чем заняться. Другие отставники-пенсионеры ведут общественную работу в доме, сажают деревья, цветы, выпускают стенные газеты, организуют кружки художественной самодеятельности, пишут мемуары. Меня все это не интересовало. «Пусть кто-то увлекается цветочками, — рассуждал я, — а для тебя, Шапиро, это не занятие». Единственное, что интересовало меня, была азартная игра. Нет, не какой-нибудь там вульгарный «козел», которым увлекаются некоторые мужчины, а игра, требующая тонкого анализа, размышления, гибкости, живости ума, — преферанс. Вы играете в преферанс, гражданин следователь? Нет? Тогда вам не понять, какая это захватывающая вещь — преферанс. За карточным столом я и встретился с Каплуном, Ойзерманом. Эти люди никогда в жизни не трудились на государственных предприятиях, но были вполне довольны своей судьбой. Во всяком случае, они всегда имели не только хлеб насущный, у некоторых были даже свои дачи и свои автомобили…

Я и сам мечтал о даче. Нет, не о каком-то там стандартном домике из сборных щитов. Я хотел иметь виллу, и не где-нибудь, а на берегу Черного моря. Каменный двухэтажный особняк с башенками и верандами, с паровым отоплением от собственной котельной и фруктовым садом. Желание построить такую виллу появилось у меня, когда я отдыхал в санатории на Черноморском побережье. Но чтобы осуществить это желание, нужны были деньги. Много денег. Игрой в преферанс их не раздобудешь. Тут-то и подвернулся на моем жизненном пути спекулянт Сорокко. Его «специальностью» были бриллианты. Я взялся помогать ему в перевозке этих драгоценных камушков, в их реализации. Денег мне перепадало немало, но еще не столько, чтобы я мог начать строительство виллы. Тогда я стал заниматься сделками самостоятельно. Покупал золото, бриллианты, монеты царской чеканки, иностранную валюту — и перепродавал. Понятно, что после этих операций в моем кармане оставался уже более солидный куш. Видите, как я с вами откровенен…

Был поздний час. В кабинете следователя горела лампа под зеленым абажуром, бросая ровный, мягкий свет на стол, на бумаги. Шапиро рассказывал не спеша, делая долгие паузы, во время которых вынимал из кармана платок и вытирал потное лицо. Следователь не торопил его, внимательно слушая. Со стороны могло показаться, что двое хороших знакомых ведут беседу за столом. На самом же деле перед следователем сидел опаснейший хищник, поистине «король» грязных валютных сделок, и откровенность его была вызвана лишь тем, что ему некуда было деться, уйти от ожидавшего его справедливого возмездия. У следователя в руках уже были все «козыри».

— Ответьте, Шапиро, на такой вопрос, — прервал его излияния следователь. — Все эти лица, с которыми вы играли в преферанс, сидели за одним столом, тоже принимали участие в сделках?

Шапиро уныло кивнул головой.

— И не только они, — продолжал следователь. — Мы установили, что вы втянули в эти сделки и членов своей семьи…

— Вы хорошо информированы, — пытался улыбнуться Шапиро, но улыбка вышла неестественной, фальшивой.

— Да, мы информированы неплохо. Нам известно, например, что незадолго до вашего ареста к вам приезжала из Ташкента ваша старшая дочь. Вскоре она уехала. Вы дали ей какое-нибудь поручение? Только говорите правду. Мы ведь все равно все узнаем.

— Она повезла с собой кое-какие драгоценности, которые должна была передать одному лицу.

— А ваша младшая дочь, выйдя замуж, совершила свадебное путешествие в Грузию?

— Было и это, — согласился Шапиро.

— И попутно, вместе со своими нарядами — платьями, шляпками, повезла в чемодане золотые монеты, которые должна была вручить Альтшуллеру?

— Все верно, — подтвердил Шапиро.

— Таким образом, вы вовлекли в свои преступные махинации близких, не пощадили даже родных детей!

Каждому из членов своей семьи нашел Шапиро «занятие»: одни подсчитывали золотые монеты, другие производили взвешивание золота, платины, упаковывали их, перевозили, прятали в тайниках.

Виллу на берегу Черного моря Шапиро не построил — не успел.

При обыске в его квартире нашли одних только драгоценностей более чем на 13 тысяч рублей.

Крупные ценности были изъяты и у других валютчиков.

Их ожидало суровое, но заслуженное возмездие.

Главари этой банды были расстреляны. В том числе и Шапиро.

ПОГАНКИ НА АСФАЛЬТЕ

Поганки растут не только в лесу. Бывает, что они растут и на городских улицах, под сенью многоэтажных домов. У этих «поганок» бледные, испитые лица с темными кругами под глазами, копны давно не стриженных волос, закрывающих уши и шею. Впрочем, они могут иметь и другое обличье. Но от этого существо их не меняется. Люди-поганки всегда остаются поганками.

О них и пойдет речь.

Из всех улиц города Анатолий Душенков предпочитал Невский. Он привлекал его своей вечной сутолокой, людским водоворотом, особенно на перекрестках, калейдоскопом неоновых реклам, обилием магазинов, кино, кафе, ресторанов. Здесь он встречался с приятелями, обделывал свои делишки. Здесь ему легко было незаметно затеряться в толпе в случае приближения милиционера.

Анатолий Душенков никогда не видел другого Невского — Невского блокадной поры: пустынного, с брошенными посреди дороги, вмерзшими в снежные сугробы троллейбусами, с порванными, заиндевевшими проводами и фонарями с разбитыми стеклами. Орудия фашистских захватчиков целились на Невский, и не раз его мостовая обагрялась кровью защитников и мирных жителей города. Не разноцветными, как сейчас, огнями реклам освещался в те суровые годы Невский, а мертвенно-зеленым светом ракет, повисавших в небе, тревожными лучами прожекторов.

Ничего этого, повторяем, Душенков не видел, да и не мог видеть. К началу войны ему был всего один год, и он был эвакуирован. Когда же Анатолий вернулся в Ленинград, война уже закончилась и на Невском вновь зажглись фонари, возвещая о наступлении мирной жизни.

Душенков вырос. Невский стал для него местом чуть ли не постоянного обитания, особенно в вечернюю пору. Впрочем, околачивался он тут и днем. Дело в том, что Душенков нигде не учился и нигде не работал. Учиться он не хотел, труд физический считал для себя тяжелым, а для умственного не имел никакой подготовки. «Если б можно было получать деньги, нигде не работая, — признавался Душенков приятелям, таким же, как и он, бездельникам, — вот это была бы жизнь!»

Тунеядцы, хулиганы, преступники — это отбросы общества. В чем причина их появления? Основная — в отсутствии правильного воспитания отдельных людей. Кого-то не так, как нужно, воспитывали в семье, кто-то остался вне поля зрения общественности, к кому-то не нашли нужного индивидуального подхода, кто-то временно очутился в трудных условиях без помощи товарищей. Во всех этих случаях человек был предоставлен самому себе, и вот результат: сбился с пути.

Как сложилась жизнь у Душенкова? Когда ему исполнилось десять лет, отец оставил старую семью и обзавелся новой. Чтобы иметь возможность кормить и одевать сына, мать Анатолия вынуждена была работать допоздна. Сын целыми днями находился один. Никто не следил за тем, как он учится, как готовит уроки, как ведет себя в школе, чем занимается в свободное время. Мать подчас не имела для этого ни сил, ни времени, а отец полностью отстранился от воспитания сына. Безнадзорность дала свои горькие плоды. Сначала Анатолий стал плохо учиться, пропускать занятия, а после девятого класса вообще оставил школу. За дурные поступки он нередко попадал в милицию, а в шестнадцатилетнем возрасте совершил преступление, за которое получил наказание по суду, правда, условное. Но судебный процесс не возымел на него никакого действия.

Как же жил этот лоботряс, чем занимался? Если он и устраивался на работу, то лишь на короткий срок. Больше любил «сшибать халтуру» — так, чтобы можно было немного поработать, получить деньги и тут же прокутить их в ресторане или у кого-нибудь на квартире, в кругу таких же, как он, беспутных юнцов. Вращалась магнитофонная кассета, топтались под музыку, тесно прижавшись друг к другу пары, взамен опустевших бутылок появлялись новые, полные, и так могло продолжаться часами. В подъездах и вестибюлях гостиниц Душенков ловил иностранных туристов, выклянчивал у их жалкие подачки и заключал мелкие спекулятивные сделки. «Сэр, — бормотал он голосом нищего, мешая разные языки, которых, по сути дела, не знал, — мистер… их виль купить нейлон. Чулки, нейлоновые чулки, понимаешь?»

Под стать Душенкову были и его приятели. Они тоже ничего не делали. Работа, учеба — все это им было чуждо. Тунеядцем был закадычный дружок Душенкова — Игорь Ермаков. Он тоже с малых лет воспитывался без отца, который, как и Душенков-старший, бросил семью. Мать работала в две смены, выбивалась из сил, и все ради сына. Тот, между тем, сидел по два года в каждом классе, а когда с трудом окончил семилетку, совсем бросил учебу. Дважды Ермаков совершал преступления, отбывал наказания в заключении и лишь по молодости лет освобождался досрочно. Трудиться он, как и Душенков, не желал.

Не занимаясь общественно полезным трудом, ничем не интересуясь: ни искусством, ни литературой; ни науками — эти юнцы перенимали все дурное, пошлое, глупое. Увидел как-то раз Душенков крест у одного иностранного туриста и, хотя сам, конечно, верующим не был, нацепил такой же крест себе на шею. В другой раз попался ему на глаза человек с волосами до плеч. Этого было для Душенкова достаточно, чтобы тут же отказаться от услуг парикмахеров. Мы не станем рассказывать, как он и Ермаков все время то зауживали, то, наоборот, расклешивали брюки, как гонялись за галстуками, обязательно такими, на которых были изображены голые американские красотки. Все это в конечном счете было пустяками по сравнению с тем, что случилось потом.

Однажды, встретившись с туристом, приехавшим из некоей капиталистической страны, Душенков обратил внимание на перстень, сверкавший на пальце зарубежного гостя. На нем была изображена эмблема смерти: череп и скрещенные кости. Этот примитивный перстень так подействовал на воображение великовозрастного шалопая, что он сразу же поспешил к своему дружку — Ермакову.

— Есть дело. Что ты скажешь о перстне? Да нет, не о твоем дурацком кольце… Можешь подарить его своей бабушке. Я говорю о перстне с изображением черепа и скрещенных костей. Каждый настоящий джентльмен должен иметь такой перстень.

— Классно! — одобрил Ермаков.

— Слушай дальше. Такие перстни у нас не изготовляются, в магазинах не продаются. Что, если нам взять на себя монополию? Фирма по выпуску модных перстней «Душенков и К°». Звучит?

— Потрясно! — от восторга бил себя по коленкам Ермаков.

Новоиспеченной фирме повезло. На том же Невском Душенков познакомился с гравером завода ювелирных изделий Сательбергом. Разговорились. Душенков спросил Сательберга, не мог ли тот взяться за выполнение кое-какого персонального заказа. Поняв, что наклевывается выгодное дельце, Сательберг сказал: «Почему нельзя, можно!» — «Череп и скрещенные кости», — многозначительно промолвил Душенков. «А нам это все равно, — ответил Сательберг, — хоть череп, хоть кости, хоть черт, хоть дьявол».

Ударили по рукам и, зайдя в ресторан, скрепили сделку бутылкой коньяка. Договорились, что Сательберг будет изготовлять перстни из заводского металла, а Душенков — платить ему по рублю за штуку. За какую сумму будет продавать Душенков готовые перстни — это, сказал Сательберг, его уже не интересует. В чужие дела он нос не сует.

К изготовлению перстней Сательберг привлек своих собутыльников — Трофимова, Щукина и Александрова. Они тоже были любителями халтуры, любой халтуры, особенно если речь шла о том, чтобы воспользоваться ради личной наживы государственным добром. Красноречивы характеристики, полученные на каждого из них с производства, где они работали, — с ювелирной фабрики и завода ювелирных изделий. О Трофимове говорилось, что он «систематически злоупотребляет спиртными напитками как дома, так и на работе… Работник слабый, с выполнением производственных заданий справляется плохо». О Щукине: «К работе относится недобросовестно, появляется на производстве в нетрезвом виде, нечестный и неискренний человек». Об Александрове отзывались не лучше: «Человек с кривой душой, работать не любит, систематически пьет».

«Бригада» ретиво взялась за выполнение заказа Душенкова. Работали «поточным» методом: один воровал сырье, другой на заводском оборудовании штамповал перстни, третий доводил их до «кондиции», четвертый доставлял готовую продукцию Душенкову. Тот, в свой черед, сплавлял ее желающим с двойной и тройной наценкой.

Видя, что кое у кого перстни пользуются спросом, Душенков стал внушать своему компаньону по «фирме» Ермакову, что обидно платить за перстни по рублю, когда их можно заполучить бесплатно. «Каким образом?» — спросил Ермаков. «Есть у меня один план», — подмигнул Душенков.

План, который он придумал, был хитроумен. Надо напугать подпольных поставщиков перстней, и тогда не придется применять даже особой силы, чтобы их отобрать. Они сами бросят их. В эту «боевую» операцию включился тунеядец Авакян, который тоже уже не раз сидел в заключении. Он предстал перед Трофимовым, Щукиным и Александровым как «оптовый заказчик с гор Кавказа».

Узнав, что Авакян берет сразу тысячу перстней, жулики обрадовались возможности поживиться. В назначенный час Трофимов, Щукин и Александров привезли в такси полную сумку своих изделий. Авакян ждал их в парадной на Невском, 18, где обычно встречались обе шайки.

— Давайте товар, — потребовал Авакян.

— Нет, сперва давай деньги, — ответил Трофимов, знакомый с нравами юнцов с Невского и не очень им доверявший.

Тогда Авакян, отвернувшись, громко кашлянул, — это был условный знак, — и тотчас же в парадной появился Душенков с Ермаковым. Душенков ударил ногой по сумке, выбил ее из рук Трофимова и, вытащив свисток, засвистел.

— Дружинники! — закричал Трофимов, не знавший в лицо ни Душенкова, ни Ермакова, и, оставив сумку, выбежал из парадной. За ним последовал Щукин с Александровым.

Операция прошла как по маслу. Обе стороны были довольны. Душенков со своей компанией — тем, что заимел бесплатно сразу тысячу перстней, подпольные ювелиры — тем, что удалось улизнуть, как они полагали, от дружинников. Сам прожженный ловкач, Душенков, надо сказать, хорошо знал психологию таких, как он.

Имея у себя большой запас перстней, «торговая фирма» решила часть из них сбыть в Москве. Дружки рассчитывали на то, что и там есть стиляги, падкие на разного рода «пикантные» вещички, готовые нацепить на себя все что угодно, лишь бы это считалось модным. Доставить перстни в Москву поручили Авакяну.

Шли дни, но от Авакяна, который увез целый чемодан перстней, не было никаких известий. Это вызвало у его компаньонов беспокойство. Они решили немедленно ехать в Москву. Дали знать Авакяну, чтобы он встречал их на вокзале, а сами, боясь, что дружок придет на вокзал не один и даст им в темном углу отпор, отправились не поездом, а самолетом.

В Москве отыскали Авакяна. Первый вопрос к нему был:

— Продал перстни?

— Продал.

— Где деньги?

— Еще не получил, — ответил Авакян, у которого с похмелья трещала голова: все вырученные от продажи перстней деньги он прокутил, но признаться в этом боялся. Поэтому он решил оттянуть время.

Поверив, что денег еще нет, Душенков с Ермаковым отпустили Авакяна. Тот поспешил ретироваться.

Опять потянулись дни за днями. Видя, что ни денег, ни перстней нет, «бизнесмены» снова разыскали Авакяна и привезли его на квартиру, где остановились. Втолкнули в комнату, заперли дверь.

— Давай деньги! — угрожающим тоном потребовал Душенков.

— Через два дня… — начал было Авакян, но Душенков с такой силой и злостью рванул ворот его рубахи, что у Авакяна разом перехватило дыхание.

— Ты нас обманул, а за обман знаешь что бывает?!

— Ей-богу, через два дня! — завизжал Авакян, порядком струхнувший.

— Больше не верю! — сказал Душенков. — Ну, как нам с тобой поступить?

Ермаков предложил отобрать у Авакяна одежду — в залог. Пусть по улице идет хоть голый. Душенков же считал, что Авакяна надо наказать физически. Он стал бить его кулаками и палкой. Затем поставил на колени и заставил целовать себе ноги. Тот повиновался.

— Встань! — визгливо крикнул Душенков и, когда Авакян поднялся, ударил его ножом пониже спины.

— А теперь убирайся к черту! — прорычал Душенков. — Впрочем, стой. Снимай пиджак и давай еще пальто. Ну! И помни: если через два дня не будет денег — убью!

Авакян клялся, божился, что теперь уже не обманет, порывался снова целовать ноги, но, как только очутился за порогом, задал стрекача и больше уже своим бывшим компаньонам на глаза не попадался. Подождав еще немного и поняв, что Авакян обманул их и на этот раз, Душенков с Ермаковым купили на последние деньги билеты на поезд и покинули Москву не солоно хлебавши.

Преступная жизнь, которую они вели, все больше втягивала их в свою трясину. Только теперь уже никаких крупных операций дружки не затевали, промышляя больше по мелочам. Знакомились на улице с юнцами, входили к ним в доверие и обманом выманивали деньги. При этом искали таких, которые падки на импортные вещи.

Один из них — Ермолаев — часто крутился около гостиниц. Ермаков быстро смекнул, в чем тут дело. Конечно, парень хочет приобрести какое-нибудь заграничное барахло. Так оно и оказалось. Пообещав, что достанет импортные брюки, Ермаков взял у Ермолаева пятнадцать рублей, будто бы на покупку, и сделал вид, что пошел за брюками. Долго стоял Ермолаев у гостиничного подъезда, ожидая, когда Ермаков принесет ему импортный товар, да так и не дождался. Лишь потом сообразил, что Ермаков вышел из гостиницы через другой подъезд, да было уже поздно. Плакали его денежки.

Точно такую же аферу проделал Ермаков и с другим молодым любителем вещей с иностранной маркой — Проскуряковым. Пообещал выменять его отечественные часы на другие, импортные. Подведя Проскурякова к гостинице «Московская», взял часы, немного денег, все, что было у парня, попросил подождать у входа, а сам был таков — улизнул через другую дверь. Таким же образом был обманут и Курышев, пожелавший приобрести заграничный пиджак.

В парикмахерской на Невском лоботрясы свели знакомство с мастером Сергеевой. Тут же пообещали ей достать импортную юбку. Сергеева дала деньги. Понятно, что никакой юбки она не получила.

На деньги, которые они выманивали, тунеядцы кутили в ресторанах. Развалившись на стульях, посмеивались над своими жертвами: «Хо-хо, вот как надо делать деньги!» Однажды после очередной аферы, выйдя из ресторана, пьяный Душенков стал приставать к прохожим на Невском. Один из них — Траверт — сделал ему замечание. Душенков ответил бранью. Обнаглевший, самовлюбленный тип, привыкший к тому, что ему все сходило с рук, он не переносил, когда его пытались призвать к порядку.

— Кто мне может указывать?! — высокомерно закричал он, вытащил из кармана нож и вонзил его Траверту в грудь… К месту происшествия поспешили дружинники. Душенков оказал им сопротивление, а дружинника Гордона дважды ударил тем же ножом.

Душенкова обезоружили, скрутили, доставили в штаб дружины. Мерзкий и в то же время жалкий вид имел этот подонок. На пальце его блестел алюминиевый перстень, украшенный «эмблемой смерти», на шее болтались два шнурка: к одному был прикреплен брелок с изображением голой женщины, к другому — крест.

— Не прикасайтесь к кресту! — вопил он, кривляясь. — Это — грех! О моем задержании и о том, что вы пытались снять с меня крест, завтра же станет известно за границей! За меня заступятся.

Потом он сел на стул и стал плакать. Изо рта его текли слюни.

Душенкова взяли под стражу. Дело было передано в прокуратуру.

Началось следствие — жизнь этого тунеядца предстала во всех отвратительных подробностях, как бы под увеличительным стеклом.

— Признаете ли себя виновным в нападении на прохожего и на дружинника? — спросили у Душенкова.

— Нет, я ни в чем не виноват, — трусливо лгал он.

— Почему вы ударили их ножом?

— На меня нападали, я вынужден был обороняться…

Когда прохожий требует от хулигана, чтобы тот утихомирился — это законное требование. Когда дружинник применяет против нарушителя силу, чтобы пресечь его опасные для окружающих действия, — это тоже вполне законно. Душенков не только оказал сопротивление дружиннику, но и тяжело ранил его. Жизнь смелого комсомольца Гордона висела на волоске. Лишь искусство врачей спасло его от гибели.

Следователь произвел обыск в квартире Душенкова. Там он нашел чемодан, а в нем груду перстней с изображением черепа и скрещенных костей. Это было нее, что осталось от «торговой фирмы Душенков и К°». «Фирма» потерпела полный крах.

Состоялся суд. Зал был полон. Общественность выделила своего обвинителя. Гневной была его речь. В ней он выразил отношение народа к таким, как Душенков. Обвинитель не нашел никаких смягчающих вину Душенкова обстоятельств. Вся его жизнь была жизнью паразита. Он ничего не сделал полезного для людей. А то, что он набросился с ножом на прохожего и дружинника, свидетельствует о его окончательном моральном падении.

Общественный обвинитель потребовал для Душенкова высшей меры наказания. Суд удовлетворил эту просьбу и приговорил Душенкова к расстрелу. Приговор был вынесен поздно вечером. Присутствовавшие в зале встретили его единодушным одобрением.

А в нескольких кварталах от здания, где проходил судебный процесс, раскинулся Невский. Дождь, моросивший с утра, к вечеру кончился. Тысячи огней горели над проспектом, отражаясь в мокром асфальте. На башне здания бывшей Думы каждые четверть часа били куранты. Их звук падал сверху подобно большой чугунной капле. Невский сверкал. По его тротуарам шли прохожие, но Душенкова среди них уже не было. Невский отбросил его, как отбрасывают с дороги поганку.

ПОТОМКИ ГРАФА КАЛИОСТРО

Пожалуй, столько, сколько существует человечество, ходят по земле разного рода обманщики. Крупные и мелкие. Они ищут доверчивых людей и, естественно, находят. Одни занимаются этим просто так, из любви к мистификации, другие же преследуют корыстные цели. Печальный многовековой опыт, к сожалению, ничему не научил простаков.

Правда, меняются времена — меняются и повадки обманщиков. Известный авантюрист Джузеппе Бальзамо, выдававший себя за графа Калиостро, играл на суеверии, отсталости людей, чтобы опустошать их карманы. Он уверял, например, что может совершать чудеса, демонстрировал появление призраков, чертей, брался изготовить так называемый философский камень. Это было в XVIII веке. Позже проходимцам-авантюристам приходилось прибегать к более тонким трюкам, хотя, наряду с этим, кое-кто из них действовал так же топорно и грубо. Но, как ни странно, и тут находились простаки. Одни верили в беспроигрышность самодельной, нарисованной чернильным карандашом на листке из школьной тетради «рулетки», с которой выходил на рынок какой-нибудь пропойца, другие соглашались не разворачивая купить рулон сукна, предлагаемый на улице молодым человеком с бегающими, плутовскими глазами, третьи — приобрести за удивительно недорогую цену бриллианты, продаваемые солидным гражданином, выдающим себя за ювелира.

Но — увы! «Рулетка» оказывалась сплошным обманом, ибо так уж она была хитро устроена, что ее стрелка, ходившая по кругу, неизменно останавливалась на пометке «пусто», обозначая для того, кто поставил на ту или иную цифру, проигрыш. Отрез, покупаемый доверчивым человеком, за «баснословно дешевую цену», представлял собой «куклу» — комок тряпья и бумаги, обернутый сукном только сверху, для виду. А «бриллианты» при ближайшем рассмотрении были не чем иным, как самыми обыкновенными стекляшками. Обманщик, который их продавал, именовался фармазоном — такое название имеет эта разновидность мошенников.

Будем объективны. В наши дни усилиями органов милиции мошенничество как широко распространенный вид преступления у нас в стране почти полностью ликвидировано. Исчезли рулеточники. Вымерло некогда многочисленное племя фармазонов и кукольников. Если и пользуются еще подчас успехом отдельные шарлатаны, то существенную роль здесь играет та благоприятная среда, в какую иногда попадают эти «последние из могикан».

Простаки, среди которых вращаются мошенники, вовсе не так уж просты, как могут показаться на первый взгляд. Как правило, все они — поклонники так называемого блата, позорного явления, от которого мы пока еще не можем избавиться. Считая, что многое можно сделать только «по блату», они для достижения своей цели ищут нечестные, окольные пути. А мошенники, являющиеся в известной степени психологами, лишь ждут, чтобы подловить любителя обходных маневров.

Посмотрим же, чем занимаются в наши дни потомки графа Калиостро, кого они обводят вокруг пальца.

Серафиме Игнатьевне Карельских очень хотелось иметь холодильник. Это была ее мечта, мечта домашней хозяйки. К сожалению, холодильники некоторых марок до сих пор являются одним из дефицитных предметов. Ждать, когда она получит холодильник в очереди по записи, Серафима Игнатьевна не хотела. Раздобыть бы его каким-нибудь другим путем, поскорее, — вот было бы счастье!

Серафиме Игнатьевне повезло. Однажды она встретила на улице свою давнюю знакомую — Павлюченко. Поговорили о том о сем, о разных семейных и хозяйственных делах. Серафима Игнатьевна сказала, что никак не может достать холодильник. Павлюченко всплеснула руками: «Голубушка, кажется, я вам помогу! У меня есть хороший знакомый — Самуил Моисеевич Вассерман, очень положительный человек. На днях подходит его очередь на холодильник, а он не хочет брать. Спрашивал, не знаю ли я кого-нибудь, кто возьмет вместо него». Серафима Игнатьевна безумно обрадовалась: «Я возьму! Анна Алексеевна, буду вам очень признательна, если поможете достать мне этот холодильник». — «Попробую», — обещала Павлюченко.

Через день она позвонила Карельских и сказала, что все в порядке. «С Вассерманом договорилась, холодильник уже можно взять, надо лишь привезти деньги». — «Сейчас привезу», — ответила Серафима Игнатьевна радостным голосом.

Передать Вассерману деньги — 162 рубля — попросили мужа Павлюченко. Он тут же взялся это сделать. Уговорились, что Вассерман подъедет к дому, где жили Павлюченко. Серафима Игнатьевна сама наблюдала эту процедуру из окна. К дому подкатило такси — машина кофейного цвета, из нее вышел очень полный человек, довольно элегантно одетый. «Вот это и есть Самуил Моисеевич, — почему-то шепотом, очевидно, из особого уважения к нему, произнесла стоявшая рядом Анна Алексеевна. — Видите, какой он представительный, такой не обманет».

Серафима Игнатьевна молча кивнула головой — да, вид Вассермана внушал доверие. Через несколько минут машина отъехала, а муж Павлюченко вернулся домой: «Все в порядке, — сказал он, — холодильник будет завтра, часа в четыре».

Серафима Игнатьевна возвращалась от Павлюченко в приподнятом настроении: вот как все хорошо получилось — и в очереди ни одного дня не стояла, и холодильник приобрела!

Но в обещанный срок холодильник почему-то не привезли. Поздно вечером раздался телефонный звонок. «Серафима Игнатьевна? — услышала Карельских солидный бас. — С вами говорит Самуил Моисеевич. Мы лично с вами не знакомы, но я хочу сказать, чтобы вы не беспокоились. Деньги уплачены, холодильник доставят вам завтра в два часа, будьте в это время дома».

Нет, напрасно ждала Серафима Игнатьевна обещанный холодильник. Он не давался ей в руки, словно синяя птица. В два часа Вассерман сообщил по телефону, что холодильник будет доставлен позже, к вечеру. Вечером он позвонил снова и сказал, что доставку отложили на завтра. На третий день, на четвертый и пятый повторилось то же самое. Вассерман регулярно звонил, обещал, разыгрывал сцены возмущения: «Как? До сих пор не привезли? Что за люди! Мошенники! Безобразие! Ну, я им покажу!» А 4 мая позвонил и сконфуженным тоном произнес: «Понимаете, какое дело, холодильника «Саратов-2» сейчас нет, есть «Ока». А «Ока» дороже. В общем, нужно еще 70 рублей». — «Хорошо, — нетерпеливо и уже с некоторым раздражением ответила Серафима Игнатьевна. — Как вам их передать?» — «Я сейчас сам приеду за ними», — торопливо сказал Вассерман. «А как я вас узнаю?» — спросила Карельских. «Вы меня сразу узнаете. Я — самый толстый дядя в Ленинграде», — пошутил Самуил Моисеевич.

Вассерман, как и в первый раз, прикатил на такси. «Мне так неудобно, я причинил вам столько беспокойства, — произнес он, шумно дыша, взял 70 рублей, не пересчитывая, положил в карман и успокаивающе погладил Серафиму Игнатьевну по руке. — Не волнуйтесь, дорогая. Завтра холодильник будет стоять у вас в квартире. Я — порядочный человек и обманывать вас не собираюсь». Он сел в машину, улыбаясь помахал Серафиме Игнатьевне. Шофер включил газ — и машина умчалась.

Но Серафима Игнатьевна и на этот раз осталась без холодильника. Наконец у нее появились сомнения, и когда Самуил Моисеевич еще раз попытался получить от нее 70 рублей — под тем предлогом, что холодильник, дескать, не «Саратов-2» и не «Ока», а какой-то другой, — она оказалась более стойкой и денег не дала. Больше того, она категорически потребовала вернуть ей все остальные деньги, заявив, что от холодильника отказывается. Напрасно Вассерман божился и клялся, что уж теперь-то холодильник у нее будет обязательно. Подождав еще некоторое время и убедившись, что от Вассермана не получишь ни денег, ни холодильника, Серафима Игнатьевна обратилась в следственные органы.

Встреча со следователем была для Самуила Моисеевича не из приятных. Он непрерывно вытирал платком лицо и толстую шею, по которой градом катился пот, и с тоской поглядывал на дверь. Он предчувствовал, что из кабинета следователя ему придется выйти не одному, а в сопровождении милиционера. У него уже был в этом отношении большой опыт.

— Ваша профессия? — задал ему вопрос следователь.

— Мошенник, — откровенно признался Вассерман и вздохнул. — Что поделаешь, если есть еще доверчивые люди, настолько доверчивые, что сами приносят тебе деньги. На блюдечке с голубой каемочкой, как говорил мой любимый литературный герой Остап Бендер.

Простаков ему даже не надо было специально ловить. Они сами шли к Самуилу Моисеевичу чуть ли не косяком, привлекаемые его внешним видом, импозантностью, умением быть приятным собеседником: такой человек не может обмануть! Для маскировки Вассерман работал, правда, отыскивая небольшие, не очень приметные учреждения, вроде высших кулинарных курсов или учебной базы главного управления торговли, где он преподавал основы советского права. «Лекции, читаемые С. М. Вассерманом, строятся на высоком идейном уровне, с использованием текущего законодательства, судебной и арбитражной практики», — такую лестную аттестацию давали ему руководители учебной базы. На самом же деле «практика» у Вассермана была хоть и основательная, но несколько односторонняя: он проходил ее в тюрьмах и исправительно-трудовых колониях, куда попадал за мошенничество.

Первый раз это было в 1955 году, когда Самуил Моисеевич занимался мутоновыми шубами, — они были в то время мечтой многих модниц. Он охотно брался доставать их через своих мнимых знакомых в «Пассаже». Легковерные особы, желавшие стать «по знакомству» обладательницами модных, красивых шуб, бегали по всему городу в поисках денег, беря их в долг, получая под заклад вещей в ломбарде, и, достав, наконец, необходимую сумму, торопливо вручали Самуилу Моисеевичу, который принимал ее с галантностью старого ловеласа и добродушием «милого, толстого дядюшки». Понятно, что никаких мутоновых шуб обманутые женщины не получали, так же как и денег, отдавать которые в расчет Вассермана просто не входило.

У молодой работницы ресторана Европейской гостиницы Лидии Ельцовой Вассерман выманил 900 рублей вообще без всякого труда. Только он заикнулся, что ему нужны «до зарезу и срочно» деньги, как Ельцова тут же побежала их доставать. Чтобы набрать нужную сумму, она продала кое-какие личные вещи, в том числе нейлоновую шубку, часы мужа, а часть денег взяла у знакомых в долг. Жулик, никак не ожидавший такой прыти от человека, который его даже почти не знал, был искренне растроган, со слезами благодарности целовал Ельцовой руки. «Ну зачем вы, Самуил Моисеевич, право же, не надо», — смущенно говорила Ельцова, не подозревая, что через некоторое время ей самой придется проливать перед Вассерманом слезы, причем не фальшивые, а настоящие, в тщетных попытках вытребовать у него назад свои же деньги.

Но этот случаи не был для Вассермана типичные. Обычно он не просто брал деньги, а работал тонко, артистично, усыпляя бдительность своих жертв. Когда соседка по квартире купила холодильник, Самуил Моисеевич чуть ли не ежедневно стал приводить к себе домой различных лиц. Показывая им стоящий на кухне холодильник, он говорил, что продает его, и получал деньги. Не исключена возможность, что в один прекрасный день соседка действительно лишилась бы холодильника, который был бы продан Вассерманом и увезен. Помешало лишь то обстоятельство, что Вассерман, против его воли, был вскоре снова лишен на некоторый отрезок времени возможности заниматься аферами.

Когда по истечении этого срока слегка осунувшийся Самуил Моисеевич вновь появился в Ленинграде, первым, кого он встретил на улице, был его знакомый Ефим Наумович Вайперман. Последний с ходу спросил, не может ли он, Самуил Моисеевич, посодействовать в приобретении автомашины, желательно марки «Москвич». Самуил Моисеевич, который был просто не в силах удержаться от искушения, ответил, что, конечно, может. «Вам повезло, — хлопнул он Вайпермана по плечу, — так бывает только в сказках. Я как раз стою в очереди на автомашину, но вам, как хорошему знакомому и интеллигентному человеку, могу уступить». О том, что он отбывал наказание в исправительно-трудовой колонии и стоять в очереди на автомашину никак не мог, Самуил Моисеевич, понятно, умолчал, а Вайперман этим, увы, не поинтересовался. Ему важно было, что кто-то «уступает очередь» на машину. На другой же день он вручил Самуилу Моисеевичу 2000 рублей. Тот пересчитал деньги и сел писать расписку. Имея известные юридические знания, Вассерман понимал, что это его ни к чему не обязывает. Расписка нотариусом не заверялась и поэтому никакой силы не имела. Бумажка, простая бумажка!

Расписки, расписки, расписки… «Получил взаимообразно столько-то…», «Долг обязуюсь вернуть тогда-то…» Десятки таких ни к чему не обязывающих бумажек раздавал Самуил Моисеевич направо и налево. Его бумажник был набит письмами. Они начинались стереотипно: «Уважаемый Самуил Моисеевич!» и так же стереотипно кончались: «…прошу вернуть не позже такого-то срока». Это писали обманутые им люди, тщетно пытавшиеся вернуть сбои деньги.

Если «специальностью» Вассермана были, главным образом, холодильники и автомашины, то другая мошенница — Нина Александровна Александрова — подвизалась в основном на «жилищном поприще». Она сумела убедить многих простаков, что лично знакома с рядом ответственных работников, ведающих распределением жилья, и предлагала свою помощь либо в получении квартиры, либо в приобретении по сходной цене дома где-нибудь в пригороде.

— Вы в самом деле можете помочь? — обрадованно спрашивал иной, наивно полагая, что «обходной маневр» — наиболее верный путь к получению двух-, а то и трехкомнатной квартиры.

— А как же! — уверенно отвечала Александрова. — У меня есть одна знакомая, ответственный работник горжилотдела — Рахиль Ароновна. Чудная бабка! Она все может сделать. Разумеется, ей надо кое-что подкинуть… Что поделаешь! Человек, особенно женщина, — слабое существо! Кто из нас не без греха?..

Мысль о том, что скромный работник сберегательной кассы, каким являлась Александрова, просто наглая вымогательница, обманщица, так же как и то, что никакой Рахили Ароновны из горжилотдела, этой «чудной бабки», и в природе не существует, как-то не приходила в голову желающим воспользоваться «блатом». Таким невинным был взор Нины Александровны, так искусно разыгрывала она роль всемогущего и отзывчивого человека.

Заведующая сберкассой Александра Алексеевна Дикарева попросила помочь ей получить отдельную квартиру. «Для вас, Александра Алексеевна, я сделаю, понятно, все, — ответила Александрова. — Дайте только 300 рублей для Рахили Ароновны». Прослышав об этом, заведующая соседней сберегательной кассой Нина Георгиевна Рассказова тоже возымела желание с помощью Александровой улучшить свои жилищные условия. «300 рублей — и все будет в порядке!» — потребовала Александрова.

Контролер сберкассы Татьяна Андреевна Бодягина имела двухкомнатную квартиру. Но как было не воспользоваться любезностью Нины Александровны, а через нее таинственной и всесильной Рахили Ароновны и не переехать в трехкомнатную квартиру? Тем более что это будет стоить «всего 500 рублей». Зато как расписывала Александрова новую квартиру! В лучшем районе. С встроенной в стены мебелью. С финской кухней. С окнами на Московский парк Победы. «Вы встаете рано утром — и к вам в комнату заглядывают деревья. Вы слышите, как щебечут птицы… Это же прелесть!» Да, Нина Александровна обладала даром красноречия.

Некто Монахов познакомился с Ниной Александровной через окошко сберегательной кассы. Он поведал ей, что желал бы приобрести где-нибудь неподалеку от города дачу. «Дачу? Я вам, кажется, помогу. Мой брат занимается конфискацией имущества у осужденных и легко устроит вам дачу без всяких торгов». Услышав это, Монахов рассыпался в благодарностях, а спустя некоторое время отсчитал Нине Александровне 850 рублей.

Прямо-таки диву даешься, до чего же бывают легковерные люди! Стоило только обманщице упомянуть с многозначительным видом о своем «брате», как Монахов тут же поверил этой выдумке. Бухгалтеру сберкассы Кузьминой, желавшей купить мотоцикл, Александрова, ссылаясь все на того же мнимого «брата», пообещала достать «прекрасную машину», из числа тех, что идут с «аукционов на Дворцовой площади». И, казалось бы, образованная женщина приняла эту явную чепуху за чистую монету. Ей и в голову не пришло, что такие аукционы существуют только в ее воображении.

Но особенно широкую клиентуру Александрова нашла среди инженерно-технических работников киностудии «Ленфильм». Нисколько не задумываясь, открывали они перед ней свои сумочки и кошельки, отсчитывали купюры в надежде, что эта бойкая, деловая, вечно озабоченная женщина с папкой бумаг под мышкой поможет им в улучшении жилищных условий, причем незаконным путем. А Нина Александровна, делая вид, что хлопочет, водила людей по разным учреждениям, назначала с ними встречи у горжилотдела, называла адреса домов, в которых они будто бы получат квартиры. Если же кто-нибудь, потеряв терпение, спрашивал, когда же будет ордер, она сердито отвечала:

— А ты как думаешь — Рахиль Ароновна имеет дело только с тобой? Ошибаешься! Вот на днях она устроила квартиру — знаешь кому?..

И она называла имя известного артиста. А популярный артист, разумеется, и знать ничего не знал.

Александрова же продолжала:

— Кстати, надо будет не забыть девчатам, тем, что ордера выписывают, подарок сделать. Духи купить или что-нибудь другое, хотя бы коробку шоколадных конфет… Знаю, знаю, что деньги тебе достаются потом и кровью, да что поделаешь? Любишь кататься — люби и саночки возить…

Вручая последние деньги, якобы на духи и шоколадные наборы, люди наивно рассчитывали, что увидят свое имя в списках на получение жилплощади. Они действительно попали в списки, только в другие. В списки свидетелей по делу мошенницы Александровой.

Следователю Нине Алексеевне Дегтевой стоило немалого труда найти и опросить всех лиц, ставших жертвами Александровой. Десятки людей давали показания, сообщали всё новые фамилии и адреса. Зачастую это были лишь имена — и ничего больше. Владельцев имен надо было отыскать. Только на то, чтобы установить, кто такие «Таня» и «Галя», о которых другие свидетели говорили, что они тоже были обмануты мошенницей, ушло не меньше двух недель: ведь некоторые люди предпочитают молчать, никому не говорить, что они стали жертвой обмана. Так решили поступить и «Таня» с «Галей». Зато как удивились они, какие сделали круглые глаза, когда получили повестки с приглашением явиться в прокуратуру.

«А мы-то думали, что никто ничего не узнает!» — признались они.

Как по цепочке, от одного к другому, шло разоблачение преступницы. Когда Дегтева вызвала Александрову на первый допрос, она располагала столь исчерпывающим материалом, что сама мошенница не могла не воскликнуть: «А вы, оказывается, знаете все не хуже, чем я сама!»

Дегтева потребовала у Александровой объяснить, почему она стала на путь мошенничества. Александрова ответила:

— Видите ли, когда мы с мужем жили на Крайнем Севере, там у нас было много денег. Я привыкла жить на широкую ногу. Когда же мы приехали в Ленинград, средства, которые мы скопили, я очень быстро растранжирила. Где было взять новые? Вот я и решила заняться «устройством» жилищных дел. Фантазия у меня богатая, наружность, как видите, солидная, вызывающая доверие. Только, думаете, легко это — обманывать людей, назначать им сроки, а потом тянуть, придумывать различные причины для оттяжки? Я, верите ли, в конце концов даже сон потеряла. Ни одну ночь не обходилась без люминала… Угрызения мучали…

Эти откровения мошенницы были вызваны, главным образом, тем, что она рассчитывала на смягчение наказания. Но ни у следователя, ни у суда они сочувствия не вызвали. Не помогли и попытки Нины Александровны представить себя как человека запутавшегося, уставшего от такой жизни. Ей не миновать было скамьи подсудимых, и она получила то, что заслуживала.

Третий потомок графа Калиостро, о котором пойдет наш рассказ, тоже является представительницей женского пола. Нинель Сергеевна Кулагина более всех предыдущих мошенников позаимствовала приемы из арсенала своего далекого предшественника. Она, например, уверяла, что обладает необыкновенным свойством кожно-оптического виденья и даже демонстрировала некоторые опыты, после которых кое-кто всерьез уверовал в ее феноменальные способности. Достаточно, говорили, Кулагиной посмотреть на лежащие на столе спички, как они начинают перемещаться. С завязанными глазами, в плотной маске, она может определять на ощупь не только пальцами, но и локтем цвет в книгах, журналах, называть, что изображено на фотографиях, рисунках, в том числе помещенных в черные, цветонепроницаемые конверты, читать любой текст, находить в мешке цветные карандаши и камни… Кое-кто видел в этом чудо телепатии, хотя большинство ученых пришло к выводу, что перед ними ловкая аферистка.

И тут оказалось, что Нинель Сергеевна обладает умением перемещать в пространстве не только спички, но и кое-что другое, более существенное.

Выяснилось: Кулагина имеет серьезный опыт в мошенничестве. Еще во Владивостоке, где Нинель Сергеевна жила с мужем, она объявила многим из своих знакомых, что может доставать через своего брата, моряка, находящегося в заграничном плавании, импортные вещи. Брат же ее никогда моряком не был, да и не мог им быть по той простой причине, что его вообще не существовало на свете. Тем не менее нашлись люди, уверовавшие в его существование и пожелавшие приобрести с его помощью импортные кофточки и другие предметы. Нинель Сергеевна стала получать заказы, а вместе с заказами и деньги. Таким путем она собрала около пяти тысяч рублей. Конечно, их следовало бы вернуть, но Кулагина не сделала этого, благо вместе с мужем переехала в Ленинград.

Не надо полагать, будто бы Нинель Сергеевна нуждалась в деньгах. Ничего подобного. Это была вполне обеспеченная особа. Во Владивостоке муж ее служил офицером в Советской Армии, был прекрасно обеспечен, сама Нинель Сергеевна не работала и изнывала от безделья. Только жадность к деньгам толкнула ее на мошенничество.

