Аркадий Недель

Оптимальный социум. На пути к интеллектуальной революции

© А. Ю. Недель, 2019

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2019

Предисловие

Самая большая опасность Европы – это усталость.

Эдмунд Гуссерль

В этой книге собраны тексты, интервью и выступления, написанные в разное время и для разной аудитории, однако их объединяет одна тема – как мыслить сегодня философски? Как сохранить напряжение мысли в наш век, который, как кажется, этого совсем не требует? Вероятно, таким вопросом задается каждое поколение и каждое поколение отвечает на него по-разному.

Существует много способов подружиться с мыслью, сделать ее основой своей жизни. В самом общем – и, строго говоря, не очень правильном – виде мы говорим о западном и восточном путях мышления. Западный – рациональный, предпочитающий логику и доказательство интуиции и откровению. Считается, что по этому пути пошли первые греческие философы, а за ними и все остальные. При всем внешнем мистицизме и эзотерическом отношении к миру, Пифагор, проведший двадцать лет в вавилонском пленении, в глубине души был прежде всего математиком. Основанием всего он считал число, которое не зависит ни от воли властителей мира, ни от человеческих страстей. Платон рассказал человечеству о существовании высших, недосягаемых для нас смыслов, постичь кои мы можем, только, если они отбрасывают на нас свои тени. Он назвал их эйдосами. Его ученик по имени Аристотель разочаровался в эйдосах и стал искать основание всего в самих вещах, вернее, в их незримой сущности.

С тех пор поисками этой загадочной сущности занимается вся европейская философия, иногда объявляя сущностью саму мысль о ней, иногда отказывая ей в реальности или пряча ее в том, что принято называть «непознаваемое». Но парадокс в том, что как бы мы ни называли эту сущность и куда бы ее ни относили, желание ее понять и обладать ею не ослабевает уже две с половиной тысячи лет. Любовь западного ума к сущности, пожалуй, самый удивительный роман, и по продолжительности, и по силе. В истории этого романа было всякое: победы и разочарования; ответ, казавшийся окончательным, и вопросы, казавшиеся неразрешимыми.

На пути к истине усилия одних были вознаграждены сполна, они получали должности и богатство; другие – проклятия и безвестность. Иных сжигали на костре. Вся история этого романа еще не написана, я сомневаюсь, что она когда-нибудь будет написана, но даже того, что мы знаем, достаточно для бесконечного восхищения перед такой страстью. Наверное, Платон все же был прав, когда называл страсть к истине эротической, и этого эротизма не избежал, надо думать, ни один искатель истины, ни один создатель системы знания, пусть даже такого отдаленного от чувственной сферы, которое создал Ньютон или Гегель.

Восточный путь поиска истины иной. Здесь с самого начала упор делается не на нахождении загадочной сущности во вне, не на ее объективном существовании, а на таком состоянии ума, сознания, когда сущность вещей сама готова раскрыться и уже стать неразличимой с сознанием. По неправильной привычке или за неимением лучшего термина мы называем это «мистической интуицией». Оговорюсь: я совсем не хочу отказывать интуиции в той роли, которая она играет в постижении сущности вещей, и не только на воображаемом Востоке, но и на Западе, но дело тут не столько в этом непостижимом человеческом инструменте знания, а в принципиальной установке познающего. А она заключается в том, что знать следует не что, а как.

Скажем, мыслитель древней Индии, какой-нибудь автор «Упанишад» или «Бхагават-гиты», не задается вопросом, правильно ли он познал сущность того или иного предмета, верно ли узрел его истинную глубину, скрытую за внешними формами. Для него сущность не противостоит явлению, частное – общему, субъективное – объективному. Все это он воспринимает не как оппозиции, которые нужно решить или снять, а как позиции своего сознания. И все будет зависеть от того, как он воспринимает и что он делает именно со своим сознанием, нацеленным на достижение главной цели – освобождение от ошибочного знания, в котором кроется причина страдания и смерти.