Муж узнал о ее проделках уже в Ленинграде. Ему совсем не хотелось, чтобы жена позорила его доброе имя. Поэтому он стал высылать во Владивосток денежные переводы, чтобы рассчитаться за «грехи» своей супруги. Однако он и не подозревал, что та снова взялась за старое. Попутно с демонстрацией мнимых «телепатических опытов» она занялась другими «опытами», представляющими интерес не столько для науки, сколько для следственных органов.

Они, например, сдавала в аренду свою единственную комнату. Получив в солидном размере задаток, Нинель Сергеевна затем под тем или иным предлогом отказывала людям, причем отказывала, понятно, и в возврате денег. Став владелицей отдельной квартиры и желая ее получше обставить, Нинель Сергеевна большую часть времени проводила в мебельных магазинах. Там она встречалась с людьми, желавшими обзавестись гарнитурами, и так как она обладала практической сметкой, то решила извлечь из этих встреч пользу. Она представлялась человеком, который может помочь в приобретении мебели с «черного хода», и под этим предлогом набрала за короткий срок более семи тысяч рублей. Люди, разумеется, оставались без гарнитуров, зато квартира самой Кулагиной оказалась меблированной за их счет весьма и весьма комфортабельно. Так эта бездельница наживалась за счет любителей «блата».

По-разному ведут себя люди, попадающие в кабинет следователя. Одни — угрюмо-замкнуты, неразговорчивы, скупы на признания. Другие, наоборот, чрезмерно словоохотливы, болтливы, желая деланной оживленностью, фальшивой искренностью увести следствие в сторону. Третьи — вспыльчивы, раздражительны, — такие пытаются затемнить дело криком, неестественной игрой в возмущение. Но, пожалуй, такого подследственного, как Кулагина, никогда еще не было ни у Валентины Николаевны Тульчинской, ни у других следственных работников. Приходя на допросы в прокуратуру, Кулагина еще в коридоре начинала истерически громко кричать, привлекая внимание посторонних, топать ногами, а потом изображать припадки. Приходилось отправлять Нинель Сергеевну в больницу, откуда ее минут через десять отпускали, так как врачи отнюдь не считали ее состояние болезненным. «Обыкновенная симуляция» — таким был их диагноз.

Неизвестно, сколько времени тянулось бы следствие, если б следователю Тульчинской не надоело в конце концов слушать истошные вопли, которыми сопровождался каждый приход Кулагиной на допросы. «Пусть себе кричит и бьется в искусно разыгрываемых припадках, — решила следователь, — все равно ей придется по всей строгости закона отвечать за мошеннические проделки». Суд приговорил Кулагину к лишению свободы.

Про людей, обманутых мошенниками, обычно говорят: простофили. Но считать тех, кого обманывали Вассерман, Александрова и Кулагина, только простофилями, было бы неверно. Не такой уж тоненькой ниточкой связаны потомки графа Калиостро и те, кто считает себя их жертвами. Не случайно многие из «пострадавших» упорно скрывали свое участие в сговоре с мошенниками. А некоторые из них попали на скамью подсудимых или держали ответ перед судом товарищей.

ЛЖЕСЫН

На столе перед следователем лежали письма. Два письма, написанные одним и тем же человеком. Следователь перечитывал их снова и снова.

«Здравствуй, дорогая мама! — говорилось в одном из них. — С приветом ваш сын. Услышал, что вы меня разыскиваете, и сразу же пишу вам письмо. Я жив и здоров, работаю и живу в Ленинграде. В апреле с вами увидимся, до скорого свидания. Тогда поговорим обо всем. Хочу сказать, что меня воспитала чужая женщина. Приеду к вам 10 апреля. С большим приветом ваш сын».

Следователь задумался. Нет, не над тем, что письмо было недостаточно складно. Не оценку же за грамотность собирался он выставлять. Следователь думал о содержании письма. О чем шла речь? О том, что спустя много лет мать отыскала своего сына, которого потеряла в Ленинграде в годы блокады. Как же отвечает ей сын? Сухо, лаконично, так, словно ничего особенного не случилось. Под письмом стоит дата — 29 марта, а увидеться сын предполагает лишь в апреле, явно не спеша со встречей. Конечно, не каждый умеет передавать свои чувства на бумаге. Но коснись такое любого из нас — да, кажется, человек кричать бы стал от радости, ликовать… Нашел бы слова, чтобы выразить свой восторг. Как на крыльях полетел бы: ведь предстоит встреча с самым близким, с самым родным человеком — с матерью!

Для чего же надо откладывать встречу? Почему бы не бросить все дела и не помчаться к матери сегодня же, немедленно, ведь она тоже в Ленинграде! Разве это не самое большое счастье — обнять свою мать, с которой ты был в разлуке столько лет? Но автор письма явно не спешит это сделать. Странно…

Следователь взял второе письмо, написанное месяц спустя после первого.

«Дорогая мама, — писал тот же автор, — здравствуй, с большим приветом к вам Юра. Мама, я был у вас. Извини, что не признался к вам, я побоялся испугать вас. Но ничего. Я буду ждать вас 9 мая. Приезжайте в 21-е отделение милиции в 16 часов. Я буду в дежурной комнате. С приветом Юра».

— Ну и сынок — хорош! — воскликнул следователь. — Встретиться с матерью, не признаться и назначить ей свидание в… милиции!

Оба письма, о которых идет речь, получила Антонина Сергеевна Ермоленко, уже пожилая женщина, ленинградка. В первые же дни Великой Отечественной войны без вести пропал на фронте ее муж, а во время эвакуации из блокированного города потерялись дочь — двенадцатилетняя Милочка и сын Юра, которому было тогда всего пять лет. Надо ли рассказывать, в каком состоянии находилась все эти годы несчастная женщина, какое она испытывала горе! В трудные минуты Антонину Сергеевну поддерживали родственники, друзья, но как мечтала она найти своих близких! Почти двадцать лет разыскивала она мужа, детей. Сотрудники милиции, занимающиеся розыском пропавших во время войны, прилагали все силы, чтобы помочь Антонине Сергеевне. Сколько за эти годы было найдено людей, — но найти детей и мужа Ермоленко так и не удалось.

Однажды приятельница Антонины Сергеевны — Лидия Евгеньевна Богданова посоветовала ей дать объявление по радио. Может быть, таким путем удастся найти какие-то нити, которые облегчат поиски. Правда, надежд было мало, но почему бы не попробовать? И вот 29 марта 1966 года бюро добрых услуг Ленинградского радиокомитета передало в эфир сообщение о том, что Антонина Сергеевна Ермоленко разыскивает своих пропавших во время войны детей. Просьба ко всем, кто знает что-либо о судьбе Людмилы и Юрия, сообщить по такому-то адресу.

Прошел всего один день — и почтальон принес письмо. Антонина Сергеевна вскрыла его дрожащими руками и вскрикнула от радости. Слезы брызнули у нее из глаз. Нет, не зря она жила надеждой! Ее сын, ее Юрочка, жив. Он откликнулся на обращение матери, переданное по радио, он пишет, он придет… Радовалась мать, и вместе с ней радовались все, кто знал эту женщину, кто поддерживал, ободрял ее в трудные минуты.

Сын обещал прийти 10 апреля. С трудом дождалась этого дня Антонина Сергеевна. В доме все было подготовлено к встрече. Натерт до зеркального блеска пол. Стол накрыт белой накрахмаленной скатертью. На столе — графинчик, закуски. Даже шампанское — непременный спутник всех веселых торжеств — не забыто. На самом видном месте в красивой вазе большой букет цветов.

Но — увы! — напрасными оказались все хлопоты и приготовления. Напрасно были приглашены знакомые и родственники. Сын не явился. До позднего вечера ждала его Антонина Сергеевна. Кое-кто из собравшихся начал волноваться, но мать успокаивала и себя, и всех. Не пришел? Значит, не смог. Видимо, случилось что-то непредвиденное. Может быть, заболел? Может быть, уехал в командировку?

12 апреля в квартире раздался звонок. Антонина Сергеевна поспешила к дверям. Открыла. На пороге стоял незнакомый молодой человек. Он явно колебался: войти или не войти?..

— Неужели это Юра, сынок? — обрадованно воскликнула женщина.

— Не волнуйтесь, Антонина Сергеевна, — ответил молодой человек слегка заплетающимся языком и, входя, покачнулся. — Я не ваш сын, а его друг. Юрий срочно выехал в командировку, а чтобы вы не беспокоились, он попросил меня зайти к вам, передать сердечный привет и сказать, что, как только вернется, сразу же придет.

— Да проходите же в комнату, — засуетилась Антонина Сергеевна, — будьте как дома. Боже мой, Юрочка уехал в командировку, а мы-то так переволновались!..

Незнакомец был принят, как дорогой гость, усажен за стол. Перед ним поставили все, что было в доме. Нечего и говорить, что его засыпали вопросами: как выглядит Юрий, похож ли он на мать, где работает, не знает ли что о судьбе Милочки? Молодой человек отвечал довольно скупо, что, впрочем, было отнесено за счет его хмельного состояния, а также стеснительности. Он и впрямь чувствовал себя не в своей тарелке: ерзал на стуле, глаза его бегали… Тем не менее гость рассказал, что Юрий и он попали во время войны в один детский дом, что потом их взяли на воспитание разные люди и они потеряли друг друга, а вот совсем недавно снова встретились. Причем, представьте себе, где? В воинской части, где оба служат. Юрий и он, его друг, — офицеры, занимают высокие должности…

Слушая гостя, Антонина Сергеевна то и дело принималась плакать от счастья. Но она просила не обращать внимания на ее слезы, столь простительные для матери. Она бы могла сидеть и слушать гостя всю ночь, но тот, посмотрев на часы, заторопился, сказав, что спешит на поезд. Естественно, что все присутствующие выразили желание проводить его до автобусной остановки. Молодой человек просил не беспокоиться. В крайнем случае, если они так настаивают, пусть его проводит знакомая Антонины Сергеевны — Ольга Ивановна.

Провожаемый добрыми напутствиями, гость ушел. Ольга Ивановна шагала с ним рядом, весьма довольная выпавшей на ее долю почетной миссией. Подошли к остановке. Подкатил автобус. Молодой человек вскочил на площадку и вдруг, свесившись с нее, крикнул:

— Ольга Ивановна, я и есть Юра, сын Антонины Сергеевны. Скажите ей об этом! — И помахал рукой.

Не успела Ольга Ивановна опомниться, как дверь захлопнулась. Выбросив клуб сизого дыма, автобус рванулся с места. А Ольга Ивановна, не чуя под собой ног, опрометью помчалась к Антонине Сергеевне, чтобы сообщить ей ошеломляющую новость. Вбежав запыхавшись в квартиру, она с трудом произнесла!

— Антонина Сергеевна, это же был ваш сын Юра! Он сказал мне об этом, когда автобус уже тронулся…

Антонина Сергеевна побледнела, зашаталась. Ей стало плохо. На другой день она слегла. Врач констатировал: сильное нервное потрясение. Ну и сердце, понятно, пошаливает.

Читатель, несомненно, поймет состояние матери: ждать любимого сына, жить предстоящим свиданием с ним, а когда он пришел, не узнать его. Есть от чего слечь в постель! Но Антонина Сергеевна превозмогла свои недуги, стала ждать от сына новой весточки — и дождалась. Сын прислал письмо, в котором назначал матери свидание в милиции. Вновь предвкушая радостную встречу, Антонина Сергеевна была так взволнована, что не удивилась странному месту свидания. Видимо, Юрочка полагал, решила она, что официальная обстановка будет наиболее подходящей для встречи сына с матерью после двадцатичетырехлетной разлуки. Не сдадут нервы, меньше будет слез…

Друзья Антонины Сергеевны постарались, чтобы встреча выглядела торжественно. Позвонили в радиокомитет, попросили присутствовать на встрече фотокорреспондентов.

В назначенное Юрием время Антонина Сергеевна в сопровождении друзей и фоторепортеров приехала в 21-е отделение милиции.

Сели. Стали ждать. Минутная стрелка совершала круг за кругом, а Юрий не появлялся. Прошли полчаса, сорок минут, пятьдесят, час. Юрия все нет и нет. Собравшиеся стали волноваться. Волновалась и Антонина Сергеевна. Тем не менее она не теряла надежды. Нет, сын не может обмануть, подвести. Вероятно, его и на этот раз что-то задержало.

Предчувствие не обмануло ее. Раздался телефонный звонок. Звонил Юрий.

— Молодой человек, как вам не стыдно, — сделал ему замечание дежурный по отделению. — Здесь собралось столько народу, много пожилых людей, все вас ждут, а вы не являетесь.

— Сейчас все объясню, — послышалось в ответ. — Передайте, пожалуйста, трубку Антонине Сергеевне.

— Я слушаю, — взяв трубку, дрожащим голосом произнесла Антонина Сергеевна.

— Мама, извини, задержался. В милицию я уже не приеду. Далеко. Приезжай на площадь к Финляндскому вокзалу. Только не бери с собой фотографов. Понимаешь, я очень волнуюсь, ну и выпил немного. Поэтому не стоит сниматься в таком виде. Мы с тобой сфотографируемся потом.

Живущая ожиданием встречи с сыном, мать была согласна на все, только бы поскорее встретиться. Она извинилась перед фотокорреспондентами и поехала к Финляндскому вокзалу в сопровождении лишь нескольких друзей. Там долгожданная встреча наконец состоялась. Тот самый молодой человек, который приходил 12 апреля, обнял ее, поцеловал и назвался сыном.

— Мама, — говорил он, — дорогая мама!

— А теперь домой, — сказала Антонина Сергеевна, сияя от счастья, — ты, верно, проголодался, милый мальчик?

На этот раз угощение было еще обильнее. Антонина Сергеевна, сидя рядом с сыном, не спускала с него радостного взора, следила, чтобы у него не была пустой тарелка. Но дорогой ее сердцу гость, выпив несколько рюмок водки, повел себя как-то странно-развязно. Внимание его к матери явно охладело, он начал приставать с пошлостями к присутствовавшим молодым женщинам…

Некоторых взяло сомнение: что-то тут не то… Кто-то потихоньку вышел в прихожую, где молодой человек повесил свои пиджак, и проявил любопытство к его карманам. Там был обнаружен заводской пропуск, из которого выяснилось, что его владелец отнюдь не Юрий, а Валерий, и не Ермоленко, а Тихомиров. Отчество тоже совсем другое — Николаевич…

Об этом открытии дали знать незаметно Антонине Сергеевне. Тут уж и у нее самой зародилось сомнение: а сын ли это?.. Но в том, что перед ней проходимец, она еще не была до конца уверена. Она просто не могла себе представить, что найдется человек, который способен сознательно разыграть такую гнусную шутку. И ради чего? Ради даровой рюмки водки? Нет, не может быть! Сама чистая душой, честная, старая мать думала: а что, если воспитавшая ее сына женщина дала ему новое имя, новое отчество и фамилию? Ведь может же быть и такое? Во всяком случае она решила сперва все проверить, а потом уже делать какие-либо выводы, что-то предпринимать.

В квартире находились одни лишь женщины. Боясь, что разоблаченный подлец может что-либо натворить, они постарались поскорее выпроводить гостя, не показывая вида, что знают его другое имя. На следующий день установили через адресное бюро, где живет Тихомиров, и поехали к нему домой.

Тихомирова дома не оказалось. Антонину Сергеевну и приехавших с ней подруг встретила молодая женщина с ребенком на руках. Это была жена Тихомирова. Попросили ее показать фотокарточку мужа и поняли, что адресом не ошиблись. Да, это тот самый Валерий-Юрий, который явился к Антонине Сергеевне под видом сына. Жена ничего об этих проделках мужа не знала. Она рассказала, что у Тихомирова есть родная мать, живет в Ленинграде, дала ее адрес.

Хотя и так все было ясно, поехали к матери и окончательно убедились, что Тихомиров — аферист. Роль сына Антонины Сергеевны он разыграл. Спрашивается только, с какой целью?

Этот вопрос задал Тихомирову следователь, которому в качестве одной из улик были переданы написанные лжесыном письма к Антонине Сергеевне.

— Я и сам не знаю, как все это получилось, — ответил Тихомиров. — Сидел я как-то выпивши, слушал радиопередачу. Вдруг объявляют: Антонина Сергеевна Ермоленко разыскивает детей — дочь и сына. Я с пьяных глаз подумал: дай пошучу! Записал все, что сообщалось по радио, в том числе и адрес. Думал, что меня в роли сына хорошо примут, угостят. Так оно и вышло…

— Вы приходили к Антонине Сергеевне дважды. Один раз под видом друга Юрия. Почему?

— Видите ли, первый раз у меня не хватило духу сказать, что я — Юрий, сын Антонины Сергеевны. Ну я и решил: посмотрю сперва, что получится.

— Иными словами, вы побоялись сыграть роль без репетиции? Решили проверить свои артистические способности? Но, как видите, роль оказалась не такой простой. Вы сыграли ее не совсем удачно, и теперь вам предстоит другая роль — обвиняемого.

— Это верно, — невесело подтвердил Тихомиров.

— Вы сами отец ребенка. Неужели не подумали бы, какую тяжелую душевную травму наносите бедной матери, которая более двадцати лет разыскивает своих детей, живет фактически лишь одним этим? Вы надругались над самым святым — над чувствами матери. Неужели вы не понимаете этого?

— Сейчас — все понимаю, — произнес Тихомиров. — Приношу Антонине Сергеевне свое извинение.

— Чего стоит ваше извинение? — ответил следователь. — Посмотрим, что скажет общественность.

Общее собрание цеха, где работал Тихомиров, единодушно осудило его поведение. Работница Никанорова сказала:

— Тихомиров — самый настоящий подонок, иначе я его не могу и назвать. Он обнаглел до такой степени, что осмелился издеваться над чувствами матери, потерявшей детей во время войны. Это ли не кощунство? Нет слов, чтобы выразить возмущение поступком Тихомирова.

Гневным было выступление и рабочего Крылова:

— У меня просто в голове не укладывается, как мог Тихомиров сделать такое! Посягнуть на самые светлые, материнские, чувства, надругаться над ними — и ради чего? Ради того, чтобы выпить рюмку водки!..

Все выступавшие клеймили Тихомирова позором, требовали суда над ним. Особенно подчеркивалось: вот к чему приводит пьянство — к полной утрате человечности. Не исключена возможность, что, гнусно обманув Антонину Сергеевну Ермоленко, Тихомиров мог бы проделать такое и еще с кем-нибудь другим.

Собрание направило в суд общественного обвинителя.

…И вот — судебный процесс. Все, кто проходит перед судейским столом, бросают в адрес Тихомирова гневные, суровые слова. Выступает и Антонина Сергеевна. Она говорит:

— В результате всей этой истории я долго и тяжело болела. Не знаю даже, как осталась жива. Спасибо друзьям — это они выходили меня. Я очень осуждаю Тихомирова. Разве можно быть таким бессердечным?

Тихомиров сидит на скамье подсудимых, повесив голову. Он не смеет поднять глаза.

Суд удаляется на совещание. Сейчас он все взвесит и вынесет справедливый приговор. Пусть такие, как Тихомиров, запомнят: издеваться над чувствами людей им никто не позволит.

ОБМАНЧИВЫЙ СВЕТ

Ночью в квартиру № 3 дома № 2 на улице Крюкова постучали. Несмотря на поздний час, муж и жена Плотниковы еще не спали: занимались предвоскресной уборкой. Тамара Васильевна подошла к дверям, спросила: «Кто там?» Незнакомый женский голос еле слышно ответил: «Помогите… Пустите!»

Плотникова приоткрыла дверь, выглянула — и испуганно вскрикнула. На лестнице стояла девушка. Но в каком виде! Без пальто и туфель. Лицо в крови, волосы растрепаны. Чулки разорваны…

На крик жены выглянул из кухни муж, Геннадий Васильевич, рабочий магазина № 74 Калининского райпищеторга. Он тоже испугался. «Пустите!» — вновь попросила девушка. Но Плотниковы не дали ей даже переступить через порог. Они поскорее захлопнули дверь.

— Как ты думаешь, что с ней? — спросила жена у мужа после того, как тот дважды повернул ключ в замке.

— Не знаю, — полол он плечами.

— Бог с ней, — сказала Плотникова. — Мы не можем пускать к себе кого не знаем. У нас дети…

Девушка между тем побежала наверх, на второй этаж. Там она позвонила в квартиру № 4. Полагая, что это приехал дядя, которого ждали с вечера, к дверям, накинув халат, поспешила Мария Тимофеевна Познахирко. «Кто здесь?» — спросила она, думая услышать дядин голос. Но вместо него раздался совсем другой, взволнованный: «Дайте воды!»

Познахирко разбудила мужа, Вячеслава Григорьевича, токаря оптико-механического, объединения. Тот открыл дверь. Девушка стояла, отвернувшись, закрыв лицо руками.

— Не смотрите на меня… Я в таком ужасном виде… Позвольте умыться.

Познахирко провел ее на кухню. Девушка смыла с лица кровь, и тут стало видно, что она совсем еще юная, не старше семнадцати лет.

— На меня напал хулиган… Избил… Пришлось бросить пальто, туфли, бежать в чулках по острым камням… Мне изрезало ноги… Пустите меня переночевать, я чувствую, что не доберусь до дому. Теряю сознание…

Девушка еле стояла на ногах, из ран на ее лице опять пошла кровь.

Жильцы, вышедшие из своих комнат и выслушавшие сбивчивый рассказ девушки, переглянулись. Оставить ее ночевать? Пустить в комнату? Постелить ей чистую простыню на диване? Дать стакан чаю?.. Нет уж, с какой стати беспокоить себя этими хлопотами? К тому же, кто знает ее, эту неведомо откуда появившуюся ночную гостью? Действительно ли на нее напал хулиган? Пусть лучше уходит. А то еще свяжешься неизвестно с кем, попадешь в историю…

Одна из живущих в квартире — Клавдия Алексеевна Федорова — все же решила сделать благое дело. Принесла свои старые туфли и дала их девушке: «Надевай, а оставить тебя у нас не можем…»

Девушку выпроводили. Как только дверь за ней закрылась, та же Федорова поспешила в комнату и прильнула к окну. Ей интересно было посмотреть, что станет дальше делать их неожиданная посетительница.

За окном была ночь. Серебрясь в лучах фонаря, падал снег. Шатаясь, почти теряя сознание, девушка брела по пустынной улице, разыскивая телефон, по которому можно было бы вызвать скорую помощь, милицию. И ни у кого из тех, кто остался в доме, за семью запорами, не дрогнуло в этот момент сердце — как-то она доберется домой? Не мелькнула мысль, что если на незнакомку напал преступник, то не менее преступно было оставлять ее одну, без помощи, выгонять на улицу…

Лене Е. помогла дежурный дворник Марфа Андреевна Андреева. Она дала знать о случившемся милиции, отправила девушку в больницу. Там поставили диагноз. У пострадавшей оказались множественные ушибы, двойной перелом носа, сотрясение головного мозга…

Нет, Лена ничего не придумывала, когда говорила, что на нее напал бандит. Так оно и было на самом деле. Когда на другой день к ней в больницу приехала следователь районной прокуратуры Антонина Яковлевна Андреева, она ей все подробно рассказала.

Хулиган, о котором шла речь, пристал к Лене еще тогда, когда, выйдя из метро у Финляндского вокзала, девушка поздно вечером стояла на трамвайной остановке, мечтая побыстрее добраться до шоссе Революции. Лена ехала к тете, чтобы помочь ей вымыть полы, и предполагала остаться у нее ночевать.

Между тем отделаться от приставшего к ней развязного, назойливого типа было невозможно. Есть такие наглецы, которые привязываются на улице к девушкам, пытаются завязать с ними знакомство, самоуверенно полагая, что девушкам это нравится. У них всегда наготове две-три пошлые фразы, которые они произносят, считая себя остроумными и находчивыми, не замечая, что ничего, кроме брезгливости и отвращения, они на самом деле не вызывают. Они не отстанут от девушки порой до тех пор, пока кто-нибудь, милиционер или просто прохожий, не вмешается, не призовет наглеца к порядку.

К сожалению, на этот раз вблизи никого не оказалось. Поэтому, когда выяснилось, что трамваи уже не ходят и Лене надо идти пешком, тип увязался за ней под тем предлогом, что покажет ей дорогу.

Вблизи шоссе Революции он повел девушку через пустырь, уверив ее, что так ближе, а сам, возле свалки мусора и зарослей старого, засохшего бурьяна, неожиданно напал на нее. Негодяй, пользуясь безлюдьем, рассчитывал ее изнасиловать. Другая на месте Лены, быть может, растерялась, начала бы плакать, молить о пощаде, но Лена не стала этого делать. Она решила сама постоять за себя, показать бандиту, что он не на такую напал. Воскликнув с негодованием: «А, вот ты, оказывается, какой!» — девушка вступила с ним в борьбу. Исцарапала его. Укусила в щеку. Отбивалась отчаянно и смело. Встретивший сопротивление бандит пришел в ярость и принялся наотмашь, кулаками и ногами бить Лену. Бил главным образом по голове. Девушка дважды на короткий миг теряла сознание. Бандит нанес своей жертве тяжелые травмы. Но Лена не сдавалась, и ему самому, в свою очередь, досталось изрядно. Так он ничего и не добился, несмотря на свое явное превосходство в силе. Лене удалось вырваться. Оставив на пустыре пальто, туфли, она убежала от насильника.

Лена назвала следователю его приметы:

— Не очень высокий, во всяком случае, поскольку я в тот вечер была в туфлях на каблуках, мы были с ним одинакового роста. Нос у него острый, удлиненной формы. Одет в темное ворсистое пальто, шарф на шее красный.

— Сумеете ли вы его опознать? — спросила Андреева.

— Конечно! — воскликнула Лена. — Его лицо стоит передо мной как живое. Особенно мне запомнились его налитые кровью глаза, наглый, циничный взгляд, взгляд человека, который считает, что ему все дозволено… Кажется, я буду помнить его всю жизнь…

Милиции не пришлось прилагать особенных усилий, чтобы отыскать преступника. Невысокого роста, с длинным острым носом, в темном ворсистом пальто, с красным шарфом? Да это же хорошо известный в районе, нигде не работающий Владимир Шашин!

С самого начала «самостоятельной жизни» Шашин зарекомендовал себя лишь с отрицательной стороны. Он не желал честно трудиться и в конце концов был уволен за прогулы из оптико-механического объединения. После этого Шашин уже никуда не устраивался. «Чего уж там работать, все равно скоро в армию», — заявлял он, и так же рассуждали его родители: отец — помощник начальника сторожевой охраны в оптико-механическом объединении, мать — работница той же фирмы. «Пусть погуляет!» — заявляли они, с умилением глядя на сыночка, а тому только это и надо было. Дни он проводил в безделье, околачиваясь чаще всего возле кинотеатра «Гигант» и на Финляндском вокзале, пьянствовал.

В тот вечер, когда Шашин совершил преступление, он был в клубе на танцах. В клуб пришел уже пьяным. Во время танцев еще несколько раз пил вино в буфете. Выпил и после танцев в подъезде, взяв для этой цели стакан из автомата с газированной водой. В пьяном виде увязался за Леной…

Шашин был арестован на другой же день. Синяки и кровоподтеки на его лице явились одной из улик, подтверждавших, что это именно он совершил нападение на Лену. В то же время они красноречиво свидетельствовали о том, что девушка себя в обиду не дала и постоять за себя сумела. Вместе с понятыми Андреева произвела осмотр пустыря. Там она нашла следы ночной борьбы. Вот здесь Шашин напал на Лену, здесь они боролись… А кот сюда преступник перетащил девушку в тот момент, когда она потеряла сознание от ударов. Андреева нашла на пустыре не только Ленины вещи — ее туфли, пальто с приставшими к нему колючками старого репейника, — но и принадлежавший Шашину окровавленный носовой платок. Его тоже приобщили к вещественным доказательствам, — экспертиза показала, что он запачкан кровью Лены.

Лена говорила, что хорошо запомнила преступника, его приметы. И действительно, как только она увидела в кабинете следователя приведенных для опознания трех человек, то тотчас же показала на Шашина и уверенно заявила: «Вот этот — тот самый…»

Справедливое возмездие настигло преступника: он был приговорен Ленинградским городским судом к длительному сроку лишения свободы. Но, занимаясь расследованием, проводя допросы, очные ставки, опознания, Андреева в то же время не могла оставить без внимания возмутительнее поведение людей, которые, по сути дела, тоже совершили преступление. Правда, их нельзя было привлечь к уголовной ответственности, посадить на скамью подсудимых. Они проходили по делу только как свидетели. Но хотели они или не хотели, протоколы их допросов превратились в своего рода обвинительное заключение.

Речь шла о тех людях, к которым обратилась за помощью избитая девушка.

Когда, убегая от пьяного бандита, Лена Е., школьница-девятиклассница, увидела в конце пустыря двухэтажный деревянный дом, в окнах которого, несмотря на поздний час, светились огни, она, не задумываясь, направилась к нему и постучалась в первую же попавшуюся дверь. Она не сомневалась, что найдет здесь защиту, получит помощь. Меньше всего ожидала Лена встретить недоверие, равнодушие. Но получилось так, что не теплый, приветливый огонек горел в окнах дома № 2 на улице Крюкова, а обманчивый холодный свет.

На следствии и на суде жильцы ссылались на то, что, мол, дом, в котором они живут, стоит на отшибе, — в случае чего и на помощь никого не позовешь! Но давать такое объяснение могут только самые настоящие обыватели. «Мы живем на отшибе», «Наша хата с краю», «Не мое дело» — да ведь это подлая «философия» эгоистов. Живущие в квартирах, куда безуспешно стучалась Лена, заявляли также, что они, дескать, испугались. Чего? Что кто-то причинит им хлопоты, лишит покоя, привычного комфорта, который эгоистам дороже всего…

Нормальному советскому человеку чужды, отвратительны подобные «принципы». Не случайно после того как история, происшедшая с Леной Е., была описана в «Вечернем Ленинграде» и многотиражке оптико-механического объединения, редакции получили десятки писем. Отдавая должное смелому поведению Лены, с гневом осуждая преступника, авторы писем находили резкие слова и для тех, кто отказался протянуть руку помощи пострадавшей девушке.

«Нельзя без возмущения говорить о Плотниковых, Познахирко, Федоровых, всех тех, кто по существу отвернулся от человека, попавшего в беду», — писал я редакцию врач Игумнов.

«Нет, вы не люди, Плотниковы и Познахирко», — так начала свое письмо группа работниц комбината изо-продукции. И далее, обращаясь уже непосредственно к Тамаре Плотниковой, авторы письма спрашивали: «Невозможно понять, как не появилось в вас, Плотникова, — женщине, матери, — элементарного желания скорее омыть раны девочки? Как могли вы не заставить мужа тотчас же найти машину и отвезти девочку домой, если не могли оставить ее у себя? Как вообще могли вы спать в эту ночь?!»

Группа ленинградок — Просветова, Баранова, Шилова, Левченко и другие, осуждая бездушие, эгоизм, проявленные жильцами дома № 2, вспоминали людей, которые в войну, находясь на оккупированной фашистами территории, не колеблясь, открывали дверь перед раненым, истекающим кровью советским воином, бежавшим из плена, партизаном. Эти люди прекрасно понимали, что им угрожает виселица, расстрел, но они ничего не боялись. Также не побоялась уже в наши дни совершить смелый поступок волгоградская школьница, простая советская девочка Таня Егорушкина. Проходя по улице, она услышала из парадной дома крик о помощи. Тотчас вбежала она в парадную и, увидев человека с ножом, занесенным над женщиной, повисла на его руке, не дала преступнику совершить черное дело.

А что, собственно, угрожало обитателям дома на улице Крюкова? Ровным счетом ничего. Небольшое беспокойство — и только. Людям, к которым обратилась за помощью Лена Е., не требовалось быть героями — им нужно было только проявить элементарную порядочность. А вот ее-то у них, к сожалению, и не оказалось.

Помимо телесных ран, которые нанес ей бандит, Лена Е. получила еще одну рану — душевную. Долго будет помнить она, как ее, молящую о помощи, вытолкнули ночью на улицу черствые люди.

Да будет им стыдно!

СЛЕПЫЕ

Скупы строки официального документа:

«Я, начальник следственного отдела прокуратуры города Ленинграда, ознакомившись с поступившими в мое распоряжение материалами о нарушении гражданином Маховицким законодательства о религиозных культах, постановил возбудить по указанному выше поводу уголовное дело. Поручить производство предварительного следствия старшему следователю Григоровичу».

Декретом, принятым в самые первые месяцы советской власти, церковь у нас в стране отделена от государства. Каждый гражданин может исповедовать любую религию или же не исповедовать никакой. Верить в бога или не верить — личное дело каждого. Подавляющее большинство советских людей — атеисты. Им, воспитанным в духе коммунистической идеологии, глубоко чуждо реакционное мировоззрение церковников. Однако некоторые люди, не только старые, но и молодые, верят в бога, ходят в церковь, выполняют религиозные обряды.

Государством разработаны определенные законодательства о религиозных культах. Если религиозные обряды нарушают общественный порядок или же сопровождаются посягательством на права граждан, государственные органы имеют право их запретить. Если создалось новое религиозное общество, оно может приступить к своей деятельности лишь после регистрации в местном Совете. Запрещается совершать какие-либо религиозные обряды за пределами молитвенных домов. Религиозные шествия, а также религиозные обряды под открытым небом допускаются только с разрешения местных органов власти.

Из материалов, поступивших в прокуратуру, следовало, что Маховицкий допустил не одно, а целый ряд нарушений. Он создал незарегистрированную общину евангельских христиан-баптистов, устраивал без разрешения местных органов власти молитвенные собрания, нарушавшие общественный порядок, вел пропаганду, которая выходила за рамки религиозной деятельности. Никакие официальные предупреждения на Маховицкого не действовали: он продолжал игнорировать советское законодательство.

Так возникло уголовное дело.

Старшему следователю Григоровичу, прежде чем предъявить Маховицкому обвинение, необходимо было провести подробное расследование, ознакомиться с деятельностью новоявленной общины, составить о ней ясное и полное представление.

В руках следствия пока не было каких-либо надежных нитей, которые позволили бы с легкостью размотать клубок. Разоблачить антиобщественный характер деятельности Маховицкого было непросто. Многое зависело от того, что расскажут участники общины. Но было бы по меньшей мере наивно сидеть и ждать, что члены секты сами станут рассказывать следователю что-либо, компрометирующее Маховицкого.

На столе у Бориса Сергеевича Григоровича появились Библия, Евангелие, печатные и рукописные тексты сектантских молитв, обращений, гимнов. Не любопытства ради знакомился он с ними, а для того, чтобы не «плавать» во время допросов членов общины, чувствовать себя подготовленным к беседам с ними.

Григорович разработал план действий. Прежде всего он запросил характеристики на Федора Маховицкого. Из них он узнал, что когда-то Маховицкий состоял в зарегистрированной общине евангельских христиан-баптистов, был усердным посетителем молитвенного дома на Поклонной горе.

Следователь знал, что с некоторых пор пути-дороги одних баптистов разошлись с путями-дорогами других. Несмотря на призывы к любви и смирению — в молитвенном доме на стене даже сделана надпись: «Бог есть любовь», — руководители евангельских христиан-баптистов не смогли ужиться друг с другом в мире.

Между баптистами началась грызня. Они затеяли яростный спор, который сводился к выяснению, кто из них «истинные» и кто «неистинные» дети божьи. Кончилось тем, что довольно большая группа баптистов перестала посещать официальные молитвенные дома, образовав свои незарегистрированные общины. В Ленинграде во главе одной такой общины и встал Маховицкий, взявший на себя роль ее руководителя — пресвитера.

В конечном счете грызня баптистов друг с другом — их сугубо внутреннее дело. Но, помимо того, что возникли незарегистрированные общины, совет церкви евангельских христиан-баптистов, так называемый СЦЕХБ, объединявший большинство незарегистрированных общин и также существовавший на нелегальном положении, занялся еще одним незаконным делом — он стал распространять различные документы, в которых призывал верующих не подчиняться законодательствам о религиозных культах. «Закон бога не позволяет нам признавать человеческие законы» — такую мысль проводили авторы обращений и писем. По существу, это были призывы к нарушению советского законодательства.

Следователь узнал, что получал подпольную литературу и Маховицкий. Ему передавал ее некий Хорев, осуществлявший роль связного между советом церкви евангельских христиан-баптистов и незарегистрированными общинами.

И еще узнал следователь, что Маховицкий — человек отнюдь не преклонного возраста, как можно было предположить, судя по его преданности религии, а еще молодой. Ему нет и тридцати пяти лет. Он работает на заводе, и работает неплохо. Зато, выйдя из проходной, Маховицкий полностью преображается: он становится «отцом Федором», и его гладко выбритое, суховатое лицо приобретает жесткое выражение замкнутости, глубокой сосредоточенности. Даже такой опытный психолог, как следователь, не мог сразу определить, чего здесь больше — искренней наивной убежденности в своей «святости» или расчетливой ханжеской игры, идущей от желания властвовать над людьми.

Свою недавно полученную от завода квартиру на улице Подводника Кузьмина Маховицкий приспособил под молитвенные собрания. Сама обстановка этой квартиры свидетельствовала об отрешенности живущих в ней от всего земного. Ни радио, ни телевизора — этих «бесовских» атрибутов, придуманных только для того, чтобы «вводить в искушение праведников». На стенах, на наволочках и полотенцах — молитвы, тексты из «священного писания». Почти кладбищенская тишина, хотя в семье много детей. Им не разрешалось ни бегать, ни смеяться, ни даже громко разговаривать. В соответствии с разработанными баптистами «Правилами поведения детей», все семеро сыновей и дочерей Маховицкого, старшая из которых — Люба — ходила в то время в четвертый класс, должны были молиться на коленях, с закрытыми глазами, скрестив руки на груди, не меньше трех раз в день, молиться перед принятием пищи и после нее, дружить только с детьми, любящими господа, и не участвовать в «мирских» играх. Отступление от этих правил строго наказывалось: детей били, заставляли «замаливать грех» удвоенным числом молитв.

Сюда, в этот дом, приходили те, кто выбрал Маховицкого своим пресвитером. Он открывал собрания, потом все опускались на колени и начинали молиться, — молиться до исступления, до изнеможения, вслух каясь в своих «грехах», в «мирских вожделениях», а в заключение хозяин квартиры произносил проповедь. Трудно было в этот момент узнать в нем того исполнительного, чуть простоватого слесаря-ремонтника, каким он был в дневные часы на заводе.

Это было настоящее театральное представление. Гордо вскинутая голова, чуть глуховатый, с трагическими нотками голос, в котором звучат то страсть, то гнев, выразительные жесты — все это производило довольно сильное впечатление на присутствовавших, главным образом истеричных, болезненных девиц и стареющих, не удовлетворенных личной жизнью женщин.

А в летние и осенние дни сектанты собирались под открытым небом, где-нибудь на окраине города, в поле или на лужайке, окруженной кустарником и деревьями. Издали сборище можно было принять за пикник, тем более что среди собравшихся обычно присутствовало несколько человек с мандолинами и гитарами. И только подойдя поближе, можно было увидеть, что это отнюдь не воскресная оздоровительная вылазка на лоно природы, а молитвенное собрание и что гитары используются совсем не для аккомпанемента к цыганским романсам: игрой на них сопровождалось пение религиозных гимнов.

Однако энергичный Маховицкий не ограничивал свою деятельность только этим. Он жаждал настоящего размаха, стремился собрать вокруг себя как можно больше приверженцев «истинной» веры. Увы, ряды не умножались. Тогда по указанию своего пресвитера некоторые члены незарегистрированной общины стали действовать в открытую. Однажды группа баптистов, развернув ноты, начала петь «божественные» песни в поезде, следовавшем в Ленинград из Сестрорецка. Пассажиры потребовали прекратить пение, не нарушать тишину в вагоне.

В ответ на это одна из баптисток — Семенова, работающая бухгалтером в конструкторском бюро, заявила громогласно:

— Я спасаю свою душу, каюсь перед господом и желаю довести эту радостную весть до сведения всех, с кем мне приходится соприкасаться, пусть это будут хотя бы пассажиры в поезде или трамвае. Вы же, неверующие, не знающие истины и не стремящиеся к ней, находящиеся в печальном состоянии духа, — грешники. Отойдите и не мешайте нам петь!

Подобные инциденты были не редки и являлись уже явным нарушением общественного порядка. На нарушителей составлялись протоколы. Но Маховицкий не унимался: он устраивал молитвенные собрания во дворе дома, где жил, под самыми окнами жилищной конторы, даже на трамвайной остановке. Пытался он организовать и религиозные шествия. По его поручению некоторые члены общины раздавали обращения, «братские листки», выпускаемые советом церкви евангельских христиан-баптистов, на улице, среди прохожих.

Кончилось тем, что пришлось пригласить Маховицкого и его паству в отделение милиции. Маховицкий стоял перед дежурным, пытаясь испепелить его властным и гордым взглядом. В этот момент он отнюдь не походил на кроткого христианина, мученика за веру, каковым себя представлял. Маховицкий «бросал перчатку». По его знаку сектанты дружно опустились на колени и разом запели свой гимн.

Таковы были факты, которые стали известны старшему следователю Григоровичу. Они подтверждали нарушение Маховицким законодательства о религиозных культах.

Когда Григорович вызвал Маховицкого на допрос, он уже хорошо знал, каков этот «пресвитер». Но следователя ждали неожиданности, когда он потребовал от Маховицкого рассказать о созданной им общине. В ответ он услышал:

— На этот вопрос отвечать я отказываюсь.

Не ответил он и на другие вопросы следователя.

Как видно, Маховицкий передал свой «метод» общения со следователем и другим членам общины. Многие из его единомышленников на требование рассказать о деятельности общины также либо ничего не отвечали, либо нарочно запутывали дело. «Это наш внутрицерковный вопрос, и никто не имеет права в него вмешиваться», — твердили они.

«Неужели они все до единого фанатики? — думал Григорович, проводив очередного посетителя, который, как и предыдущие, отказался давать какие-либо показания. — Неужели не найдется среди них хотя бы один, который сможет здраво посмотреть на вещи, понять, какой вред приносит община, поможет следствию разоблачить Маховицкого? Не может быть, чтобы такой человек не нашелся. Он должен найтись!»

И Григорович не ошибся. Следователь искал себе союзника и в конце концов нашел.

…В одну из больниц Ленинграда доставили молодую женщину. Страшно было смотреть на нее — так она исхудала. Это был живой скелет. Пожалуй, со времен ленинградской блокады врачи не видели такой худобы. В палату больную внесли на руках — от слабости она не могла даже ходить. Но не надо думать, что у Людмилы Подушкиной, работавшей в кафе «Ровесник»; было какое-либо серьезное заболевание, вызвавшее столь сильное истощение. Ничего подобного! К такому состоянию она пришла сама, по своему желанию. Ее довела до него голодовка, на которую она сама себя обрекла, почти отказавшись от всякой пищи. Людмила Подушкина была членом общины, возглавляемой Маховицким.

Первые дни состояние Людмилы было угрожающим. Врачи, сестры с большим трудом спасли молодую женщину от смерти, выходили ее, постепенно поставили на ноги. Здоровье Людмилы пошло на поправку. Одно лишь беспокоило ее: мысли о недавнем прошлом. Иногда, просыпаясь по ночам, Людмила долго не могла снова уснуть. Она вспоминала свою жизнь…

У нее было трудное детство и юность: она росла без матери и отца. Мать за аморальное поведение выслали из города. В 1964 году Людмила вышла замуж, но неудачно. Спустя три месяца муж, человек, как видно, не имеющий своего мнения, не без влияния своих родственников оставил ее. Свой уход он объяснял тем, что не может жить с особой, мать которой вела «предосудительный образ жизни». На Людмилу это сильно подействовало. Она была в смятении, чувствовала себя одинокой, беззащитной. В таком состоянии, со слезами на глазах она часто бесцельно бродила по улицам Ленинграда или уезжала куда-нибудь за город. Во время одной из таких поездок, в Гатчине, она увидела на станционной платформе группу людей, певших религиозные гимны. Была в этой группе и молодежь. Людмила подошла к ним и узнала, что это сектанты-баптисты. Они дали ей свой адрес. Неделю спустя она уже присутствовала на собрании в одной из квартир на Васильевском острове.

Даже ей, находившейся в подавленном состоянии, погруженной в свои переживания, не мог не броситься в глаза необычный для нашего времени быт людей, живших в этой квартире. Создавалось впечатление, что они нарочно обставили комнаты на старомодный лад. Здесь стояли пузатые комоды, кровати с металлическими шишечками, обитые железом дедовские сундуки. Да и сам уклад жизни в этой пахнущей затхлостью, никогда не проветриваемой квартире был тоже, как ей показалось, какой-то «музейный». Люди здесь разговаривали неестественно тихими, елейными голосами. Даже походка у них была какая-то демонстративно смиренная: упаси более стукнуть громко каблуком — грех!

Этот «грех» они видели в самых обычных вещах: в радио, в телевизоре, в газете, в накрашенных женских губах. Молодые девушки-сектантки ходили в темной одежде, в длинных, чуть ли не до самых пят юбках. Казалось странным: как можно в наше время заполнять свою жизнь молитвами, постами, стоянием на коленях, разговорами о грехах…

Но в тот момент на впечатлительную Людмилу все это подействовало довольно сильно. Ей и самой хотелось тишины, уединения, покоя, полумрака, — и она нашла все это в доме у баптистов. Людмила стала членом общины.

Ловко воспользовавшись ее угнетенным состоянием, Маховицкий решил совершить над ней обряд крещения. С этой целью он повез ее в Кузьмолово. Их сопровождали несколько «братьев» и «сестер». Там, на берегу речки, Людмила скинула с себя одежду, надела чистую белую рубаху, а поверх рубахи — белый халат, который одолжила ради этого у одной из работниц кафе. Маховицкий, бормоча молитву, окунул ее с головой в воду. Людмила охнула от холода — дело было осенью. Она растерялась и чуть не захлебнулась. Ей показалось, что она очутилась в омуте, который может затянуть ее, откуда нет возврата, и, испугавшись, она судорожно уцепилась окоченевшими пальцами за рукав Маховицкого. Мокрая, жалкая, растерянная, выбралась Людмила на берег. Собравшиеся поздравляли новообращенную «сестричку», а та, дрожа всем телом, стуча зубами, быстро одевалась, думая лишь о том, как бы согреться. На станцию, к поезду, шли уже когда стемнело, освещая дорогу фонариками, но даже быстрая ходьба не согрела Людмилу. Крещение не прошло для нее бесследно — после этого она долго болела.

Маховицкий, стремясь покрепче привязать Людмилу к общине, стал давать ей разные задания. Он поручил ей распространять обращения — «братские листки», которые получал от Хорева. Людмила усердно выполняла это поручение.

Постепенно все, чем жила она прежде, до вступления в секту, перестало ее интересовать. Когда-то Людмила обращала внимание на свою внешность, подкрашивала помадой губы, надевала серьги, кольца, радовалась новым платьям, а в общине все это было объявлено «греховным, недостойным». Ей внушали: пусть будет одно в голове — чем бы еще угодить богу? И молодая женщина поддалась этим наставлениям. Более того, в своем религиозном экстазе она дошла до того, что перестала есть масло, мясо. Изо дня в день на завтрак, на обед и на ужин — только овощи, и ничего другого! В конце концов это привело Людмилу к сильному истощению. При своем не таком уж маленьком росте она стала весить всего 38 килограммов.

Однажды ее навестила тетя — единственная из родни Людмилы в Ленинграде. Тетя увидела, что племянница лежит — у нее уже не было сил ни ходить, ни даже вставать с постели, так она ослабла от своей «диеты». На столе стояла тарелка с натертой морковкой — весь ее дневной рацион…

Тетя возмутилась таким изуверством, сгоряча накричала на племянницу, вызвала врача, и тот немедленно отправил Людмилу в больницу.

…Здесь, в больнице, ей вернули не только здоровье, но и веру в людей. Еще недавно Людмила считала, что только сектанты помогут ей уйти от тоски, от одиночества. Но вот, хоть она и стала «сестрицей», однако, и в общине, по существу, как была одинокой, так и осталась. Теперь она поняла почему: потому что не было и нет у баптистов истинной, идущей от сердца, человеческой заботы о людях, Вся их забота — лишь о спасении своей собственной души.

В больнице же Людмила почувствовала, что такое подлинная, а не мнимая забота. Ее никто не упрекал в «заблуждениях», как это делали члены секты, не пугал ежечасно «карами небесными». С ней тепло, душевно разговаривали врачи, медсестры, соседи по палате. И впервые за долгое время Людмила увидела, что она вовсе не одинока, что ее окружают люди, готовые всегда ей помочь. Постепенно в Людмиле произошел перелом. Как она сама выражалась впоследствии, она по-настоящему прозрела. Религиозная пелена, застилавшая ее глаза, делавшая ее слепой, упала, и Людмила увидела своих «сестер» и «братьев» во Христе в истинном свете, такими, какими они были на самом деле.

Она ужаснулась. Какими лицемерными, скрывающими под маской ханжества злобу и ненависть, зависть и жестокость, предстали они перед ней! Особенно — Маховицкий. Ведь это он в своих проповедях призывал к доброте, а сам был ли добр? Он не любил даже собственных детей, ибо какой любящий отец ради спасения своей души станет сознательно уродовать, калечить душу ребенка, воспитывать детей неблагодарными людям, обществу.

Он, например, уверил их, что квартиру в новом, благоустроенном доме дал им… бог. Маховицкий и его жена заставляли детей, как этого требует устав секты, повторять в различное время дня тексты из «священного писания», зато запрещали посещать введенные в школе уроки ритмики, считая их «бесовским занятием». Обстановка, окружавшая детей в доме, влияла на их психику, склад мыслей, учила лгать, приспосабливаться, таиться.

Младших детей, Веру и Мишу Маховицких, приняли в октябрята, но звездочки они смели носить только в школе; выходя из нее, снимали и прятали. Люба вступила в пионеры. Когда родители узнали об этом, они строго наказали девочку. Мать пришла в школу и, возмущаясь «насилием» над ребенком, грезя «карой небесной», заставила Любу вернуть красный галстук. Настольными книгами в доме Маховицких были только Библия да «Священная история для детей в изложении княгини М. А. Львовой».

О многом передумала Людмила Подушкина, пока находилась в больнице, и пришла к выводу: надо порвать с сектой. Но не так просто это было сделать. Баптисты не оставляли в покое молодую женщину и в больнице. Они преследовали ее, требовали «терпеть», не поддаваться «дьявольскому искушению». «Ты же слово давала — отдать за Христа жизнь», — напоминали они. Но Людмила была не согласна теперь, когда врачи приложили столько усилий, чтобы вернуть ей здоровье, бодрость духа, вновь жертвовать жизнью «во имя Христа». Она еще молодая, вся жизнь у нее впереди, — ну зачем ей надевать унылые, безобразные одежды, лишать себя книг, театра, голодать? Нет, решение принято твердое, окончательное: Людмила никогда больше не вернется в секту!

Решение Людмилы стало известно старшему следователю прокуратуры города Григоровичу. После того как она вышла из больницы, он вызвал ее к себе. Осторожно, чтобы не разбередить своей собеседнице душевную рану, расспрашивал следователь о секте. Ничего не боясь, правдиво и честно рассказывала Подушкина о Маховицком, о его тлетворном влиянии на людей, на верующих, о сознательном нарушении им законодательств, о религиозных культах. Она назвала других членов общины, которые еще не потеряли способности видеть истинное лицо «пастыря» и не побоятся дать показания, разоблачающие Маховицкого.

Но некоторые особенно фанатичные сектанты так ничего и не сказали на следствии.

Не ограничиваясь только показаниями свидетелей, характеристиками, полученными на Маховицкого с места работы, из жилищной конторы, следователь решил произвести еще и экспертизу — проанализировать попавшие в его распоряжение сектантские обращения, листки и другие документы. Эксперты — ученые, философы, тщательно изучив содержание этой издаваемой советом церкви евангельских христиан-баптистов литературы, нашли, что оно выходит за рамки религиозных проблем, направлено на возбуждение религиозного фанатизма, призывает верующих к отказу от исполнения гражданских обязанностей. Маховицкий был усердным распространителем этой литературы, и одно это говорило о вредном, антиобщественном характере его деятельности.

Маховицкий предстал перед судом и за нарушение законоположений о религиозных культах был приговорен к лишению свободы.

ЭТО БЫЛО В „СВЯТОЙ“ ОБИТЕЛИ…

Ян Францевич Буткевич чем-то напоминал Чичикова. По крайней мере внешностью. У него был такой же, как и у Павла Ивановича, полный животик и круглый подбородок. Со щек его не сходил игривый румянец. Когда Буткевич надевал обычный костюм, его можно было принять за преуспевающего дельца. Ян Францевич и в самом деле преуспевал. Но только не на мирском поприще. Он был ксендзом в католическом костеле в Ленинграде. Впрочем, служение богу не мешало ему заниматься и делами мирскими.

Костел в Ленинграде находится в Ковенском переулке. Это совсем недалеко от Невского проспекта, улиц Восстания и Некрасова, всегда шумных и оживленных. Но в Ковенском обычно стоит тишина. Главной его «достопримечательностью» является мрачное кирпичное здание с вытянутой вверх остроконечной крышей. Это и есть костел. Ежедневно утром и вечером открыты его двери для верующих, собирающихся сюда на мессы.

А рядом с костелом, вплотную к нему, расположен небольшой двухэтажный домик. Плотно закрыты занавесками его окна. Всегда на запоре ворота. Что делается там, за множеством цепей и задвижек? Неизвестно. Редко кто проходит через узкую щель-калитку. Иногда со двора доносится хриплый собачий лай. Злые псы посажены стеречь дом, в котором живут священники.

Прочно отгородились служители костела от внешнего мира. И все-таки, несмотря на всевозможные предосторожности, правда о том, что делается в церковной обители, просачивается наружу. Не помогают ни хитроумные запоры, ни задвижки. А скрыть главам католической церкви в Ленинграде хотелось бы многое. Почему?

В статьях и фельетонах, опубликованных в свое время в ленинградских газетах, были даны подробные ответы на этот вопрос. Ксендзам невыгодно, чтобы прихожане узнали о них правду, Ведь земная их жизнь протекает совсем не так, как это рекомендуется священным писанием, которое они пропагандируют. Не хочется ксендзам компрометировать себя в глазах верующих. Узнают верующие о том, что делается в божьем храме, и многие не пойдут сюда больше. А не пойдут — оскудеет церковная казна. Упадут доходы священнослужителей. Вот почему окружают они свои владения непроницаемой завесой тайны. Да только тщетно…

С некоторых пор Буткевич стал получать письма и открытки. Одни из них были анонимные. Под другими стояли подписи. Было письмо, которое подписали 354 человека. О чем же в них говорилось?

Прихожанка Ш., например, писала:

«Ксендз Ян, насколько приятно звучат слова твои об Иисусе Христе, настолько отвратительны твои дела. Сколько, ксендз Ян, делаешь ты подлостей со своими любовницами… Как видно, у вас, ксендз, призвание для наживы и богатства…»

Другие письма были составлены в таком же духе и в столь же энергичных выражениях.

Есть в костеле будка, в которой ксендзы принимают исповеди. Она называется конфессионалом. Так даже и на ней стали появляться надписи, характеризующие служителей религиозного культа далеко не с благочестивой стороны.

Ян Францевич читал все эти письма и надписи, и щеки его еще пуще заливались клубничным румянцем, становились совсем пунцовыми. Но не от стыда — стыд Буткевич потерял давно, — а от страха. «Что, если прихожане и в самом деле осуществят свою угрозу и добьются, что курия отзовет меня из костела в Ленинграде?» — думал он. Ох, как не хотелось Буткевичу покидать обитель в Ковенском переулке, где он устроился совсем неплохо! Еще молодой по возрасту, а уже ксендз, что особенно нравится женщинам. С пожилыми Буткевич вел душеспасительные беседы, а с молодыми не прочь был перекинуться шуточками. Католическая религия предписывает священнослужителям строго соблюдать «целибат», то есть безбрачие. Однако Буткевич не придерживался этого правила.

Не ограничивал он себя и в употреблении спиртного. Дома у него всегда хранился запас вина. Между прочим, и другие служители костела любили приложиться к рюмочке. Бывший настоятель отец Иосиф, несмотря на почтенный сан и возраст, в конце концов даже спился, превратился в самого настоящего алкоголика.

Бывало, тихий Ковенский переулок оглашался веселыми криками, доносившимися из-за забора. Это ксендзы устраивали пирушки.

Под сводами костела с изображениями голубоглазых ангелов шла настоящая драка за власть. Настоятель Сидорс, занимавший этот пост после спившегося Казласа, точил зуб на ксендза Буткевича. Тот, в свою очередь, пытался подсидеть настоятеля. В свару были втянуты и некоторые верующие. Приход разделился на группировки. В костеле раздавались слова хулы, взаимных оскорблений, ползли всякого рода слухи, которые не заглушить было ни молитвами, ни благостным пением под орган. Кое-кто считал, что следует прибегнуть к более действенным мерам. Одна из активных католичек К., врач по специальности, рассказывала, что Буткевич просил у нее снотворное, которое хотел подсыпать настоятелю костела Сидорсу, чтобы тот во время богослужения упал, и верующие подумали бы, что он пьян.

Ничего удивительного в атом не было. Такова «традиция» католической церкви, являющейся одним из оплотов реакции и мракобесия. Ее служители никогда не гнушались и, не гнушаются пользоваться любыми средствами для укрепления своих позиции.

По просьбе Буткевича группа лиц, окружавших его, писала в различные инстанции жалобы на настоятелей. Нередко сам Ян Францевич принимал участие в составлении анонимок. «Все мы грешны», — лицемерно вздыхал он, заканчивая писание очередной жалобы, которая должна была, как он полагал, проложить ему дорогу в настоятели.

Председателем двадцатки в костеле был некто Наксянович. Он не являлся приверженцем Буткевича. Видя, что с Буткевичем собственными силами не справиться, Наксянович решил прибегнуть к помощи государственных органов и написал заявление, в котором, в частности, говорилось:

«…прошу обратить внимание на ксендза Яна Францевича Буткевича, на его поведение. Он окружил себя людьми, не внушающими доверия, занимается махинациями с картинами. Буткевич располагает крупными суммами денег, он просит у членов двадцатки не сдавать валюту в банк, а передавать ему, присваивает деньги — пожертвования верующих костелу. Буткевич не гнушается даже тем, что продает верующим молитвенники по завышенной цене. Получая деньги от верующих за исполнение треб, он берет их себе, не показывая как доход, уменьшая налог финансовым органам…»

Государство не вмешивается в дела церковные. Завелась под сводами «божьего храма» свара, пусть сами священнослужители и выборные церковные органы распутывают ее. Но в данном случае дело обстояло иначе. Сообщение, поступившее в следственные органы от председателя, двадцатки костела, было серьезным. Буткевич обвинялся в присвоении золота и иностранной валюты, в незаконных валютных операциях. Надлежало произвести тщательное расследование.

Следователь начал с того, что поручил финансовым органам сделать в костеле ревизию. По существующему положению, иностранная валюта, поступающая в церкви и религиозные общины в качестве пожертвований, должна обмениваться в государственном банке на наши деньги. Ревизоры подняли документы и установили, что за двенадцать лет, начиная с 1953 года, казначеи костела оприходовали всего 70 долларов. А между тем только за время работы ревизоров, за одну неделю, поступило 90. Неужели же за все предыдущие 627 недель количество поступившей в костел иностранной валюты составило лишь 70 долларов? Что-то подозрительно мало!

Лица, имеющие отношение к сбору пожертвований, показали, что валюту они, как правило, передавали Яну Францевичу. Значит, почтенный ксендз просто-напросто прикарманивал ее. Ревизоры установили также, что за двенадцать лет оприходовано всего 25 золотых рублей, а в банк сдано и того меньше. Где же остальные? Во всяком случае, следователю было над чем поразмыслить.

Известно, что Буткевич приобрел две автомашины. Кроме того, он купил у одного гражданина картину «Мадонна в кресле», уплатив за нее 1150 рублей. Правда, картина оказалась не такой уж ценной, чтобы за нее можно было платить такие большие деньги, продавец явно обманул покупателя. Но дело не в этом. Невольно возникал вопрос: откуда у Буткевича столько денег? Каковы источники его доходов?

Следователь запросил у районного финансового отдела сведения о годовом доходе Буткевича. Быть может, эти сведения рассеют возникшие подозрения? Но сведения, поступившие из райфо, лишь подтвердили сложившееся у следователя мнение, что Буткевич занимается темными махинациями.

По данным, полученным районным финансовым отделом от самого же Буткевича, его доходы составляли не больше двух с половиной тысяч в год. А в некоторые годы и того меньше. На такие деньги не очень-то разгуляешься. Ни машины, ни «Мадонны в кресле» не приобретешь. Это лишний раз подтверждало, что Буткевич имеет какой-то дополнительный источник доходов, который скрывает от финансовых органов. Но какой?

Ответ на загадку мог дать в какой-то мере обыск. Во всяком случае, его надо было произвести хотя бы для того, чтобы не дать Буткевичу возможности уничтожить улики. И вот в домик рядом с костелом пришли следователь, работники милиции, понятые. Напрасно при виде непрошеных гостей, вторгшихся в церковную обитель, злобным лаем исходили сторожевые псы, а кое-кто из служителей костела бормотал что-то о «каре божьей», которая может пасть на головы «нечестивцев», у следователя была своя задача, и он ее выполнял.

В гараже, где стояли две легковые машины Буткевича, он нашел завернутые в старую газету деньги — 220 рублей, причем почти все они были не бумажными купюрами, а медью — копейками. «Это что — деньги ваших прихожан?» — спросил следователь у Буткевича. Тот ничего не ответил, но, судя по пунцовости его щек, сделавшейся еще ярче, следователь не ошибся.

Но может быть, Буткевич был коллекционером и специально разменивал монету? Нет, это трудно себе представить. Ведь если бы он занимался коллекционированием, то с какой стати стал бы держать деньги в гараже, да еще в самых укромных уголках? Значит, дело в другом. Не было никаких сомнений, что Ян Францевич утаивал и присваивал часть пожертвований.

Найдены были и бумажные купюры. Буткевич рассовал их по разным местам. В одной записной книжке находилось 125 рублей, в другой — 201, в третьей — 233, в четвертой — 355. В одном бумажнике — 140 рублей, в другом — 404, в третьем — 408, в четвертом — 2600. Всего — около 4 с половиной тысяч рублей. Попутно в квартире нашли 28 бутылок коньяка и 44 бутылки с другим вином — это уже была целая коллекция.

Правда, деньги, найденные у Буткевича, еще не являлись сами по себе доказательством его виновности, однако основанием для серьезного разговора служили. И такой разговор у следователя с Буткевичем состоялся.

— Не правда ли, Ян Францевич, честный человек не станет прятать свои трудовые сбережения, рассовывать их по темным углам?

— Совершенно с вами согласен, — вежливо ответил Буткевич, нервно перебирая большими пальцами рук, как будто бы держал невидимые четки. — Не станет!

— У нас есть все основания думать, что спрятанные вами деньги приобретены незаконным путем. В результате преступных операций. Каких? Может быть, вы расскажете?

Долго не отвечал Буткевич, размышляя, что лучше: отпереться или сказать правду? Следователь не торопил его с ответом. Он даже сделал вид, что его не интересует, какой даст Буткевич ответ. Встав, он подошел к окну, за которым виднелись крыши домов и голубое, чуть подернутое дымкой небо, то самое, к которому отец Ян не раз обращал свои молитвы. Большая рама была приоткрыта, и снизу, с проспекта, доносился шум трамваев, автомашин. Город жил своей обычной жизнью, и никто не догадывался, что в одном из тихих кабинетов на верхнем этаже здания, мимо которого текли толпы прохожих, долгие годы маскировавшийся человек вел сам с собой психологический поединок.

Наконец, Буткевич заговорил:

— Взвесив все обстоятельства, я решил откровенно рассказать следствию обо всем. Надеюсь, это будет принято во внимание и явится обстоятельством, смягчающим мою участь?

Следователь придвинул к себе чистый лист бумаги и приготовился записывать.

— Я признаюсь, что присваивал иностранную валюту, поступавшую в костел в качестве пожертвований, выменивал ее на советские деньги, брал с прихожан золотые монеты. — Голос Буткевича был ровен и кроток.

Решив быть откровенным до конца, Буткевич назвал следователю адреса, по которым хранились принадлежавшие ему деньги, сберегательные книжки, иностранная валюта, золото. Единственное, чего отец Ян не мог сделать, это назвать количество, и не потому, что не хотел, просто он сбился со счета — так много у него всего было. Чтобы лица, у которых хранились ценности, не вводили следственные органы в заблуждение и ничего не скрывали, он написал каждому записку.

Первой, к кому пришли с его запиской, была Анна Викентьевна Горлинская. Пожилая женщина, пенсионерка, неприветливо встретила представителей следственных органов. Выдать что-либо добровольно она отказалась. Пришлось произвести обыск. Прежде всего нашли большую деревянную шкатулку. Когда ее открыли, взору присутствующих предстали американские и канадские доллары, английские фунты стерлингов, западногерманские марки, французские и бельгийские франки. С глухим стуком посыпались на стол пачки советских денег — всего 4190 рублей. Придавив своей тяжестью денежные купюры, легли массивные золотые часы — их было только в этой шкатулке восемь штук. В другой — металлической — также хранились деньги и ценности. Весело блеснув, точно они обрадовались, что их извлекли, наконец, на свет, посыпались золотые монеты. Следом хлынул целый дождь золотых колец, браслетов, крестиков. Извиваясь, как змеи, выползли две золотые цепи, одна из которых была длиной в полтора метра. На самом дне лежали две сберегательные книжки и деньги — 32 335 рублей. Все это принадлежало Буткевичу.

От следователя не укрылось нервозное поведение Анны Викентьевны. Он исподтишка наблюдал за ней и заметил, что она спрятала у себя под кофтой какой-то пакет, а затем пыталась выйти из комнаты. Следователь остановил ее, попросил показать, что в пакете. Оказалось, что там еще 5710 рублей, которые Горлинская хотела утаить, спрятать, а затем передать матери Буткевича.

— Вы, Анна Викентьевна, — сказал ей следователь, — всю жизнь боялись совершить какой-либо греховный поступок. Каялись перед богом, били поклоны. И тем не менее, не задумываясь, пытались сейчас утаить от следствия деньги. Что же, вы опять будете искупать свой грех молитвами?

Анна Викентьевна молчала. Ей нечего было на это возразить.

Горлинская рассказала, что Буткевич часто заходил к ней в гости. Как-то раз он спросил у нее, не могла бы она спрятать у себя в квартире кое-какие ценности. Она ответила согласием. Тогда Буткевич принес ей две шкатулки и пакет. Содержимое их Горлинская не проверяла и, на какую сумму было всего денег и ценностей, не знала.

«Исповедь», которую Анна Викентьевна держала перед следователем, была наиболее серьезной в ее жизни. Что значили все ее «земные грехи» по сравнению с тем, который она взяла на свою душу, когда решила пойти навстречу отцу Яну и устроить у себя в квартире тайник!

Следующей, с кем встретился следователь, была Екатерина Петровна Клипп.

— Екатерина Петровна, — сказал следователь, — нам известно, что вы — верующая, католичка, посещаете костел в Ковенском переулке. В каких вы взаимоотношениях с ксендзом Яном?

— Он — мой духовный отец.

— А точнее?

— Я все сказала!

— Давал ли вам ксендз Ян на хранение какие-либо ценности?

— Нет, не давал.

— В таком случае извольте ознакомиться с этой запиской.

И следователь вручил Екатерине Петровне записку, написанную Буткевичем. В ней говорилось:

«Пани Клипп! Прошу не винить меня за причиненное беспокойство и все мои вещи, которые хранятся у вас, выдать представителю органов госбезопасности. Ян Буткевич».

— Что вы теперь скажете, Екатерина Петровна? Выполните просьбу вашего духовного отца?

Клипп отвернулась. Ей стыдно было смотреть следователю в глаза.

Сквозь зубы она процедила:

— Да, выполню.

— О чем же вас просил Буткевич? Говорите!

— Некоторое время тому назад отец Ян пригласил меня к себе на квартиру. Я пришла. «Пани Клипп, — сказал мне отец Ян, — не могли бы вы оказать мне дружескую услугу?» «Какую?» — спросила я. «Не были бы вы так любезны и не взяли бы к себе на хранение один сверток?» «Почему бы и нет? — сказала я. — Для вас, святой отец, я готова сделать все что угодно». «Отлично!» — произнес Буткевич, пошел в соседнюю комнату и вынес сверток. Что в нем было, я не интересовалась. Взяла сверток и ушла. Потом, раза два, по просьбе Буткевича, я приносила ему сверток, он брал его, удалялся с ним в комнату, а меня оставлял на кухне. Что он там делал — не знаю. Затем Ян Францевич снова выносил сверток и просил, чтобы я продолжала хранить. Я так и делала.

Но все-таки Клипп оказалась не совсем точной. У нее в квартире нашли не один пакет, а три. В одном хранилась иностранная валюта и 1952 советских рубля, во втором — золотые вещи, валюта и 2775 рублей, в третьем — 350 рублей.

Еще одну записку Буткевич адресовал уборщице костела Екатерине Антоновне Гельман. У нее, по словам ксендза, также хранились его ценности.

Сперва Гельман, как и Клипп, все отрицала. Она заявила, что Буткевич ничего ей не передавал. Пришлось и этой почтенной по возрасту женщине вручить записку, которую написал ксендз Ян. Только после этого Гельман стала давать правдивые показания. Она рассказала, что Буткевич дважды приносил ей на хранение деньги, которые один раз были положены в мешочек, а в другой раз — в конверт.

— Когда я узнала, что у Буткевича неприятности, что к нему приходили с обыском, я отвезла его деньги к своей сестре, живущей в пригороде. Они и сейчас там хранятся.

В доме у сестры Гельман было найдено 3500 рублей. И опять — золото, золото, золото…

Была еще одна написанная Буткевичем записка. Но ее не пришлось предъявлять адресату. Пенсионерка Бронислава Ивановна сама все рассказала.

Она — глубоко верующая. Часто посещает костел. Однажды после мессы, когда прихожане уже разошлись и костел опустел, к ней подошел ксендз Ян и спросил, не могла бы она оказать ему небольшую услугу. «Какую, ваше преподобие?» — спросила Бронислава Ивановна. «Видите ли, пани, — ответил ксендз, — я бы хотел дать вам на сохранение кое-какие вещи».

Бронислава Ивановна попробовала отговориться. Она сказала, что у нее маленькая комната, что в ней ничего нельзя спрятать, но Буткевич ответил, что это не имеет значения. «Я верю в вашу порядочность и честность, пани, и этого достаточно», — сказал он. Тогда Бронислава Ивановна разрешила ему принести вещи. Буткевич принес несколько пакетов, как он сказал, с безделушками, и два свертка с деньгами. «Безделушки» оказались дорогостоящими фарфоровыми вазами, барельефами, золотыми монетами. Денег же было 9888 рублей.

Все развезенные Буткевичем по разным квартирам, спрятанные в тайниках деньги и ценности были собраны воедино. При виде их трудно было даже представить, что всем этим владел один человек. Только наличными оказалось 62 391 рубль. Целая гора туго перевязанных пачек выросла на столе. Отдельно лежали сберегательные книжки, числом шестнадцать. Сумма хранившихся на них вкладов составляла почти 24 тысячи рублей. Семьдесят предметов из золота, в том числе 17 золотых часов, были оценены более чем в 17 тысяч рублей. На 708 рублей имелось золотых монет царской чеканки. «Коллекцию» завершала иностранная валюта из тринадцати стран.

Ради обогащения Буткевич не останавливался ни перед чем, вплоть до спекулятивных сделок. Он даже в продаже свечей посетителям костела преследовал прежде всего наживу. Под сутаной католического священнослужителя билось, как видно, сердце Гобсека.

Рассказывали, что Буткевич никогда не назначал сумму, которую ему должны были заплатить за отправление треб на кладбище. На вопрос «Сколько дать?» он обычно отвечал: «Сколько не жалко». Но если сумма была небольшая, отказывался ехать на кладбище. Из этого следовало: «Надо добавить».

Одна прикованная болезнью к постели женщина регулярно приглашала Буткевича к себе домой для совершения религиозных обрядов. За это она расплачивалась последними рублями, оставленными на лекарство. Буткевич брал их без зазрения совести. Когда же один раз женщина денег ему не дала — просто их у нее больше не было — он обиделся и перестал приходить. Деньги для ксендза Яна были дороже религиозных чувств верующих.

Посещал костел и некто Урлик, одинокий 75-летний человек. Он имел золотые монеты — 45 штук. Показывая эти монеты знакомым, старик говорил, что отдаст их ксендзу Буткевичу, чтобы тот поминал его после смерти, следил за могилой, поставил на ней памятник. Через некоторое время он так и сделал — отдал всю коробку с монетами Буткевичу. Последний был растроган, рассыпался в благодарностях, обещал старику выполнить его просьбу. Но вот Урлик умер, и позабыл Ян Францевич свое обещание. Могила Урлика оказалась заброшенной, никто за ней не ухаживал, памятник поставлен не был. Вспоминал ли этого человека ксендз Ян хотя бы в годовщину его смерти?

Логически рассуждая, можно, пожалуй, утвердительно сказать, что и этой просьбы Ян Буткевич не выполнил. Ибо сам он признался на допросе: «Золотые монеты и предметы из золота от верующих, которые просили поминать их после смерти, я получал, а вот кто они, эти люди, не знаю». Для Буткевича важно было заполучить от старого человека его последнее достояние, пока кто-нибудь другой не опередил. В этом отношении он действовал, как самый настоящий мародер.

Одна старушка предложила Буткевичу за совершение религиозного обряда скатерть, рубашку стоимостью пять рублей, кое-что из еды, фрукты. Буткевич взял и это.

От некоторых старых людей, посещавших костел, Буткевич брал в виде оплаты за исполнение треб завещания на получение после смерти этих людей их вкладов. Таких завещательных вкладов нашли у него более чем на две тысячи рублей.

Следствие по делу Буткевича выявило гнилость души не только самого ксендза, но и некоторых прихожан.

В числе тех, у кого хранились ценности, Буткевич назвал супругов — Григория Диомидовича Душкина и Любовь Исидоровну Калинину. Буткевич сказал, что купил у них за 1800 рублей брошь, но временно ее не взял, оставил у прежних владельцев.

Следователь пригласил на допрос Душкина и предложил ему рассказать об этой броши, предъявить ее следственным органам. Какое удивление разыграл Григорий Диомидович, какие сделал большие глаза. Брошь? Какая брошь? Никакой броши Буткевичу он не продавал и денег от него не получал.

— Ну, а что вы скажете теперь? — спросил следователь, предъявив Душкину записку Буткевича, в которой тот, принося тысячу извинений за причиненное беспокойство, просил выдать следствию брошь.

— Скажу все то же, — продолжал, не моргнув глазом, Душкин. — Никакой броши гражданину Буткевичу я не продавал. Он все врет!

Следователь пригласил на допрос Любовь Исидоровну. Было сделано так, чтобы она не могла встретиться со своим мужем и договориться. Но такая предосторожность была даже излишней. Любовь Исидоровна и не думала говорить неправду. Она сразу же рассказала следователю, что Буткевич купил у них брошь за 1800 рублей, причем деньги вручил ее мужу в два приема. Потом она представила следователю и брошь — золотую, с сорока двумя бриллиантами и двумя жемчужинами.

Вот вам два человека, муж и жена.

Но вернемся к ксендзу Яну Буткевичу. Известно, что в своих проповедях он призывал к кротости и смирению, порицал мирские пороки, в том числе такие, как алчность и стяжательство. Однако сам он не знал меры обуявшим его страстям.

Правосудие назвало его преступником и направило в исправительно-трудовую колонию.

ДВОЕ ИЗ ЛЕСА

Осенний дождь зарядил, как видно, на всю ночь. Колхозный сторож нахлобучил поглубже шапку, поднял воротник. Под ногами хлюпало, сверху непрерывно лило, и даже закурить папироску, с которой, как известно, веселее проходит время, было невозможно: табак и бумага мгновенно пропитывались влагой.

Был поздний час, во всех домах погасли огни. Деревня, носившая название Поташня, погрузилась в сон. Изредка налетал ветер, раскачивал вершины деревьев. Сторож прислонился спиной к стене скотного двора, который он охранял, и подумал: «До первых петухов еще не скоро. Да и светать нынче начинает поздно». В этот момент сквозь шум дождя послышались шаги. Кто-то шел к скотному двору, точнее, подкрадывался, так как шаги были осторожные, не очень уверенные. Какому человеку понадобилось в такую пору направляться сюда и с какой целью — было непонятно. Свой сюда не пойдет да и красться не станет. Значит, это чужой, злоумышленник!

Скотный двор находился на самой окраине деревни. Если и звать на помощь, никто не услышит. Ружья у сторожа не было. Вооружен он был только палкой, а от нее проку немного: разве лишь ребятишкам грозить! И хотя старику сторожу стало жутковато, он тем не менее громко крикнул в темноту:

— Кто тут?

Молчание. Шаги утихли. Неизвестный, видно, притаился. Замер. Замер и сторож.

— Кто идет? — повторил он через некоторое время и, не получив ответа, сделал несколько шагов вперед.

Тотчас полыхнула вспышка и грохнул выстрел. Стреляли по сторожу. Пуля пролетела поверх его головы, чуть было не задев шапку. Сторож охнул, схватился двумя руками за шапку, присел. Следующего выстрела не последовало. Злоумышленники, видно тоже напуганные, скрылись.

С трудом дождался сторож наступления утра. Рассказал обо всем, что случилось, колхозникам. Те походили, побегали вокруг скотного двора, по никаких следов посещения ночных гостей не нашли. В конце концов пришли к выводу, что это, наверное, кто-нибудь из местных парней «озорует»: вздумали подшутить над стариком и напугать его. На том и порешили.

Кое-кто стал уже забывать про эту историю, как вдруг то же самое повторилось в соседней деревне. На этот раз злоумышленники подкрадывались к риге, в которой находилось колхозное зерно. Женщина сторож заметила их и подняла тревогу. Кладовщик Ефремов устремился в погоню за неизвестными, но те выстрелили. Кладовщик в замешательстве остановился, а злоумышленники тем временем скрылись.

Была ночь. Осень. Шел дождь. Искать в лесу вооруженных людей в такую пору бессмысленно. Их каждое дерево спрячет, а преследователей выдаст свет фонаря, который им надо взять с собой. Утром же никаких следов не осталось.

Все это происходило в первые послевоенные годы на Псковщине. Побывавшие здесь немецкие оккупанты разорили этот край дотла. С трудом восстанавливали колхозники свои хозяйства. У людей не осталось ничего — ни коровы, ни лошади, ни телеги, ни плуга. Всем надо было обзаводиться заново. Государство помогало семенами, скотом, инвентарем. И все же, особенно в первый год после освобождения от гитлеровских захватчиков, колхозам приходилось туго. В деревнях оставались только женщины, дети да старики. Они вручную сеяли, пахали и убирали урожай. Шла упорная борьба за каждый килограмм зерна, картофеля, за каждый литр молока. И вот в такое тяжелое время кто-то повадился совершать у колхозников кражи.

Было замечено, что они происходят преимущественно в одном и тот же районе. Исчезали то хлеб, то овца, то домашняя птица. В одной из деревень прямо с тока ночью украли ни много ни мало 10 пудов зерна пшеницы и ячменя. Через несколько дней в другой, соседней, деревне пропали две овцы, принадлежавшие колхознику Кустову: они не вернулись с пастбища. Уж до чего было жалко Кустову овец — это был единственный скот, которым он владел в ту пору, а ведь у него семья, дети.

Особенно много краж происходило летом и осенью.

Никаких следов воры не оставляли. В ряде случаев колхозники вызывали милицию. Милиция составляла протоколы, заводила уголовные дела, но вскоре же их прекращала, так как найти преступников никак не удавалось. Да и полно, были ли они? — рассуждали некоторые. Если теленок или овца не пришли с поля, значит, потерялись: зашли в болото, погибли или попали к волкам. Пропажу зерна или меда с пчельника, что тоже бывало, те же люди приписывали небрежности, просчетам в учете. Не хотелось верить, что тут действует воровская рука.

Когда колхозное хозяйство восстановилось, окрепло, наряду со скотом, принадлежавшим лично колхозникам, стал исчезать и артельный скот. Правда, убыток, если принять во внимание общую массу скота, был не очень велик. Поэтому, может быть, первое время пропажу какой-нибудь одной головы не рассматривали как чрезвычайное происшествие. Пропал как-то теленок с колхозной фермы. Скотница заявила об этом руководителям колхоза; те осмотрели помещение телятника, никаких следов воров не нашли и решили, что, вероятнее всего, сама скотница недоглядела — теленок не пришел с поля, заблудился. Словом, приписали всё халатности ухаживающих за скотом людей. Но когда воры, обнаглев, похитили теленка с фермы колхоза Пухново и тут же, в двухстах метрах от загородки, прирезали, забрав мясо, а внутренности и ноги оставив на месте, колхозники заволновались не на шутку. Тут уж даже тот, кто не верил в существование воров, убедился, что они есть. Но снова преступники остались непойманными.

Прошло много лет, в течение которых кражи не прекращались. Иногда их бывало меньше, иногда больше. Но особенно участились они осенью 1963 года. Это было прямо-таки бедствием. В одном из колхозов злоумышленники похитили ночью двух свиней, вытащив их через окно свинарника. Спустя несколько дней была украдена свинья с соседней фермы того же колхоза. В других местах в этот же период недосчитались нескольких овец. Из колхозных кладовых пропадали зерно, льняное семя, горох, картофель.

Как-то раз произошел такой случай. Работники сельпо получили для доставки в сельский магазин несколько ящиков с вином. Отвезти товар на место не успели, оставили его в кузове автомашины. Машина стояла возле дома, в котором жили работники сельпо. Утром проснулись, посмотрели и видят, что двух ящиков с вином как не бывало. Кто-то похитил!

Воровали не только продукты, не только скот, зерно, овощи, мед из ульев, но и все, что попадет под руку. Из школ и библиотек исчезали географические карты, полотенца, салфетки. Однажды был похищен занавес из сельского клуба. Пропадали даже такие предметы, как бидоны из-под молока…

Терпение людей лопнуло, и органам милиции было дано задание: во что бы то ни стало установить, кто совершает кражи, выловить, если таковая существует, шайку.

Собрав и изучив все материалы чуть ли не за два десятка лет, работники уголовного розыска сделали кое-какие первоначальные выводы. Кражи совершаются в одном и том же районе, на территории которого находится огромный лесной массив. Способ хищения, как правило, одинаков. Иными словами, воры имеют собственный «почерк». Если они воровали из типовых зернохранилищ, сушилок, то в этих случаях попадали в помещение через окно, предварительно выставив раму, а то и решетку. Зерно насыпали в мешки. Если в окно мешок не проходил, воры открывали дверь, запиравшуюся изнутри, и вытаскивали похищенное прямо через подъезд.

Способ, которым воры прирезали скот, тоже был один. Обычно они оставляли внутренности, а мясо уносили. На пчельниках преступники действовали какими-то металлическими крючками. Причем в каждом случае похищалось довольно большое по весу и объему количество меда. В одной из деревень они похитили из ульев 60 килограммов меда.

Вывод, который сделали следственные работники, был таков: в районе действует воровская группа. Ее месторасположение где-то поблизости. Почему так решили в милиции? Потому что унести далеко большое количество продуктов весом в несколько десятков килограммов просто невозможно. Лошади или автомашины преступники не имеют — иначе оставались бы следы на земле. Преступники живут на нелегальном положении. На эту мысль наводил тот факт, что особенно много краж они совершали осенью, похищая мясо, зерно, овощи, мед. Видимо, делали запасы на зиму, чтобы не совершать потом вылазок по снегу, следы на котором могли бы их выдать. О том, что воры скрываются от людей, свидетельствовала и пропажа бидонов. Всего было похищено в общей сложности 25 бидонов, причем содержимое их выбрасывалось, а если это было молоко, то выливалось. Значит, похитителям бидоны нужны были как тара, чтобы держать в них продукты.

Общий вывод был таков: кто-то скрывается в лесу. Живущие там на нелегальном положении знают все ходы и выходы, так как за двадцать с лишним лет ни разу не попались, за исключением тех двух случаев, когда им пришлось отстреливаться.

Но кто же мог это быть? Кто поселился в лесу? И как их там найти?

Чтобы дать ответ на этот вопрос, подошли к нему издалека. Стали изучать местное население. Следственных работников интересовало: кто из людей погиб на войне, кто пропал без вести, о ком вообще ничего не было известно?

Никаких сведений не было о бывшем председателе колхоза Терентии Иванове и его сыне Владимире.

Терентий Иванов в годы войны стал предателем. Когда город Великие Луки и окружающие его населенные пункты попали в оккупацию, фашисты назначили Иванова старшиной вновь образованной Усмыньской волости.

Иванов выполнял новые обязанности с усердием. При его активном участии был создан полицейский отряд, сам он получил от фашистов оружие — карабин. Предатель всячески старался завоевать авторитет у своих хозяев. По приказу немецкого командования он отбирал у населения продукты, сдал гитлеровцам скот, принадлежавший колхозу. Выявлял скрывавшихся от гестапо бывших военнослужащих Советской Армии и отправлял их в комендатуру для регистрации. Кое-кто из доставленных туда советских людей, в частности Сверкунов и Александров, обратно не вернулись, и о судьбе их никто ничего не знал.

Псковщина, как известно, была Партизанским краем. Народные мстители доставили гитлеровским захватчикам большие неприятности: то оказывался разгромленным немецкий штаб, то летел под откос железнодорожный состав. Партизаны освобождали десятки деревень, восстанавливали в них Советскую власть. Фашисты пытались вести с партизанскими отрядами борьбу, но безуспешно. В одной из карательных экспедиции, снаряженных гитлеровцами, участвовал и Иванов. Каратели взяли его с собой в качестве проводника по здешним местам. Холуй и тут стремился показать свою прыть, доказать своим хозяевам, что он служит им верой и правдой, но из его усилий ничего не вышло. Успеха карательная экспедиция не имела. Немцы вынуждены были отступить, а Иванов с той поры начал опасаться мести партизан. И не без основания: партизаны занесли его имя в списки предателей. Вскоре после этого деревня, где жил Иванов, озарилась заревом пожара. Это горел дом иуды, подожженный народными мстителями. Спасая свою шкуру, волостной старшина, трясясь от страха, вместе с семьей бежал в Смоленскую область.

В январе 1943 года на великолукскую землю пришли советские войска. Частично была освобождена и территория Смоленщины, на которой скрывался Иванов. Предатель заметался, как крыса, в поисках убежища. Семьи его вернулась в родные места, а сам он, зная, что ему придется держать ответ за пособничество врагу, скрылся. С того времени о нем ничего не было известно.

В феврале 1943 года был призван на службу в Советскую Армию сын Иванова — Владимир. В одном из боев он был легко ранен. После кратковременного пребывания в госпитале ему разрешили поехать в деревню, к матери. Там Владимир находился до полного выздоровления. Но в часть он не вернулся — куда-то исчез. В деревне об этом ничего не знали — полагали, что молодой боец возвратился туда, куда его призывали воинский долг и присяга. Но вот окончилась война, пришли с фронта демобилизованные солдаты, а Владимир так и не появился. Что с ним стало? Погиб? Пропал без вести?

На вопросы односельчан мать Владимира — Анастасия Фирсовна — никакого объяснения не давала. Нет, весточек от сына она не имеет. Не поступало официальных документов и от командования части, в которой он служил. Было, правда, несколько странно, что родная мать слишком спокойно относится к тому, что сын ее не вернулся домой после войны, и никаких попыток разыскать его не предпринимает. «Ну что ж, — говорили соседи, — каждый переживает горе по-своему. Видно, у этой женщины такой уж спокойный характер».

Итак, не было никаких сведений о судьбе фашистского холуя Терентия Иванова и его сына. О других людях, проживавших в этом районе, было известно все. И о тех, кто погиб на фронте, и о тех, кто вернулся благополучно, и о тех, кто переселился в город. Только об Ивановых — ни слуху ни духу.

— Их и надо искать в лесах, — решили все.