В Индии система знания – не способ, позволяющий увидеть и понять сущность мира, не бинокль, через который видна истина с близкого расстояния, а сама истинная реальность, вне ее – бессмыслие. Речь, понятно, не идет о том, что для индийца мир не существует, что это одна сплошная иллюзия, от которой нужно избавиться (хотя, мы знаем, были и такие точки зрения), правильнее говорить о том, что для него мир не содержит того загадочного смысла, которым он наделен греческим или европейским философом.

Как бы то ни было, при всем их различии эти оба типа знания или любви к мысли, греческий и индийский, обладали одним общим свойством – они давали человеку силы быть свободным и двигаться дальше в своих поисках абсолюта. Даже если согласиться с Экклезиастом, что знание не всегда приносит радость, невозможно отрицать тот факт, что оно дает энергию, вырывающую человека из состояния покорности перед заданным и установленным, перед «так есть» и «так будет», перед «так правильно», следовательно, комфортно.

Мыслить всегда означает двигаться против чего-то, против того, что есть в данный момент, искать того, чего нет здесь и сейчас. Поэтому природа настоящей мысли такова, что она противится любым формам фашизма, которым полон наш сегодняшний комфортный мир, и главное – она противится фашизму внутри нас, который нам говорит: прими данное как неизбежность, покорись обстоятельствам и живи спокойно. И действительно, нет ничего проще спокойной жизни, охраняемой не полицией и не законами государства, а внутренней покорностью перед неизбежным настоящим. И нет ничего более бессмысленного, вернее – рабского, чем утверждение вроде «мир таков, как он есть». Думать так – значит наделять мир смыслом и властью, которые не имеют к нему никакого отношения.

Фашизм социальный, обеспечивающий нас сегодня комфортным рабством, и личный, помогающий наделить это рабство неким высшим смыслом, подсказывают нам именно такой выход: умереть при жизни и при этом до последнего дня пребывать в уверенности счастливо прожитых лет. Исторический человек (Homo historicus) – это еще очень молодой вид, если отсчитывать историю от возникновения шумерской цивилизации, но даже если растянуть историю до неолита, то и в этом случае мы окажемся только в самом начале пути.

Фашизм хочет, чтобы мы считали себя живущими в конце истории. Ведь тех, кто живет в конце чего бы то ни было, проще сделать покорными, они знают, что все уже в прошлом и сопротивляться не имеет смысла. Достаточно лишний раз напомнить им об этом, о неизбежности настоящего положения вещей, и люди готовы в это поверить так же, как в детстве мы верили в Карабаса-Барабаса. Мир таков, как он есть. История подошла к своему концу. Осознать, что это большой обман – отличное начало новой интеллектуальной революции.

Манифест философии

Ἀθάνατοι θνητοί, θνητοί άθάνατοι…[1]

Гераклит

…[2]

Чхандогья Упанишада (II. 22:4)

Часть I

Тема

Философия – не объяснение мира и не способ его переделать, философия есть мир в его подлинном значении. Исток философии – смерть. Именно в ней философская мысль – естественная философичность мышления, спрятанная в человеческом существе, – обнаруживается.

Около тридцати тысячелетий назад, в период граветийской культуры, человек устраивает церемониальные похороны. Смерть становится элементом сознания; человек не только осознает смерть, но и начинает мыслить ею (черепа Homo sapiens idaltu со следами «полировки» кости, обнаруженные в Эфиопии).

С приходом смерти в мышление возникает философская рефлексия. Мы не знаем, что именно чувствовал тот далекий человек, когда обустраивал могилу своим сородичам: горевал или, наоборот, испытывал радость, отправляя родственника в более надежный мир, или же, отправляя его туда, знал, что расстается с ним лишь на время. Важно другое: вошедшая в сознание человека смерть навсегда изменила его способ мыслить. Трансцендентное возникает из рефлексирующей смерти. Бог вторичен по отношению к протофилософскому акту – к сожравшему смерть сознанию.