Была создана оперативная группа, которая начала поиски. Ей активно помогало местное население. Много дней прочесывали люди леса. Порой встречали в чаще то женщину с корзинкой грибов или ягод, то охотника с ружьем, в высоких болотных сапогах. Каждого останавливали, спрашивали, кто он такой, где живет и что делает. Но тех, кого искали, не находили.

Леса на Псковщине огромные, дремучие. Тянутся они на сотни километров в одну сторону и на столько же в другую. Есть в них совсем глухие уголки, густейшие заросли, куда и солнце-то никогда не заглядывает. Там пахнет сыростью, прелью, гнилой листвой. Путь туда лежит через мхи и болота. Жутковато в этих местах, особенно в ночную пору. Не про такие ли чащи в старину говорили, что живут в них одни лешие. Искать человека, который не хочет, чтобы его нашли, в таких лесах дело совсем не простое.

И все же одному из принимавших участие в поисках повезло. Как-то раз в вечерних сумерках он заметил в чаще две фигуры, крикнул «стой!» и, так как незнакомцы не подчинились, дал предупредительный выстрел вверх. Тотчас же последовал ответный выстрел, пуля просвистела где-то совсем поблизости, а неизвестные в одно мгновение скрылись. Преследовать их в одиночку было опасно, стрелять вслед — бесполезно: они исчезли из виду в течение каких-нибудь нескольких секунд.

Позже тот, кто встретил в чаще этих двоих неизвестных, рассказывал:

— Верьте или не верьте, только были те двое вроде Тарзанов. Заросшие волосами, в овечьих шкурах. И бегают они как-то странно: сгорбившись, выставив руки вперед, разгребая ими ветки. Ну чисто первобытные люди, какими их в кино показывают…

Много суток было потрачено на то, чтобы снова встретить этих людей, но они больше не попадались. Лес хранил свою тайну. Не нашли также ни землянки, ни сарая, где бы они могли обитать. Зато слухи о том, что в лесу появились люди «вроде Тарзанов», росли как снежный ком. Живущие на хуторах и на окраинах деревень, тем более вблизи леса, с наступлением сумерек начали плотно закрываться на все запоры. Дошло до того, что вечером стали бояться выходить в одиночку на улицу. А уж идти в лес за грибами и ягодами ни женщины, ни мужчины и не помышляли. В то лето ягоды оставались несобранными, грибы сгнивали на корню: никто их не срывал.

После многих бесцельно потраченных дней поиски в лесах приостановили. Решили, что незнакомцы, после того как их вспугнули, ушли из этих мест и, вероятно, никогда здесь больше не появятся. Действительно, кражи в деревнях, расположенных поблизости от прочесанных милицией участков леса, прекратились. Зато через некоторое время начались кражи на противоположной стороне. Потом — опять в прежних местах. Чувствовалось, что неизвестные мечутся по лесам, как потревоженные звери. Сдаваться они не хотят, но подыхать с голоду тоже не собираются, поэтому и воруют, создают запасы на зиму.

Попробовали было просмотреть лес с вертолета, но ничего не увидели. Уж больно густыми были лесные заросли. К тому же неизвестные ловко маскировались. В лесу они чувствовали себя как дома.

Год спустя начались кражи в районе деревни Умань. Значит, преступники вернулись сюда, в уже знакомые им места. И вот 2 ноября 1965 года группа оперативного отряда уголовного розыска, находившаяся в засаде в густой, непроходимой заросли, заметила, как в одном месте ком земли, поросший травой, словно бы приподнялся. Что за чудо? Не померещилось ли это людям от долгого сидения на одном месте? Нет, не померещилось. Из отверстия, образовавшегося в земле, высунулась косматая голова. Уж не медведь ли это выбирается из берлоги? Присмотрелись. Нет, голова была не звериная, а человеческая, только уж больно нечесаная. Показались руки с длинными черными ногтями. Тут один из оперативников, человек молодой и не очень опытный, горячий, не выдержал и, боясь, что «Тарзаны» снова будут упущены, выстрелил. Тотчас же голоса скрылась. Неизвестный как сквозь землю провалился…

Оперативники вышли из засады, осторожно приблизились и обнаружили в земле люк. Открыли его и потребовали, чтобы те, кто находится в землянке, вышли. В ответ раздалось глухое ворчанье, полыхнули выстрелы. Обитатели подземного жилища давали знать, что вооружены и что их не так-то просто взять. Пришлось, в свою очередь, дать несколько выстрелов в люк.

Силы оперативной группы были явно превосходящими, поэтому перестрелка продолжалась недолго. Вскоре из отверстия появился шест и на нем грязная белая тряпка. Обитатели землянки сдавались, просили прекратить стрельбу.

Оперативники приняли капитуляцию и потребовали, чтобы люди, скрывавшиеся под землей, вышли. Первым появился тот, кто высовывался из люка. Голова «Тарзана» была перевязана полотенцем. Оказалось, что выстрелом, который дал молодой оперативник, его ранило в глаз. За первым «Тарзаном» вылез второй, помоложе. Оба были одеты в овечьи шкуры. Такие же шкуры заменяли им обувь. Выйдя, они сообщили, что их только двое, больше в землянке никого нет. Они назвались: старший — Терентием Михайловичем Ивановым, тот, что помоложе, — его сыном Владимиром. Отцу было 65 лет, сыну — 40. В лесу они прожили двадцать два года.

Так вот, оказывается, куда девался фашистский пособник! И вот куда скрылся дезертир из Советской Армии! В лесу они прятались от людей, страшась справедливого наказания. Первые годы их изредка навещала Анастасия Фирсовна, жена Терентия и мать Владимира, а потом и она перестала приходить к ним. Два десятка лет отец и сын совершенно не видели людей, ни с кем ни о чем не разговаривали, не читали газет, книг, не слушали радио. Говорили только друг с другом, да и то — о чем им было говорить? Не мудрено, что они начали понемногу даже отвыкать от человеческой речи, превратились в некое подобие людей каменного века.

Терентий и Владимир Ивановы даже облик человеческий не сохранили. Недаром их в свое время приняли за «Тарзанов». Они более двадцати лет не мылись в бане, не стриглись. Когда их вели по деревне, собаки выли на них так, как они воют обычно, когда чуют зверя. Даже в походке у них появилось что-то звериное.

Пока одна группа оперативного отряда доставляла отца с сыном в районный центр, вторая, совместно с понятыми производила обыск в землянке. Необходимо было обнаружить все, что имело отношение к жизни этих «лесных людей».

Землянка была тщательно замаскирована. Можно было пройти мимо, даже по ней самой и ничего не заметить. Дав предварительно автоматную очередь, оперативники осторожно спустились под землю. Осветили фонарями — никого! В землянке стояли две койки с травяными матрацами, стол, вместо стульев — чурбаки. Имелась кое-какая посуда для пищи. Были также печка, плита. Когда их топили, весь дым скапливался внутри. Он щипал глаза, но обитатели подземного жилища терпели, боясь, что, если они сделают трубу, то по дыму их можно будет обнаружить. Продукты они складывали в бидоны. В одном из них была мука, во втором — куски мяса, в третьем — крупа, в четвертом — мед.

На койках лежали винтовочные обрезы, заряженные боевыми патронами.

В различных местах, неподалеку от землянки, было обнаружено несколько хорошо замаскированных тайников с запасами продуктов. Преступники рассредоточили их по лесу не случайно. Если б кто-нибудь нашел один тайник и уничтожил его, они могли бы жить за счет запасов, имевшихся во втором, в третьем и так далее. «С голоду не подохнем», — рассуждали Терентий и Владимир.

Все обнаруженное в землянке и тайниках было собрано и перенесено в одно место. Привезли весы, взвесили, подсчитали. Оказалось: ржи — 532 килограмма, картофеля — 150, пшеницы — 126, льняного семени — 83, меда — 75, гороха — 65, баранины — 50, свинины — 40 килограммов. Продукты были запасены с таким расчетом, чтобы их хватило надолго. Зерно Ивановы размалывали на жерновах и из полученной таким образом муки пекли хлеб. Одежду и обувь тоже шили сами — на этот случай у них было запасено 129 грубо выделанных овечьих шкур. Нижнего белья не носили. В холода надевали рубашки, сшитые ими самими из ткани, на которую наклеиваются школьные географические карты, или из клубного занавеса, который они также похитили.

Расследование преступлений, совершенных отцом и сыном, поручили следователю Аринштейну. В его распоряжение были переданы десятки прекращенных в свое время уголовных дел о кражах колхозного, государственного и личного имущества. Только теперь стало ясно, кто совершал эти многочисленные кражи.

Прежде чем начать допрос «лесных людей», следователь решил поговорить с женой Иванова. Он сообщил пожилой, уже совсем седой женщине, что ее муж и сын обнаружены.

— Неужели они до сих пор живы? — спросила она с удивлением.

— Да, живы, — ответил следователь. — Только если б вы их увидели несколько дней назад, ни за что бы не узнали. Вот как они выглядели — полулюди, полузвери, — и следователь показал фотокарточки, на которых отец и сын Ивановы были засняты в том виде, в каком их обнаружили в лесу. — Пришлось затратить немало труда, чтобы вернуть им нормальный человеческий вид. Их как следует вымыли, подстригли, побрили, — сказал он. — Вот как они выглядят теперь…

Женщина узнала на фотокарточках своих близких. Она убедилась, что они находятся в руках Советской власти и что ничего не остается, как рассказать об их прошлом всю правду.

И она поведала следователю о том, как ее мужа фашисты сделали волостным старшиной, как стал он предателем, как, боясь народной мести, оставил семью, родную деревню и скрылся — перешел на нелегальное положение.

Рассказала она и о сыне. Он был ранен в бою под городом Велижем Смоленской области, получил отпуск, приехал домой. Здесь он встретился с отцом, который тайком приходил в деревню. Иванов сумел убедить сына дезертировать, не возвращаться после выздоровления в армию. Сын согласился. Но если Терентий Иванов приложил все силы, чтобы уговорить сына стать дезертиром из ненависти к Советской власти, то Владимир сделал это из трусости. Больше всего он боялся, чтобы его не убили на фронте, и готов был скрыться куда угодно, только бы не возвращаться в часть. Так он и поступил, остался с отцом.

Следователю удалось установить, что несколько первых недель отец с сыном прожили на хуторе, принадлежавшем Софье Жаворонковой, скрываясь под полом и на чердаке. Нелегкая это была жизнь. Приходилось бояться всего, ко всему прислушиваться: к стуку калитки, к лаю собаки, к шороху листьев, к завыванию ветра. Как только к хутору кто-нибудь приближался, Терентий и Владимир мигом залезали в тайники. Время от времени сюда приходила жена Терентия Иванова. Она приносила мужу и сыну кое-что из одежды, еды.

Аринштейн поинтересовался и Жаворонковой. Что она представляет собой? Кто эта женщина, которая устроила у себя в доме пристанище для людей с более чем темной репутацией? Выяснилось, что Жаворонкова сделала это не случайно. Ее сын Василий после изгнания из Великих Лук оккупантов, как и Владимир Иванов, подлежал призыву в Советскую Армию. Он числился нестроевым, но и нестроевые нужны были армии в ту суровую годину. Однако Василий Жаворонков уклонился от выполнения воинской обязанности, не явился в военкомат и сделал это тоже под влиянием скрывавшегося в их доме бывшего волостного старшины Терентия Иванова. Василий стал прятаться вместе с Ивановыми. Софья Жаворонкова распространяла слух, будто ее сын служит в армии где-то в тылу, под Архангельском. А на самом деле он вместе с Ивановым сидел в тайнике.

Жить на хуторе, куда в любой момент мог зайти посторонний, было небезопасно. Поэтому все трое решили уйти в лес. Сперва поселились в шалаше, питались тем, что им приносили женщины — Анастасия Иванова и Софья Жаворонкова, — а также грибами и ягодами, которые сами собирали. К зиме стали готовить более теплое жилье: построили землянку. Софья Жаворонкова доставила сюда жернова, на которых они могли бы размалывать зерно. А зерно они должны были промышлять сами.

Похолодало. А там и морозы грянули. Запасти достаточное количество продуктов на первую зиму беглецы не смогли. Воровать в то время было почти нечего — все разорили немцы, а жизнь в районе еще не наладилась. Не имея продуктов, обитатели лесной землянки голодали. Когда выпал снег, запорошил дороги и тропинки, они совсем перестали навещать хутор, боясь, что следы на снегу могут привести в лес, к землянке, нежелательных им гостей.

Софья Жаворонкова рассказала следователю, что в последний раз сын приходил на хутор поздней осенью 1943 года. Тогда — она помнит — начались заморозки, лужи на дорогах уже покрылись ледком. Василий был истощен. Он объяснил, что запасы у них в лесу небольшие и поэтому питаться приходится скудно. Мать стала уговаривать его уйти из леса, расстаться с Ивановыми, сдаться властям. Сын сперва угрюмо молчал, потом начал вроде бы колебаться. Покидая хутор, он сказал, что пойдет в лес и заберет свои вещи. Мать проводила его до опушки. «Смотри, завтра же приходи!» — напомнила она, с жалостью глядя на осунувшееся, исхудалое лицо сына. «Ладно», — ответил Василий и, с трудом сдерживая кашель, прикрывая рот рукавом, скрылся в чаще.

По напрасно ждала Софья Жаворонкова сына — он не вернулся. Что с ним стало, куда он делся, она не знала, а обратиться в милицию боялась…

— Куда делся ваш сын, я вам тоже сейчас не скажу, — промолвил следователь, завершая допрос. — Никакими сведениями о нем я пока не располагаю. Но бесследно человек не исчезает…

Следователь приступил к допросу Ивановых. К тому времени оба пообжились в новых для них условиях, снова стали похожими на людей. У Терентия Иванова левый глаз был забинтован. После того как его ранили при задержании, старик находился некоторое время в больнице. В первые дни он всего боялся, даже врачебных процедур. Каждая процедура, особенно уколы, пугала его: он думал, что его хотят уничтожить. Постепенно привык. Труднее оказалось приучиться к опрятности.

Аринштейн призвал задержанных говорить только правду. Ложь ни к чему хорошему не приводит, а искренность, правдивость всегда учитываются как на следствии, так и на суде. Первым допрашивался старший — Терентий Иванов. Он признал себя виновным в том, что из трусости пошел на службу к фашистам, а затем, боясь ответственности за предательство, бросил все, также и семью, спрятался в лесу, переманил на свою сторону сына, молодого парня, который служил в Советском Армии, и такого же молодого Василия Жаворонкова.

— Расскажите, где Василий, — потребовал следователь.

— В первую зиму нам жилось плохо, — сказал Иванов. — Мало запасли продуктов, да и в деревнях нечего было тащить. Скотные дворы и хлевы стояли почти пустыми. Зерно в закромах тоже было не всегда. С трудом удалось запасти двенадцать пудов зерна да раздобыть двух овец. Пришлось разделить все запасы на три части — по числу обитателей землянки и выдавать каждому по норме. Василию такая жизнь была не по нраву. У себя на хуторе он привык к хорошим харчам, а тут приходилось подчас потуже затягивать ремень на животе. Он начал ныть, говорил, что уйдет домой и будет скрываться в подвале — там хоть мать накормит. Боясь, что Василий и в самом деле уйдет и, чего доброго, выдаст нас, мы стали по ночам дежурить возле него. Спали по очереди. Потом придумали другое. Сделали из проволоки кольцо, надели Василию на руку и на ночь привязывали к нему веревку. Другой ее конец я или Владимир привязывали себе к ноге. Захочет Василий встать, дернет веревку — и поневоле разбудит нас.

— Неужели Василий не протестовал против такого зверского обращения? — перебил следователь.

— Как не протестовал? — ухмыльнулся Терентий. — Протестовал! Плакал, умолял его отпустить. Клялся, что не выдаст нас. Но мы не верили ему.

— Дальше! Что было дальше! — воскликнул следователь.

— Дальше? — задумчиво переспросил Терентий. — А дальше было такое дело. Раз, видим мы, попал к нам в компанию такой ненадежный парень, то чего, думаем, с ним возиться, чего мучиться и ему и нам? И решили мы от него избавиться. Это было ночью. Василий спал, перед этим наплакавшись. Я зажег лучину и стал светить, а Владимир почти в упор выстрелил Василию в голову. Так мы покончили с ним… — спокойно завершил свой рассказ фашистский наймит.

Труп вынесли наружу. Погода была морозная. Серебряные от лунного света деревья потрескивали. Убийцы быстро вырыли в снегу яму, закопали в нее труп и поскорее ушли обратно в землянку греться. Весной, когда растаяло, закопали труп в землю.

— С этого времени и питаться стали лучше, — добавил невозмутимо Терентий. — Ведь теперь запасы мы делили не на троих, а на двоих…

Такие же показания дал и Иванов-младший.

Но как подтвердить правильность их рассказа? Ведь никаких свидетелей нет. Кроме признания самих преступников, следствие ничем не располагало.

— Вы поедете со мной в лес, — сказал следователь отцу и сыну, — покажете место, где вы зарыли труп убитого вами Жаворонкова.

Их вывезли в лес.

— Вот здесь, — показал Терентий, — мы закопали Василия.

Несколько лопат одновременно вонзились в землю. Копали недолго. Вскоре на небольшой глубине были обнаружены череп и часть скелета. Экспертиза показала, что эти останки принадлежат человеку не старше двадцати — двадцати двух лет, и что они длительное время находились в земле. Во всяком случае не меньше двадцати лет.

Стояла весна. Лес был полон весеннего шума, птичьего гама и щебета. И как-то не верилось, что под его такими мирными, зелеными сводами могла разыграться страшная трагедия.

Теперь Софья Жаворонкова получила ответ на вопрос, где ее сын. Убит бандитами…

Признались Ивановы и в многочисленных кражах, которые они совершали в деревнях.

Следователь год за годом восстановил картину жизни «лесных людей». Она была до конца паразитической, эта жизнь, жизнь трутней, и поэтому полна преступлений, за которые отец и сын должны были теперь нести ответственность.

Суд, перед которым они предстали, определил им строгую меру наказания.

ЗАРЕВА НАД ДОМАМИ

В ночь на 24 октября 1967 года супругов Ивановых разбудил непонятный треск и шум, раздававшийся где-то поблизости. Первой соскочила с постели жена. Она бросила взгляд за окно и увидела пугающий розовый свет. Все было озарено этим мерцающим, неестественным светом — кусты, деревья. Отчетливо виднелся каждый листик, еще сохранившийся в эту пору на ветках.

— Витюша, пожар! — только и крикнула женщина.

Супруги метнулись к выходу — поздно! Там уже хозяйничал огонь. Пришлось выскакивать в окно. Одеться не успели. Все осталось в доме. В хлеву, над крышей которого мотались длинные и неряшливые космы пламени, громко мычали коровы, блеяли овцы, визжал что есть мочи поросенок. Виктор Иванович вбежал туда, пытался выгнать скот — не удалось. Животные жались к стенам, жалобно кричали, но не выходили — боялись огня.

Обжег Виктор Иванович руки, ноги да так ни с чем и выскочил на улицу. А к дому уже бежали соседи, односельчане. Кто тащил ведра с водой, кто — багры и длинные шесты. Жена Иванова металась возле горящего дома в одной сорочке. Огонь освещал ее голые плечи и всклокоченные волосы.

Ничего не удалось спасти. Все сгорело дотла. И это уже во второй раз.

Первый раз разорили Ивановых, как и других жителей деревни Старое Село Псковской области, фашистские оккупанты. Псковщина была краем партизан. Народные мстители, скрывавшиеся по лесам, не давали гитлеровцам покоя. Фашисты отвечали тем, что сжигали села и деревни, мучали и убивали мирных жителей. Спалили они и Старое Село.

Виктору Иванову было тогда пятнадцать лет. Он партизанил вместе со взрослыми. Боролся против оккупантов. Но вот Псковщина освобождена, и народные мстители вышли из лесов. Началось восстановление народного хозяйства. Возрождались колхозы и совхозы, промышленные и кооперативные предприятия. Стучали топоры плотников, возводивших постройки. Люди переселялись из землянок и времянок в новые избы. Радостно было жить в этих домах. А запах гари и дыма, запах пожарищ, которым пропиталась за время воины земля, постепенно выветрился, забылся.

Построил себе дом и Виктор Иванов. Привел в него молодую хозяйку. Сперва жили вдвоем, а там пошли и дети. Они подрастали, их определили учиться в школу-интернат, которая открылась в нескольких километрах от деревни. Ивановы работали, семья обзавелась подсобным хозяйством. Жили зажиточно, дружно, счастливо. И вдруг вся эта налаженная с большим трудом жизнь пошла прахом. Огонь злодейски разорил уютный семейный очаг.

В ту злополучную ночь дул над деревней сильный ветер. Он-то и помог огню быстро расправиться со всем имуществом Ивановых. Хорошо еще, что защитили соседние постройки, а то бы пожар уничтожил по крайней мере половину деревни. Не один погорелец, а десятки оплакивали бы потери.

Когда приехали следователь, сотрудники милиции, представители пожарной инспекции, они застали только дотлевающие малиновые головешки. Виктор Иванович ходил вокруг бывшего дома, выискивая, не осталось ли чего в груде пепла.

— Ничего! — произнес он с огорчением и в сердцах пнул ногой несгоревшее бревно, от которого несло прогорклым дымом.

— Да, огонь уж таков, — кивали бородами старики, — хуже вора. Вор хоть что-нибудь да оставит, а пожар — ничего.

Следственные органы стали доискиваться причины пожара. Установили, что начался он в хлеву. Сперва загорелась крыша, причем не та ее часть, что примыкала к жилому дому, а другая, наружная, та которая была ближе к огороду. Крыша была покрыта толем, и быстро воспламенилась.

Отчего же все-таки загорелось?

Допросили Иванова и его жену.

— Какое у вас в доме было освещение?

— Электрическое. Керосином уже давно не пользовались.

— Горел ли в доме свет, когда вы обнаружили пожар?

— Нет, не горел. Да и зачем ему было гореть, если мы спали?

— Электропроводка была в исправности?

— В полном порядке.

— Может, кто-нибудь ходил вечером в хлев или на чердак хлева, где хранилось сено, курил и обронил огонь?

— Никто не ходил.

— Значит, возможность возникновения пожара из-за неосторожного обращения с огнем, с папиросой или непотушенной спичкой исключается?

— Полностью.

— Грозы в эту ночь в районе не было?

— Какая же может быть гроза в октябре?

— Следовательно, вину за пожар на молнию не переложишь?

— Конечно.

Оставалась еще одна версия — поджог! Но чья злая рука могла тут действовать?

Государство оказало Виктору Ивановичу Иванову необходимую помощь, чтобы он мог обзавестись предметами первой необходимости. Ему выплатили страховое вознаграждение. Но это не освобождало следственные органы и милицию от необходимости найти преступника, совершившего поджог, строго наказать и возместить за его счет весь ущерб, который он причинил.

Большое значение имел для данного дела осмотр местности. Но на месте пожара установить ничего не удалось: огонь уничтожил все подчистую. Правда, было найдено много следов от ног, но все они вели к колодцу, из которого брали воду, чтобы гасить пламя. Искать же среди множества отпечатков сапог следы, принадлежащие преступнику, не взялся бы, пожалуй, даже самый искусный следопыт.

Следователь обратил внимание на изгородь, которой был обнесен участок Ивановых. Частокол в одном месте был раздвинут — видно, для того чтобы можно было в него пролезть. Кто это сделал? Ивановы? Нет, Ивановы сказали, что сами они частокол не раздвигали. Тогда кто же? Допросили соседей, но и им ничего не было известно. Никто из них отверстия в изгороди не проделывал, в огород к Ивановым не лазил. Оставалось предполагать, что это сделал злоумышленник, тот самый, который поджег дом. Он проник в огород через отверстие в изгороди, подкрался, минуя жилой дом, к хлеву, сделал свое черное дело и ушел тем же путем.

Около отверстия в изгороди тоже нашли следы сапог. Но так как почва в этом месте была твердая, сделать с этих следов слепки не удалось. Их лишь измерили, да и то приблизительно.

Более повезло следователю при осмотре старого мочала позади огорода. В хворосте и мусоре, которым оно было завалено, нашли бутылку, внутри которой имелись капли керосина. Таким образом, можно было предположить, что преступник проник в огород через отверстие в частоколе, облил крышу хлева керосином, поджег, а пустую бутылку бросил на обратном пути в мочало. К сожалению, на самой бутылке никаких следов, которые помогли бы обнаружить преступника, не сохранилось.

Поиски преступника начали с того, что решили узнать, не были ли Ивановы с кем-либо в ссоре. Нет, Ивановы жили со всеми в дружбе. Следовательно, никто не мог иметь на них злобы и мстить им.

— Как никто? — спросил кто-то. — А Колька Пикалев? Разве забыли?

— А верно, Кольку-то мы и запамятовали!

Односельчанин Николай Пикалев имел на Виктора Иванова зуб. Когда Пикалева судили — в который раз! — за злостное хулиганство, Иванов выступал свидетелем на суде. Всю правду, хоть и горькую для Пикалева, выложил. Да и как он мог поступить иначе! Никто в деревне не одобрял хулиганских действий Пикалева.

Пикалев ненавидел Иванова еще и за то, что отец и сестра Пикалева были в войну расстреляны народными мстителями за измену и предательство. А Иванов, как мы уже сказали, был в партизанском отряде. Теперь Пикалев угрожал ему, как, впрочем, и многим другим местным жителям, расправой. Кое-кто самым серьезным образом его побаивался. От этого пьянчуги и хулигана можно всего ожидать. Недаром он уже четыре раза судился. Прошел, что называется, огонь и воду. Настоящий уголовник. Вот почему, когда следователь стал производить опрос жителей деревни по поводу взаимоотношений между Ивановым и Пикалевым, многие говорили: «А кто их знает, какие взаимоотношения! Говорят, Пикалев угрожал Иванову расправой, да мало ли какие слухи ходят. Слухам верить нельзя!»

Сам Пикалев категорически отрицал свое участие в поджоге.

— Да зачем мне было дом поджигать? — распинался он, дыша на следователя перегаром. — Что я — враг себе, что ли? В пьяном виде, бывает, пошумлю. Это — действительно. Потому как нрав у меня, особенно после водки, такой. Как пар в котле — выхода требует. Но уж дом поджигать? Это — ни-ни!

Следователю стало известно, что еще два человека не питают симпатии к Иванову — Петр Васильев и Алексей Елин. Васильев только недавно вернулся на жительство в деревню из города, где некоторое время работал на заводе. Елин же отбывал наказание за хулиганство и в деревню приехал после освобождения из заключения. Оба браконьерствовали и подозревали, что это Иванов заявил в милицию, после чего у них отобрали ружье. Хотя открыто угроз в адрес Иванова они не высказывали, тем не менее нелюбовь их к честному сельскому труженику, каким был Виктор Иванов, ощущалась явно.

Елин и Васильев дружили с Пикалевым, который усердно спаивал молодых парней. Вот и в день пожара Васильев, как всегда, пьянствовал с Пикалевым. Елина, правда, в их компании не было — он на несколько дней уехал погостить к своему брату, жившему за несколько десятков километров от Старого Села. Когда случился пожар, Васильев прибежал и принимал участие в тушении. Верно, он не столько помогал, сколько путался под ногами, так как изрядно выпил. Но тем не менее все его видели около горящего дома. Пикалева же на пожаре не было. Он объяснил на другой день, что был сильно пьян, завалился спать и ничего не слышал. О том, что сгорел дом Ивановых, узнал, дескать, только утром.

Итак, кое-какие подозрения были, но никакими доказательствами они не подкреплялись. Все же следователь решил запросить данные о судимостях Пикалева. Он узнал, что первый раз Пикалева судили еще в 1939 году за злостное хулиганство и незаконное хранение холодного оружия. Не отбыв срока наказания, Пикалев совершил побег из колонии, снова нахулиганил и был судим вторично. В годы Великой Отечественной войны, когда весь советский народ поднялся на защиту своей Родины, Пикалев, отбывая наказание, находился далеко на Севере. Вернулся он в деревню в 1948 году, а в 1949-м вновь очутился за тюремной решеткой. В 1965 году, когда возраст Пикалева подходил уже к пятидесяти, этого человека опять судили за хулиганство.

То, что Пикалев — хулиган, да еще злостный, доказано.

А вот поджигатель ли он — неизвестно.

Не довольствуясь одной лишь справкой о судимостях Пикалева, следователь решил запросить из архива сами уголовные дела. Ему хотелось узнать поподробнее, за что же все-таки судили этого человека. К сожалению, не все дела сохранились. Следователь получил только два. Но и из них он почерпнул многое о личности Пикалева.

19 декабря 1948 года в деревне Селище отмечали религиозный праздник. Молодежь устроила в одном из частных домов танцы. Неожиданно появился Пикалев. Он был, как всегда, пьян. Его сопровождали еще два таких же молодчика. Пикалев стал приставать к танцующим, мешать им, а когда его пытались призвать к порядку, утихомирить, выхватил из кармана нож и бритву, стал ими размахивать. Захлебнулся в руках музыканта баян, завизжали девчата. Началась свалка, во время которой кое-кто был избит и порезан, среди них и председатель колхоза, явившийся в дом, чтобы прекратить беспорядок.

Из другого дела явствовало, что моральное падение Пикалева непрерывно продолжалось. Он бил жену, и то, что она умерла, было в какой-то степени следствием его издевательств над нею. Из этого же дела следователь узнал и кое-что любопытное для себя, проливающее свет на взаимоотношения Пикалева и Иванова. Оказывается, встретив однажды Иванова на улице, Пикалев наставил на него заряженное ружье, взвел курок и угрожал выстрелить в упор. В другой раз, также одурев от вина, Пикалев выскочил полунагой из своего дома с ножом и кочергой, напал на шедших по улице братьев Ивановых, пытался ударить Виктора, но был обезоружен. Пикалева арестовали, судили. Это была его четвертая судимость.

Проанализировав жизненный путь Пикалева, следователь пришел к убеждению, что этот человек способен на все. Но интуиции, даже логических рассуждений, не подкрепленных конкретными фактами, недостаточно. Чтобы обвинить Пикалева в поджоге дома Ивановых, надо было иметь бесспорные доказательства, а их-то и не было.

Тем не менее следователь решил задержать Пикалева для того, чтобы, изолировав его от окружающих, допросить более тщательно. Закон позволяет производить такое задержание, но не более чем на три дня. Пикалева допросили, но никаких доказательств его виновности не получили. Спустя три дня его освободили из-под стражи. Это было 27 октября. А 29-го озарилась заревом пожара деревня Гачки. И, что самое странное, — загорелся дом, в котором жил работник милиции Семиткин, принимавший участие в первоначальном расследовании пожара в Старом Селе.

Пожар в доме Семиткиных случился тогда, когда ни его самого, ни жены не было — они находились на работе. С шестилетним внуком оставалась мать Семиткина — Анна Михайловна. Около пяти часов дня она истопила плиту, подогрела обед и закрыла трубу. Часа через два ушла к соседке, повесив на наружной двери большой замок.

У соседки собралось много женщин, было шумно и весело. Вдруг за окном послышался пронзительный крик мальчика: «Пожар!» Некоторые приняли это за шутку и продолжали сидеть за столом. Но кое-кто кинулся к окну, приник к запотелому стеклу. Нет, это не было шуткой. Горел дом Семиткиных, хороший, добротный дом, построенный в свое время на месте пепелища, оставленного фашистскими захватчиками. И вот снова здесь буйствовал огонь.

Анна Михайловна не помнила, как выбежала от соседки, как прибежала к дому. Но что она могла сделать! Первоначально загорелся хлев, крыша которого была покрыта соломой. Ветер подхватывал жарко горящие клочья, кидал их на дом. Вскоре огненная лавина обрушилась на всю постройку. Дом сгорел дотла. Семиткины лишились всего — одежды, обуви, мебели, посуды. Погибли корова, свинья…

Пожарная инспекция не обнаружила никаких следов поджога. Решили, что виновата сама Анна Михайловна. Она, дескать, не соблюдала противопожарных правил, восемнадцать недель не производила чистку дымохода. Поэтому вполне вероятно, что в тот момент, когда она разогревала обед, сажа в трубе загорелась, искры выбросило на соломенную крышу хлева. А много ли надо соломе, чтобы загореться?

Трудно спорить со специалистами в этом деле. Тем более, что Анна Михайловна и не отрицала, что дымоход в самом деле давно не чистился. Правда, никто, даже пожарные инспектора, не могли сказать утвердительно, была ли в дымоходе сажа, загорелась ли она и выбросило ли искры на соломенную крышу. Но это было вполне возможно. А раз так, то пусть Семиткина и несет ответственность.

Что же касается Пикалева, подозревавшегося в поджоге дома Иванова, то на этот раз заподозрить его в чем-либо было трудно. В момент пожара в Гачках, он, как показали очевидцы, находился у себя в Старом Селе. Елин продолжал гостить у брата, а Петр Васильев вместе со своими односельчанами прибыл на подмогу гачковцам, принимал участие в тушении пожара.

Итак, пожарный инспектор не нашел никаких данных для возбуждения уголовного дела и взвалил всю вину на Анну Михайловну. Но трудно что-либо сказать по этому поводу. У инспектора были все основания обвинять женщину: ведь соблюдать противопожарные правила действительно необходимо!

А между тем пожары в этом районе стали учащаться.

10 ноября вечером в той же деревне Старое Село загадочным образом вспыхнула крыша и одновременно загорелась перина на кровати в доме Селюгина. Правда, пожар вовремя заметили и быстро погасили, так что ущерб оказался незначительным. Настолько незначительным, что Григорий Иванович Селюгин решил никаких претензий ни к кому не предъявлять. Но на допросе у следователя все же сказал, что в поджоге подозревает гражданина Ч., с которым находился в ссоре.

— Ну, а Пикалева вы не подозреваете? — поинтересовался следователь.

— Пикалева? Нет, не подозреваю. Чего бы ради стал он мой дом поджигать? У нас с Пикалевым взаимоотношения вполне нормальные. Более того, признаюсь уж вам, товарищ следователь, незадолго до начала пожара был я у Пикалева дома, по его же приглашению, и он угощал меня вином. Все было тихо, мирно. Верно, при мне Пикалев набросился с руганью и кулаками на 14-летнего сына за то, что тот, дескать, испортил радиолу. Мальчишка убежал из дома, а я тоже, видя такое дело, взял шапку и ушел. Пикалев на меня и внимания не обратил — он был уже пьян. Нет, Пикалев поджечь дом не мог. Это определенно сделал Ч.

По словам Селюгина выходило, что злоумышленник сломал запор, проник в избу, облил керосином из лампы перину, поджег, а затем запалил и крышу.

Но не успели начать по этому делу следствие, как 11 ноября послышались тревожные звуки набатов одновременно в двух деревнях — Замошках и Должицах. Снова небо окрасили зловещие кровавые зарева.

В Замошках горел дом, принадлежавший Ефимову. Сам хозяин — Николай Семенович был на работе: о пожаре ему сообщили по телефону. Жена же — Мария Васильевна, работавшая в полеводческой бригаде совхоза, вернулась домой еще засветло, часа в четыре дня, и сразу же принялась за дела по хозяйству. Накормила и напоила скот (а в хозяйстве у Ефимовых были корова, нетель, четыре овцы, поросенок, куры), потом стала готовить ужин детям, которые пошли в совхозный клуб на детский киносеанс и должны были скоро вернуться.

Сережа, Вова и Саша явились из клуба в самом восторженном состоянии. Наперебой рассказывали они матери о фильме, который только что видели. Мария Васильевна слушала их с улыбкой. Содержание картины заинтересовало ее. Она и сама захотела пойти в кино. Накормила детей и велела им сесть за уроки. Потом надела пальто, накинула на голову капроновый платок и отправилась на семичасовой сеанс.

Но не прошло и пяти минут, как в зал вбежал мужчина и взволнованно сообщил, что в деревне пожар.

Демонстрация картины прервалась. Публика бросилась к выходу. Выбежала на улицу и Мария Васильевна. К ужасу своему она увидела, что горит ее дом. А там — дети, старшему из которых, Сереже, всего двенадцать лет. Мария Васильевна вскрикнула, ей стало плохо, она чуть было не потеряла сознание. Но тревога за судьбу детей заставила ее взять себя в руки.

Детей Мария Васильевна увидела стоящими на улице. Заметив пламя, они разбили раму и через окно в одних рубашонках и штанишках выбрались наружу. Учебники и тетради, за которыми они сидели, так и остались раскрытыми на столе. А огонь уже пробирался из надворных построек в жилые комнаты, жадно лизал стены, потолки, полы. Пламя вырывалось из окон и дверей. Спасти имущество было уже невозможно.

Если маленький Вовочка, ходивший в первый класс, трясясь от испуга и холода, жалобным голосом просил, чтобы вынесли из дома его тетрадь и задачник, за судьбу которых он боялся больше всего, то Сережа и Саша, прижимаясь к матери, думали не только об учебниках, которые перелистывал и поглощал, страницу за страницей, бушевавший огонь. Они уже понимали, какое несчастье обрушилось на их семью. Сегодня им негде будет спать, придется идти ночевать к соседям, теперь у них долго не будет ни пальто, ни школьной формы, ни башмаков, ни книг, не будет ни своего молока, ни яичек, ни свинины. Все это придется папе и маме покупать и одалживать.

Николай Семенович приехал с работы, когда от дома остались одни головешки. Они еще дымились, излучая жар.

— Отчего произошло такое несчастье? — спрашивал он у односельчан, молча обступивших его. — Почему оно обрушилось именно на нас? Подозревать кого-либо в поджоге я не могу. Ведь я ни с кем не ссорился, никто мне никогда не угрожал. Нет, не за что было поджигать мой дом!

В Должицах пожар возник на скотном дворе совхоза. Как и в Замошках, люди здесь тоже пытались отстоять от огня постройки, но безуспешно. Правда, жилым домам пламя не угрожало: скотный двор располагался метрах в трехстах от самой деревни. Зато скот оказался под угрозой.

Рабочие совхоза, прибежавшие сюда первыми, сумели вывести всего пять коров. Остальные заупрямились, не захотели выходить из теплого стойла на улицу, в осеннюю темень. Ни крики, ни пущенные в ход хворостины — ничто не помогло. Коровы так и не вышли из пылавших помещений. После того, как огонь перестал бушевать, приехавшие из районного центра пожарные насчитали 44 трупа коров. Ущерб, который понес совхоз, исчислялся несколькими десятками тысяч рублей. Не стало в «Прибое» целой молочной фермы.

По этому поводу в прокуратуре состоялось оперативное совещание.

— Можно подумать, что в районе действует целая шайка поджигателей, — сказал прокурор, обращаясь к своим подчиненным. — Но так это или не так? Наша задача — установить причину этих таинственных пожаров. Какие показания дала Мария Васильевна Ефимова?

— Она утверждает, что пожар из-за неосторожного обращения с огнем произойти не мог, — ответил следователь. — К моменту ее ухода в клуб печь уже не топилась, даже угольков в ней не оставалось. Электропроводка была в полном порядке. В хлеву, правда, электричества не было. Туда ходили с керосиновым фонарем. Но Ефимова заявляет, что кормила и поила скот, когда еще было светло. Фонарем ни в хлеву, ни в коридоре не пользовалась.

— А что говорят дети?

— После ухода матери они сидели все трое в комнате за столом, готовили уроки. Керосинового освещения не было — включен был электрический свет. Услышав неестественный треск в коридоре, дети открыли дверь и увидели языки пламени.

— Итак, совершенно ясно, что очаг пожара — где-то в надворных постройках. Очень возможно, что тут действовала рука злоумышленника.

— Пожарный инспектор думает другое. Раз в коридоре и хлеве электрического освещения не было, Мария Васильевна вполне могла заронить искорку от фонаря, тем более, что в этот день она торопилась в кино и могла допустить небрежность.

— И все-таки уголовное дело следует возбудить…

С тем и разошлись.

В сельской местности больше всего опасаются люди пожара. Он для деревни наибольшая угроза. А если пожары происходят систематически, так что даже возникает подозрение в поджогах, на раскрытие их причин направляются все усилия следственных органов. В маленьких кабинетах районных прокуратур и милиций до поздней ночи не гаснет свет — там идет работа. И пылят по проселочным дорогам мотоциклы, на которых участковые уполномоченные объезжают деревни и хутора.

В связи с пожаром на ферме совхоза «Прибой» следственные работники опросили каждого, кто хоть мало-мальски был связан с обслуживанием коров. Выяснилось, что скотницы закончили работу на ферме около шести часов вечера. Фонарями никто не пользовался. Возник же пожар около семи часов.

В тот день на скотный двор привозили на тракторе сено и силос. У трактора оказалась неисправной выхлопная труба. Может быть, из нее вылетели искры, которые и явились причиной пожара? Но, судя по тому, что рассказали свидетели, это было мало вероятным. Во-первых, потому, что искры из трубы трактора могли вылететь лишь при сильной нагрузке, а нагрузка у мотора в тот момент была небольшой. Во-вторых, трактор проходил на таком расстоянии от скотного двора, на котором искры, если бы они и были, никак не могли попасть на крышу и поджечь ее. Люди же, прибежавшие на пожар первыми, утверждали, что пламя распространялось со стороны крыши, под сводами которой находилась солома.

— Очень странное совпадение! — говорили проводившие опрос свидетелей следственные работники. — Все пожары, возникшие в этом районе за последние две недели, начинались именно с крыш скотных дворов и хлевов.

Был еще один момент, остававшийся невыясненным: может быть, рабочие, привозившие сено и силос, курили на скотном дворе? Но и это не нашло подтверждения. Рабочие внутрь двора не заходили и даже вблизи от него не курили.

Стало известно, что возвращавшиеся с пожара из Должиц жители Старого Села обнаружили в поле, среди остатков пожухлой, прихваченной заморозками, травы, следы сапог двух человек. Они вели со стороны Должиц, через канаву, на берег реки, и дальше — к огороду Николая Пикалева. По следам похоже было, что люди бежали. Один след походил на след Алексея Елина, который хромал и одну ногу ставил не прямо, а как бы поперек. Его походку жители деревни знали хорошо.

Однако сохранить следы до утра, до приезда следователя, не удалось. Ночью выпал снег, и все замело. Прикрыть же хотя бы некоторые из следов не догадались. Так и пропали улики, которые могли бы оказаться чрезвычайно существенными. Однако у некоторых жителей Старого Села подозрение, что поджогами занимаются Пикалев, Елин и Васильев, еще больше усилилось.

На другой день после пожара житель Старого Села Петр Иванович встретил на железнодорожной станции Гачки Алексея Елина. Петр Иванович поинтересовался, где был Елин накануне вечером и почему не принимал участия в тушении пожара, в то время как все жители Старого Села выезжали туда и помогали рабочим совхоза бороться с огнем. Елин ответил: «Был дома, спал». «А не врешь?» — строго спросил Петр Иванович. «Вот тебе крест — не вру!» — промолвил Елин. «Ой, парень, не увиливай! Мы еще вчера вечером справлялись у твоей матери, где ты находишься, и она сказала — на пожаре. А на пожаре тебя не было. Так где же ты был и что делал?» «Чего ты ко мне пристал? — заорал в бешенстве Елин. — Ты кто — милиционер? Следователь?» «А вот я тебя сейчас задержу, свезу в город и доставлю в милицию — узнаешь, кто я!» — пригрозил Петр Иванович и схватил парня за рукав. Но Алексей вырвался и побежал. «Стой!» — закричал Петр Иванович, кидаясь за ним. Но догнать Елина не удалось. Он убежал.

А через пару часов стало известно, что Елин по пути со станции забежал к Пикалеву, взял у него охотничье ружье и застрелился.

Следователь вызвал на допрос мать Алексея. Ему надо было установить, когда ее сын пришел 11 ноября домой, в каком состоянии, разговаривал ли он с ней и о чем, и, наконец, почему покончил жизнь самоубийством.

— Алексей пришел домой часов в шесть вечера, — ответила Анна Ивановна. — Сказал, что Пикалеву, якобы, необходимо заправить фонарь, взял бутылку с керосином и снова ушел. Через некоторое время ко мне пожаловал сам Пикалев. Он был, как обычно, пьян и бросил загадочную фразу: «Сыны мои на дело пошли». Сынами он обычно называл Алексея и Петра Васильева. Затем вытащил из кармана нож и пригрозил: «Если будешь болтать — нож в горло или сожгу. Понятно?» От страха я ни слова не могла вымолвить. Только кивнула головой.

Позднее я еще раз встретилась с Пикалевым — это было на улице. Он сказал: «Сегодня будет гореть Холопова… За то, что много болтает».

Вскоре после моей встречи с Пикалевым была объявлена тревога, возвестившая о пожарах в Должицах и Замошках. Алексей вернулся домой около двенадцати ночи. Перед этим я и соседки, стоявшие на улице и глядевшие на зарево за рекой, видели, что Алексей вместе с Петром Васильевым вышел из дома Пикалева.

В эту ночь я долго не могла уснуть. Не спал и Алексей. Он все время ворочался на кровати, а мне говорил: «Спи, мама, тебе завтра на работу». Сам же он должен был встать в шесть часов утра, чтобы поспеть к поезду — он хотел съездить в город. На мой вопрос, кто же мог поджечь скотный двор в Должицах, Алексеи ничего не ответил.

О причинах, побудивших сына застрелиться, Анна Ивановна ничего не могла сказать.

Подозрение, что поджогами занимались Пикалев и его компания, день ото дня укреплялось. Шла упорная и настойчивая работа по сбору новых доказательств, которые в конечном счете могли бы замкнуть цепь улик. Понемногу люди разговорились. Один за другим приходили они к следователю и давали показания.

Участковый киномеханик Алексей Иванов рассказал, что однажды Пикалев при встрече с ним жонглировал коробком спичек и заявил: «Вот — спички, а еще есть бутылка керосина. Все богатство людей здесь. А кто станет, спасаясь от огня, прыгать в окна, в того буду стрелять».

Тот же Алексей Иванов сообщил, что встретил как-то человека, который отбывал наказание в одной колонии с Пикалевым. Тот рассказывал, что, еще находясь в местах отдаленных, Пикалев угрожал поджечь дом Виктора Иванова. За что? За то, что Виктор выступал свидетелем по его делу.

Следователь допросил этого человека, гражданина Смирнова, и тот показал, что Пикалев действительно был озлоблен на тех, кто выступал свидетелем против него. «Отомщу! Сожгу! В ногах у меня будут ползать!» — угрожал он.

Тракторист совхоза Евгений Иванов также слышал от пьяного Пикалева угрозы «спалить всю деревню».

Очень важными оказались сведения, полученные от девушки по имени Людмила. Она рассказала, что вечером 10 ноября пошла на свидание с молодым человеком. Влюбленные сидели, обнявшись, когда неподалеку послышался шорох и кто-то спрыгнул со штабеля досок, привезенных на место пепелища, там, где еще недавно стоял дом Виктора Иванова. Людмила присмотрелась и увидела Пикалева. Ей стало не по себе, и она предложила молодому человеку поскорее уйти отсюда. Только они встали и пошли, как услышали крик о пожаре — загорелся дом Селюгина, расположенный в той стороне, откуда шел Пикалев.

Многих жителей деревни Старое Село допросил следователь, и все они рассказывали, что Пикалев почти ежедневно пьянствовал, что он втянул в попойки Петра Васильева и Алексея Елина. Парии нигде не работали, все время проводили в доме у Пикалева, которого называли «батей», выполняли его поручения, бегали в магазин за водкой, а ночью, когда деревня спала, шарили по огородам, крали то огурцы, то редиску, то лук — на закуску.

Видя, что тучи над головой сгущаются и никуда не удастся уйти от возмездия, Петр Васильев сам явился в милицию с повинной.

В своем заявлении он писал: «Я осознал всю тяжесть совершенного мною преступления и поэтому решил сознательно явиться и рассказать обо всем». Этим шагом Васильев думал смягчить сбою участь.

Подробно описывал Петр, как 11 ноября они все трое целый день пьянствовали, как Пикалев и Елин после очередного возвращения из магазина, куда они ходили за водкой, предложили ему поджечь дом в Замошках. «Я пытался отказаться, — писал Васильев, — но мне пригрозили убийством. Я испугался и согласился».

Пикалев дал Васильеву бутылку с керосином и тряпку, которую тот должен был, придя на место, смочить керосином, подложить под крышу и поджечь. Елин в это же время должен был совершить поджог в другой деревне.

Васильев рассказал, что с Пикалевым его и Елина сдружили пьянки. Выпивали почти ежедневно и преимущественно за счет Пикалева. Он снабжал своих «сынов» порохом, и те ходили на охоту. Трофеи отдавали «бате». Он басил: «Молодцы! Орлы!» — и наливал каждому по полному стакану.

В ходе допросов Васильев сделал уточнение. Оказывается, 11 ноября Пикалев поручил ему спалить здание сельсовета и только в крайнем случае, если не удастся, поджечь любой дом в деревне.

Когда Васильев пришел в Замошки, рабочий день в сельсовете уже кончился. Заходящее солнце освещало развевавшийся над крыльцом флаг. На дверях висел замок. Васильев обошел здание со всех сторон, примериваясь, как бы получше его запалить, но все же не решился это сделать — побоялся. Неподалеку, возле клуба, толпился народ.

Дождавшись начала сеанса, Васильев, крадучись, пошел вдоль деревни. На улицах никого не было. Зайдя в один из домов на окраине, Васильев быстро смочил тряпку керосином, сунул под крышу хлева, зажег и побежал напрямик через поле, продираясь сквозь колючие кусты. Пересекая полотно железной дороги, размахнулся и швырнул бутылку из-под керосина на рельсы. Она жалобно дзинькнула и разлетелась на кусочки.

Елин вернулся раньше Васильева. Он уже сидел у Пикалева и, захлебываясь от восторга, рассказывал, как поджигал скотный двор. «Орел! Герой!» — восклицал Пикалев и хлопал Елина по плечу. «Будя! — улыбался тот. — Плечо, батя, отобьешь».

О других пожарах Васильев рассказывал не так подробно и не столь охотно. О поджоге дома Виктора Иванова сказал только: «Это Пикалев сделал».

Следователь решил проверить, правдивы ли показания Васильева. Он повез его на место, где тот якобы разбил бутылку. Васильев показал это место и, действительно, возле железнодорожного полотна было найдено множество мелких осколков. Выходит, Васильев ничего не придумывал. Его показаниям можно было верить. Естественно, что он боялся за свою судьбу, боялся и главаря банды поджигателей — Пикалева. Значит, надо было найти правильный психологический подход к преступнику, убедить его быть чистосердечным до конца. Это удалось, и на очередном допросе Васильев заявил, что хочет рассказать обо всех пожарах.

— Вечером двадцать восьмого октября, — сказал он, — я был у Пикалева. Выпили. Пикалев предложил мне принять участие в поджоге дома Виктора Иванова. На Иванова я был зол еще с давнего времени и поэтому согласился. Мы прошли через огород Иванова к хлеву, сунули под крышу смоченную керосином тряпку и зажгли. Тряпку подкладывал Пикалев, а спички зажигал я. Когда забили тревогу, мы были уже дома, и я вместе со всеми пошел на пожар.

Какое лицемерие! Сначала поджечь, причинить людям несчастье, а затем, как ни в чем не бывало, прийти на место преступления и вместе со всеми тушить дом, который только что сам запалил. Лишь самый закоренелый преступник способен на такое.

Васильев рассказал, что Пикалев, после того, как его выпустили из камеры предварительного заключения, где он находился по подозрению в поджоге дома Ивановых, предложил ему спалить дом, в котором жил милиционер Семиткин. Васильев согласился сделать и это. С домом Семиткина поступили точно так же, как и с избой Иванова. Когда люди побежали на пожар, к ним присоединился и Васильев. «Присутствие на тушении пожара отвлекало от подозрения, — объяснил Васильев следователю. — Потому-то и стал народ подозревать Пикалева, что он единственный не участвовал в тушении пожаров».

Васильева же в этом не подозревали, так как он являлся на все пожары и помогал их тушить. Так в одном лице объединялись и поджигатель, и пожарный.

Но следователь еще не мог поставить в деле последнюю точку: не был изобличен до конца Пикалев.

Важные сведения дал его знакомый — гражданин Ч. Он рассказал, что Пикалев как-то признался ему под секретом, что дом Иванова поджег он, Пикалев, вместе с Васильевым. Ч. подтвердил также, что Пикалев был зол на Иванова еще со времен войны.

Допросили и сына Пикалева — четырнадцатилетнего Колю. При этом допросе присутствовал педагог. Коля рассказал, что в день пожара в Замошках и Должицах он слышал, как отец сговаривался с Елиным и Васильевым о том, кто куда пойдет поджигать. Они думали, что в избе никого нет, что они одни, а мальчик в это время лежал на печи и все слышал. Он видел также, как преступники наливали в бутылки керосин. Вначале мальчик принял все это за шутку пьяных людей, но оказалось, что это не шутка. Из разговоров в доме Коля знал также, что дом Виктора Иванова отец поджег вместе с Васильевым, а дом Семиткина спалил один Васильев.

Коля рассказал, что мать его умерла, а отца своего он видел не так уж часто — тот главным образом находился в колониях. После смерти матери паренек воспитывался у тети. Жилось ему хорошо, он прилежно учился, был честным и правдивым мальчуганом. Но вот вернулся из тюрьмы отец. Он переманил сына к себе, сорвал его с учебы в школе-интернате и стал прививать ему свои нравы.

Ребенок выполнял при отце обязанности снабженца. Отец давал ему деньги и посылал за водкой. Свободное обращение с деньгами понравилось мальчику. Он быстро пристрастился к курению, а случалось, что отец «благодарил» его за ту или иную услугу стопкой вина. После нее шумело и кружилось в голове у пикалевского пацана. Но никто не говорил ему, что это плохо, и даже продавщица в сельповском магазине, нарушая закон, отпускала малолетнему покупателю и вино, и папиросы. За очень короткий срок Пикалев успел морально искалечить не только двух взрослых парней — Елина и Васильева, но и своего единственного сына.

Пикалев был в пятый раз изолирован от общества и вместе с Петром Васильевым предстал перед судом. Суд по заслугам воздал им, лишив каждого на долгие годы свободы. Алексей Елин осудил себя сам, боясь гнева народного и возмущения.

Кто же распутал весь этот клубок? Десятки людей — работники милиции, прокуратуры, но в первую очередь следует назвать двоих. Это — младший советник юстиции Курага и майор милиции Илларионов. Проведенное ими расследование было полным и тщательным. Оно убедило не только суд, но и всех, кто присутствовал на процессе, в виновности поджигателей.

ИЗ СУДЕБНОГО АРХИВА

Последнюю точку в уголовном деле ставит суд, который выносит приговор. И уже после того, как приговор войдет в законную силу, дело поступает в архив. Оно лежит там вместе с сотнями других дел. Им занимаются лишь сотрудники архива и специалисты-юристы. А между тем эти старые судебные дела порой представляют большой интерес. Они не только рассказывают о следователях старшего поколения, их мастерстве, но и отражают эпоху, психологию людей своего времени.

Мы решили поднять некоторые дела, относящиеся к периоду Великой Отечественной войны. Почему именно к этому периоду? Потому что, сколько бы ни прошло лет, никогда не забудется подвиг советского народа, одержавшего победу над темными силами фашизма. В этой победе есть и лепта работников юстиции, стоявших в те суровые трудные годы на страже социалистического порядка. И если кое-кому из преступников все же удалось тогда ускользнуть от возмездия, оно настигает их теперь.

В КОЛЬЦЕ БЛОКАДЫ

В архиве Ленинградского городского суда есть уголовные дела, на обложках которых сделана надпись: «Хранить вечно». Что же это за дела? Может быть, речь идет о каких-то особых преступниках и преступлениях, сведения о которых необходимо сохранить в назидание для потомства? Ничего подобного! С точки зрения любителей детективного жанра дела эти в общем-то ничем не примечательны. И тем не менее, ленинградцы решили оставить их на вечное хранение. Пусть о них помнят и внуки, и правнуки.

Раскроем же папки. Перед нами старые бумаги. Уже несколько поблекли, выцвели, порыжели от времени чернила. Стерся кое-где карандаш. Хрупким, ломким стал сургуч, которым скреплены приложенные к делам конверты с документами. Иные протоколы допросов и акты зафиксированы не на форменном бланке, как это положено, а на самой обыкновенной бумаге, разлинованной от руки.

Это — уголовные дела периода блокады Ленинграда. Они тоже сохраняются как память о незабываемых днях, которых было 900. Читаешь их, и перед взором возникают затемненные дома, зенитные орудия на Марсовом поле, огороды на берегу Лебяжьей канавки, памятник Петру Первому — знаменитый Медный всадник — в защитном слое из песка и досок, трамвайные вагоны, исцарапанные осколками снарядов, с фанерой в окнах вместо вылетевших при бомбежках стекол, закопченное от пожара здание Гостиного двора и надписи — белые буквы на синем фоне: «Граждане! При артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна».

И еще вспоминается зима 1941 года, когда к страданиям людей от голода присоединялись другие, вызванные холодом, отсутствием света, воды.

И тем не менее Ленинград не сдавался. Он жил и боролся. Ему удалось сдержать натиск врага. И в том, что ленинградцы мужественно стояли все 900 дней осады, сыграли свою роль не только помощь всей страны, не только высокий моральный дух защитников города, но и строгий, в буквальном смысле слова революционный порядок. Его помогали наводить милиция, прокуратура, суды. В условиях фронтового города прокуратура именовалась военной, а суд — трибуналом. Вместе со всеми защитниками города их работники голодали, страдали от холода, но далее в самые тяжелые дни неукоснительно выполняли свои обязанности. Они свели до минимума преступления в городе.

Самым тяжким в дни блокады злодеянием было хищение продуктов. Хлеб, сахар, масло, мука являлись в ту пору для ленинградцев драгоценными: ведь они доставлялись в осажденный город через Ладожское озеро, по легендарной «Дороге жизни», под обстрелами и бомбежкой. «125 блокадных грамм с огнем и кровью пополам», — сказала поэтесса, и нельзя, пожалуй, выразиться более точно. Да, хлеб, как и все продукты питания, доставался ленинградцам нелегко, порой ценою жизни. Он был источником сил, и его оберегали даже более тщательно, чем золото. Подбиралась каждая крошка. И только выродок, потерявший всякую совесть, мог протягивать к хлебу нечестную руку, красть его у своих же товарищей.

За хищение продуктов судили по закону от 7 августа 1932 года. Это был суровый закон. Он предусматривал самые строгие меры наказания, вплоть до расстрела.

Расскажем же о некоторых лежащих перед нами старых делах. Перелистаем протоколы допросов, обвинительные заключения, приговоры. Кого и за что судили тогда ленинградцы?

…27 октября 1943 года милиции стало известно, что продавщица булочной Елизавета Темнова занимается спекуляцией.

В тот же день под вечер в дом № 6 на улице Салтыкова-Щедрина, где жила Темнова, пришли старший лейтенант милиции Шестаков и оперативный уполномоченный Якименко. Они предъявили Темновой ордер на обыск. Но сам обыск начали не с квартиры, а с сарая.

Темнова хранила в сарае дрова. Жиденький свет электрических фонариков выхватил из темноты сложенные штабелями отсыревшие поленья. Когда Шестаков с Якименко разобрали их, они обнаружили за дровами, возле стенки, пять ящиков с водкой — всего 61 литр. Немало бутылок со спиртным оказалось и в находившемся тут же старом сундуке. Затем наступил черед квартиры.

Темнова занимала отдельную квартиру из двух комнат. Это было типичное жилье блокадных лет. На окнах — наклеенные крест накрест бумажные полосы: считалось, что расположенные таким образом полоски бумаги предохраняют стекла от взрывной волны во время бомбежек и обстрелов. В одной из комнат стояла низенькая железная печка-«буржуйка». Длинная, узкая труба протянулась от нее через всю комнату и выходила прямо в форточку.

В октябре в Ленинграде темнеет рано. Поэтому, прежде чем зажечь свет, сотрудники милиции, согласно правилам фронтового города, спустили плотные, черные шторы, замаскировали окна. Обыск и тут не был бесплодным. В квартире у Темновой Шестаков и Якименко обнаружили объемистый бочонок с пивом, пять буханок белого хлеба, большое количество шоколада, конфет и яичного порошка. Вряд ли все эти продукты были приобретены Темновой на продовольственные карточки, законным путем. Кроме того, сотрудники милиции нашли у нее золотые вещи: перстни, кольца и даже монеты с отчеканенным на них царским профилем.

— Придется вам, гражданка Темнова, пройти с нами и дать объяснения, — сказал хмуро Шестаков.

Когда запечатывали сургучом наружную дверь, начался обстрел. Снаряды разрывались где-то поблизости. Но Якименко, прислушавшись, определил:

— Нет, это не в нашем районе. Можно идти.

В милиции на вопрос, откуда у нее столько продуктов, особенно водки, Темнова ответила:

— Я шла как-то по Литейному проспекту. Около дома № 28 меня окликнул шофер грузовой машины и спросил, не нужна ли мне водка. Я поинтересовалась, сколько будет стоить. Он назвал цену. Она оказалась подходящей. Вы, конечно, знаете, товарищ следователь, что такое в наше время водка? Ее можно обменять на продукты. Поэтому я сказала шоферу, что возьму у него семь ящиков. Он поехал ко мне домой и сгрузил водку в сарай. Чтобы ее у меня не украли, я поставила ящики за дрова. Шоферу дала деньги, пальто, отрез темно-синего материала и еще пятнадцать пачек папирос. В последний момент шофер передумал и два ящика забрал обратно. Фамилия его Чистяков. Больше я ничего о нем не знаю. Бочонок с пивом? Да, это мне тоже дал тот же шофер. Продукты? Это лично мои. Мне их прислали из деревни. В общем, я считаю себя виновной только в том, что купила незаконным путем водку, больше ни в чем. Спекуляция? Нет, это просто чей-то наговор на меня.

Допрос закончился. Продавщице дали ручку, и она написала:

«Протокол записан с моих слов правильно и мной подписан. Темнова».

Когда она ушла, следователь вздохнул и, обращаясь к сидящим в комнате товарищам, сказал:

— Ох, темнит Темнова. Боюсь, что с делом придется повозиться. А пока, ребята, может быть, кофейку выпить? Чего-то холодновато. Погреться бы!

Действительно, в помещении было холодно. Вылетевшие при бомбежке стекла давно заменяла фанера. Сквозь нее в комнату легко проникали ветер, сырость. А уже была осень. Третья осень ленинградской блокады. Облетели листья с деревьев. То и дело барабанил по окнам дождь. Поздно вечером по улицам приходилось идти с зажженным фонариком — темень!

Один из следователей растопил маленькую круглую печку, поставил на нее кофейник. Вскоре все присутствующие пили из кружек коричневый водянистый напиток, именовавшийся кофе.

Попутно обсуждали показания Темновой. Правду говорит она или неправду?

Она заявила, например, что фамилия шофера, который был так щедр, что снабдил ее большим количеством водки, — Чистяков и что он развозит по магазинам продукты. Но никакого Чистякова среди водителей машин, работавших в пищеторгах, не обнаружили.

Более правдивым, чем Темнова, оказался Степан Васильевич Климачев, военнослужащий, ветеринарный фельдшер, находившийся в близких отношениях с продавщицей булочной. Вызванный к следователю, он на вопрос, известно ли ему что-нибудь о найденных в сарае ящиках с водкой, ответил: «Известно! Эта водка получена от заведующего магазином Петрова. Я сам принимал участие в ее перевозке».

Далее Климачев рассказал, что, когда однажды он уходил, как всегда, утром от Темновой, она дала ему бумажный пакетик с талонами на вино и попросила съездить в магазин, которым заведовал Петров. Климачев не мог отказать ей в просьбе. Он взял пакетик, сел на велосипед и по пустынным улицам блокадного города покатил к Петрову.

Заведующий магазином оказался немолодым человеком, одутловатым, грузным, в полувоенном костюме и хромовых сапогах. Он взял пакетик, который ему вручил Климачев, вскрыл его, извлек оттуда отрезанные талоны, почему-то посмотрел их на свет и сказал: «Все в порядке, молодой человек, передайте Лизе, что водка будет. Между прочим, не нужно ли вам еще чего-нибудь? Есть масло, яйца, шоколад, сухофрукты, консервы, сельди. Отличные сельди — один жир!» Климачев передал об этом разговоре Темновой. Та назвала Климачева «молодцом» и «чудным мальчиком», протянула губы для поцелуя и сказала, что, пожалуй, надо будет взять и шоколад, и сухофрукты, и, консервы, и сельди. Пригодятся!

Слово свое Петров сдержал. Через несколько дней во двор дома № 6 на улице Салтыкова-Щедрина въехала полуторатонная грузовая машина. В кузове ее стояли ящики с водкой и бочонок с пивом. На ящиках восседала, пряча в рукава ватника озябшие руки, рабочая магазина — Шура Демидова. Сам Петров сидел в кабине рядом с шофером. Перед грузовиком, показывая путь, бодро катил на велосипеде Климачев. Он тоже принимал активное участие в операции. Потом Шура стала переносить ящики в сарай. Бочку же с пивом снесли к Темновой на квартиру…

Немало кружек жидкого желудевого кофе выпили еще следователи, прежде чем Темнова сказала: «До сих пор я давала ложные показания. Сейчас я все обдумала, прочувствовала и считаю, что скрывать основных виновников — значит приносить только вред государству. Я хочу рассказать следствию всю правду».

И Темнова сообщила, что талоны, которые она передала через Климачева Петрову и по которым были получены водка и пиво, — фальшивые.

— Только не думайте, что Петров об этом не знал. Знал — и хорошо! Ведь водку-то эту он не просто так отпустил, а на определенных условиях. Пятьдесят процентов от всего ее количества — мне, пятьдесят — ему. Кроме того, он дал мне за нее золотые вещи. А вот Степа Климачев тут ни при чем. Ему о том, что талоны фальшивые, известно не было.

После этих столь важных и существенных показаний клубок стал разматываться быстрее. В разные стороны города протянулись концы его нитей. А одна из них — самая главная — привела следствие в подпольную типографию, в которой фабриковались поддельные продовольственные карточки.

Четверть века прошло со дня окончания Великой Отечественной войны. Новое поколение советских людей выросло за это время. Они, эти юноши и девушки, понятия не имеют, что такое продовольственные карточки, не слыхали о них, и уж тем более никогда и в глаза не видели. А вот для их отцов и дедов эти два слова — «продовольственная карточка» — говорят о многом.

По продовольственным карточкам в войну отпускались продукты — и хлеб, и сахар, и мясо, и крупа, и жиры — все, что было нормировано, а ненормированных продуктов почти и не было. Каждый грамм продовольствия был тогда на учете, а в условиях блокированного города тем более. Эти листки светло-зеленого, розового или желтого цвета, на которых были напечатаны талончики со словами «хлеб», «сахар», «мясо», берегли пуще всего.

Карточки, карточки! Сколько было связано с ними всего — и горя, и слез. Разве можно забыть, как обнимались на улицах незнакомые люди, как плакали от счастья, когда впервые в Ленинграде было объявлено о прибавке хлеба. «Ну, теперь выживем, не умрем!» — говорили они. И вот нашлись, оказывается, преступники, которые фабриковали фальшивые карточки и получали по ним продукты, с таким трудом доставлявшиеся в осажденный Ленинград.

Еще понятно было бы, если б они делали это, чтобы спастись от голода, хотя и тогда не было бы им никакого оправдания. Но не голод толкнул их на это, а желание нажиться, разбогатеть, заполучить золотишко, модельные туфельки, отрезы тканей. Вот какие отвратительные людишки жили рядом с настоящими ленинградцами, героями блокады, жили, может быть, на одной улице, в одном доме. Пока одни умирали от голода, замертво падали прямо на улицах, замерзали, другие, — правда их была ничтожная кучка, — собираясь у себя в квартире за опущенными шторами, ели и пили, ни в чем не зная отказа. Есть ли что омерзительнее их преступления? Это самое низкое моральное падение! Пусть же никогда не забывают об этом люди! Пусть, глядя на папки с судебными делами, на обложках которых написано: «Хранить вечно», помнят, что нет ничего гнуснее на свете, чем подлость и низость, жадность и себялюбие.

Организаторами подпольной типографии, занимавшейся печатанием фальшивых карточек на продукты питания, были Константин Заламаев и его двоюродный брат Владимир Зенкевич.

Заламаев был в близких отношениях с женщиной по имени Валя, которая работала в типографии, где в дни войны печатались карточки, те самые, что выдавались ежемесячно ленинградцам. Еще в декабре 1941 года Заламаев попросил Валю принести из типографии шрифты. Он сказал, что ему нужны такие литеры, из которых можно было бы составить слова: «Завтрак», «Обед», «Ужин». Заламаев объяснил Вале, что хочет напечатать талоны ради поддержания здоровья ее брата, ученика ремесленного училища, находящегося на котловом довольствии: по ним он сможет получать лишние порции. На самом же деле Заламаев не столько заботился о здоровье подростка, сколько хотел произвести пробу — что получится. Валя просьбу исполнила и литеры принесла. Но у Заламаева ничего не получилось. То ли шрифты были не те, то ли он еще не овладел как следует техникой печатания, только брат Вали остался без поддельных талонов.

Но желание изготовить талоны у Заламаева не пропало. Он попросил Валю принести новые литеры, такие, которыми можно было бы напечатать талоны на хлеб.

Вале Елисеевой трудно было исполнить эту просьбу. Она была не наборщицей, а штамповщицей, к шрифтам прямого отношения не имела. Но она была знакома с молоденькой наборщицей Марией Сладковой. Сладкову она свела с Заламаевым и его двоюродным братом, и та вскоре принесла нужный шрифт. Заламаев сделал пробный оттиск на листке бумаги и сказал: «Годится!». Затем он потребовал от Сладковой, чтобы она принесла еще шрифта, а также типографской краски. Сладкова попробовала отказаться. Но Заламаев пригрозил, что все равно она уже встала на преступный путь и что, в случае чего, он пойдет и донесет на нее. Для большей вескости он достал имевшийся у него револьвер и покрутил им перед самым носом испуганной девушки. Тогда Сладкова сказала, что согласна, что она достанет все, что нужно, — и шрифты, и краску. Заламаев спрятал револьвер, похлопал Сладкову по плечу и сказал: «Молодец! Вот и Володька подтвердит, что молодец!» Лицо Сладковой расплылось в улыбке.

Для печатания хлебных карточек нужна была особая бумага, которой Заламаев не имел. Но он недолго ломал голову, где ее достать. Задача облегчалась тем, что листы, на которых печатались карточки, имели в то время довольно широкие поля. Их можно было отрезать и пустить в ход. Так Заламаев и сделал.

Но одно дело — напечатать талоны, другое — сбыть их. Ведь при отпуске продуктов в магазинах существовало правило: талоны отрезались от карточек самими продавцами. От покупателей отрезанные талоны не принимались. Заламаев же фабриковал не целиком карточку, а лишь отдельные талоны. В лучшем случае — ленточку, состоящую из нескольких талонов.

Первые фальшивые талоны взялась реализовать Валентина Елисеева. Она пошла в булочную у Пяти углов, подошла к прилавку, за которым стояла бойкая девушка, попросила взять отрезанные талоны, а взамен отпустить хлеб. Девушка талоны взяла и хлеб отпустила. Ликуя, Валентина вернулась с хлебом домой. Заламаев, увидев, что мошенническая проделка удалась, довольный, потирал руки. Это его окрылило. Ему не терпелось приняться за изготовление новых талонов.

Вскоре к этому делу активно подключился Зенкевич. В четыре руки работа пошла еще быстрее. Помимо хлебных талонов, ловкие двоюродные братья стали изготовлять талоны и на другие продукты: сахар, кондитерские изделия, сухофрукты. Но особенно приохотились они штамповать талоны на водку. Водка, с точки зрения этих проходимцев, была наиболее ценной вещью. Ее можно не только пить самим, но и менять.

Теперь кроме Елисеевой продукты по поддельным талонам получала еще и родственница Заламаева — Зоя Малашенкова, работавшая начальником аварийной бригады в тресте канализации. Сладкову же на это дело не пускали, считали, что она еще «малолетка». В ее задачу входило лишь снабжать подпольную типографию материалом. Шрифты и краски она приносила из своего наборного цеха, обрезки же бумаги ей давала Феодосия Калинина. Она была резальщицей и работала в спеццехе, где печатались карточки.

Ленинград жил, боролся, отбивал воздушные и артиллерийские налеты врага. Каждый вечер высоко в небо поднимались аэростаты воздушного заграждения и нацеливались жерла зениток. На заводах и фабриках в промерзших цехах шла работа над заказами фронта. Девушки из так называемых бытовых отрядов, взяв котелки с супами и кашами, ходили по квартирам, кормили обессилевших и заболевших людей, ухаживали за ними. Все помыслы защитников города были устремлены к одному — к победе. Ради этой высокой цели шли они на любые испытания. И лишь кучка жалких людишек, оказавшихся волею судеб в блокадном городе, жила совсем другими интересами — шкурническими.

Поздно вечером они запирались у себя в квартире, плотно занавешивали окна, жарко натапливали печь, ставили на стол бутыли с вином и принимались за работу. На утро преступники имели новую партию фальшивых продовольственных карточек, по которым такие же, как и они, нечестные люди отпускали им продукты.

Преступники втянули в свои темные махинации довольно большую группу работников продовольственных магазинов. Понятно, что просто так, бескорыстно эти продавцы и завмаги ничего для них не делали. Они тоже входили в «долю».

Следственным органам пришлось немало потрудиться, чтобы выловить всех участников преступной шайки. Некоторые из них даже не были знакомы между собой. Впервые им пришлось встретиться друг с другом в милиции и прокуратуре. И тем не менее все они проходили как ответчики по одному и тому же уголовному делу. Всех их связала единой нитью возможность относительно легкой наживы.

Были среди них такие, как молоденькая Шура Побритухина или преклонных лет Анна Ботикова, «баба Аня», вставшие на путь мошенничества скорее по недомыслию, чем особой корысти ради. А были и такие матерые жулики, как Петров, как директор булочной Грачев, продавщицы Темнова и Прокофьева.

Петрову ничего не стоило отпускать продукты по поддельным талонам, ибо он и так разбазаривал товар, занимался спекуляцией. В этих делах у него был помощник — некто Шерешевский, с которым он познакомился еще до войны на ипподроме. Оба поигрывали, и довольно крупно. С начала войны Петров встречаться с Шерешевским перестал, даже думать о нем забыл, и вдруг случай свел их вместе. Это произошло в сапожной мастерской. И тот и другой пришли туда, чтобы заказать сапоги. Шерешевский выглядел неплохо, блокада нисколько не отразилась на нем. О Петрове же и говорить было нечего.

Приятели обнялись, облобызались, а затем предались воспоминаниям. «А помнишь Алмаза? Вот это был рысак». — «Алмаз? Ну, нет, вот Ласточка — это была лошадь. Я, помню, раз сделал на нее ставку и крупно выиграл». — «А ты мне, брат Шерешевский, можешь быть полезным». — «Ты мне, Николай Михайлович, тоже. Интересуюсь шоколадом». — «Заходи, подумаем». — «Обязательно зайду».

Николай Михайлович считал себя широкой натурой. Потому и дела делал широко, с размахом. Встреча с Шерешевским открыла ему новые возможности для спекуляции.

Через Шерешевского он начал сбывать «налево» главным образом шоколад, водку, сахарин. Понятно, что в магазине образовалась изрядная недостача. Когда же появилась возможность заполучить поддельные талоны на продукты, Петров даже обрадовался — повезло! Осмелев, он стал действовать особенно нагло — создавать у себя в магазине излишки товаров. Недостачу по мясу покрывал жирами, а по жирам — сельдями. Вскрывал коробки с конфетами. Водку и пиво похищал ящиками и бочками. Когда перед ним предстал Климачев с целым пакетиком фальшивых талонов на вино, Петров, не задумываясь, согласился их отоварить. Дело стояло лишь за небольшим — где достать такое количество водки и пива? Пришлось обратиться к знакомым завмагам. Те не отказали — почему бы не сделать одолжение коллеге? — и подкинули требуемое. Попутно Петров интересовался золотом. Деньги и золото он прятал в тайники В частности, крупная пачка денег у него хранилась в магазине в пустой винной бочке.

Таким же матерым хищником был и директор булочной Грачев. Он тоже не задумываясь вступил в преступную сделку с Заламаевым, предложившим ему поддельные талоны. Он только спросил у Заламаева, подошедшего к нему во дворе и сказавшего, что у него есть талоны: «Пятьдесят процентов — вам, пятьдесят — мне. Согласны?» Заламаев кивнул головой: «Хорошо!» За хлебом к Грачеву приходила все та же Елисеева. Пока в торговом зале при тусклом свете стоящих на прилавке масляных коптилок продавцы отпускали хлеб строго по карточкам, Грачев тайком выпускал Елисееву с черного хода. Сумка у нее была набита. На Елисеевой была новенькая кожаная куртка, приобретенная на полученные жульническим путем продукты. Дома у Елисеевой лежали туфли, отрезы, золотые цепочки, кольца, серьги.

Пройдохи всячески старались уйти от ответственности. Узнав, что арестована Темнова, Заламаев спрятал увесистый пакет с продуктами на заколоченной лестнице в давно бездействовавшем лифте, а чемодан со шрифтами, краской и бумагой отнес к Малашенковой, полагая, что там-то уж его не найдут. Но следственные органы напали на след всей преступной группы. Грачев, когда его везли в милицию, пытался бежать. Он выскочил из трамвая и затерялся на Невском среди прохожих. Спустя день он был обнаружен в квартире у своей сожительницы на Выборгской стороне.

Уйти от ответственности никому не удалось. Главари преступной группы были приговорены к расстрелу, а остальные лишены свободы на разные сроки. Что же касается приспособлений для печатания поддельных карточек, шрифтов, то их передали в музей уголовного розыска, и они стали музейными экспонатами.

До сих пор в конвертах, приложенных к делу Заламаева и других, можно увидеть некоторые вещественные доказательства. Листок перекидного календаря за 1 июня 1942 года, на оборотной стороне которого делал пробные оттиски талонов Зенкевич. Тут же — изъятые у Заламаева поддельные талоны на молоко и пиво, а также обрезки бумаги. Вот обнаруженные у Темновой поддельные талоны на сахар. Темнова пыталась талоны сжечь, чтобы уничтожить улики, но ей помешали, и они только слегка обгорели. В отдельном конверте — бумага, в которую заворачивала похищенный шрифт Елисеева. Это — служебные наряды. Елисеева брала их грязными, запачканными в типографской краске руками. До сих пор на бумаге видны отпечатки ее пальцев.

Другое лежащее перед нами дело также хранит следы тех незабываемых лет. И оно связано с хищением продуктов питания.

Тот, кто жил в Ленинграде во время блокады, помнит, наверное, стены зданий. Они были заклеены листовками, воззваниями. «Родина зовет!», «Ты чем помог фронту?» — напоминали плакаты. Прохожие останавливались возле плакатов со стихами Джамбула, призывавшего ленинградцев к мужеству и стойкости, читали инструкции, как тушить зажигательные бомбы. А одно время на стенах домов появилось множество частных объявлений. Их наклеивал каждый, кто хотел. О чем были эти объявления, написанные от руки чернилами и карандашами? Почти все — об обмене или продаже. Что только не меняли и не продавали ленинградцы. Обувь, посуду, картины, книги, одежду, часы, белье. Их отдавали за бесценок, в обмен на продукты, на кусок черного блокадного хлеба.

И вот нашлись в такую пору люди, которые трудности блокадной жизни пытались использовать для личной наживы. Они читали объявления, записывали адреса, а затем ходили по квартирам и приобретали разные редкие вещи, золото, драгоценности, хрусталь и фарфор.

К таким мародерам принадлежал и кладовщик Николаев.

В его ведении находилась кондитерская база. Отсюда производилось снабжение магазинов всего Васильевского острова конфетами, шоколадом, вином.

Однажды покупатели магазина № 25 были немало удивлены. Конфеты «Какао с молоком» почему-то шли по цене других конфет, более дорогих — «Крем-какао».

Были вызваны торговый инспектор, сотрудники ОБХСС. Они проверили накладные и установили, что по документам числилось, будто магазин получил четыре ящика конфет «Крем-какао» — всего 16 килограммов, на самом же деле было получено «Какао с молоком». Обнаружился и еще один подлог. По накладным значилось, что магазин получил с базы конфеты «Походная» и «Крокет», но в наличии их не было. Директор магазина Таранова сказала, что вместо «Крокета» и «Походной» она получила «Мозаику» и «Наше строительство». Разницу в цене кладовщик Николаев должен был, по ее словам, покрыть собственными деньгами.

Объясняя, почему она согласилась принять одни товар вместо другого, Таранова сказала, что ее просил об этом Николаев. У него в кладовой произошла якобы некоторая путаница в ассортименте — вот он и уговорил его выручить. Точно такие же махинации обнаружились в этот день и в некоторых других магазинах Василеостровского райпищеторга. Их директора в один голос заявляли, что во всем виноват один Николаев. Это он впутал их в незаконные сделки, хотя никакой корысти они от этого не имели. Все делали по доброте душевной.

Это случилось 7 апреля 1943 года. А на следующий день по распоряжению директора райпищеторга на кондитерскую базу, расположенную в Биржевом переулке, явились члены комиссии и новый кладовщик, которому Николаев должен был сдать дела. Николаев, низенького роста человек, одетый в добротное кожаное пальто, с невозмутимым видом открыл замок, и посетители вошли в помещение, заставленное ящиками, мешками с конфетами и шоколадом, банками с джемом. В углу стояла большая деревянная бочка.

— Последний раз переучет товаров был у вас 5 апреля, — сказал Николаеву председатель комиссии. — Проверка обнаружила недостачу, причем довольно большую.

— Не знаю, — пожав плечами, ответил фальцетом Николаев. — Кажется, всегда все было в порядке и вдруг — на́ тебе! Недостача! Да еще большая! Впрочем, дело ваше. Садитесь и принимайте товар.

И он начал перечислять: конфет столько-то, шоколада столько-то… Сорта: импортный, ванильный, стандарт…

— Э, так не пойдет! — воскликнул вновь назначенный кладовщик Углов. — Надо, чтобы все было по полной форме. Мы должны взвесить весь товар и лично посмотреть, что содержится в каждом пакете, в каждом ящике.

— Пожалуйста! — еще раз пожал плечами Николаев.

Члены комиссии стали смотреть ящик за ящиком, коробку за коробкой. Углов был прав, когда настаивал на тщательной проверке. Далеко не все коробки и ящики оказались с содержимым. Многие были пусты и стояли лишь для маскировки. В некоторых пакетах с шоколадом была порвана упаковка и из пакетов взято то 50, то 100 граммов шоколада. Впечатление было такое, будто тут орудовал какой-то грызун.

— Да что же это делается! — жалобно воскликнул председатель. — Как вы объясните, Борис Григорьевич? — повернулся он к Николаеву. Но того и след простыл. Увидев, что его махинации раскрыты, он просто-напросто сбежал из кладовой.

Посетовав по этому поводу, комиссия стала производить проверку дальше.

— А здесь вино? — постучал по бочке Углов. — Тоже надо проверить.

Шлангом накачали из бочки в бутылку. Первым попробовал все тот же неугомонный Углов.

— Вода! — произнес он, поморщившись и сплюнув. — Чистейшая вода. Граждане, да этот Николаев — самый настоящий жулик. Прохвост. А мы его упустили…

Скрывшийся из кладовой Николаев был задержан через несколько дней на улице при проверке документов патрулями. Доставленный в милицию, он признал свою вину лишь частично. Недостачу по кондитерской базе объяснил тем, что отпускал товар без карточек разным лицам, действуя так якобы по указанию руководящих работников пищеторга. Себе же он, Николаев, дескать, не взял ни грамма…

Существенные показания дала его жена Надежда Кухарец, совместная жизнь которой с Николаевым продолжалась всего две недели. 19 марта она познакомилась с Николаевым на улице, была приглашена к нему домой пить чай, а 25-го уже расписалась с ним в загсе. На следующий день после женитьбы Николаев повел свою молодую двадцатилетнюю супругу на Мальцевский рынок. Там он приобрел для нее шерстяной жакет, шелковое белье, чулки. Расплачивался за покупки не только деньгами, но и шоколадом, который извлекал из находившегося при нем портфеля. Шоколада было так много, что его хватило не только на приобретение вещей, но и чтобы поесть самим.

— Откуда его у тебя столько? — спросила Кухарец.

— Ешь и не спрашивай, — ответил Николаев. — Все законно. Не беспокойся.

За те две недели, что они прожили вместе, Николаев ни разу не приходил домой с пустыми руками. Все что-нибудь да приносил. Заказав для Кухарец сапожки, он расплатился с сапожником целой коробкой шоколада. Шоколадом угощал и приходивших к ним гостей.

Кухарец потому давала такие подробные показания, что ей нечего было терять. Брак с Николаевым оказался явным просчетом. Все надежды на то, что, выйдя замуж, она будет жить обеспеченно, по крайней мере в условиях блокады, рухнули. Не успела выйти замуж, как супруга посадили.

Кухарец была не единственной «блокадной» женой Николаева. До этого он три месяца жил с работницей кладовой Надеждой Буровой. Когда Николаев объявил Буровой, что к нему придет другая женщина, с которой он будет жить, Бурова ушла, не предъявляя особых претензий. С Николаевым ее ничто не связывало. Никаких чувств у нее, так же как и у Кухарец, к этому уже немолодому, имевшему шестнадцатилетнюю дочь, человеку не было.

Николаева вполне устраивала скромная должность кладовщика кондитерской базы. Он вел себя так, будто все эти конфеты, шоколад, изюмовый джем, вино, с таким трудом доставлявшиеся в осажденный Ленинград с «Большой земли», принадлежали лично ему. Он брал кондитерские изделия, чтобы угощать женщин, чтобы обменивать на вещи и просто есть. Пока другие голодали, умирали от истощения, от дистрофии, Николаев буквально обжирался. «Я на эти конфеты смотреть уже не могу», — признавался он. Николаев действовал на складе, как настоящий грызун. Съест то, попробует это. Откусит от одной плитки шоколада, бросит, начнет другую. Он опустошил целую бочку плодоягодного вина.

Конечно, если б приходившие на базу ревизоры не столь безответственно выполняли свои обязанности, они бы давно схватили хищника за руку. Но ревизоры были слишком доверчивы. Они лишь бросали беглый взгляд на штабеля коробок и ящиков. А между тем многие из этих коробок и ящиков были давно опустошены. Содержимое бочки ревизоры тоже ни разу не проверяли. Однажды кто-то из ревизоров подошел к бочке, потолкал, услышал, что в ней что-то плещется, решил: вино. А в бочке была… вода, которую Николаев наливал туда ведрами, после того как все вино было выпито.

Ревизоры были беспечны, а директора магазинов, которые получали от Николаева товар, слишком добры. Попросил Николаев Таранову принять вместо одного сорта конфет другой, и она согласилась. Так же поступила и заместитель директора соседнего магазина Балакина.

Всего Николаев похитил 1002 килограмма шоколада, 999 килограммов конфет, 25 килограммов джема, 246 литров вина. Его ссылки на то, что он делал это якобы по указанию руководящих работников райпищеторга, не подтвердились. Учитывая тяжесть преступления, совершенного Николаевым в условиях военного времени, суд приговорил его к высшей мере наказания — расстрелу.

И еще об одном деле из судебного архива блокадной поры мы хотим рассказать. Его «герои» — работники одной из столовых.

Правильно налаженное общественное питание имело во фронтовом городе огромное значение. Многие столовые в Ленинграде носили название рационных. Ленинградцы отдавали сюда свои карточки, становились на рацион. И работники столовых обеспечивали их трехразовым питанием. Они несли ответственность за то, чтобы люди полностью получали те продукты, которые им полагались по норме. Та пищеточка, о которой идет речь, тоже была рационной. Но…

Началось все с документа, написанного и подписанного командиром роты строительного батальона, питавшегося в этой столовой. Товарищ Величко сообщал, что приготовляемые здесь супы безвкусны, кроме воды, соли и крупы, ничего не содержат, никакими специями не заправляются. Каши — жидкие. Масло в них обнаружить трудно, так как оно не подается отдельным кусочком даже тогда, когда для этого есть возможность, а кладется прямо в котел.