Похороны – первичный философский акт, первое суждение об абстрактном. Придумав хоронить сородичей, человек вывел свою мысль в сферу неведомого. Понимание этой сферы может произойти исключительно в философии, поскольку смерть немыслима в понятиях о существующем. Зачем мертвому похороны? Детский вопрос, на который можно ответить однозначно: похороны нужны живым. Кто-то скажет: «Следовательно, философия существует исключительно для осознания смерти, которая есть ее непременное условие». На что следует возразить: философское сознание есть условие смерти, но не в том смысле, что философия делает смерть возможной, а в том, что ее распознает как таковую. Смерть не приходит к тому, кто не знает, что умрет.

О смерти писал Фрейд, он ввел ее в качестве объекта изучения, который остался у него причиной страха. Смерть у Фрейда стала «эмпирическим» доказательством наличия бессознательного. Человек сокровенно боится умереть, значит, этот страх находится в бессознательном. Но это еще не умение мыслить смерть. Джим Моррисон мог бы сказать что-нибудь вроде I want to fuck death, что отнюдь не означает желания, как в случае с матерью. Fuck death может иметь только отрицательный смысл: «пусть идет ко всем чертям, убирается вон» и т. п. Кто-то даже заметит в этом тавтологию, поскольку fuck и death, на уровнях, которые интересовали Фрейда, одно и то же. Несмотря на все попытки осознать смерть, предпринятые до и после классического психоанализа, западное понимание смерти как отсутствия не решило проблему. Апофатическая модель, заимствованная у теологии, даже если и оказалась эффективной в случае с трансцендентным, неприменима к смерти. Казалось бы, Бог так же непознаваем, как и смерть, его присутствие открывается только тому, кто стал им самим (не случайно Мансур аль-Халладж, сказавший «я – Бог», а затем поэт Сеид Насими, повторивший эти слова, – оба заплатили за них жизнью).

Поначалу боги болели, пропадали и умирали, как люди. Так, в самом начале истории умер шумерский бог плодородия Думузи. Все начиналось хорошо. Женившись по желанию, в полном согласии с ритуалом, Думузи впоследствии был отдан своей женой на смерть, точнее, на вечную смерть. Несколько раз он спасался бегством, но злые посланники преисподней его все равно настигли, невзирая на помощь бога солнца Уту. История Думузи – первое записанное драматическое повествование о неизбежности смерти. Вся история есть повествование об этой неизбежности.

Когда Ницше говорил о смерти Бога, он имел в виду другое – конец единого Бога, одного на всех, самой идеи божественного, но на деле его афоризм стал значить нечто большее. Человек разучился осознавать смерть и, как следствие, изменилось его сознание. Оно перестало воспринимать философию. Поиск спасения, которым занимались все мировые культуры, в Европе закончился. Смерть победила, не наступив de facto. Сегодня Европу населяют дваждысмертные: те, кто знают, что умрут, и кто по своей воле отказались от философской рефлексии.

Мы исходим из той аксиомы, что нет сознания, желающего своей смерти. Осознание индивидуальной смерти, возникновение идеи Бога – самая фундаментальная революция, которая произошла с человеческим сознанием. Сегодня человек на пороге другой революции: предстоит осознание смерти как ментального события, то есть произведение максимального философского действия, на которое только способно сознание, в результате чего произойдет радикальная трансформация идеи смерти и Бога.

Слабые рассудки не могут обойтись без этих двух, призывая к построению пусть даже иллюзорной онтологии, которая всегда лучше, чем запредельная неизвестность. Тем, кто и в наши дни повторяет эти требования, а их немало, пора на покой. Новая революция сознания не осознает смерть (и Бога), а ее отсознает, позволяя человеку построить самого себя после смерти. Конец истории, о котором говорят более трех десятилетий, если и произойдет, то может иметь только вид отсознанной смерти. Поясним: с самого начала перед сознанием встали две фундаментальные задачи, которые и определили его природу, – осознание смерти и трансцендентного. Обе эти задачи остались нерешенными. Решить их значит реализовать самое природу сознания. Речь не идет о негативном снятии – по Гегелю – идеи смерти и идеи Бога, а именно об их осознании, или отсознавании, т. е. лишении существования. Осознанное не существует (не подчинено смерти), существующее не осознано.