Большинство питающихся в этой столовой — подростки 15—16 лет, окончившие школу ФЗО, дети воинов, сражающихся на фронте. Есть среди них и сироты, о которых надо проявлять особенную заботу. Но, судя по всему, работники столовой, где дети питаются, не заинтересованы в этом.

Так писал Величко. Его документ попал в руки сотрудников милиции, прокуратуры.

Первые же допросы показали, что не неопытностью поваров, не отсутствием продуктов объясняется, почему в этой столовой супы и каши водянистые, невкусные, малопитательные. Причина заключалась в другом. Здесь занимались хищением продуктов. И занимались давно, бесстыдно и нагло.

Всем распоряжался руководящий повар — Никифоров. Это был уже немолодой мужчина, обрюзгший, рыхлый. Его белая рабочая куртка, колпак и передник всегда были не первой свежести.

Никифоров был из старых поварских кадров, начинавших свою работу еще до революции. В 1892 году подростком приехал он в Петербург, чтобы учиться поварскому делу. Его обучение проходило сперва в ресторане Европейской гостиницы, а затем в гостинице «Виктория». Некоторое время Никифоров работал поваром в частных домах, а в 1913 году открыл собственную столовую на 2-м Муринском проспекте. И хотя после революции работать Никифорову пришлось уже в системе советского общественного питания, замашки у него на всю жизнь остались старые. Да он и не хотел от них избавляться.

Грубый, невежественный, он обращался на кухне с подчиненными высокомерно, говорил всем «ты», при случае мог обругать и даже толкнуть. Он и тех, кого обслуживал, — посетителей столовой, — не уважал. «Разве они, советские, понимают толк в еде? — говорил он, делая ударение на слове «советские». — Вот раньше… «консоме тортю», суп «Мари-Луиз», «филе де диндон а ля кардиналь»… Одни названия чего стоили!» И вот этот-то человек оказался в дни блокады во главе производства в столовой.

Поваром работала Мария Лебедева, смазливая женщина с лукавыми глазами. Проводив на фронт мужа и отправив в эвакуацию шестилетнего сынишку, она осталась в Ленинграде. Один из ее ухажеров — некто Крылов — помог ей устроиться на работу к Никифорову. Не прошло и месяца, как Лебедева стала любовницей старика руководящего. Разница между ними в возрасте нисколько не смущала ее. Наоборот, это дало ей возможность прибрать Никифорова к рукам. Через некоторое время она стала в столовой главной фигурой. Никифоров даже переложил на нее часть своих обязанностей. Перестал присутствовать при закладке продуктов в котлы, полностью передоверив эту процедуру Лебедевой, отдал ей ключи от кладовой.

Самого его интересовала главным образом выпивка. Дня не проходило, чтобы руководящий не был пьян. В разгар рабочего времени он нередко уходил к себе в конторку и прикладывался к бутылке.

Выпив, шеф-повар запирал в конторке дверь и укладывался тут же спать.

Спиртное он доставал через мужа хлеборезчицы Евдокии Вишняковой.

С Григорием Вишняковым Никифоров когда-то работал в одной столовой: он, Никифоров, — поваром, Вишняков — булочником.

Вишняков был под стать своему дружку. В Петербург он приехал мальчишкой и поступил учеником к булочнику Селиверстову. Это было в 1906 году. До 1924 года Вишняков работал в частных пекарнях, а в 1924-м нашел компаньона и открыл вместе с ним собственное заведение, где выпекал булки, сайки и калачи. Но кончился нэп, частные булочные прекратили свое существование, и Вишняков волей-неволей вынужден был пойти булочником на 1-й государственный хлебозавод.

В 1940 году его судили за кражу сливочного масла и приговорили к одному году лишения свободы. Из заключения Вишняков вышел тогда, когда уже началась война, — в августе 1941-го.

Сперва он работал в столовой, а затем, когда многие предприятия общественного питания из-за отсутствия продуктов, воды и света закрылись, никуда устраиваться не стал, а занялся спекуляцией водкой и спиртом, которыми его снабжал некий Грапман. Работая сварщиком в автопарке треста очистки города, Грапман получал для подогрева карбюраторов спиртовую пасту, но в дело ее не употреблял, а оставлял для обмена на продукты.

Никифоров расплачивался с Вишняковым за спиртное пшеном, рисом, шпиком, которые брал из кладовой. Кроме того, Вишняков в столовой кормился, получая приблизительно один обед в два дня, понятно, без всяких карточек.

— Ты, Гришка, держись возле меня, — говорил с важностью Никифоров, останавливаясь около хлебавшего суп Вишнякова и пошевеливая короткими толстыми пальцами. — За моей спиной тебе никакая блокада страшна не будет…

Следственные органы установили, что из столовой было похищено около 15 тонн нормированных продуктов. Помимо того, за счет «экономии», под которой подразумевалось разбавление пищи водой, преступники создали у себя в кладовой излишки ряда продуктов, шедших у них на обмен. Лебедева, например, без конца приобретала платья, модельные туфли, жакетки, золотые серьги, кольца.

У следователей не мог не возникнуть вопрос: как же так могло получиться? Почему в течение длительного времени Никифоров и Лебедева безнаказанно расхищали народное добро? Почему никто не схватил их за руку?

А работники районного треста столовых? Куда смотрели они? Ведь на предприятиях торговли и общественного питания регулярно проводятся ревизии. Неужели Никифоров и Лебедева действовали так ловко, что ревизоры ничего не могли обнаружить?

Следственные органы установили, что, во-первых, длительное время трест никаких ревизий не проводил: «Блокада! Тяжелые условия! Ни света, ни топлива! Какие уж тут ревизии!» А во-вторых, некоторые работники треста сами были связаны преступной ниточкой с хищниками из столовой. Что же касается работников столовой, то они молчали но простой причине: добрая половина их состояла из «своих» людей. Судомойкой работала тетя Лебедевой — Татьяна, ночной уборщицей другая тетя — Анастасия. Каждый старался урвать кусок из норм, полагающихся столующимся. Анастасия каждое утро, выходя из столовой, выносила продукты.

Моральное падение всех этих людей началось не сразу. Оно происходило постепенно. Старший бухгалтер треста К. А. Ивановская, например, заходя в столовую «попить чайку», сперва получала от Никифорова и Лебедевой сверх положенного то кусочек масла, то конфету.

Но аппетиты растут. Когда в один из декабрьских дней 1941 года Никифоров подошел к ней и предложил взять уже не маленький кусочек масла, а целый кусище, Ивановская покраснела, но не сказала: «Не надо!» После этого Ивановская стала уже систематически брать из столовой продукты. Она обнаглела настолько, что нередко не сама приходила к Никифорову, а присылала свою мать, и та выносила из столовой сумки, набитые всевозможными продуктами.

— Если я вначале брала продукты, чтобы поддержать свою семью, — говорила Ивановская на допросе, — то потом делала это уже по привычке. К тому же, оказавшись тесно связанной с другими преступниками, я не имела силы воли вырваться из затянувшей меня паутины.

Идя по следам этих матерых хищников, работники прокуратуры и милиции установили, что в преступную шайку были втянуты и заместитель старшего бухгалтера Лаптева, и кладовщица Пузанова, и агент по снабжению Унгефухт.

Последний действовал сам по себе. Но когда Ивановская обнаружила по накладным, что он не оприходовал большое количество цыплят, между ними произошел с глазу на глаз разговор, который окончился тем, что прожженный жулик Унгефухт стал «работать» на всю шайку. Получая продукты для столовых треста, он кое-какие из них не оприходовал, а доставлял в столовую на улице Герцена, где их растаскивали в своих корыстных целях: Никифоров — чтобы приобрести спирт, водку и папиросы, Лебедева — чтобы купить еще одно платье, плюшевую жакетку или золотое кольцо, Ивановская — чтобы тоже приобрести какое-нибудь барахло.

Чтобы скрыть как недостатки, так и излишки, преступники производили всевозможные махинации. Кладовщица Пузанова делала в накладных приписки. Унгефухт же умышленно не вел книги учета документов. Когда замещавшая его одно время сотрудница завела такую книгу, Унгефухт не стал ее заполнять и вскоре выбросил. Будучи задержанным, он оказался на некоторое время в одном помещении с арестованной Лебедевой и уговаривал ее ни в чем не сознаваться.

Преступники отпирались. Чтобы уличить их, следственным органам пришлось проводить ревизии, бухгалтерские экспертизы. Были изучены старые квитанции, счета, доверенности, накладные. Целый том в следственном деле заняли сличительные и сводные ведомости недостач и излишков, обнаруженных в кладовой столовой.

Следователей интересовало, в частности, чьей рукой сделаны многочисленные приписки в накладных. 46 квитанций, показавшихся подозрительными, поступили на графическую экспертизу. Записи в этих квитанциях, сделанные, по мнению следователей, позднее, для удобства графологов, были обведены красным карандашом.

Исследовав поступившие к ним квитанции, эксперты нашли, что слова, обведенные красным карандашом, во всех 46 квитанциях действительно появились позднее. Почерк соответствовал почерку кладовщицы Пузановой.

Припертые к стене неопровержимыми уликами, преступники сознались, что на протяжении долгого времени занимались хищением продуктов.

Да, нелегко приходилось в условиях блокады работникам общественного питания. Тем не менее, даже в самые тяжелые дни они обеспечивали ленинградцев горячей калорийной пищей. Не шла вода из водопроводных кранов — ее привозили в бочках прямо с Невы. Не было топлива, и работники столовых разбирали старые деревянные дома, сараи. В пищу шли суррогаты — казеин, шроты, соя. Эти названия ничего не говорят новому, выросшему после войны поколению, но зато хорошо знакомы их отцам и дедам. В меню немалое место занимали такие блюда, как щи из крапивы, из лебеды, дрожжевые супы. Тысячи людей были спасены от голодной смерти благодаря общественным столовым и самоотверженности работавших в них поваров и их помощников, официанток, буфетчиц. С благодарностью называют ленинградцы имена многих из них. Но такие, как Никифоров, Лебедева, Ивановская, заслуживают лишь презрения.

На суде выступила прокурор Лунина. Она сказала:

— Перед вами, товарищи судьи, стоит группа людей, занимавшихся в условиях блокады Ленинграда хищением продовольствия. В то время, когда население голодало, когда многие получали норму хлеба в 125 граммов, они протягивали к этому хлебу жадную руку. Тот же Никифоров заявлял цинично: «Я был сыт, похищал продукты с одной целью — чтобы выпить…» Я требую самого сурового приговора для этих преступников.

И он был вынесен, суровый и справедливый приговор военного времени, такой, какого только и заслуживали эти преступники.

ПРОЩЕНИЯ НЕ БУДЕТ!

Может быть, и сейчас еще есть люди, работавшие в строительном тресте в Сосновой Поляне, которые помнят уборщицу Веру Воронцову. Хотя вряд ли. Столько лет прошло с тех пор. Ровно тридцать. Кому могла запомниться какая-то там скромная уборщица? Тем более, что появлялась она в здании управления треста либо рано утром, когда там никого не было, либо после того как у служащих уже кончался рабочий день. Открывала форточки, проветривала накуренные помещения, вытряхивала бумажки из мусорных корзин, вытирала пыль со столов, с письменных приборов.

Маленькая, светловолосая, с невинным взглядом голубых глаз и кукольными ресницами. Простое бумазейное платье. В руках — неизменная швабра или тряпка. Было у нее двое детей, а незадолго до войны родила она третьего ребенка. Вот и все, чем могла запомниться людям эта женщина.

…Началась война. И исчезла из поля зрения работников строительного треста Вера Воронцова. Куда подевалась она, что с нею стало — вряд ли кто мог бы сказать. Мало ли с кем мы встречаемся в жизни. Всех и не упомнишь!

И вдруг, много лет спустя, она объявилась снова. Но на этот раз уже в совсем другой роли.

11 мая 1967 года с одного из аэродромов в Прибалтике поднялся и взял курс на Ленинград пассажирский самолет.

Рейс был самый обычный, ничем не примечательный. Необычными были только три пассажира — женщина и двое мужчин. Они расположились в отдельном отсеке, и никто, кроме членов экипажа, не знал об их присутствии в самолете.

Никакого багажа они с собой не везли. Правда, у женщины имелся небольшой чемоданчик. Но ничего интересного в нем не находилось. Так, обыкновенные женские вещи: платье, старые поношенные туфли.

Женщина была та самая Воронцова. Бывшая уборщица строительного треста. Ей было уже под шестьдесят. Но она все еще выглядела моложаво. Годы почти не состарили ее. Только некоторая дряблость лица да несколько глубоких морщин выдавали истинный возраст Воронцовой. Глаза же оставались прежними — ясными, голубыми. Они у нее нисколько не изменились. Такие глаза обычно бывают у тех, кто смотрит на мир чистым, наивным и восторженным взором. Но в данном случае природа жестоко ошиблась.

Воронцову ждало в Ленинграде следствие. Мужчины, которые сопровождали ее, были сотрудниками органов государственной безопасности. Им поручалось, выражаясь официальным языком, этапировать гражданку Воронцову Веру Николаевну для производства следствия.

Пока материалов имелось немного. Всего каких-то два-три документа. Они были заключены в твердую картонную папку. На обложке — надпись: «Дело № 38. Начато 5 мая 1967 года…»

В связи с арестом Воронцовой предписывалось произвести обыск в квартире ее дочери — Галины Холоповой в Вильнюсе. Там, на улице Тотори, Воронцова жила последнее время, была прописана. Следственные органы интересовало: нет ли каких-нибудь принадлежащих ей документов — дневников, писем, записок.

Обыск ничего не дал. Не отличаясь особой грамотностью, Воронцова редко брала в руки карандаш пли перо. Было обнаружено лишь одно ее письмо, нацарапанное на листке почтовой бумаги: «Примите привет от мамы, дети мои и внучата, здравствуйте…» Воронцова прислала его из тюрьмы, где отбывала наказание за кражу.

Последние годы она жила одиноко. В анкетах так и писала о себе: «одинокая». Хотя имела шестерых детей, причем от разных мужчин. Старшей дочери было уже под сорок, младшей — двадцать. Но дети любви к ней не испытывали, как, впрочем, и она к ним. «Какая это мать, — говорили они, — разве что только родила нас — и все!»

Воспитанием детей Воронцова совершенно не занималась. И всем им — Галине, Вере, Розе, Виктору, Елене и Светлане — пришлось в детстве скитаться по спецприемникам и детским домам.

— Наша мать по суду лишена родительских прав, и я считаю, что вполне справедливо, — говорила Вера. — Из-за такой матери всем нам, ее детям, пришлось хлебнуть немало горя. Я, например, не знаю даже точно, когда родилась. Записана 29 февраля 1934 года, а между тем 1934-й год не был високосным, и в феврале того года не могло быть 29-го дня. В детстве, хорошо помню, меня звали Алей, Альбиной, по документам же мое имя почему-то Вера… Так мне и неизвестно, кто я на самом деле: Вера или Альбина!

Галина, та, что приютила мать у себя в Вильнюсе, заявляла:

— Не хочется и вспоминать свои юные годы… Вместо того чтобы получать помощь от матери, я сама вынуждена была заботиться о себе. Я и замуж-то вышла рано — в 17 лет — исключительно из-за этого. Только чтобы хоть как-то устроить свою жизнь. А затем я без конца готовила матери передачи и посылки в места заключения, куда она попадала…

После войны бывшая уборщица строительного треста почти беспрерывно находилась в тюрьмах и исправительно-трудовых колониях. Только выйдет на свободу, как вскоре опять попадает за решетку, причем все за одно и то же — за кражи. Первый раз ее приговорили к десяти годам лишения свободы в 1949 году. Потом — к шести — в 1952-м. К стольким же — в 1957-м. К пяти — в 1963-м… Может возникнуть вопрос: почему преступница не отбывала полностью сроки? Но тут уж играла роль гуманность наших законов. Впрочем, досрочное освобождение не шло Воронцовой на пользу…

Вот и сейчас ее везли в Ленинград прямо из колонии, и снова ее ожидал следственный изолятор. Правда, теперь уже не кражи послужили основанием для возбуждения уголовного дела, а другие, неизмеримо более тяжкие преступления. Да и что значили кражи по сравнению с тем, что было совершено Воронцовой в годы войны на территории, занятой фашистскими оккупантами. Хотя и тогда тоже все началось, с кражи…

Из Ленинградского аэропорта Воронцову доставили в следственный изолятор, и в тот же день ей уже пришлось давать первые показания.

— Расскажите, гражданка Воронцова, о себе, о своих родителях, — предложил следователь.

— Родилась я в Костроме, — ответила Воронцова. — Про мать мне сказать нечего. Это была простая рабочая женщина. Отец же был человек непутевый. Он вел разгульный образ жизни — пил, путался с женщинами, даже приводил их домой, устраивал ссоры и драки с матерью. Помню, во время ссор мать в гневе называла отца «чертом» и говорила, что кличка эта дана ему недаром. Он был связан с преступным миром.

В 1925 году, когда мне не исполнилось еще и шестнадцати лет, я вышла замуж. Муж мой — Кубарев Василий был вор-рецидивист. Он имел воровскую кличку: Васька Карась. За время нашей совместной жизни он был не менее трех раз судим за кражи. От него я имела двоих детей — Галину и Веру. В 1937 году, когда Кубарев сидел в тюрьме, я с ним разошлась и уже больше его не видела. В 1960 году или, может быть, в 1961-м — уже не припомню, — отбывая наказание, я слышала от заключенных, что Кубарев также находится в одной из колоний и что незадолго до этого он совершил побег, но был пойман. Видно, не угомонился Васька Карась. Видно, все эти годы, вплоть до старости, продолжал заниматься темными делами…

— Так же, как и вы, — вставил следователь.

Но Воронцова сделала вид, что не расслышала его слов.

— После развода с Кубаревым, — продолжала она, — я сошлась с Головцовым. Вместе с ним приехала из Костромы в Ленинград, к моей сестре Галине. Было это в 1939 году. Галина работала в строительном тресте, жила в Сосновой Поляне. Там же поселились и мы. Я поступила в трест уборщицей. Незадолго до войны у меня родилась третья дочь — Роза.

— Ну, а когда началась война, вы из Сосновой Поляны не уехали, а остались там. Позже, уже при немцах, вы и ваша сестра Галина вместе со всеми детьми попали в Гатчину, не так ли? — уточнил следователь. — И там, в Гатчине, на оккупированной территории, летом 1942 года вы были арестованы полевой жандармерией. Скажите, за что?

— За кражу пальто и рюкзака с вещами, — ответила Воронцова внезапно ослабевшим, поскучневшим голосом.

…С северо-востока явственно доносился орудийный гул. С каждым днем он ширился, нарастал, и, заслышав его, одни люди втайне радовались, другие же вытирали со лба холодный пот. И у тех и у других были для этого основания. Орудийная канонада возвещала, что советские войска постепенно продвигаются вперед, на запад.

Февраль 1944 года выдался теплым. Дули влажные ветры. Таял снег. Воронки на дорогах заполнялись водой. На обнажившейся порыжевшей земле валялись патроны, снаряды, автоматные диски. Все это было брошено гитлеровцами.

Фашистская армия отступала. Дни, когда она одерживала победы, давно прошли. Несмотря на грозные приказы Гитлера, сулившего самые страшные кары своим генералам, если они не сумеют сдержать натиск советских войск, захватчики оставляли одну территорию за другой. У них уже не хватало сил что-либо сделать. Вот и под Ленинградом им нанесли сокрушительный удар, и фашистские полчища откатывались назад. Они покидали насиженные землянки с коврами и портретами пухлых немецких красавиц на стенах, бросали оружие, пушки, танки. А все, что им попадалось на пути, в бессильной злобе превращали в руины и пепелища. Пылали на русской земле пожары и мотались на ветру, закручиваясь в завитки, длинные, черные космы дыма.

Отброшенные с ленинградской земли, гитлеровцы рассчитывали закрепиться в Прибалтике. Вслед за ними туда же устремились и те, кто усердно служил фашистам все эти годы, — русские изменники: полицаи, старосты, сотрудники бургомистратов и бирж труда, переводчики, коменданты, жандармы. Трясясь от страха, проклиная всех и вся, они брали штурмом товарные составы. Отпихивая друг друга, лезли в вагоны, кряхтя, втаскивали туда чемоданы и корзины с нажитым на немецкие деньги добром. Неумолчно звучала брань, заглушая ее, мычали коровы, блеяли овцы и козы, которых тоже брали с собой. Скорей, скорей! Советская Армия уже идет по пятам!

Но были в этом потоке и такие, кого насильно загнали в вагоны и, приставив конвой, повезли на запад. Подразумевалось, что все русское население поголовно подлежит эвакуации, как называлась эта принудительная операция самими гитлеровцами. Фашистам хотелось превратить покидаемые ими территории в совершенно пустынные места, не оставить на них ни одного живого существа. Но наступление советских войск было таким стремительным, что фашистским захватчикам было уже не до того. Спастись бы только самим, остаться в живых!

Не в силах была выполнить этот приказ и 18-я немецкая армия, действовавшая на территории Ленинградской области. Ее командование и штаб дислоцировались в Гатчинском районе, в поселке Дружноселье, близ Сиверской. Отступая, гитлеровцы взорвали и спалили в Гатчине почти все каменные постройки. От Павловского дворца остался один обгорелый остов. А парк гитлеровцы превратили в огромное кладбище, где под березовыми крестами лежали нашедшие смерть на советской земле вражеские солдаты и офицеры.

Покидая спешно Гатчинский район, гитлеровцы все же угнали кое-кого из населения. Это были главным образом женщины, девушки и дети. Люди плакали, стучали кулаками в двери вагонов, но что они могли поделать: вагоны охранялись солдатами.

Среди тех, кто ехал в одном из таких эшелонов, невольно обращала на себя внимание молодая женщина с маленькими детьми. Она была беременна. Уже довольно большой живот ее обрисовывался под платьем. Сперва женщина находилась в одном вагоне, потом ее перевели в другой. При этом она плакала и выкрикивала с нескрываемой злобой:

— Работала, работала на них, а они вот как со мной обошлись!

Но кто такие «они» — не говорила. И какую такую «работу» выполняла — про это тоже умалчивала. Во взгляде ее мелькало что-то недоброе.

Вскоре все в вагоне знали, что фамилия ее Воронцова, а зовут Веркой. Впрочем, на невнимание к себе Воронцова жаловаться не могла. Она, например, беспрепятственно выходила из вагона на любой станции, в то время как все остальные такого права не имели.

— Цурюк! — тотчас же кричал часовой, как только видел, что из дверей высовывается чья-либо голова.

Возвращаясь в вагон, Воронцова приносила своим бледным, заморенным детям конфеты. Дети несмело брали, опасаясь, что вслед за этим немедленно последует либо ругань, либо подзатыльник. Так оно и было. С детьми Верка обращалась грубо, хотя и пичкала сладостями. Где она брала их, в то время когда все другие обитатели теплушки не имели даже куска хлеба, недолго оставалось загадкой. Было замечено, что на остановках Верка встречается с какими-то мужчинами, которые, несмотря на то, что были русскими, носили немецкую военную форму. Они-то и давали ей и конфеты, и сало, и даже белую булку.

Это были предатели, верные слуги гитлеровцев. Для них в эшелоне предназначался специальный вагон, где было и чисто, и тепло. В этом же вагоне ехала первоначально и Верка. Но потом по каким-то неясным для непосвященных причинам ее пересадили в соседнюю теплушку, что она расценила, как величайшее оскорбление. В теплушке ехали те, кого везли на запад насильно, и они, понятно, не могли составить ей компанию.

Угоняя людей, гитлеровцы разрешили каждому взять с собой лишь небольшой узелок с вещами да немного еды. Скудные припасы давно вышли, пленники страдали от голода, и только беременная Верка чувствовала себя вполне сносно, если не считать нанесенной ей, как она полагала, обиды.

Некоторые предполагали, что у этой женщины была в Гатчине близкая связь с кем-либо из гитлеровцев. От него она, видно, и забеременела. Не секрет, что находились в годы войны особы, которые не задумываясь открывали свои объятья фашистской солдатне и офицерью. Народ называл их «фрау-мадам» и еще — более грубо — «немецкими подстилками».

Не зная точно, относится ли Воронцова к такой категории женщин, соседи по вагону тем не менее стали инстинктивно сторониться ее. Старались как можно меньше общаться с ней, не вести при ней никаких разговоров. С этими немецкими любовницами надо вести себя осторожно. Ведь от этих продажных шкур всего можно ожидать.

…А поезд все шел и шел, громыхая колесами, и, казалось, конца не будет его невеселому пути. Он был, словно отверженный. Его перебрасывали со станции на станцию, нигде не принимая. Семафоры зажигали перед ним красный свет, не желая давать зеленый. Исколесив таким образом чуть ли не всю Прибалтику, состав прибыл, наконец, в Вильнюс.

Здесь измученных, ослабевших от голода и усталости людей высадили из вагонов, велели построиться и под охраной солдат с автоматами повели в так называемый лагерь для интернированных. Подхватив свой скарб и детей, направилась туда и Воронцова.

Обычно лагерь представляет собой ряды деревянных бараков, обнесенных колючей проволокой. Здесь же никакой проволоки не было. И здание было самое обыкновенное: каменное, в четыре этажа. Но порядки были типично лагерные. Обращались грубо, кормили плохо. Каждое утро гнали на принудительные работы. За отказ следовало наказание.

Старостой гитлеровцы сделали некую Зою Федорову. Еще живя в Гатчине, она работала переводчицей у шефа железнодорожного депо — капитана Майнца. Ее любовниками были унтер-офицер Роберт Маер и солдат Карл Биркеншток. Последний служил кладовщиком на продовольственном складе. С Зойкой за ее «усердие» он расплачивался продуктами.

В Вильнюсе Федорова тоже не растерялась. Вступила в связь с самим господином комендантом лагеря гестаповцем Лимбергом. Это был высокий, тощий и надменный немец. Он ходил повсюду в сопровождении большой злой собаки. Даже навещая Федорову, Лимберг не расставался со своим псом. Пока он проводил время с Зойкой в ее комнате, собака сидела возле двери в коридоре.

Когда Лимберг уходил, Федорова приводила себя в порядок и приступала к своим обязанностям старосты. Она составляла списки посылаемых на принудительные работы, распределяла паек. К Воронцовой «фрау Зоя» явно благоволила. Верка исполняла при ней роль помощницы: резала хлеб, мыло. Иногда ей перепадали лишние куски.

И вдруг к этой Федоровой, которая, казалось, пользовалась у гитлеровцев безграничным доверием, нагрянули с обыском гестаповцы. Потребовали показать получаемые ею письма, допытывались у трясущейся от страха Зойки, с кем из гатчинских партизан она состоит в переписке. Напрасно доказывала Федорова, что тут какое-то недоразумение, ссылалась на свое знакомство с шефом депо капитаном Майнцем и даже с самим господином комендантом Лимбергом, — не помогло. Гестаповцы перерыли все вещи и лишь после этого, ничего не найдя, ушли. А вечером пришел, как всегда в сопровождении собаки, господин Лимберг. Он был хмур и зол и на этот раз даже не стал целоваться с Зойкой. Он только спросил: с кем из живущих в лагере она поссорилась? Зойка поклялась, что ни с кем. Тогда Лимберг сообщил доверительно, что на нее был сделан донос в гестапо.

На другой день прошел по дому слух, что донос сделала Воронцова. Не иначе, как «пузатая» — так окрестили в лагере Верку — занялась этим из зависти. А может, она метила на место Федоровой — в старосты? Еще больше утвердилось это мнение, когда вскоре после этого случая Верке предоставили право свободного поселения в Вильнюсе. Причем гитлеровцы даже помогали ей в переезде. Стали бы они это делать просто так, ради какой-то беременной девки… Ясно, здесь услуга за услугу, правда, какую, пока еще не совсем понятно. Вспомнились и конфеты, которые Воронцова получала в поезде, и ее таинственные разговоры с русскими предателями в немецкой военной форме.

На улице Страшуна, куда гитлеровцы переселили Воронцову, с самого начала войны находилось еврейское гетто. Все его обитатели были постепенно уничтожены, а в освободившиеся дома фашисты поселили новых жителей — людей, перемещенных из Гатчины, Витебска и других городов. Все они, в отличие от живущих в лагере, пользовались относительной свободой. Здесь-то и очутилась Воронцова со своими детьми. Само немецкое начальство в лице двух офицеров-гестаповцев в черных фуражках с высокими тульями и блестящими козырьками приезжало посмотреть, как устроилась «мадам Воронцова», и даже распорядилось оклеить комнату обоями, что и было исполнено без промедления. После этого и новые соседи Воронцовой насторожились. Стали поговаривать, что она служит в гестапо. Правда, явных доказательств у людей не было. Но тем не менее в разговоре между собой они начали называть Верку не только «пузатой», но и «гестаповкой» и «предательницей».

Однако прошло некоторое время, и кое-кто из живущих в доме по доброте душевной даже проникся сочувствием к одинокой беременной женщине. Дворник, поляк Герман Франц, подарил ей кровать, пару стульев, стол.

Воронцова говорила, что живет гаданьем, и некоторые девушки стали заходить к ней домой, чтобы узнать, какая судьба ожидает их на чужой стороне, в фашистской неволе. Воронцова раскладывала на дворницком столе старые засаленные карты и, глядя на них, сулила кому «дальнюю дорогу», кому «казенный дом», а кому и «валета», который, дескать, «заглядывается на вас». «В немецкой форме валет?» — невесело шутили девушки. «Может, и в немецкой», — отвечала Воронцова.

А потом произошли в доме события, которые не могли не взволновать всех его обитателей.

Однажды к дому подкатили черные машины, остановились, из них выскочили фашистские жандармы. Они заполонили весь двор. У ворот встал солдат с автоматом. Жандармы же пошли по квартирам с обыском.

Начали с Анны Петровой. Перевернули у нее все вверх дном. Затем вломились к ее соседям. Не обыскивали только Воронцову. Она стояла на дворе, маленькая, в грязном цветастом халате, с голыми коленками, выставив вперед огромный живот. На лице ее отражалось удовлетворение. Она явно гордилась своим превосходством перед остальными. Вот вам — «предательница», вот вам — «гестаповка», вот вам — «пузатая». Гитлеровцы подходили к ней, о чем-то спрашивали. Верка отвечала, показывая пальцем на окна. Голубые глаза ее светились преданностью.

Анне Петровой, когда она вышла после обыска во двор, Верка сказала:

— Вы бы пошли оделись потеплее, мадам. Вас заберут…

Так и произошло, как она говорила. Арестовали не только Анну Петрову, но и Емельяна Якименко. Посадили их в одну из черных машин, захлопнули дверцу. Машина, взревев мотором, сразу же, с места, взяла большую скорость. Увезли!

После того как гитлеровцы уехали, к живущим в доме Яцукам пришла молоденькая девушка, полячка по имени Вероника. Она дружила с дочерью Яцуков — Антониной. Увидела, что в квартире все перевернуто, всплеснула тонкими руками, воскликнула:

— Матка бозка! Что тут такое?

Ей объяснили, что был обыск, что гитлеровцы искали какие-то вещи, которые у них якобы пропадают со склада. И что, судя по всему, привела жандармов Воронцова.

Вероника была горячая, быстрая в действиях. Увидев Воронцову, которая проходила в этот момент по двору, несла на помойку мусор, она высунулась из окна и стала ее ругать.

— Ты зачем предаешь своих? — кричала она по-русски, с заметным польским акцентом. — Как не стыдно тебе? Совести у тебя нет!

Верка поставила на землю помойное ведро, кинула злобный взгляд на Веронику, на стоявшую рядом с ней Анну Яцук, мать Антонины, и, запахнув свой короткий цветастый халат, с решительным видом направилась к воротам.

Анна отпрянула от окна.

— Ой, доченька, — сказала она Веронике, — что ты наделала? Теперь эта гадина снова жандармов приведет. Тикай!

Вероника — скорее за ворота. А Яцук неторопливо вышла на крыльцо, где на ступеньках, взволнованно обсуждая происшедшее в доме, сидели две женщины, сказала: «Подвиньтесь, пожалуйста» и села между ними.

В воротах появился гитлеровец. Это был высокий офицер с худым, угрюмым лицом. За его спиной блудливо прошмыгнула к себе Воронцова.

Офицер четким, как на параде, шагом прошел к крыльцу.

— Кто здесь Яцук? — громко спросил он, глядя на сидевших женщин.

Женщины молчали. Молчала и Анна.

— Я спрашивал, кто есть Яцук? — повторил офицер.

— Я буду Яцук, — ответила наконец Анна.

— Подойди сюда! — поманил он ее длинным пальцем.

Но так как Анна продолжала сидеть, офицер сам подошел к ней и, побагровев, сказал:

— Ты тоже есть партизан! Ты знаешь, что бывает за это?

И, размахнувшись, с силой ударил Анну по лицу. Яцук упала со ступенек. Из разбитого носа у нее густо хлынула кровь, заливая подбородок, платье.

— Я буду расстреливать всех, кто станет обижать Воронцову! — пригрозил гитлеровец, повернулся и тем же чеканным шагом ушел со двора.

…А вещи у гитлеровцев со склада действительно пропадали.

Склад находился на улице Страшуна, как раз напротив дома, где жили Петрова, Якименко, Яцуки, Воронцова.

Улица была тихая, безлюдная. Редко-редко появлялись здесь прохожие. А уж машины и вовсе не проезжали.

Поэтому никто не мог видеть, как однорукий инвалид по имени Гришка, устроившийся на склад кладовщиком, выбрасывает из окон мешки с вещами, а Емельян Якименко их подбирает. Затем вещи — шинели, гимнастерки, сапоги — прятались, а позже переправлялись партизанам. Никакой охраны у склада не было.

Якименко привлек к себе в помощь сына Анны Петровой — пятнадцатилетнего Славку Мартынова. Тот с разрешения Емельяна завербовал еще одного помощника — Леонида Лагеню.

Славка и Леонид были знакомы еще по Витебску, откуда их вместе с другими жителями оккупанты пригнали в Вильнюс. Из Витебска же попал сюда и Емельян Якименко. Ребята звали его запросто Амелей.

Техника похищения обмундирования со склада была проста. Гришка, как мы уже сказали, выбрасывал из окон туго набитые мешки, а Амеля со своими помощниками подбирал их и уносил к себе в дом, где прятал либо в подвале, либо на чердаке. Затем похищенное отвозилось на станцию Дукштас и передавалось сапожнику дяде Васе. А уж дядя Вася переправлял вещи непосредственно в лес, к партизанам. Иногда в этой операции участвовала и жена Якименко — Нина.

Дядя Вася погиб в день освобождения Вильнюса от оккупантов. Увидев, что к его дому подбегают два гитлеровца с автоматами, он схватил имевшийся у него карабин и выскочил на крыльцо. Гитлеровцы повернули и кинулись бежать через огород. Дядя Вася — за ними. Тогда один из фашистов обернулся и выстрелил. Дядя Вася упал замертво. Старуха мать, с которой он жил бобылем, похоронила его на том самом месте, где он был убит.

…В один из майских дней 1944 года Гришка, как всегда, выкинул из окна несколько мешков. На этот раз в них были белые маскировочные халаты. Но случилось так, что один из мешков развязался. Когда Славка стал его поднимать, все содержимое из мешка вывалилось. Вдруг откуда ни возьмись появились ребятишки. Человек двадцать отчаянных, горластых сорванцов. Облепили Славку, как мухи.

— Ага! Мешки со склада? С бельем? (Маскхалаты они приняли за белье.) Воруешь? Делись!

— Делиться не буду. А вы лучше помалкивайте, ребята!

— Тогда давай деньги!

Чтобы избавиться от назойливых ребят, Славка раздал им все деньги, которые у него имелись. Что-то около ста марок. Ребятишки зажали деньги в грязные кулаки и, довольные, умчались. А Славка поднял мешки и понес в дом. Там его ждал Лагеня, в обязанность которого входило наблюдение из окон третьего этажа за улицей. Вдвоем они спрятали маскхалаты в одной из пустых квартир. Затем Славка рассказал Лагене о случившемся, о том, что налетели ребятишки, увидели мешки и, чтобы они помалкивали, не выдали, пришлось их задобрить деньгами.

— Может быть, Амеле об этом рассказать? — спросил Лагеня.

— Зачем? Ведь все обошлось.

Но не прошло и часа, как с улицы послышался крик:

— Славка!

Славка вышел на балкон. На улице стоял незнакомый мальчишка.

— Ну, что тебе?

— Спустись вниз, чего-то скажу!

Славка спустился.

— Говори!

— Ты всем ребятам деньги дал, чтобы молчали. Дай и мне.

— Ах ты наглец! Вот тебе — получай!

И Славка влепил маленькому вымогателю звонкую пощечину.

Мальчишка заревел. А Славка повернулся и пошел назад в дом.

Уже поднимаясь по лестнице, услышал на улице разговор. Замедлил шаг. Прислушался.

— Ты чего это, мальчик, плачешь? Кто тебя обидел? — спрашивал сочувственно женский голос.

— Славка Мартынов! Украл у немцев со склада нижнее белье, всем ребятам дал по пять марок, чтобы молчали, а когда я тоже попросил, обругал да еще ударил.

— Ладно, мальчик, успокойся, ступай домой.

Голос, был очень знакомый. Славка выглянул осторожно из лестничного окна, посмотрел. Так и есть — Верка Воронцова!

Теперь пропали!

Обеспокоенный, Славка поднялся на третий этаж к Лагене.

— Воронцова обо всем узнала. Выведала у парня, тот все и выложил. Донесет Верка жандармам!

И точно — вскоре узнали Славка с Лагеней, что Воронцова отлучилась куда-то со двора.

— За гестаповцами пошла, — сказал Славка. — Бежать надо.

Но куда бежать, спрашивается? Некуда! Пока решили оставаться на месте. А там видно будет. В крайнем случае, можно будет спрятаться на чердаке, а затем уйти по крышам в соседний дом.

До вечера, однако, все тихо было. Когда стемнело, к дому подъехала автомашина. Остановилась у ворот. Не иначе — гестаповцы. Но двор оставался пустым. Никто не появлялся. Это показалось странным. Машина постояла немного и отъехала. Славка с Леонидом пришли к выводу: утром надо уходить.

С трудом дождались рассвета. Как только поднялось солнце, вышли крадучись из дома и бегом — в Новую Вилейку: так назывался один из пригородов Вильнюса. В Новой Вилейке жил приятель Славки — некий Вильгельм Минкевич.

— Выручай, Вилька! Пожить у тебя немного требуется.

А на другой день в Новой Вилейке узнали о событиях в доме на улице Страшуна, о том, что были гестаповцы, произвели обыск, арестовали Емельяна Якименко и Славкину мать — Анну Кузьминичну Петрову.

Славка опечалился. Помрачнел.

— Продала все-таки Верка! Что-то теперь с матерью будет? С гестапо шутки плохи.

Вильгельм тоже неизвестно почему забеспокоился. Сказал — надо сходить в город и обратиться в гестапо, узнать, что с арестованными. Даже предложил свои услуги. Никто обычно по своей доброй воле в гестапо не ходил — опасался. А Вилька почему-то хотел пойти. Такое усердие показалось ребятам подозрительным. Лагеня решил: надо и отсюда уходить. Нельзя больше ни одной минуты оставаться в Новой Вилейке. Славка же медлил. Сказал, что можно, пожалуй, немного и подождать. Лагеня ответил: «Чего ждать? Чтобы и сюда жандармы нагрянули? Ты, как хочешь, а я сматываюсь». Он попрощался со Славкой и ушел. Ушел и Минкевич. Славка остался один. А через несколько часов к дому подкатили на машине гестаповцы. Славку арестовали. В тот момент, когда машина отъезжала от дома, Славка увидел Вильку. Он стоял, прячась за телеграфный столб. Славке стало нехорошо: еще один предатель!

На допросе его спросили: сколько ему лет? Славка решил соврать, скрыть истинные годы. Ответил, что одиннадцать: с маленького, дескать, меньше спроса. Славка надеялся, что гестаповец, который допрашивал его, увидит, какой он худенький, щупленький, и поверит, что ему одиннадцать. Но гестаповец не поверил. Он ударил Славку по лицу так, что тот свалился, и произнес:

— Врешь! Тебе не одиннадцать, а шестнадцать. Или даже семнадцать. Ты — молодой партизан!

И приказал увести Славку в подвал. По пути Славка спросил у конвоира, который час. И вдруг из-за двери одной из камер услышал:

— Славочка, сыночек, никак и тебя взяли?

Славка так и обомлел: мать!

Крикнул:

— Да, мама!.. Вилька продал!

— Молчать! — рявкнул конвоир.

Он втолкнул Славку в одиночку. Лязгнул засов. Славка сел на нары, прислушался. В коридоре слышался топот ног, скрип отворяемых дверей. Потом все стихло. А часа через два по коридору кого-то проволокли и бросили в соседнюю камеру. Послышался стук падающего тела.

Затем грубый голос произнес по-русски:

— Петрова, выходи!

Стало ясно: мать повели на допрос. Славка впервые за все это время заплакал. Неужели и мать будут бить? Изверги! Палачи! Позже он узнал, что мать на допросе действительно били. Плеткой. Били так, что вся спина у нее почернела. Допытывались, что она знает о партизанах.

От Славки тоже требовали, чтобы сказал, кому он и Якименко передавали украденное со склада обмундирование. Во время одного из допросов растянули на столе головой вниз и плеткой хлестали по спине, выкрикивая:

— Будешь говорить?

— Ничего не знаю, — твердил Славка.

Ему устроили очную ставку с Якименко. Когда Емельяна ввели в помещение, Славка ужаснулся. Вил у Амели был страшный. Все лицо в синяках, в кровоподтеках. Два солдата держали его под руки: сам он стоять уже не мог. И говорить был не в состоянии.

Славка подумал: неужели это Амелю тащили по коридору? Наверное, его. Видно, после допроса, сопровождавшегося побоями, пытками, Амеля потерял сознание — вот его и волокли в камеру.

Через два дня арестованных отправили из гестапо в тюрьму. Участь их была решена — всех ожидал расстрел. Но случилось чудо. Неожиданно пришло спасение. Вильнюс был освобожден от фашистского ига Советской Армией. Как только загрохотали пушки, тюремная охрана побросала свои посты и разбежалась. Заключенные стали выходить из камер. Вышел и Якименко. Он освободил Славку, сбив замок с двери ломом. Затем выпустили на свободу кладовщика Гришку, который тоже был арестован. Первыми, кого увидели заключенные, когда вышли за ворота тюрьмы, были солдаты в плащ-палатках со звездами на касках.

Через несколько дней Славка встретил на улице Леонида Лагеню, который избежал ареста. Обнялись, расцеловались неуклюже, по-мужски.

Разговор зашел о Воронцовой.

— Таких шкур фашистских уничтожать надо!

— А что! Давай так и сделаем. Айда на улицу Страшуна!

По пути к дому Лагеня подобрал на улице винтовку. В те дни в городе валялось много брошенного фашистами оружия.

Воронцову они нашли на дворе.

— А, гадина! — закричал Лагеня. — Фашистская шкура! Сейчас мы тебя застрелим.

Верка взвизгнула. Хотела побежать, но от страха ноги окаменели. Да и живот большой мешал. Так и стояла под наведенным дулом.

Выбежали люди из дома, вырвали из рук Лагени винтовку.

— Нечего самосуд устраивать, — сказал некий Волков, тоже фашистский прихвостень. — Видишь, женщина беременная, вот-вот родить должна. Разберутся с ней там, где надо.

— Верно, разберутся, — промолвил Лагеня, остывая. — Черт с ней! Пошли, Славка.

Воронцова, все еще бледная от только что пережитого страха, поспешила скрыться. А люди еще долго не уходили со двора, обсуждая случившееся. Большинство считало, что Лагеня прав: предателей надо расстреливать на месте, без суда и следствия. Вспомнили, что во время боев за город, когда сидели, прячась от обстрелов, в подвале, Верка нахально говорила: «Не видать вам русских, как своих ушей».