Смерть имеет место за пределами сознания, в существовании, но не за пределами возможности ее осознать. Однако сложность смерти состоит в том, что она не имеет своей собственной онтологии, которой ее можно лишить. Значит, возможно осознать ее неонтологически – не как объект и даже не как событие, а как определенное время самого сознания. Метафизика дает такой материал, ибо вся она порождена направленным на смерть рассудком.

Что означает мыслить смерть? Парадоксально – и этот парадокс упустило сознание, – но мысля смерть, метафизик на самом деле мыслит только свою зависимость от нее, формируя тем самым тип танатологического субъекта. Смерть же ускользает от сознания, которое воспринимает себя как существующее. Декартова формула cogito ergo sum оказывается недостаточной для выхода из сознания зависимости от смерти. Поэтому фундаментальная недостаточность сознания заключена в само-осознании как существующего.

Задача ясна: отсознать смерть путем устранения всех онтологических помех, возникающих вместе с идеей существования.

More philosophico

Философия – это единственное, что у человека нельзя отнять, потому что она не есть собственность по сути; философская активность направлена на свой источник, поскольку все остальное имеет лишь относительную ценность. В строгом смысле слова у философии нет предмета, что не признается самими философами, так как бытие, сущность, сущее и т. п. – не ее предметы, а позиции сознания, определяющие степень его выхода вовне. Тогда может ли философская мысль выйти за свои пределы полностью, стать иной радикально? Нет, потому что философия не имеет «вне», она не инобытируема. Если это подлинная философия, то всякое ее «вне» – очередная возможность самого сознания, если это псевдофилософия (о чем ниже), то в любых количествах «вне» останется неумелым упражнением рассудочных нарциссов.

Ни одна даже самая изящная математическая теория так не строится, выбирая в качестве своего объекта формализованную абстракцию. Примеры:

1) Сравнив точки на прямой линии и рациональные числа некоего упорядоченного множества, Дедекинд пришел к выводу, что в последнем есть пробелы, то есть не существует рациональных чисел, которые соответствуют некоторым точкам на прямой. Иными словами, линия более «заполнена», чем множество. Из чего выводится понятие непрерывности: множество называется непрерывным, если, будучи рассеченным на правый и левый класс, либо в левом классе существует наибольший элемент, а в правом нет наименьшего, либо в правом классе существует наименьший элемент, а в левом нет наибольшего. Дедекиндово сечение заполняет пробелы в числовом множестве, превращая его в непрерывное. Этим определением Дедекинд сделал абстрактное обобщение интуиции.

2) То же, но в еще более радикальной форме, проделал Кантор, когда своей теорией множеств обобщил свойства натуральных чисел. Радикализм Кантора заключался в том, что он предложил объекты, которые лежали за пределами человеческой интуиции.

3) Потоки Риччи, которыми описываются изменения свойств поверхности и которые легли в основу доказательства гипотезы Пуанкаре. В неформальных терминах потоки Риччи можно описать как процесс растяжки римановой метрики при негативной кривизне и ее сокращения при позитивной кривизне. Не говоря о технических сложностях, потоки Риччи, которые задаются векторами (xi), при том, что направление (v) – или время – не играет роли, определяют эволюцию римановой поверхности. Чем больше кривизна, тем сильнее натяжка или сокращение. Это означает, что в потоки Риччи можно играть сколь угодно «долго» и на любой дистанции, пока не будет достигнута сингулярность (особенно при позитивной кривизне), когда многообразие теряет свои топологические свойства. Банальный случай многообразия с «шеей» (напр., бокал), когда «шея» под потоками Риччи сокращается в точку. Однако даже такое очень сложное математическое действие-объект, где результат зависит от целого ряда условий, если не сказать от воли игрока, – радикально иное, чем философское.