Но отходчивы людские сердца. Вскоре в доме на улице Страшуна люди, занятые устройством своих дел, перестали обращать на Верку внимание. А она пыталась приспособиться к новым условиям, теперь уже к Советской власти. Стала выдавать себя за сотрудника МВД. Дворнику Герману Францу, тому самому, который в свое время пожалел одинокую беременную женщину с детьми, дал ей кое-какую мебель для комнаты, шепнула по секрету, чтобы тот скрылся куда-нибудь подальше — советские органы, мол, собираются арестовать его и расстрелять за службу у оккупантов. Франц поверил этой нелепой выдумке, бросил дом, вещи и бежал из Вильнюса, скрылся на дальнем глухом хуторе. А Воронцовой только того и надо было. Она забралась в квартиру дворника и под видом описи имущества, которую ей якобы поручили, пыталась похитить вещи.

Проделка не удалась. Мошенницу разоблачили. Все же ей удалось ускользнуть от ответственности. Когда Франц вернулся в Вильнюс, Верка сочла за самое благоразумное не попадаться ему на глаза. Взяла детей, кое-какие вещи и покинула дом на улице Страшуна. Куда она делась, никто не знал. А через некоторое время прошел слух, что Воронцова живет в Латвии, там спуталась с какими-то ворами и ее посадили.

Слух этот не был лишен основания. Воронцову действительно посадили. Но не за то, что она «спуталась с ворами», а за то, что сама занималась мелкими кражами. То вытащит у кого-нибудь из кармана кошелек с деньгами, то похитит в магазине туфли. Ее арестовывали, судили, заключали под стражу, она отбывала наказание, а спустя некоторое время вновь принималась за прежнее и снова попадала в заключение.

Позже Воронцова заявляла, что делала это нарочно. Ее, дескать, «мучала совесть» за все содеянное в годы войны, и поэтому она преднамеренно стремилась попасть за тюремную решетку, чтобы искупить тем самым свою вину. Но это была ложь. Никаких душевных мук Воронцова не испытывала. Прошлое не терзало ее. Воровством она занималась лишь потому, что привыкла к паразитическому существованию. Жить как все, честно трудиться она не могла, да и не считала нужным. Тюрьмы и исправительно-трудовые колонии стали для нее привычным местом обитания. А может быть, она считала, что тут ей легче всего укрыться от возмездия? Ведь рано или поздно оно должно было наступить. Воронцова не могла не знать, что советский народ ищет и находит военных преступников и их пособников, призывает их к ответу. А ведь то, что она совершала в Вильнюсе, было всего лишь одним звеном в целой цепи ее преступлений. И никаким, даже самым тяжким, наказанием нельзя было искупить эту вину.

В годы оккупации существовала в Гатчине антифашистская молодежная организация «За Родину». Гитлеровцам удалось напасть на ее след. Двадцать пять молодых патриотов были схвачены и казнены. А выдала их Верка Воронцова.

…Фашистские оккупанты заняли Гатчину 13 сентября 1941 года и пробыли в ней около двух с половиной лет.

Некогда оживленная Гатчина притихла и обезлюдела. И не потому, что в ней, как в некоторых других населенных пунктах под Ленинградом, занятых противником, совсем не осталось жителей. Наоборот, население Гатчины в годы оккупации даже несколько увеличилось за счет тех, кого пригнали сюда гитлеровцы из других мест. Здесь были поселены жители Пушкина, Павловска, Нового Петергофа, Красного Села, Урицка, Сосновой Поляны.

Насилием, жестокостью насаждали фашисты свой «новый порядок». В Гатчине, как и повсюду, куда ступала их нога, они понаставили виселиц, создали в самом городе и вокруг него целую сеть концентрационных лагерей, где заключенных избивали, расстреливали, отдавали на растерзание собакам. Во многих местах висели таблички: «Русским вход воспрещен». Смерть витала над городом. Люди голодали, питались мхом, рябиной. В поисках пищи рылись в мусорных ведрах, в помойках, отыскивая куски хлеба, остатки чего-либо съестного. Возле городской бойни всегда стояло несколько десятков человек: ждали отбросов.

Позже гитлеровцы ввели в Гатчине частную торговлю, открыли рынок.

Вот там-то, на воротах рынка, и появилось рано утром 1 июля 1942 года объявление. Оно было напечатано типографским способом на розовой бумаге. На русском и немецком языках извещалось, что в Гатчине и Мариенбурге за активную антифашистскую деятельность группа лиц приговорена к расстрелу. Далее перечислялись имена: Дрынкина Александра, Дмитриева Валентина, Федорова Надежда, Потапова Евдокия, Шилова Екатерина, Александров Николай, Иванов Игорь, Клочьев Иван, Ловинецкий Константин, Мавринский Борис, Максимков Иван, Завалейков Михаил, Соколов Борис, Степанов Сергей, Черников Юрий.

Объявление завершалось зловещей строкой:

«Приговор приведен в исполнение 30 июня 1942 года».

Позже стало известно, что одновременно с этими девушками и юношами были расстреляны еще десять военнопленных из лагеря «Дулаг-154». Всего гитлеровцы казнили двадцать пять человек.

В тот день, когда на воротах рынка появилось объявление о расстреле патриотов, даже те, кто полагал, что можно так или иначе приспособиться к условиям оккупации, к фашистскому «новому порядку», почувствовали себя тревожно. Смерть бродила совсем рядом.

Объявление висело на воротах несколько дней. А потом его сорвала чья-то рука. Но клочок бумаги все же остался.

Этому объявлению предшествовали события, главным действующим лицом в которых была все та же Верка Воронцова.

Образования эта женщина не имела. Читать могла только печатные буквы. Да она и не стремилась овладеть как следует грамотой, знаниями. Зато другому научилась без особого труда — «воровству. Ее «наставником» в этом деле был отец — тот самый Колька Черт, о котором она вспоминала, рассказывая следователю о своем детстве. Еще когда Верка была девчонкой, подростком, отец брал ее с собой на «дело» и, пока он совершал кражу в магазине или квартире, малолетняя дочь стояла «на стреме». То, что начал отец, продолжил муж — Васька Карась. Так Воронцова на всю жизнь осталась нечистой на руку.

В оккупации воровство стало для нее основным занятием. Она ходила по деревням, забиралась в дома, похищала вещи, продукты.

Жила она вместе с сестрой Галиной и детьми в Загвоздке. Есть такое место в Гатчине. Оно расположено за Варшавской линией железной дороги. Загвоздка и в наши дни почти не изменила своего облика. Здесь нет каменных построек. На тихих малолюдных уличках стоят в окружении садов и огородов деревянные дома.

Именно с Загвоздкой связаны многие события, происшедшие в Гатчине около тридцати лет назад.

Воронцова и ее сестра занимали две комнаты в большом двухэтажном доме, неподалеку от линии железной дороги. Их соседями по дому были такие же, как и они, бывшие жители Сосновой Поляны, Урицка, Пушкина, Нового Петергофа, главным образом женщины, оказавшиеся в фашистской оккупации. Обстановка, в которую попали эти женщины, сделала их злыми, раздражительными. Они жили постоянными заботами — чем бы накормить себя и детей, во что бы одеться. Некоторые шили, например, платья из простынь. Лишь для Верки Воронцовой ничто не составляло проблемы: украдет и довольна!

В одной квартире с Воронцовыми проживали Смирновы — муж и жена. Вскоре после появления в их доме сестер Воронцовых они стали жаловаться, что Верка украла у них золотые вещи. Так оно и было. Верку начали побаиваться. Если раньше в Загвоздке не знали, что такое запоры, то теперь стали закрываться даже тогда, когда находились дома. Для большей надежности двери подпирали изнутри поленьями.

24 июня 1942 года Верка отправилась, как всегда, «промышлять». Путь ее лежал по ближайшим деревням и хуторам. В одной из деревень она украла женское пальто и рюкзак с вещами. Уверенная, что и на этот раз все сошло благополучно, она уже бойко распродавала похищенное и меняла на продукты в соседнем селении, как вдруг какой-то мужчина задержал ее.

Напрасно клялась и божилась Верка, тараща свои голубые глаза, что это ее личные вещи, что кражами она не занимается, пробовала заплакать и даже креститься, — не помогло. Ее заперли в баню, где она просидела в одиночестве всю ночь, а наутро явился немецкий солдат и повел ее по железнодорожным шпалам в Гатчину.

Сначала Верка попала в жандармерию.

Жандармерия располагалась в двухэтажном особняке на проспекте 25 Октября, переименованном оккупантами в Петербургскую улицу. Из окон виднелась рыночная площадь, на которой возвышалась виселица, поставленная в первые же дни фашистского нашествия. Ее деревянная перекладина зловеще чернела на фоне синего июньского неба. В помещении жандармерии стоял запах кислятины, махорки, сургуча. По заплеванным коридорам шныряли люди с блудливо бегающими глазами. Все они говорили по-русски. Это были предатели, те, кто добровольно пошел на службу к фашистам. Помогая устанавливать на захваченной территории «новый порядок», русские жандармы старались изо всех сил. Порой они усердствовали даже больше самих гитлеровцев. При допросах избивали арестованных.

Жандарм, допрашивая Верку, подвел ее к окну, показал на виселицу и сказал:

— Будешь воровать — вздернем!

И выразительным жестом продемонстрировал, как затягивается на горле петля.

Верка испугалась. Даже дышать перестала на мгновение. И когда ее стали допрашивать дальше, всплакнула и, размазывая грязной ладонью слезы на щеках, сказала:

— Отпустите меня. Я не буду больше воровать. У меня есть человек, которого я люблю. Друг. Мы уйдем с ним в лес…

При этих словах жандарм насторожился. Он хорошо знал, что такое «уйти в лес». На языке оккупантов это означало «уйти к партизанам». О, кажется, от этой девки-воровки можно будет узнать кое-что важное. И Верку стали спрашивать уже не о том, как она украла пальто и рюкзак, а о партизанах.

В тот же день ее переправили в гестапо.

Тайная государственная полиция, гехайме штаатс полицай, располагалась в большом каменном доме на окраине Гатчины, неподалеку от Балтийской линии железной дороги.

До войны это был самый обыкновенный жилой дом. С одной его стороны находился парк, а с другой — аэродром.

Арестованных держали в подвалах. Там, где до войны у жильцов хранились картошка и разный старый хлам, были устроены камеры. Свет почти не проникал сюда сквозь маленькие окошки под потолком. На полу стояла вода. Стены, сложенные из грубого, шероховатого камня, были влажными и липкими. Воздух — спертый, сырой. Над дверями в камерах постоянно горели синие дежурные лампочки.

Во дворе дома находилась низкая каменная постройка — помещение для хранения угля. Собственно говоря, это была большая, глубокая яма. Гестаповцы и ее приспособили для арестованных. Гатчинцы дали этому месту лаконичное, выразительное название: «бункер». Здесь обычно содержали приговоренных к смерти.

В гестапо Верка сразу же назвала имя человека, которого «любила», — Сергей. Поняв, что она может легко выпутаться из неприятной истории с пальто и рюкзаком, в которую влипла, и не только выпутаться, но даже, может быть, заслужить еще и благодарность, Верка стала торопливо выкладывать все, что знала. Да, она хорошо знакома с Сергеем и его друзьями — Иваном и Николаем. Последние часто встречались в парке, где у них была явка. Да, и она, Воронцова, нередко присутствовала при этом. Ребята считали ее «своей» и не таясь разговаривали при ней о партизанах. Сергей и ее звал уйти с ними в лес. Но она, по ее словам, не решалась, колебалась.

На вопрос, кому еще из гатчинцев известно что-либо о партизанах, Верка ответила: дочери продавца мороженого, того, что торгует у рынка, известно о замыслах Сергея и Ивана. Она даже водила их в Загвоздку, где живет одна женщина, которая имеет связь не только с партизанами, но и с Ленинградом. «Я сама видела, как они втроем проходили мимо моего окна, направляясь к этой женщине, — уточнила Верка. — Дочери мороженщика — лет 19—20, у нее каштановые волосы». Знает ли она, Верка, где расположен партизанский лагерь? Нет, не знает. Но зато это хорошо известно ее родной сестре — Галине Воронцовой. Так что нетрудно будет все узнать.

Далее Верка сообщила, что Иван живет на Петербургской улице. И где дом Николая, она тоже знает. Однако чаще всего Николай бывает не дома, а на рынке, там его и можно найти. Что же касается Сергея, то его адрес ей, к сожалению, не известен. Но зато у нее назначено с Сергеем свидание в парке, и, если господин следователь желает, она может показать ему Сергея. «Отлично, — сказал следователь, — мы так и сделаем. Ты пойдешь на одно маленькое свидание и покажешь нам своего Сергея». И, обнажив в улыбке зубы, пошутил:

— Мадам должна быть довольна. Она соединит приятное с полезным.

Верка охотно согласилась пойти на свидание и выдать гестаповцам Сергея. Теперь, когда о краже даже и не вспоминали, она окончательно приободрилась и даже попробовала улыбаться гестаповцам, кокетничать с ними. Но на нее прикрикнули, и Верка поняла, что лучше держаться скромно.

На следующий день ее вывели из здания гестапо. Но прежде чем разрешили ей идти в парк, сказали, что она должна привести себя в порядок, сделать прическу. «Мадам должна быть красивой, чтобы Сергей ничего не заподозрил». И Верку повели в парикмахерскую.

Парикмахер накручивал ей локоны по последней немецкой моде — колбасками. О чем размышляла в этот момент Воронцова, сидя перед зеркалом в маленькой, тесной парикмахерской, где было душно, горела керосинка, на которой нагревались щипцы, и пахло палеными волосами? Думала ли она о том, что совершает подлое, черное дело, опускается на самое дно и что впоследствии люди проклянут предательницу и даже собственные дети с презрением отвернутся от нее? Или совсем другое волновало ее — чтобы парикмахер не испортил прически и чтобы эти локончики-колбаски оказались ей к лицу?

Позже, уже на суде, Воронцова заявляла: «Я не знала тогда, что такое война, не видела еще жизни, я цеплялась за краюху хлеба и за платья». И еще она говорила, пытаясь оправдаться: «Тогда была война, каждый держался за свое». И, исходя из этого, Верка решила тоже цепко держаться «за свое», спасти свою жизнь, пусть даже ценой предательства, измены, ценой жизни честных советских людей.

…Из парикмахерской Верка вышла похорошевшей. Локоны на ее голове упруго пружинились — парикмахер явно постарался. Возле Адмиралтейских ворот парка переодетые гестаповцы оставили Верку. Дальше она пошла уже одна.

Парк всегда был местом свиданий гатчинской молодежи. На его холмах встречались влюбленные. Даже в годы войны сюда приходили юноши и девушки. Здесь, в аллеях, среди покрытых зеленью деревьев, на какое-то мгновение забывалось, что идет война, что Гатчина во власти оккупантов и что стоит лишь выйти за ограду, как опять услышишь чужие, незнакомые слова, из которых понятны только «хальт!» и «цурюк!».

Парк был наполнен птичьим щебетом, блеском озер и прудов. Одно из озер называлось Серебряным. Такое название дали ему за особенную прозрачность и чистоту. К Серебряному озеру вел красивый горбатый мостик. Впрочем, красивых мостиков в парке было немало. Они соединяли между собой островки, придавая пейзажу особую прелесть. Сюда, на берег Серебряного озера, и шла Воронцова.

Сергей уже ждал ее. Увидев Верку, он радостно заулыбался и вышел ей навстречу. Это был симпатичный парень, белокурый, с падающим на лоб завитком волос. Взгляд у него был прямой, открытый, чуть с грустинкой. Было бы неправильно сказать, что Верка ему не нравилась. Он относился к ней с нежностью и даже подумывал, не жениться ли на ней!

Сейчас они были одни. Никто не слышал, о чем они говорили. Верка могла бы предупредить Сергея об опасности. Может быть, Сергею удалось бы скрыться, избежать ареста. Но она ничего не сказала Сергею, предпочла промолчать. «Я чувствовала, что за мной следят, хотя никого и не видела», — так много лет спустя скажет она следователю, объясняя свое состояние. Но это было не что иное, как трусость. Перекинувшись с Сергеем несколькими ничего не значащими фразами, Верка сказала, что сегодня она не может оставаться с ним долго, протянула руку и пошла назад, к выходу. Сергеи грустно посмотрел ей вслед.

А через несколько минут, тут же в парке, он был арестован. От неожиданности Сергей был ошеломлен. В тот момент он никак не предполагал, что его предали и что предательницей была та самая женщина, к которой он чувствовал симпатию и которая, как ему казалось, отвечала взаимностью.

А Воронцову гестаповцы повели на Петербургскую улицу, и там она указала им дом, где жил Иван. Побывали они и на рынке. Там Верка показала гестаповцам Николая.

Так начался разгром антифашистской патриотической организации «За Родину».

Если б не предательство, совершенное Воронцовой, молодым патриотам удалось бы, несомненно, осуществить свое намерение: уйти из Гатчины в лес, к партизанам, а потом, быть может, пробиться в осажденный Ленинград, принять участие в боях за родную землю. Это было их мечтой.

Уже стоял наготове грузовик, на котором предстояло совершить побег, были добыты винтовки. Сергей перед уходом в лес должен был совершить диверсию на немецком продовольственном складе… Молодые патриоты опоздали всего на один день.

Антифашистская организация «За Родину» состояла из двух отдельных групп. Но они держали между собой тесную связь. В день побега обе группы должны были соединиться в один боевой отряд. Правда, юноши и девушки, входившие в подпольную группу, действовали неосмотрительно. У них не было, например, тщательной конспирации. Отчасти это объяснялось неопытностью подпольщиков, отчасти их отчаянной смелостью.

Содружество гатчинцев не было таким, как, скажем, у молодогвардейцев, которые хорошо знали друг друга со школьной скамьи. Да и коренных жителей Гатчины среди них было немного. Основное ядро составляли те, кого гитлеровцы пригнали из разных мест. Некоторые прибыли в Гатчину меньше года назад. Кое-кто из них воевал в рядах Советской Армии и попал в окружение. Выбираясь, очутился в районе Гатчины. Отсюда, если не хочешь оказаться в фашистском лагере для военнопленных, путь был один — в лес, к партизанам.

Михаил Завалейков долгое время скитался по Гатчине, не имея пристанища. Знакомых у него здесь не было, к чужим же идти боялся. Ночевал в подвалах разрушенных бомбежкой домов. Но все же голод заставил его выйти из убежища. Завалейкову повезло. Он встретился с хорошей русской женщиной — Марией Николаевной Ушаковой. Когда она впервые увидела его, ей до слез стало жалко этого незнакомого паренька. Был он худой, бледный, в рваной фуфайке и старых вылинявших брюках. Зайдя в дом, попросил кусок хлеба. Мария Николаевна стала расспрашивать, откуда он, из каких мест, где ночует. Завалейков, почувствовав, что ему ничто не угрожает, честно признался.

В те дни уже стояли холода. В воздухе все чаще кружились снежинки. Надвигалась зима. Ушакова подумала, что парню в его худой одежонке недолго и замерзнуть. Она вспомнила своего сына, который был отправлен в эвакуацию, в Казань, и материнское сердце ее заныло. Она сказала:

— Знаешь что, Михаил, оставайся у меня. Будем говорить, что ты мой сын.

Так Завалейков обосновался в доме у Марии Николаевны Ушаковой. Он говорил всем, что учился в ремесленном училище. Когда училище эвакуировалось, он, дескать, заболел, отстал от своих и таким образом очутился на оккупированной территории. Но это была версия для любопытствующих. На самом же деле Завалейков служил в Советской Армии. Однако никто об этом не знал. Даже Мария Николаевна. Поэтому, когда в связи с арестом Михаила ее вызвали в немецкую комендатуру и там стали кричать на нее: «Ты врешь! Он — коммунист, твоя дочь тоже коммунистка, и ты хотела, чтобы они поженились», она вполне искренно отвечала: «Первый раз слышу».

Зато ей стало понятно, куда отлучался Завалейков из Гатчины, — однажды он отсутствовал целых пять дней: ходил в лес устанавливать связь с партизанами. А ей говорил, что якобы ездил в Таллин.

Так же неожиданно появился в Гатчине и Игорь Иванов. Поздно вечером он постучался к Седловским. Дверь открыла Елизавета Седловская. С Игорем она была знакома и раньше. Игорь стоял в нерешительности, не зная, заходить или не заходить. Гимнастерка на нем была вся в грязи. «Ну, что ж ты стоишь? — спросила Елизавета. — Заходи!» Игорь зашел в квартиру, объяснил: он только что из окружения, вырваться удалось с большим трудом, попросил разрешения переночевать. Ему дали помыться, переодеться, постелили постель. Наутро Игорь ушел. После этого он еще раз пять приходил к Седловским, обедал у них. Игорь рассказывал, что устроился работать на бойню, что поручительство за него дала жительница Гатчины Елена Васильевна Овейчук. Она, как это требовалось установленным гитлеровцами порядком, письменно подтвердила, что в Советской Армии он не служил, коммунистом не был и что связи с партизанами не имеет.

В действительности же Игорь Иванов был членом Коммунистической партии. В прошлом он работал в Гатчинском райсовете Осоавиахима, затем в школе допризывников. В 1940 году его призвали в армию. В Ленинграде он учился на курсах младших политруков ЛВО. Курсантский отряд, в состав которого входил и Игорь, в августе 1941 года в районе деревни Выра наткнулся на немецкую батарею, принял бой, понес большие потери. Лишь немногим курсантам, в том числе и Иванову, удалось уцелеть. Они скрылись.

В 1942 году Игорь получил работу на рынке. Он стал там даже чем-то вроде старосты. Это было удобно. Игорь предупреждал посетителей рынка о готовящихся облавах, сообщал изголодавшимся людям, где можно купить по дешевке мясо и другие продукты. На рынке же устраивали явки члены подпольной группы «За Родину». Игорь договорился с Елизаветой Седловской, которая служила в бургомистрате, и та, по его указанию, несколько раз выдавала лишние хлебные карточки тем из гатчинцев, кто в этом особенно нуждался.

Игорь имел семью — жену, двоих детей. Но им удалось эвакуироваться из Гатчины, и теперь, находясь в разлуке, муж и жена ничего не знали друг о друге. Лишь в самом начале войны, когда фронт проходил уже недалеко, Паша Иванова получила от мужа скупую весточку. Проезжая с отрядом курсантов мимо Гатчины, Игорь сумел переслать жене коротенькое письмо. На клочке бумаги, вырванном из школьной тетрадки, он писал: «Береги ребят, не беспокойся, все будет хорошо». После войны Пелагея Ивановна приезжала в Гатчину, побывала в доме, где жил муж. Ей рассказали, что Игорь очень скучал по семье. «А мы вас сразу узнали по фотографии, — сказала Ивановой хозяйка дома. — Ваш портрет стоял у Игоря на самом видном месте».

Николай Александров служил в истребительном батальоне и также попал в окружение. Пробрался в Гатчинский район, в село Орлино, где жила сестра его матери. Тетка укрыла его, дала за него поручительство, сказав, что Николай — ее сын. Гитлеровцы пытались заставить Николая работать на них, поручили ему заниматься доставкой овощей для воинских частей. Николай наотрез отказался и ушел из Орлина, сказав, что будет пробираться к своим. Но, дойдя до Гатчины, дальше пройти не смог. Установил связь с членами местной патриотической группы и стал готовиться вместе с ними к уходу в лес, к партизанам.

Одним из активных организаторов гатчинского подполья была Александра Дрынкина. Шура еще в школе вступила в комсомол. Закончив в Ленинграде семилетку, она поступила учиться на курсы парикмахеров. До войны работала в парикмахерской Военторга в Пушкине. Тогда же познакомилась с военным летчиком старшим лейтенантом Андреем Дрынкиным и вышла за него замуж. Когда началась война, Андрей был направлен на фронт. Шура еще оставалась в Пушкине. Она не успела уйти и очутилась в оккупации.

В Гатчине Дрынкина продолжала работать парикмахером. Ее младший брат Георгий Беляев рассказывал, что Шура была смелой по характеру женщиной. Нисколько не боялась, когда рвались бомбы и снаряды. Она нередко поговаривала, что «надо бежать отсюда к своим».

В парикмахерской вместе с Шурой работала Катя Шилова. Она тоже была членом подпольной группы. Долгое время немцы не знали, что парикмахерская является боевым штабом одной из групп, входивших в антифашистскую подпольную организацию. И что работающие здесь две миловидные молодые женщины занимаются еще и более серьезными делами: установив связь с советскими военнопленными, подготавливают их побег.

В Гатчине было три лагеря для советских военнопленных. Один из них — наиболее крупный — «Дулаг-154» считался пересыльным.

Над пленными издевались. Их травили собаками, морили голодом. Нередко гатчинцы видели, как исхудалые, измученные люди, которых гитлеровцы гнали на тяжелую физическую работу, рвали растущую по краям дороги траву, подбирали с земли гнилую морковку и тут же ели. За это конвоиры жестоко их избивали. Но все же даже эти полуживые люди сопротивлялись и боролись против фашистских захватчиков. А им деятельно помогали молодые гатчинские патриоты.

Они тайком передавали в лагерь еду. Хлеб, картошку покупали на деньги, вырученные от продажи фигурок из глины и дерева, которые делали пленные, а то и просто делились последним куском. По ночам при свете коптилок чинили пришедшую в ветхость одежду. Забрасывали в лагерь полученные от партизан листовки и номера «Ленинградской правды», в которых говорилось, что город Ленина не сдался, стойко продолжает борьбу. И, наконец, Шура Дрынкина и ее подруги подготавливали побег большой группы военнопленных.

Порой девушкам, входившим в организацию «За Родину», приходилось маскироваться, разыгрывать из себя веселых, легкомысленных «фройляйн». Даже кое-кто из местных жителей всерьез полагал, что Надя Федорова, официантка из аэродромной столовой, где питались фашистские летчики, бомбившие Ленинград, связана с оккупантами. К ней в гости приходили немецкие офицеры, и Надя кокетничала с ними, позволяла целовать себе руку. Чувствовалось, что молодая красивая девушка пользуется благосклонным вниманием немцев.

Надя следила за своей внешностью. Ее пышные волосы, подкрашенные за неимением в то время настоящей краски отваром из лука, всегда были тщательно причесаны. Но кто мог догадаться, что, когда «фройляйн Nadja» приходит в парикмахерскую, другие «фройляйн» — «Schura» или «Katja», делая ей прическу и весело болтая о разных пустяках, незаметно обмениваются важными сведениями.

Борис Матвеев, работавший слесарем на железной дороге, вел наблюдения за фашистскими поездами. Это задание он получил от Нади Федоровой и ей же должен был периодически сообщать, какие эшелоны и когда проходят через Гатчину. От Нади же подпольщики получали листовки для распространения.

Из рассказов очевидцев, разрозненных сведений складывается картина деятельности молодых патриотов в Гатчине.

Валя Дмитриева служила в немецком госпитале. Мыла полы, перетряхивала матрацы, чистила на кухне картошку. Но разве могла русская девушка, комсомолка, смириться с подобной участью? Валя вступила в подпольную группу.

Так же поступила и Дуся Потапова, служившая в том же госпитале. Когда-то у Дуси было скромное желание — выучиться сперва на младшего бухгалтера, потом — на старшего. Война помешала осуществлению планов тихой, мечтательной девушки, учившейся на бухгалтерских курсах в Ленинграде. Дуся оказалась в Гатчине, в оккупации. Она не могла стоять в стороне от антифашистской борьбы. Подружилась с Шурой Дрынкиной, Надей Федоровой, Валей Дмитриевой. Стала получать от них задания, выполнять их вместе с Валей.

Мать Вали Дмитриевой вспоминает, что однажды дочь принесла домой целую пачку паспортов. Разложила на столе. Мать поинтересовалась: «Что это? Откуда?» «Ах, мама, — вежливо, но твердо сказала Валя, — отойди, пожалуйста. Все равно ты ничего не поймешь». Только позже узнала мать, что паспорта эти предназначались для военнопленных, готовившихся к побегу.

А в другой раз Валя прибежала домой взволнованная, бледная, и, ни с кем не разговаривая, легла в постель. Мать подумала — заболела дочка! А она лежала с открытыми глазами, не спала и молчала. Зная Валин характер, ее скрытность, мать ни о чем не расспрашивала ее, только издали наблюдала за ней. Обе в эту ночь так и не уснули. А на другой день прошел по Гатчине слух, что кто-то накануне взорвал фашистский склад. В списке расстрелянных Валя Дмитриева значилась второй.

…Штурмбанфюрер СС Рудольф Зейдель был человеком энергичным. Он действовал по принципу: быстрота и натиск.

— Нельзя давать противнику опомниться, — рассуждал он. — Надо ошеломлять его внезапным ударом, сеять ужас, панику. И тогда сражение будет выиграно с легкостью.

Перед Зейделем был пример: гитлеровская армия, железный вермахт. Молниеносно действовала она, когда 22 июня 1941 года двинулась на Восток, на Советский Союз. И вот уже русская земля во власти рейха и на ней насаждается «новый порядок».

Так же быстро совершалась и карьера Зейделя. Когда-то он был простым торговцем железом. В дни прихода к власти Гитлера Зейдель забросил торговлю, вступил в партию национал-социалистов, надел коричневую рубашку, стал штурмовиком. Распевая воинственные песни, он ходил громить еврейские магазины и расправляться с коммунистами. Его усердие было отмечено золотым значком гитлеровской молодежи.

В 1939 году торговец железом уже служил в имперском главном управлении безопасности. В списке телефонов управления рядом с номером 13 значилось: «Зейдель Рудольф, гауптштурмфюрер».

Когда началась вторая мировая война, дела его пошли особенно успешно. Он явно обогатился, в доме у него появилась прислуга. Окружающие побаивались бывшего торговца железом.

Когда военные действия перекинулись на восток, Зейдель, уже в звании штурмбанфюрера, оказался во главе тайлькоманды полиции безопасности и СД айнзатцкоманды при 18-й немецкой армии. Главной задачей тайлькоманды была борьба с партизанами. Позже за «успехи» в этом деле Рудольфа Зейделя представили к награждению крестом «За боевые заслуги» 2-го класса с мечами. В характеристике говорилось, что Зейдель «выдающимся образом проявил себя при борьбе и уничтожении вооруженных банд».

Штурмбанфюреру приятно было, когда про него говорили: «О, этот Зейдель, от него ничего не укроется. Как ловко и как быстро он действует!»

Получив от Воронцовой первые сведения, Зейдель отдал распоряжение: действовать, как всегда, молниеносно.

25 июня гестаповцы допрашивали Воронцову, а 26-го уже были арестованы Сергей Степанов, Иван Максимков и Николай Александров. Потом были схвачены Константин Ловинецкий, работавший в столовой, Борис Соколов, столяр, Борис Мавринский, слесарь, Игорь Иванов, Михаил Завалейков, Иван Клочьев и Юрий Черников, 27-го были арестованы девушки, а 30-го июня палачи уже казнили всю группу.

…Арестованных доставляли в гестапо в легковой машине серого цвета. В те дни она совершила немало рейсов по городу. Гестаповцы, производившие аресты, предпочли переодеться в штатское. Лишь один из них был в военной форме.

— Собирайся! Поехали с нами! Живо! — приказывали они арестованным.

Юрия Черникова арестовали возле дома, где жила его знакомая девушка Тоня, с которой он пришел попрощаться перед уходом в лес. Тони дома не оказалось. Дожидаясь ее прихода, Черников сидел у ворот, тихонько перебирая струны гитары.

Когда его арестовали, Юрий зашел вместе с гестаповцами в дом, поставил на место жалобно зазвеневшую струнами гитару, надел пиджак, снял с руки часы, положил на стол:

— Пусть останутся Тоне!

Последней была арестована Надя Федорова.

Когда немецкий унтер-офицер явился, чтобы ее арестовать, Нади дома не было. Тогда гестаповец прошел в квартиру Кирсановой, из окон которой хорошо просматривался двор, и сказал, что будет ждать здесь. Сел к окну, чтобы видеть всех входящих и выходящих, Кирсановой же пригрозил пистолетом:

— Сидеть тут! Руих! Тихо!

Но, видимо, сидеть молча было невмоготу даже гестаповцу. Спустя час он заговорил с Кирсановой на ломаном русском языке. Сказал, что «Надья» Федорова (он так и произнес «Надья») была опасной партизанкой. Кирсанова ответила, что этого не может быть, что Федорова никакая не партизанка. Наоборот, она знакома со многими немцами и даже любезничает с ними. «Это так надо было, — возразил унтер-офицер. — Надья имель такое задание от партизан». И, разоткровенничавшись, рассказал, что Надя ездила с немецкими офицерами в город Пушкин, собирала для партизан разведывательные данные.

Тут он замолчал, потому что во дворе появилась Надя. Гестаповец пошел за ней и минут через пять вывел ее на улицу. Надя шла спокойно, высоко подняв голову, не выказывая никакого страха. Руки, как ей было велено, держала за спиной.

Допросами арестованных в гестапо занимался заместитель Зейделя штурмбанфюрер Мёллер. Он тоже считал, что действовать надо молниеносно. Ради этого можно пожертвовать даже отдыхом.

Арестованных допрашивали днем и ночью.

В сообщении за подписью Зейделя по поводу Степанова, Максимкова и Александрова говорилось, что «три вышеназванных лица были сразу арестованы и подвергнуты обстоятельному допросу».

Что подразумевалось под словом «обстоятельному», посвященным было понятно. Оно означало истязания, пытки. Гестаповцы зверствовали. Валю Дмитриеву избили так, что ее трудно было узнать. Били и тихую, кроткую Дусю — на ней потом лица не было. Но она ни разу не вскрикнула. Только искусала себе все губы. Пытки никого не миновали. Даже сестру предательницы — Галину Воронцову.

Кое-кто из родственников арестованных пытался разузнать что-либо об их судьбе. Сестра Дуси Потаповой Фрося Воронова испекла из клевера с петрушкой лепешки, завязала в узелок и пошла с этим скудным съестным к зданию гестапо. Придя, стала звать:

— Дуся! Дуся!

— Ты чего это, матка, кричишь? — спросили, подойдя, солдаты.

Фрося ответила, что здесь находится ее арестованная сестра и что она хотела бы передать ей еду. Показала узелок.

— Немедленно убирайся, — приказали гитлеровцы, — а то и тебя арестуем!

Фрося заплакала и пошла домой.

Палачи допытывались от каждого арестованного признания. Кое-какие сведения им удалось вырвать. Максимков, например, сказал:

— Да, мы собирались уйти в лес.

На предложение сообщить имена военнопленных, которых они завербовали, Максимков ответил:

— Все равно я получу пулю в лоб. Зачем я должен впутывать еще и других?

Надя Федорова заявила:

— То, что от меня требуют сказать, я не скажу. Если бы меня даже убивали, я все равно продолжала бы отрицать.

Мёллер вынужден был занести эти слова в протокол. Он был педантичным, штурмбанфюрер Мёллер, а педантичность требовала фиксировать на бумаге любые показания арестованных, даже те, которые были явно не по душе гестаповцам. Разве думали они, что их протоколы спустя двадцать с лишним лет попадут в руки других следователей, советских, которые во имя установления истины переведут тексты допросов с немецкого на русский и преклонятся перед мужеством Нади Федоровой и ее друзей-патриотов, так ничего и не выдавших палачам.

Воронцова полагала, что, совершив предательство, она тем самым избавилась от дальнейшего пребывания в гестапо. Но она ошиблась. Роль ее не ограничилась только этим. Стремясь выведать как можно больше, гестаповцы решили «подсадить» ее в камеры к заключенным. Верка безропотно пошла и на это.

Предателю всегда хотелось бы, чтобы не оставалось следов его преступной деятельности. Но остаются документы, отыскиваются и свидетели, о которых предатель даже и не подозревал. Так было и в деле Воронцовой.

Игорь Кузьмин попал в гестапо вместе с двоюродным братом как раз в тот момент, когда сюда привозили участников гатчинского подполья, производили их допросы. Кузьмину было тогда пятнадцать лет, а его двоюродному брату Саше и того меньше. Их задержали в Пушкине, куда они попали в поисках пищи. Пушкин считался у оккупантов прифронтовой зоной. Каждого, кто попадал сюда, арестовывали по подозрению в шпионаже.

В камере, куда затолкали подростков, находилось много народу: мужчины, женщины. Из них Игорю была знакома лишь одна девушка по имени Надя. Она работала официанткой в аэродромной столовой. Иногда Надя обращалась к гатчинским ребятишкам с просьбой — помочь ей продать на рынке кое-какие фигурки из дерева и глины. Просила об этом и Игоря. Несколько раз тот исполнял ее просьбу.

Находился в камере и молодой человек по имени Иван. С допроса он вернулся весь избитый. Левая рука у него висела безжизненно, как вывихнутая. Но Иван держался стойко, даже не стонал, хотя видно было, что ему очень больно.

Под вечер дверь в камеру распахнулась, прозвучала команда «Ауфштейн!», и вошел офицер-гестаповец. За ним — невысокого роста женщина с голубыми глазами и кукольными ресницами. Как только Иван увидел ее, он кинулся ей навстречу и с ненавистью крикнул:

— Сука! Предательница!

И плюнул женщине прямо в лицо.

Женщина выбежала. А в камеру ворвались тюремщики и стали всех избивать. Били резиновыми плетками, кулаками, ногами.

Иван после того, как пришел в себя, сказал, обращаясь к Игорю и Саше:

— Ребята, вы, наверное, останетесь живы. Запомните ту, которой я плюнул в лицо. Это — предательница Верка Воронцова.

Гестаповцы пытались подсаживать Воронцову и в другие камеры. Но только ее привели в помещение, где сидели три девушки, как из соседней камеры, через стену, предупредили:

— Девушки, осторожнее, к вам посадили предательницу.

На другой день Воронцову посадили еще в одну камеру. Но находившаяся там девушка сказала:

— Твое имя — Верка. Ты — фашистская шкура. Выдала Сергея, Ивана и Николая.

Так ничего и не удалось Воронцовой выведать от заключенных.

Возле рынка в Гатчине торговала мороженым молоденькая девушка Маша Веселова. Мороженое изготовлял ее отец — Яков Иванович. Взялся он за это дело не от хорошей жизни. До войны Яков Веселов работал на торфопредприятии. Когда же Гатчину заняли фашисты, он стал зарабатывать тем, что колол и пилил дрова. А потом смастерил тележку, покрасил ее в голубой цвет и начал торговать мороженым.

Мороженое было одного сорта — сливочное. Его зачерпывали ложкой с длинной ручкой и накладывали на вафлю. Положат, а сверху накроют другой вафлей. На вафлях были выдавлены имена: «Мария», «Нина», «Сергей»…

Покупали мороженое охотно. Когда питания не хватает, и мороженое, в котором больше соли, чем сахара, подспорье.

Поскольку Маша Веселова сама мороженое не изготовляла, а лишь продавала, главным в деле считался Яков Иванович. Машу же все знали как «дочь мороженщика». Так ее и называли.

Однажды в июне, часов в 11 утра, когда отец и дочь прикатили свою тележку, как обычно, к рынку и собирались начать торговать, к Маше подошел незнакомый человек.

— Вы будете Мария? — спросил он.

— Да, я — Мария, — ответила девушка.

— Можно вас на минутку?

Недоумевая, Маша отошла с ним в сторону.

— Вы арестованы! — быстро проговорил незнакомец. — Следуйте со мной!

— Папа! — успела лишь крикнуть Маша. — Меня арестовали. Прощай!

— Тише! — прошипел незнакомец, больно сдавив ей руку выше локтя. — Марш вперед!

Маша даже не сняла своей белой курточки, в которой обычно стояла возле тележки, — не успела! Так и шла в ней. Только слегка распахнула, чувствуя, как внезапно жарко стало от того, что ведут ее, арестованную, неведомо куда. Впрочем, куда же еще могли вести, как не в жандармерию?

Но Маша ошиблась. Хотя ее и привели в жандармерию, но долго там не продержали. Вывели из здания, заставили сесть в машину между двумя здоровенными солдатами и повезли. По пути заехали в какой-то незнакомый дом, вывели оттуда молодого парня, посадили рядом с Машей и покатили дальше.

Девушка тихонько охнула, когда увидела здание, к которому их привезли, — гестапо.

Там ее повели вниз в подвал. Открыли дверь. Сразу же обдало сыростью, затхлым воздухом. Маша остановилась на пороге. Но ее толчком в спину заставили шагнуть в камеру. Зловеще лязгнул железный засов.

Маша огляделась. Железная койка без матраса. Со стен течет. На цементном полу — вода. Посередине — доски. Таково ее новое жилище. Надолго ли? Высоко под потолком заделанное решеткой окошко. Оттуда в камеру пробивается немного света. Окошко выходит на улицу. Изредка мелькают ноги. Это идут люди. Вот бы выбить стекло да крикнуть, чтобы пришли на помощь. Нет, ничего не получится!

Отошла. Присела на койку. На улице Маше было жарко, а тут охватил озноб. Она дрожала. Белая полотняная курточка была плохой защитой от холода. А под ней на девушке был только летний ситцевый сарафан. Синенький, с белыми цветочками.

Вскоре однако Машу снова бросило в жар. Ее вызвали на допрос. В кабинете, куда ее ввели, находилось несколько человек. За столом — офицер. Светлые волосы аккуратно зачесаны на пробор. Глаза смотрят испытующе, холодно. Сбоку — переводчик.

Вопросы следовали один за другим: знаешь ли Сергея? Собиралась ли уходить в Ленинград? Партизанка ли?

На все вопросы Маша отвечала отрицательно. Сергея не знает. В Ленинград уходить не собиралась (про себя же подумала: «Если б имела такую возможность, ушла бы!»). Партизанка? Нет, не партизанка!

Ничего не добившись, гестаповцы пригрозили ей: «Мы тебе покажем!»

Снова увели в камеру. Не дали ни еды, ни воды. Ночь Маша провела в полузабытьи. Слушала, как капает с труб вода. Утром лязгнул засов. Конвоир повел Машу наверх. Девушка думала: «Опять на допрос?» Но оказалось, не на допрос. Ее ввели в длинную мрачную комнату. Маша окинула ее взглядом и побледнела. На стенах висели плетки. Мелькнуло в голове: «Сейчас будут пытать!»

Гестаповцы кинули ее на скамью лицом вниз. Свистнула плетка. Маша потеряла сознание…

Очнулась на полу. По голым ногам кровь течет. Икры почернели, вздулись. Боль нестерпимая. Фашистские палачи били девушку так зверски, что у нее на ногах лопнули кровеносные сосуды.

Опять повели на допрос. Снова те же вопросы: знаешь ли ты Сергея? Собиралась ли уходить в Ленинград?

Уже не было сил говорить. Маша лишь отрицательно качала головой.

В комнату ввели какую-то женщину. Она о чем-то стала говорить. Маша не видела ее лица — незнакомка стояла чуть поодаль. Один раз ее назвали по фамилии: Воронцова. О чем говорила она — Маша не вслушивалась. Не до того было. После истязаний она никак не могла прийти в себя. Только повторяла одно и то же: «Я ничего не знаю».

Гестаповец сделал знак, и женщину увели. А взамен привели высокого белокурого парня. Поставили прямо перед Машей — смотрите друг на друга. Лицо у парня было в крови. Видно, его тоже пытали. Но парень старался держаться мужественно. Упругий завиток волос падал ему на глаза, мешал глядеть. А убрать было нельзя — гестаповцы не позволяли даже поднять руку.

Это был Сергей, тот самый, о котором допытывались фашисты у Маши.

— Кто это? — спрашивали у нее, тыча пальцами. — Партизан?

— Не знаю! Не знаю! Не знаю!

Ничего не добившись, палачи отвели Машу в камеру. На полу она нашла кружку с водой. Попила. Немного легче стало.

Кончался второй день ее пребывания в гестаповском застенке. Под вечер дверь отворилась, и в камеру втолкнули женщину. Она опустилась на койку рядом с Марией. Заплакала. Заругалась.

— Ты кого это так? — спросила Маша.

— Верку, сестру мою родную. Это она наговорила и на тебя, и на меня, на всех. Ой, что-то теперь с нами будет? Я только что тиф перенесла, совсем еще больная, слабая. Фрицы меня прямо с постели стащили У меня ребенок грудной дома совсем один остался. Ой, что-то с ним будет? А с нами?

— У тебя все лицо в крови, — сказала Маша.

— Все равно, пусть, — ответила Галина.

— Дай вытру, — сказала Маша. Она уже совсем успокоилась. Все-таки вдвоем — не то что одной, не так страшно. — В кружке вода есть — попей. Возьми себя в руки.