Потоки Риччи и ноэтические потоки (у Гуссерля) отличаются друг от друга тем, что первые – это инструмент для решения задачи, вторые – сама возможность поставить задачу. «Поставить задачу» означает помыслить нечто как задачу, но это не означает осмыслить ее возможность, то есть сознание мыслящего. Поэтому, повторим, у философии нет объектов или задач, которые нужно решить, она состоит из одних действий и как таковая неразличима с сознанием. «Философское сознание» – тавтология, такая же как «визуальное кино».

Философия не ищет некоего очищенного (идеального) языка, основанного на безупречном логическом синтаксисе, как представляли немецко-австрийские позитивисты – интеллектуальные бомжи, решившие, что они инквизиторы метафизики. С верой во всесилие науки, которая обычно встречается у заводских инженеров, пребывая в эмпирической реальности, словно в наркотическом дурмане, они сильно обманулись насчет последней. В ней не нашлось тех оснований, которые они искали; опыт оказался неудовлетворительным. Провалилась попытка осуществить редукцию всех научных терминов к эфемерному набору «базисных категорий»; идея единой унифицированной науки оказалась такой же утопией, как идея вечного мира. Принцип верификации оказался неверифицируемым, он лишал науку возможности думать.

О провале позитивизма следует помнить вот почему: это не только опыт интеллектуальной нищеты, самоизгнания из сферы живой мысли, но еще и опыт антифилософии, если таковая вообще возможна. Пресловутая ясность мышления, недвусмысленный стиль, похожий на метеорологические сводки, плюс манифестированная индифферентность к мировой мысли привели этих логиков к фиаско: исчезнув из философии, они не появились в науке.

Философия идет дальше физики. Постановкой вопроса о начале она всякий раз оказывается в метапозиции по отношению к тому, о чем ведет речь. Если физика ищет и доказывает наличие гипотетически открытого элемента, приводя его к существованию, стремясь к существованию как к своему пределу, то философия удерживает существование только в качестве концепта. Поэтому-то отсчет философии и следует вести с момента осознания человеком смерти, то есть того, чего нет. Попытки о-существить философию, то есть отыскать ей основание в том, что является ее концептом, а такими попытками пестрит история метафизики, основаны на ошибочной интуиции, нацеленной на онтологизацию сознания. Кант разбирался с такого рода интуициями в начале «Критики чистого разума», у него получилось, что само сознание есть рефлексирующее созерцание. Какой упрек можно выставить Канту? Только тот, что, конструируя априорный синтез, он не определил условия, при которых сознание осознает интуицию, каким образом последняя становится предметом сознания. Как избежать того, чтобы интуиции не становились онтологемами? Мы знаем, что при этом получается: бытие-Гегель, класс-Маркс, и т. п. овладевает сознанием в существовании. Выходит, что человек не осознает, а исходит из сознания.

Онтологическая презумпция, озвученная в Индии сарвастивадинами, а в Европе реалистами, ослабляет способность сознания мыслить вне-существующее другое. Сознание не связано с бытием иначе, чем признанием его существования, но такое признание еще не есть осознание. Последнее – не существует. Сегодняшняя задача философии – научиться мыслить вне-сущностно, так, как – мы считаем – мыслит Бог. Пришло время, когда философия может его заменить. Поэтому ключ к бессмертию находится не в смерти Бога, как это однажды думал Ницше, а в осознании несуществования. Йогачарины противопоставляют последнее возникновению-исчезновению дхарм; дхармы возникают и исчезают, при этом они не обладают таким свойством как существование.

Теперь мы говорим: сознание не существует. Оно слетает с мысли, отмысливается мыслью, мыслящей поверх сознания.