Галина стала рассказывать.

…Ее везли в одной машине с Сергеем.

Сразу же начался допрос: «Где партизаны? Ты знаешь, где их лагерь?»

— Нет, не знаю!

Били по лицу. Тыкали кулаками в подбородок, так, что лязгали зубы. Таскали за волосы.

«Твоя сестра сказала, что ты все знаешь, а ты не говоришь. Не хочешь?» — «Но я же ничего действительно не знаю». — «Врешь! Мы заставим тебя говорить».

Увели в комнату, где висели плетки, велели задрать платье: «Выше, еще выше! Хочешь, чтобы мы это сделали сами?»

Стали бить по голому телу. Галина насчитала семнадцать ударов. Потом потеряла сознание…

Через день Марию и Галину гестаповцы выпустили. Взяли с каждой расписку:

«Этим я обязуюсь под присягой, что никому не скажу, о чем меня здесь спрашивали. Я знаю, что немедленно буду арестована, если не выполню этого обязательства».

Когда Маша вернулась домой, мать, увидев ее, заплакала. Заплакала и Маша. Только отец молчал хмуро. Понимал — слезами не поможешь. Два дня Маша совсем не выходила на улицу — отлеживалась. На третий — встала, постирала белую курточку, отмыла с нее следы крови. Яков Иванович спросил осторожно:

— Ну как, дочка, пойдешь со мной опять мороженым торговать?

Маша молча кивнула.

Повезли к рынку тележку.

В первый же день произошел инцидент.

Отпуская мороженое, Маша услышала, как кто-то за ее спиной произнес:

— Тебя выпустили?

Оглянулась — стоит какая-то женщина в платочке, кривит в улыбке рот. В голубых глазах мелькает что-то ехидное, нахальное.

— Выпустили, — поняв, кто перед ней, ответила Маша. — Не вышло, как они хотели. Видишь, жива, здорова, не повесили.

И, не утерпев, добавила:

— А вот тебя повесить следует. За твой длинный язык.

— Ну, это мы посмотрим! — проговорила женщина, и в тоне ее послышалась угроза.

На другой день Маше снова довелось очутиться в гестапо.

— Ты почему угрожала Воронцовой?

— Воронцовой? Да я ее не знаю. Даже в глаза никогда не видала.

— Врешь! Она покупала у тебя на рынке мороженое, а ты сказала ей, что ее следует повесить.

— Не говорила я этого.

— Вот показания самой Воронцовой: «Дочь продавца мороженого, подавая мне мороженое, сказала, что за такие разговоры, которые я вела в СД, меня следует повесить, так или иначе, ко через пять дней меня похоронят. При этом высказывании присутствовало три-четыре человека, которые не понимали слов продавщицы мороженого, так как это были финны, а девушка говорила по-русски». Ясно? Мы тебя отпустим и в этот раз, но смотри…

А двадцати пяти молодых гатчинских патриотов в это время уже не было в живых.

…Их выводили из подвалов во двор, подгоняя прикладами автоматов. Солнце только всходило. День обещал быть теплым. Гестаповцы окружили всю группу и повели, обессиленных от пыток, окровавленных, падающих. Путь был недалек — прямо в раскинувшийся поблизости парк. В тот самый, в который они не раз приходили гулять, наслаждаться его красотой.

Они прошли под каменной аркой ворот с надписью на медной доске «Сильвия» и декоративной маской, изображающей лицо фавна. Фавн смотрел на них, как смотрит на каждого входящего в парк, но на этот раз, казалось, с гримасой боли и удивления. Сразу от ворот, в глубь парка, вела длинная и прямая как стрела аллея. Она сужалась вдали воронкой, и там, в конце аллеи, все было наполнено восхитительной акварельной голубизной. Жемчужно сверкала роса. Парк был наполнен птичьим щебетом.

Но пленников не повели по этой аллее. Их заставили тут же свернуть налево и остановиться неподалеку от ворот, возле старой каменной стены. Затем гитлеровцы отошли на несколько шагов и подняли автоматы.

Они явно нервничали и торопились.

— Ахтунг! — скомандовал офицер.

— За нашу Советскую Родину! — громко крикнула Валя Дмитриева.

— Фойер! — в бешенстве заорал офицер. — Огонь!

Хлестнули, разорвав тишину, автоматные очереди. Умолкли и вспорхнули с ближайших деревьев птицы. Люди, стоявшие у стены, падали. Алые струйки крови потекли, пропитывая гатчинскую землю.

Подъехали грузовые машины. Гитлеровцы кинули на них еще не остывшие трупы, накрыли брезентом и повезли туда, где были вырыты ямы.

Снова все стихло в старой «Сильвии». Птицы, которых вспугнули выстрелы, вернулись на ветки и опять защебетали. Испаряя росу, взошло над парком солнце, и все зазолотилось, засверкало, заиграло яркими красками. Утро перешло в удивительно тихий теплый день. Но никто из двадцати пяти уже не увидел его, ни Сережа Степанов, ни Шура Дрынкина, ни Надя Федорова, ни Коля Александров…

Была еще одна участница гатчинского подполья, двадцать шестая, Катя Румянцева. Она была, пожалуй, единственной, избежавшей 30 июня расстрела. Но это было чистой случайностью.

Лучше всех знает, что произошло с Катей, ее бывшая подруга Сергеева. Ныне она — фельдшер медпункта Ленинградского метрополитена, ее называют Натальей Ивановной, а тогда, в сорок втором, она была просто Наташей, Натой, девушкой с пышной косой.

Наташа попала в оккупацию в Пушкине, где училась в медицинском училище. Из Пушкина, занятого немцами, ушла в деревню Пижму, что под Гатчиной. Это было осенью сорок первого.

В Пижме жила Наташина сводная сестра. Приютив сначала девушку, она вскоре стала недовольно коситься на нее: как-никак, а в семье, в которой и так есть нечего, появился лишний рот. Обратились к дяде Жоре, и тот повел Нату в Гатчину, к женщине по имени Мария. Привел и многозначительно произнес:

— Мария, эту девушку надо познакомить с Катей Румянцевой.

Та молча кивнула головой и тут же обратилась к находившемуся в комнате мальчику:

— Коля, сходи позови Катю.

Через несколько минут в комнате появилась молодая женщина. Спокойная, серьезная. Темные волосы заплетены в небольшие косички и уложены на голове.

Ей сказали:

— Катя, эту девушку зовут Натой. Ее надо устроить на работу.

Катя ответила:

— Хорошо.

Посидела немного, поговорила о чем-то вполголоса с дядей Жорой, потом поднялась и позвала Наташу:

— Пойдем.

Вышли из дома, обогнули его и вошли в дверь с другой стороны.

— Здесь я живу со свекром и свекровью, — сказала Катя. — У меня отдельная комната. Ты будешь жить со мной.

И просто, как будто уже давно была знакома с Наташей, добавила:

— Одеть у тебя есть что? В деревне оставила? Сходи принеси. А нет — тоже не беда, возьмешь, в крайнем случае, мое.

Так Наташа Сергеева познакомилась с Катей Румянцевой. Катин муж был по ту сторону фронта, служил в Советской Армии, сражался против фашистских захватчиков. И Катя, находясь в тылу у гитлеровцев, боролась с врагом как только могла.

У Кати Наташа познакомилась с Надей Федоровой. Однажды Надя пришла к Кате, принесла машинку для стрижки волос и сказала:

— Научись стричь. Будешь парикмахером, как Шура Дрынкина и Катя Шилова. Это нужно.

Обучение пришлось производить на собаках — рыжем Тузике и черном Шарике. Катя стригла им шерсть и таким образом училась обращаться с машинкой. Овладев парикмахерским ремеслом, Катя, по заданию Нади, стала ходить по казармам и стричь гитлеровских солдат. Нату сделали при ней кассиром. За стрижку брали по одной марке с головы. Не отказывались и от оплаты натурой — хлебом, табаком. Хлеб и табак передавали советским военнопленным. Чтобы получать побольше табаку, пришлось даже научиться курить. Или, по крайней мере, изображать при немцах курящих.

Два раза Надя приносила листовки. Катя и Наташа шли с ними на рынок, и там Катя засовывала листовки прямо в карманы людям. Часть листовок оставляли в столовой, под грязной посудой. Столовую эту, находившуюся возле рынка, содержал некто Маркилов, фотограф из Пушкина. Меню у него было самое неприхотливое: щи да гуляш. Маркилов брал и немецкие марки, и советские деньги. Тарелка баланды, именовавшаяся громко супом, стоила две с половиной марки или двадцать пять рублей.

Как-то раз случилось, что Катя с Наташей задержались у немцев в казарме. Солдат, желавших подстричься, оказалось много. Катя работала молча, с серьезным лицом, никаких шуток, фривольностей она не допускала, и гитлеровцы, которые обычно не церемонились с девушками и молодыми женщинами, держали себя в ее присутствии сдержанно. Когда парикмахерша и ее помощница вышли на улицу, было уже поздно. Около казармы и вдали маячили патрули.

У подъезда стояла большая легковая машина. В ней сидел, положив на руль белые холеные руки, офицер.

— Подвезите нас, — обратилась к нему Катя.

Он открыл дверцу:

— Прошу!

Катя и Ната сели. Машина плавно тронулась с места и мягко покатила по дороге.

— Куда? — спросил офицер. Он был немного пьян, но машиной управлял уверенно.

— А можете вы нас покатать? — спросила Катя, сидевшая рядом с ним.

— Куда бы вы хотели поехать?

— Ну… хотя бы в сторону Ленинграда.

Машина выехала на шоссе. Несмотря на поздний час, было совсем светло. Белая ночь плыла над землей. Где-то неподалеку заливались соловьи. Доцветала сирень. В этот год ее никто не рвал, и она буйным лиловым половодьем затопляла сады, рощи. Девушки невольно залюбовались.

Проехав с десяток километров, машина затормозила. Здесь был пост. Часовые проверяли документы. Увидев за рулем офицера, они вытянулись, отдали приветствие. На девушек бросили любопытствующий взгляд. Но никто ничего не спросил: ни кто такие, ни почему в машине.

Тронулись дальше. Через некоторое время снова остановка. И снова — щелканье каблуков, приветствие:

— Хайль Гитлер! Пожалуйста, господин полковник… Спокойной ночи!

Легко покачиваясь на шинах, машина неслась по дороге. Ната подумала: неужели до самого Ленинграда Доедем?

Но вскоре офицер сказал:

— Все! Вперед больше нельзя. Там уже фронт. Назад надо. Спать.

Уже дома, готовясь ко сну, Катя сказала:

— Ты знаешь, кто нас катал? Сам комендант…

Пришедшей на другой день Наде Федоровой она доложила:

— Проверка была дважды.

И объяснила, где у гитлеровцев стоят посты.

— Машина с людьми должна уходить завтра, — проговорила Надя.

— Шофер есть?

— Все готово.

Потом девушки завели патефон. Послушали «Брызги шампанского». А когда поставили пластинку «Старое письмо» и Клавдия Шульженко запела: «В запыленной связке старых писем мне случайно встретилось одно…» — Наташа увидела на глазах у Нади и Кати слезы.

Следующий день был воскресный. Уже с утра пекло солнце. Катя с Наташей оделись полегче — в одни сарафанчики.

Вдруг прибежал знакомый парень по имени Витька, взволнованный.

— Надьку взяли. Еще четырнадцать человек арестовано.

Не успели опомниться, как к дому подкатила машина. Из нее выскочило несколько гестаповцев.

— Румянцева? Гут! А где Сергеева? Вы обе арестованы. Возьмите с собой пальто — там холодно будет. А скоро вас не отпустят.

— Тоже мне — забота! — проговорила сквозь зубы Катя. — Ничего не возьмем.

Так в летних платьицах и поехали в гестапо.

Поместили их отдельно. Нату допрашивали сразу одиннадцать человек. Допытывались, кто такая Надя Федорова и куда она собиралась бежать. Переводчик грубо дергал девушку за косу.

Двое суток Ната просидела в камере одна. Дрожала от страха и от холода — сырость пронизывала в подземелье до костей.

А на третьи сутки, под вечер, дверь отворилась, и солдаты втолкнули в камеру Катю Румянцеву.

— Ната! — обрадовалась Катя. — А я уже думала, больше не встретимся.

Ночь провели без сна. Сидели, тесно прижавшись друг к другу — так теплее было. Катя гладила Наташу по волосам: «Не бойся, девочка!»

А утром, как только взошло солнце и луч его, робко проникнув сквозь маленькое окошко, скользнул по стене, услышали шум в коридоре. Кто-то заплакал. Несколько человек пытались запеть «Интернационал». Еще один голос громко крикнул: «Прощайте, товарищи!»

Катя сказала:

— Теперь уже и нам немного осталось…

А что «осталось» — не объяснила.

В девять утра камера открылась.

— Идите! — послышался приказ.

— Куда?

— Домой.

Не поверили. Думали — на расстрел. Когда вышли во двор и увидели солдат, Катя шепнула:

— Натка, не поворачивайся к ним спиной. Пусть, гады, стреляют в лицо.

Солдаты смотрели на них и, уперев руки в бока, хохотали. Пятясь, нащупывая пятками землю, все еще не веря своему избавлению, думая, что это провокация, девушки дошли до ворот. И только когда выбрались на улицу, очутились за углом, повернулись и бросились бежать. Что есть мочи бежали, даже не глядя, куда. Опомнились в парке, возле Серебряного озера. Забрались в кусты, упали на землю, прижавшись к ней грудью, и стали плакать.

После поднялись, оправили сарафаны, стряхнули с них песок, травинки и пошли к дому, стараясь не попадаться немцам на глаза.

А через три дня их опять арестовали. И опять выпустили.

Кто-то сказал:

— Гестаповцы играют с вами, как кошка с мышью. Все равно вас должны расстрелять. Бегите, девчонки, из Гатчины.

Пошли на станцию. Там Катя поговорила с машинистом, дала ему деньги — только бы довез до Пскова.

Машинист согласился. Состав был с торфом. Катя с Наташей забрались в один из вагонов, зарылись с головой в торф, даже следы за собой замели, чтобы никто ничего не увидел и не заподозрил. Машинист захлопнул дверь.

Поехали.

Ехать пришлось больше двух суток. С собой у беглянок была буханка хлеба и бутылка воды. Но ни есть, ни даже пить от волнения не хотелось.

Не доехав нескольких километров до Пскова, выбрались из вагона и побрели к ручью — помыться: от торфа руки и лица сделались совсем черными. С неделю скитались по деревням, стараясь избегать встреч с полицаями, ночуя у тех, кто пустит, а то и просто под кустами. Наконец, их приютили в деревне Горнево, в доме самого старосты. Племянница старосты была связной у партизан.

Подошел август. Деньги, которые были у девчат, кончились. Надо было подзаработать. Решили, что Наташа наймется на уборку сена, а Катя отправится подстригать немецких солдат.

Больше они не встретились. Катя, как только пришла в казарму к немцам, была сразу же схвачена, брошена в тюрьму, а затем отправлена в Германию.

Наташу Сергееву с помощью племянницы старосты переправили в лес, в партизанский отряд. Однажды Наташе передали записку, доставленную невесть каким путем из Германии. Писала Катя:

«Нахожусь в Берлине, работать на фрицев не буду, лучше умру от голода. Прощайте!»

Катя так и не вернулась на родину, погибла в концлагере.

Перед тем как выпустить Воронцову на свободу, ее принял сам штурмбанфюрер Зейдель. Он предложил Верке дать подписку, что она станет сотрудничать с гестапо в качестве агента.

— Вы должны выявлять лиц, имеющих связь с партизанами, коммунистами, и вообще всех, кто настроен против немцев. Усвоили?

— Усвоила, — ответила Верка подобострастно.

В благодарность за разоблачение подпольной антифашистской организации Воронцову устроили на работу в госпиталь. «Только не воровать!» — предупредили гестаповцы, хорошо осведомленные о повадках своего новоиспеченного агента: «Вот вам крест!» — божилась Верка. Но уже через месяц стянула золотое кольцо у одного офицера. Ее выгнали из госпиталя, но не из гестапо. Гестаповцам она была нужна.

Вскоре в Загвоздке заметили, что с Веркой произошли разительные перемены. Она отъелась, округлилась. И одеваться стала лучше, старые и рваные платья сменила на новые. Даже походка у нее изменилась. Теперь Верка держалась нахально, вызывающе.

О том, что ее материальное положение улучшилось, говорило многое. Она, например, целыми кусками выбрасывала на помойку недоеденный хлеб. Хлебом же расплачивалась с Верой Щекотовой, которая стирала ей рубашки и простыни. Любовь Полякова присматривала в отсутствии Верки за ее детьми, и за это та приносила ей полные котелки супа. Дети Воронцовой нередко появлялись на дворе с конфетой за щекой, измазанные вареньем. И это в то время, когда в Гатчине был голод, когда люди подбирали на мусорных свалках остатки пищи, ради куска хлеба согласны были на любую тяжелую работу.

Многое было загадочным в поведении Воронцовой. И то, что она ходила по городу в вечерние и ночные часы, хотя это было строжайше запрещено, тоже наводило на подозрение. Полицейские патрули зорко следили, чтобы никто из жителей Гатчины не выходил после наступления темноты из дома. За нарушение строго карали. А Верка пользовалась правом свободного передвижения.

Прежде у Воронцовой было прозвище Верка-«воровка». Теперь же ей дали другую кличку: Верка-«предательница», так как все чаще стали ходить по городу слухи, что провал молодых патриотов, их арест и расстрел — это ее «работа».

Воронцовой был объявлен негласный бойкот. Люди начали избегать ее.

Сперва Верка скрывала, что работает в гестапо. Но случилось так, что она сама об этом проболталась.

Жила в Загвоздке женщина по имени Мария. Как-то раз вышла она на двор принаряженная. В ушах — золотые серьги, на пальце — такое же кольцо.

— Чего это ты вырядилась? — спросили ее.

— Так просто, — ответила Мария. — Вспомнилось довоенное житье, грустно стало и захотелось хоть ненадолго представить себе, какой я была.

Она постояла немного на дворе, потом вздохнула, пошла обратно в дом и сняла украшения.

А через несколько дней Мария взволнованно сообщила соседям, что все ее золотые вещи украдены. И что она подозревает в этом Воронцову, которая видела их на ней. Воронцова держалась нагло. Говорила, что ничего не знает. Улыбалась. А потом не выдержала и крикнула: «Да вы знаете, кто я? Сотрудник гестапо. По моему заявлению были расстреляны пятнадцать человек!»

Так люди окончательно убедились, что Воронцова сотрудничает с гестаповцами.

Нередко к ней приходили гитлеровские офицеры. Им нравилось, что «мадам Воронцова» такая белокурая, голубоглазая, совсем в «арийском духе». К тому же она запросто ложилась с любым из них в постель.

Гестаповцы не давали Воронцовой есть даром хлеб, который она от них получала. Время от времени она должна была выполнять их задания.

Летом 1942 года вместе с другим агентом-женщиной она ходила в лес в районе Молосковиц. Надо было выявить, нет ли там партизан. «Экспедиция» прошла неудачно. Побродив несколько дней по лесу и по ближайшим деревням, так ничего и не узнав, предательницы вернулись в Гатчину.

В начале 1943 года Зейдель передал Воронцову в распоряжение русской контрразведывательной группы, входившей в разведывательный отряд 18-й армии и подчинявшейся непосредственно Зейделю. Возглавлял эту группу некто Соколов, он же Крюков. Это был высокий человек, лет пятидесяти, с длинным и худым лицом.

Соколов побеседовал с Веркой и сказал гнусавым голосом:

— Будешь переманивать на нашу сторону людей.

Он так и произнес: «На нашу сторону». Под «нашими» он подразумевал фашистских захватчиков.

Соколов стал сотрудничать с гитлеровцами еще в декабре 1941 года, добровольно надев немецкую военную форму. Его заместителем был Алексей Белин. В отличие от Соколова, получившего от гитлеровцев звание обер-лейтенанта, Белин был всего-навсего унтер-офицером. Но зато фашисты наградили его медалью «За усердие».

Предатели служили оккупантам, как верные псы. Они были активными помощниками гестаповцев и порой усердствовали не меньше их. Им надлежало выявлять подпольные патриотические группы и отдельных лиц, настроенных антифашистски. Работа была тяжелая, нервная. Можно было не только легко впасть в немилость у гитлеровцев, потерять их расположение, лишиться щедрого по тем временам пайка, но и получить пулю в лоб из партизанской винтовки.

Целыми днями Соколов, Белин и еще несколько предателей рыскали по округе, старательно выполняя задания своих хозяев. Домой возвращались поздно ночью, злые, раздраженные. На столе появлялись бутыли с самогоном или немецким «шнапсом», миски с салом и огурцами. Предатели пили, закусывали и жаловались друг другу на свою нелегкую судьбу, на то, что бороться с партизанами день ото дня становится все труднее.

Белин нередко шел ночевать к Воронцовой. Этот маленький, похотливый человечек с потными, липкими ладонями за время оккупации сменил несколько жен. С Веркой он вступил в сожительство чуть ли не с первого дня ее появления в отряде Соколова. Он приходил к ней, ложился, не снимая сапог, на кровать и приказывал:

— Ну-ка, поставь любимую.

Верка заводила старый патефон, и звуки танго вырывались наружу сквозь неплотно прикрытые рамы. «Утомленное солнце нежно с морем прощалось…» — дребезжало на весь двор.

Соколов давал Воронцовой задания. В частности, требовал установить, кто ходит к местным сапожникам. Все сапожники находились у гестаповцев на подозрении. У сапожников, как известно, бывает много разных людей. В сапожной мастерской легче всего устроить явку. Поди разберись, кто сюда пришел. Может быть, просто заказчик, а может быть, и партизан.

Один из сапожников жил в Загвоздке напротив кладбища. Верка приходила сюда, садилась между могилами и наблюдала за домом. Или же брала сынишку сестры и шла на улицу, где жил сапожник, делала вид, что гуляет с ребенком. А сама косила глазом на дверь, смотрела, кто входит и выходит, запоминала. О нескольких посетителях-мужчинах доложила Соколову и Белину. Мужчин арестовали.

К другому сапожнику Воронцова явилась лично под видом заказчицы. Но мастер встретил ее нелюбезно. Видно, заподозрил что-то или знал, кто она такая. Кончилось тем, что он ее просто-напросто выставил за дверь.

Зато к третьему сапожнику ей удалось войти в доверие. Верка сказала, что хочет заказать сапожки. Мастер снял мерку, но заявил, что работу выполнит не скоро — много заказов. Верке же это было только на руку. Она еще раза два-три заходила сюда, будто бы узнать, готовы ли сапожки. А сама выведывала, кто здесь бывает. Трое посетителей показались ей подозрительными. Она сообщила о них Белину. Этого было достаточно. Мужчин вскоре арестовали, и что с ними стало — никто не знал. Не знала и Верка. Впрочем, это ее не интересовало.

Как-то раз к Воронцовой прибежала знакомая — Фаина Агеева. Зашептала, жарко дыша в ухо:

— А у меня в квартире — немцы-летчики и с ними русская девушка. Выпить хотят, повеселиться.

— Что за девушка? Откуда?

— Понятия не имею. Летчиков тех знаю, они бывали у меня не раз, а вот девушка — незнакомая. Ее немцы привели. Пойдем, посидишь для компании.

— Не могу. У меня Белин.

— А ты ему ничего не говори. Иди переоденься. Я тут подожду.

Верка вошла в соседнюю комнату, где на кровати лежал, отдыхая, Белин.

— Лешка, у Фаины — незнакомая девка. Может, из леса. Сходи посмотри.

Белин, как услышал про лес, живо соскочил с кровати. Надел пиджак.

Через час вернулся запыхавшийся:

— Девка-то… диверсантка, оказывается. Железнодорожное полотно взорвать собиралась. С немцами нарочно спуталась. Для отвода глаз. Чемоданчик ее нашли, а в нем — карты…

— Где она сейчас?

— Где ж ей быть? В полиции, конечно. Шнапсу у тебя не осталось?

На другой день Верке пришлось выполнять еще одно «ответственное» поручение. Ее посадили в камеру, где находилась арестованная. Девушка оказалась маленькой, худенькой, на вид лет двадцати, не больше. Воронцовой удалось выведать от нее только то, что пришла она в Гатчину не одна, а с подругой. Где подруга, так и не сказала, несмотря на все усилия Верки выведать от нее еще какие-либо сведения.

Через некоторое время Верку выпустили из камеры и по грязному коридору повели в кабинет к начальнику полиции. Там толпился народ. Тут же был и Белин. Он сказал, обращаясь к Воронцовой:

— Ты свободна.

Потом вышел с ней в коридор. Здесь Воронцова сообщила ему все, что удалось выведать от девушки.

— Хорошо, ступай теперь домой. Жди меня.

Предательская деятельность Воронцовой в Гатчине завершилась слежкой за Артуром Кавкадзе и выдачей его гестаповцам. Это случилось уже незадолго до наступления Советской Армии и бегства фашистов.

Кавкадзе-Петросян также работал по сапожному делу. Он мог сшить и хромовые сапоги, и полуботинки, и лакированные женские туфли. Словом, был мастером на все руки.

Воронцова донесла на него и обвинила в связи с партизанами.

Кавкадзе действительно был связан с ними. Двое из них — армянин Сергей и русский Евгений Корзун время от времени приходили в Гатчину за продуктами. Встречались с Кавкадзе, получали от него нужные сведения.

В конце 1943 года они, как всегда, пришли из леса и остановились у Федосьи Никитичны Семушниковой. Тетя Феня постирала им белье. Партизаны помылись, переоделись. Затем Сергей куда-то ушел, а Евгений прилег на диван — отдохнуть. Вдруг раздался оглушительный стук в ворота. Евгений вскочил, подошел к окну. Вечер был лунный. Двор, улица — все было ярко освещено. Евгений увидел, что дом окружен гестаповцами.

— Пойди, хозяюшка, отопри, — сказал он тете Фене спокойно.

Та пошла и вдруг услышала в доме выстрел. Это Евгений, не желая сдаваться фашистам, выстрелил в себя из пистолета. Когда гитлеровцы ворвались с руганью в комнату, Евгений был уже мертв. Он сидел, откинувшись на диване, и висок у него был в крови. Тотчас же стали обыскивать квартиру и нашли гранату, наган, компас и карту. Тетю Феню арестовали, посадили в машину и доставили в комендатуру, а затем в тюрьму на Сиверскую. На другой день арестовали и дочь тети Фени — Галину Морозову.

Тете Фене гестаповцы только угрожали, а вот Галину избивали до потери сознания палкой. Били по голове, по рукам и ногам, а затем, окровавленную, тащили волоком по коридору и бросали в «бункер». Так обращались и с другими арестованными. Иногда, напившись, гестаповцы потехи ради выводили заключенных из камер и начинали избивать. Били до тех пор, пока сами не выбивались из сил. При этом один из пьяных гитлеровцев играл на губной гармонике.

Что стало с Кавкадзе после ареста — никто не знал. Ходили слухи, что его расстреляли. Воронцова же обнаглела настолько, что приходила к жене Кавкадзе, говорила, что может посодействовать в его освобождении. «Разумеется, за это надо будет заплатить или дать что-либо из вещей», — требовала она.

Выполняла Воронцова и некоторые другие задания. Однажды ездила вместе с Белиным в Волосово — искать партизан. Никого не нашли. Домой возвращались в одном вагоне. Белин был одет щеголевато — добротное полупальто, на голове — шапка-кубанка. Глаза — чуточку посоловевшие. Видно, уже хватил шнапсу.

В вагоне Верка сообщила Белину, что беременна от него.

У того даже весь хмель пропал.

— Этого еще недоставало! — проворчал он.

Жить с Веркой, тем более жениться на ней, Белин не собирался. Его больше устраивала другая сожительница — Екатерина Мальцева. С Катькой он жил как с женой. Она стряпала ему обеды, стирала белье. Позже, когда пришлось бежать из Гатчины, Белин взял с собой Катьку. Правда, сперва он взял и Верку и посадил их в один вагон. Но потом Верку выгнали. По требованию Катьки ее перевели в другой вагон, где было много людей и даже находился скот.

На одной из станций в Прибалтике Соколов, Белин, Катька Мальцева, еще кое-кто из предателей сбежали из поезда. Через некоторое время бывший разведывательный отряд превратился в карательный. Катька стала в этом отряде поварихой, ведала хозяйственными делами. А Воронцовой, которую Белин бросил беременной, ничего не оставалось, как ехать дальше до Вильнюса.

В Вильнюсе она явилась в местное гестапо, представилась как «своя» и получила ряд заданий. Это она, как мы уже знаем, выдала гестаповцам некоторых обитателей дома на улице Страшуна.

…Много лет прошло со времени войны. Но не забыты ее ужасы. Не забыты черные дни оккупации: плетки, виселицы, расстрелы. Кровь, пролитая людьми, взывает о мщении.

Сурово наказаны многие предатели. Но кое-кому удалось все же скрыться от справедливого людского гнева. Пусть однако они не рассчитывают, что им удастся избежать расплаты.

Время от времени на бывших оккупированных территориях устраиваются судебные процессы над предателями, которых выявляют и уличают следственные органы. Да, те, кто холопски служил фашистам во время оккупации, просчитались. В большинстве случаев остались следы преступлений. Немало трофейных документов попало в руки советского правосудия. Наконец, до сих пор живы многие свидетели предательской деятельности отщепенцев. Следственные органы изучают трофейные документы, отыскивают пострадавших и возбуждают уголовное преследование изменников, на которых давность срока преступления не распространяется. Кропотлива, но благородна эта работа. Она совершается во имя истины и справедливости.

Если первоначально документы по делу Воронцовой умещались всего в одну папку, то к концу следствия, продолжавшегося не один месяц, таких папок стало пять. Были допрошены девяносто два человека. В Государственном архиве Октябрьской революции и социалистического строительства Ленинградской области отыскались трофейные документы, в том числе дело, значившееся по архивной описи под номером шестым. Это была переписка о борьбе оккупантов с партизанами.

Вот оно перед нами. На лицевой стороне обложки черными чернилами написано по-немецки: «Тайлькоманда Зейделя айнзатцкоманды 1-а полиции безопасности и СД». Начато — 19 июня 1942 года, окончено — 27 августа 1942 года. Всего 130 страниц машинописного текста.

Наверное, штурмбанфюреру Зейделю и его подручным и в голову не приходило, что их документы попадут в руки советских людей. Иначе они не стали бы фиксировать на бумаге, по крайней мере столь скрупулезно, все факты расправы с подпольной антифашистской группой «За Родину». И вот эти документы превратились в улики против оккупантов.

Листы 11—12 зафиксировали слова Воронцовой, которая 25 июня 1942 года заявила, что хочет дать сведения о партизанах. Воронцова сообщала, что партизанские группы создаются в Гатчине и отсюда отправляются в лес. Связь с ними имеют некто Иван, Сергей и Николай, фамилии которых она не знает, но всех их может показать.

На полях кто-то из гестаповцев сделал карандашные пометки. Против имени «Иван» пометил: «Максимков, Петербургская ул., 33». Названия улиц, на которых проживали Сергей и Николай, написаны неразборчиво. Можно прочесть только: «Степанов. . . д. 24» и «. . . . . . . . . . 24, Александров».

В деле содержатся записи допросов, которым гестаповцы подвергли Ивана Максимкова, Марию Веселову (Лычеву), Галину Воронцову, Александру Дрынкину, ее мать, отца и брата — Любовь, Александра и Георгия Беляевых, Константина Ловинецкого, Юрия Черникова, Сергея Степанова и Катю Шилову.

В результате «обстоятельных допросов» гестаповцы установили, что Шура Дрынкина являлась «руководителем по вербовке лиц из числа военнопленных». В ее руках находилась «разработка планов, которые должна была проводить в жизнь партизанская группа».

Сами того не подозревая, фашистские палачи еще раз подтвердили, что Шура до последней минуты своей жизни оставалась отважной советской патриоткой. Они писали: «Из имеющихся данных явствует, что она активно работала в комсомоле, а из ее допроса видно, что она использовала бы любую имеющуюся у нее возможность активно выступать за большевизм».

Некоторые показания сопровождались комментариями гестаповских следователей. Так, возле показаний военнопленного Евгения Крушельницкого была сделана запись: «Данные показания кажутся неправдоподобными». К показаниям Василия Раевского дана приписка: «Данные показания — такие же ложные показания, как и Крушельницкого». Показания Анатолия Баринова сопровождаются следующими строками: «Этот военнопленный тоже дает такие показания, что и допрошенные ранее. Он ни о чем не хочет знать. Это, конечно, кажется неправдоподобным».

Гестаповский следователь делает вывод: «Военнопленные наверняка договорились между собой в камере в «Дулаге», где они сидели одну ночь вместе из-за отсутствия помещения, и поэтому они дают одинаковые показания».

Примечания к показаниям Нади Федоровой: «Показания Нади неправдоподобны. Она знала Шуру, Дусю, Катю… Все эти люди изъявляли желание уйти в лес».

Под большинством протоколов допросов стоит подпись: «Мёллер». Кто такой Мёллер, мы уже знаем. Он был заместителем Зейделя по тайлькоманде. Когда Мёллер уставал, выбивался из сил, его заменял гестаповец Граф.

Дело о «борьбе с партизанами» сопровождалось спецдонесением командованию 18-й немецкой армии. Его подписал собственноручно штурмбанфюрер Зейдель.

Вот этот документ:

«После того как путем проведенных обстоятельных допросов было безукоризненно установлено участие всех без исключения вышеназванных лиц в создании партизанской группы, они были казнены 30 июня 1942 года. На казнь военнопленных дал свое решительное согласие начальник «Дулага-154» майор Малинеус после переговоров нижеподписавшегося с руководителем 3-го отдела «Дулага» капитаном Ортманом».

Шаг за шагом прослеживали советские следственные органы преступную деятельность Воронцовой в годы войны. Вспомнили, что почти сразу же после освобождения Вильнюса была сделана попытка выяснить, не была ли Воронцова связана с гестапо. Но в то время достаточно веских улик еще не имелось. Начатое следствие пришлось прекратить. И вот теперь это дело тоже было найдено в архиве, приобщено к другим материалам. По документам фашистских оккупационных учреждений, показаниям свидетелей и самой Воронцовой подробнейшим образом воссоздавались эпизоды, происходившие много лет назад. Следствие интересовало все — и когда Воронцова установила связь с Соколовым-Крюковым, и когда, в каком году, в каком месяце и с кем ездила в район Молосковиц, и кто была эта девушка-партизанка, пришедшая в Гатчину с диверсионным заданием, в камеру к которой Воронцова была подсажена. Проверялось все, вплоть до того, действительно ли Воронцова была женой вора-рецидивиста по кличке Карась.

Были предприняты и розыски фашистских палачей, тех, кому служила предательница: штурмбанфюрера СС Рудольфа Зейделя, штурмшарфюрера Вильгельма Мёллера, хауптшарфюрера Мартина Вернера, ротенфюрера Отто Брюкнера, штурмана Курта Мюллера и Иоганна Графа. В этом советским следователям помогали работники юстиции Германской Демократической Республики.

Для того чтобы отыскать следы спрятавшихся от возмездия нацистских преступников, также приходилось вести кропотливую работу, поднимать архивные документы.

Здесь пришла пора сказать о том, кто особенно много потрудился над сбором материалов, обличающих преступницу, назвать его имя. Это — Павел Матвеевич Степанов.

В годы войны, когда Воронцова совершала свои преступления на оккупированной территории в Гатчине, он был одним из тех подростков, которые, наряду со взрослыми, трудились в цехах заводов и фабрик осажденного Ленинграда. Он так же, как и все участники блокады, голодал, страдал от холода, на его глазах разрывались снаряды и бомбы. Три его брата защищали Родину с оружием в руках: два — на фронте, третий — в партизанском отряде. Из них вернулся домой только один.

В то время Степанов еще ничего не знал о предателях. С ними ему пришлось столкнуться позднее, когда в 1945 году его, рабочего паренька, комсомольца, направили на службу в органы государственной безопасности.

Степанов оправдал оказанное ему доверие. Он получил высшее образование, стал старшим следователем по особо важным делам. Вести полный напряжения психологический поединок с человеком, совершившим преступление, ему помогают не только тщательно собираемые им неопровержимые доказательства, но и его спокойствие, выдержка.

Он начал этот поединок еще в 1961 году, когда лишь один-единственный документ, изобличающий Воронцову, имелся у следственных органов. Вызванная на допрос Воронцова, понятно, отнекивалась: «Я? Служила в гестапо? Что вы! Как можно даже подумать такое! Да, были у меня грехи, но только не такие…». Степанов и сам понимал, что имеющихся улик недостаточно, хотя интуитивно чувствовал, что «грехи» у Воронцовой куда более серьезные, чем те, о которых говорит она сама. Скрепя сердце подписал он ей пропуск на выход из здания.

Воронцова ушла, но документ, которым располагал Степанов, не был положен в архив.

Шли годы, и вот наконец среди трофейных материалов отыскалось дело под номером шестым, которое дало возможность старшему следователю Степанову вновь вернуться к истории предательства, совершенного Воронцовой в годы войны. Отбывавшую очередное наказание за воровство Воронцову доставили в Ленинград…

Завершая дело № 38, советский следователь произвел осмотр мест и помещений, связанных с преступной деятельностью Воронцовой. Преступницу привезли в Гатчину, и там, в присутствии понятых, она показывала улицы, по которым ходила, выслеживая русских патриотов, дома, в которых жили те, кого она предавала. На Красноармейской улице следователь и сопровождавшие его лица спустились в подвалы дома, в свое время превращенные гестаповцами в застенки. Сейчас эти подвалы перестроены. Перегородки, разделявшие их на отдельные секции, разобраны. Но общий прежний облик этих сырых, холодных подземелий сохранился. По нему можно представить себе обстановку тех лет… Скупо проникает сквозь маленькие окошки дневной свет. Шершавы и скользки на ощупь каменные стены. Здесь узники проводили последние дни и часы своей жизни. Отсюда их выводили на расстрел.

В заключение Воронцова показала в парке место, куда она пришла на последнее свидание с Сергеем. Так же, как и тогда, в парке стояла тишина. Пели птицы. Благоухала сирень. Только еще выше стали за это время деревья, немые свидетели преступления.

Следователя сопровождал фотограф. Его аппарат беспристрастно фиксировал на пленке весь путь, который еще раз проделывала в Гатчине Воронцова.

…Суд проходил в Гатчинском доме культуры. Зал не смог вместить всех желающих — так взволновал жителей Гатчины, среди которых было немало и тех, кто помнил черные дни фашистской оккупации, этот судебный процесс. Пришлось включить репродукторы. Люди стояли на улице и слушали.

Когда Воронцову ввели под конвоем в зал, она хотела сесть так, как всегда садятся подсудимые и как привыкла обычно сидеть — лицом к суду. Но ее посадили по-другому — лицом к залу.

Пусть глядят люди, заполнившие зал дома культуры, на предательницу…

«Ребята, вы, наверное, останетесь живы. Запомните ту, которой я плюнул в лицо. Это — предательница Верка Воронцова», — сказал незадолго до гибели Иван Максимков. Эти слова были как бы завещанием. И вот теперь, много лет спустя, предательницу настигло возмездие.

За это время Воронцова превратилась в пожилую женщину, правда, все еще бодрую, даже без единого седого волоса. Постарели и другие, оставшиеся в живых участники событий тех лет. Одни из них выступали как потерпевшие, другие — как свидетели. Девяносто три человека были вызваны на суд. Они приехали из Омска и Одессы, из Калининской области и Псковской, из Тольятти, Новгорода, Воркуты, Вильнюса, Гудауты, Витебска, Таллина. По всей стране разбросала этих людей судьба, и вот они снова были собраны вместе. Собраны, чтобы установить истину.

У потерпевших спрашивали: как полагают они, виновна ли Воронцова? И все в один голос отвечали: да, виновна! Она заслуживает самой суровой кары. Даже давность времени не может смягчить ее тяжкой вины.

Воронцова пыталась изворачиваться. Запутавшись, говорила, что у нее стала плохой память, что она ничего не помнит. Но это была лишь жалкая уловка.

— Воронцова лжива. Ей всегда была присуща лживость. Ссылку на плохую память следует рассматривать как нежелание быть искренней, рассказать правду о своих преступных действиях, — сказал эксперт-врач.

Государственный обвинитель заявил в своей речи:

— Воронцова хотела легкой жизни, у нее не было никаких благородных целей, она не умела и не желала честно жить и трудиться. Она охотно протянула руку фашистским захватчикам и стала у них служить.

К сожалению, не оказалось рядом с ней на скамье подсудимых ее хозяев, тех, кто принимал непосредственное участие в осуществлении допросов и казни двадцати пяти молодых патриотов.

Выяснилось, что Рудольф Зейдель в 1947 году проживал в Дуйсбурге-Хамборне на Ульрих-ван-Гуттенштрассе, 19. Сейчас он живет в Западной Германии.

Вильгельма Мёллера, Мартина Вернера, Отто Брюкнера. Курта Мюллера, Иоганна Графа и Пауля Берга продолжают разыскивать.

Соколов-Крюков убит в Западной Германии во время ограбления. Белин умер в местах заключения.

Государственный обвинитель потребовал: за кровь замученных фашистскими палачами товарищей применить к предательнице высшую меру наказания — смертную казнь.

А в «Сильвии», на том самом месте, где были преданы смерти двадцать пять, стоит памятник.

Бронзовая девушка, строгая и печальная, преклонила колено. В руке у нее сломанная поникшая ветка. Когда идет дождь, капли стекают с прекрасного лица девушки, как слезы.

На старой стене со следами пуль и осколков — мраморная доска. На ней высечено:

ПАМЯТИ ГЕРОИЧЕСКИ ПОГИБШИХ

30 ИЮНЯ 1942 ГОДА 25-ТИ ГАТЧИНСКИХ

КОМСОМОЛЬЦЕВ-ПОДПОЛЬЩИКОВ

Ниже имена всех двадцати пяти.

Вокруг все так же, как было когда-то. По-прежнему встречает входящих в ворота старый фавн. Только деревья в этой части парка преимущественно молодые. Сейчас им столько же, сколько было тогда тем, кого расстреляли у этой стены в июньское утро 1942-го.

Они не забыты, эти девушки и юноши. Сюда, на место их казни, часто приходят жители Гатчины, комсомольцы и пионеры приносят живые цветы, венки. Здесь же дважды в год дают присягу на верность Родине молодые воины. Они клянутся быть верными советской Отчизне, как были верны те двадцать пять, боровшиеся за освобождение нашей земли от фашистского ига и отдавшие во имя этого свою жизнь.

Content

По невидимым следам

ПРЕДИСЛОВИЕ

РАССКАЗЫ О СЛЕДОВАТЕЛЯХ

КТО ТАКОЙ СЛЕДОВАТЕЛЬ?

ЕСЛИ ОКАЗАНО ДОВЕРИЕ…

ДВОЙНАЯ БУХГАЛТЕРИЯ

СЕРЬЕЗНОЕ ИСПЫТАНИЕ

ЧЕРВЬ СТЯЖАТЕЛЬСТВА

ПРЕДЕЛ САМООБОРОНЫ

ГОД СПУСТЯ

РАЗМОТАННЫЙ КЛУБОК

ВЫРОДОК

ИСПРАВЛЕННАЯ ОШИБКА

СЛУЧАЙ В МАГАЗИНЕ

ВО ИМЯ ЖИЗНИ

НА ВОЛОСКЕ ОТ СМЕРТИ

ЖИВЫЕ МЕРТВЕЦЫ

С ФАЛЬШИВЫМ ДИПЛОМОМ

ПОСЛЕДНИЕ „КОРОЛИ“

ПОГАНКИ НА АСФАЛЬТЕ

ПОТОМКИ ГРАФА КАЛИОСТРО

ЛЖЕСЫН

ОБМАНЧИВЫЙ СВЕТ

СЛЕПЫЕ

ЭТО БЫЛО В „СВЯТОЙ“ ОБИТЕЛИ…

ДВОЕ ИЗ ЛЕСА

ЗАРЕВА НАД ДОМАМИ

ИЗ СУДЕБНОГО АРХИВА

В КОЛЬЦЕ БЛОКАДЫ

ПРОЩЕНИЯ НЕ БУДЕТ!