Мыслить поверх сознания есть высшее философское действие. Мысль, способная отмыслить все, включая сознание мыслящего, создает философию. И только она может создать вне-основанное мыслительное поле, где мышление уже не внешняя активность, направленная «на предмет», мысль – не содержание сознания, а действие, не связанное с метафизическим ритуалом, цель которого – сохранить связь сознания с сущим. Это мы называем жертвенной природой сознания. Ее исток, среди прочего, следует искать в учении Аристотеля о сущности, однако вопрос этот исторический и здесь не рассматривается. И последнее: метафизика конвертировала сознание древнего жертвователя в онто-эпистемологические термины. Пытаясь заговорить с Богом при помощи жертвоприношения, человек стоял перед фундаментальной задачей преодоления смерти. Задачу эту сознание пыталось решать, принося в жертву саму мысль о смерти, последняя – мысль в ее первичности, мысль-импульс. Человек не смог помыслить смерть потому, что мышление о ней всегда оказывалось сущностью самой смерти.

Жертвенное сознание не может осознать смерть из-за того, что связано с ней онтически. Философия разрывает такую связь сознания и смерти.

Индоевропейский философский класс

В Европе смертельное не только включено в производство культуры, оно находится в непосредственной связи с божественным. Смерть и Бог реализуются как две инстанции – первая и последняя – сознания. Ницше поставил современников в тупик: если Бог умер, то как его хоронить? Как хоронить того, кто сам является причиной похорон? Сознание не может осознавать свое отсутствие везде.

Философия по определению не региональное занятие, каким она фактически стала после Второй мировой войны. Средневековые купцы преодолевали межконтинентальные дистанции, философы решили этого не делать. Философская карта Европы стала сильно напоминать церковные приходы где-нибудь в феодальной Германии: молись и плачь по месту жительства. Только глупцы или «последние европейские гуманисты», запуганные администрацией своего факультета, считают, что они могут сегодня мыслить философски, не учитывая, скажем, индийскую традицию. Философия, разлинованная на квадратики «компетентности», которой часто оправдывают бездарное текстопроизводство, не должна и не может называться современной. Когда результативный философский поиск велся с чьего-то разрешения или, того хуже, под самоцензурой? Теперь так: мыслим в рамках, пишем корректно, знаем, что положено. Мысль зажата жерновами комфорта, главное достоинство всякой мысли сегодня – ее безобидность.

Но существует другое «сегодня», вырастающее из различных интеллектуальных практик в единый когерентный проект: речь идет о возникновении особого класса мыслителей, способных строить свои теории, включая в них – прямо или косвенно – Индию и Европу. Подчеркнем: речь идет не о специалистах по тому или иному «квадрату», а о философах, отмысливающих мир в его бытии. Так возникает сознание, убивающее смерть.

Индоевропейское мышление – это сопротивление: именно в Индии вопрос о смерти стал самым серьезным испытанием сознанию, из чего возникло сопротивление, которое в классическом буддизме превращается в проблему преодоления человека как границы. Осознать смерть, но не как данность того, что все конечно, а в качестве состояния сознания, которому такая данность неизвестна. Выход во внешнюю смерти реальность, где последняя превращается в ментальный предмет, радикально отличает сознание от бытия. Шанкара и Гегель ошиблись, отождествив одно с другим. У смерти нет бытия, потому что там, где она есть, «есть» исчезает. Понять это не требует большого труда. Поэтому философское сознание есть не только условие смерти, но и путь к ее преодолению. Если осознать смерть как то, что не имеет данности и подчинено сознанию, и этим наделено онтологией, результатом станет не самосознание, суть которого в размышлениях о конечности человека, а рождение в индивиде суперсознания, не знающего времени смерти.

Философия сильнее Бога, потому что она исходит из идеи смерти, и только философия может отменить обе эти идеи.

В Европе хоронили покойника, в Индии – саму смерть. Последняя держалась в состоянии осознавания, в Европе – смерть держит сознание в страхе. Однако эти различия, какими бы существенными они ни казались, не должны стать препятствием к приведению обеих сторон, насколько это возможно, к философскому единству. Не так важно, что в санскрите нет понятия «философия», а в греческом языке нет «дхармы» или «санкхьи». Тот, кто мыслит подлинно, найдет подходящее слово. Когда мы говорим «приведение», то это следует понимать не столько исторически, сколько ментально – как соединение энергии сознания с желанием знать.

Повторим: речь идет не о компаративизме; не о сравнении упанишадистской доктрины ātman—brahman с идеей Спинозы deus sive natura, не о сопоставлении онтологии Фомы Аквинского с махаянской tathāgatagarbha или сближении saṃtānāntarasiddhināmaprakaraṇa («Обоснование бытия других») Дхармакирти с текстом Шуппе «Солипсист». Мы не сближаем, вместе с Хаджиме Танабэ, христианский кенозис и буддийскую шуньяту на том основании, что обе идеи приведут нас, ищущих спасения, к «чистой земле» (浄土宗 дзёдо-сю), к абсолюту.

Когда мы говорим о индоевропейской философии, мы говорим о типе мышления (разумеется, не в плане его оценки), которое есть – вернее, было, но еще может быть – подлинно философским. Подлинной является лишь та философия, которая умеет ставить под вопрос все, начиная со своих основ. Лучшие примеры: мадхьямика Нагарджуны, Декарт, феноменология Гуссерля, впоследствии оттесненная Хайдеггером в сторону псевдо-теологии. Такое оттеснение описывается греческим термином μετάνοια, что соответствует японскому 悟 (сатори) или 見性 (кэнсё). Японский оппонент Хайдеггера Хадзиме Танабэ предпочитает термин 懺悔 (санге) – кувырок мышления в экзистенцию, исповедь в своей вине. Сознание вины (санге) удерживает субъект в онтологии, меняя – если считать, что оно выводит «из-ума» – не сознание, а осознавание своего существования. Санге оказывается ближе к Sein-zum-Tode – окончательной онтологизации сознания. Исповедь превращает сознание в бытие. Исповедальное сознание производится из самого существования, оно знает себя только как препятствие. Сравнивая себя с иудейскими пророками, Танабэ претендует на универсальный характер санге. Буддийская пустота (шуньята), усиленная евангельским коллективным чувством, постигается при помощи санге экзистенциально. Сознанием вины человек избавляется не от вины, а от самого сознания. «Бытие и время» принадлежит жанру исповеди, где мысль, обращенная к бытию, ищет для себя онтологическое оправдание. Мысль оправдывается за то, что она есть. Исповедальный тон этого трактата объясняется его общими предпосылками. Мышлению о бытии мешает само мышление. Оно временно и самоустранится, как хороший слуга. Это пример метафизики антисознания, приручившей человека к смерти и покорности перед существующим.

Поэтому: попутная, но все же необходимая задача сегодня – это убить Хайдеггера. И пусть его убьют те, кто его любит, освободив свою голову от парменидовских реминисценций, приправленных немецким сентиментализмом.

Европейский человек виновен не потому, что согрешили его прародители, а потому что думает, накапливая свою вину самой своей рефлексией о сущем. Виновен не только человек, виновен сам процесс мышления. Таков установленный метафизический порядок.

Вина – не положение дел, не состояние тела, это позиция сознания – гносеологическая установка. Строго говоря, мыслить может только виновный, и мыслит он только свою вину. Cogito ergo sum – это признание вины в том, что мыслящий существует, иначе выраженная готовность к самопожертвованию. Протестант Казуо Муто выразил это термином 自 己批判 (дзико гисей), который он связывает с христианским «агапе»; тут цель философии – понять сознание индивида-в-вине, самосознание через понимание «вечной смерти» эго, его оконченности в абсолюте. Кто-то заметит здесь точку сращения восточного и западного эсхатологического проекта, и это кажется тем более справедливым, если вспомнить пиетистов Пауля Антона и Августа Франке, построивших благодаря Шпенеру свой новый бастион в Галле. Прогулки, веселое общество, театр, игра в карты и т. п. почитались греховными. Вся жизнь христианина должна была проходить в покаянии.

Эсхатология – произведение сердца, а не ума, на котором невозможно построить теорию сознания. Последнее в ней подчинено цели исчезнуть в идеальном бытии. Иначе говоря, эсхатологическое сознание знает о себе больше в начале, чем в конце. Это позиция испуга-до-смерти, которую прочно занимает индивид-в-своей-вине.

Новую теорию сознания нужно строить в индоевропейской перспективе, не осознанием своей вины и уж отнюдь не принятием последней в качестве трансцендентального старта самого мышления, а как теорию сознания, устраняющую существование (tattva) в качестве условия. Мысль, не мыслящая себя существующей, точнее, не зависящая от такого мышления, становится философской. Вся индоевропейская философия, то есть тексты, где ставится задача освоения сознания, достижения его чистого состояния, имеет в качестве основания мыслящего субъекта самопожертвования. Мыслящий субъект – жертвующий субъект, субъект, осознающий себя как жертвующего.

Индоевропейский субъект жертвуется сущности, которую он ищет, самим своим мышлением, а его героическая смерть оказывается основным результатом его мышления. В Европе же со времен высокой схоластики разучились мыслить смерть, с этого времени ее стали воспринимать как существующую.

То, что философия – единый мировой процесс, как и то, что она состоит из фундаментальных философских действий, доказывается любым примером, взятым из нее самой. В Индии отмена буддизмом доктрины атмана-брахмана, то есть идеи абсолютного знания, а в Европе отмена релятивистской физикой абсолютного пространства классической механики – события одного порядка. Не имеет значения, что они относятся к разному историческому времени, которое не совпадает с философским временем (время – это осознанный элемент существования). Факт отмены абсолюта, как и его инаугурации, принадлежит философии.

Большинство индийских философских систем, как и европейских, являются учениями о спасении. Между тем философии следует не создавать учение о спасении, а быть им. Мыслить философски – уже практиковать бессмертие.

Что тогда значит: мыслить философски? Во-первых, мыслить в принципе, ибо мышление есть философское состояние (никакого другого мышления, кроме философского, не существует); во-вторых, философское мышление есть сопротивление, которое неминуемо дает человеку продвинуться на один шаг дальше от того места, где он находится в данный «момент». Такое сопротивление отодвигает смерть, как ментальную, так и физическую. Фундаментальная характеристика смерти – отсутствие мышления. В смерти нельзя мыслить, но можно мыслить смерть. Человек, научившийся этому, то есть homo philosophicus, научается сопротивляться лжи, которая сегодня тождественна самому присутствию в мире. Отсюда задача: сегодняшний политический мир, основанный на тотальной лжи, нужно заменить на философский путем модификации индивидуальных сознаний. Речь идет о революции нового типа (о чем ниже).

Гимнософисты, чья философская активность приходится на пост-александровскую эпоху, были именно индийскими философами: и по отношению к миру, и по отношению к себе. Особой границы они, впрочем, не проводили. Их позицию можно обозначить как сопротивление данности, при котором сама данность меняется. Известная индифферентность «голых мудрецов» – не то, за что ее часто принимают. Не следует проводить жесткие параллели между ними и пирроновым скепсисом (генетически к ним восходящим): Пиррон определял скепсис как гносеологическую позицию, его скепсис есть точка зрения; позиция гимнософистов – не скепсис, а негативный абсолют, сродни «молчанию Будды». Их сопротивление не только бытию мира, но и знанию о нем делает их метафилософами, как и металюдьми. Сложный вопрос, насколько их практики соответствовали йоге (в понимании Патанджали), или же они вели аскезу по примеру ранней буддийской санкъхи, достигнув в этом подвижнического предела? Одно бесспорно: такой гимнософист-метачеловек был не известен в Европе как субъект мысли.

Можно «условно точно» назвать дату запуска европейской философии – 529 г. до н. э.; в этом году, согласно Аристоксену Тарентскому, Пифагор, после своего многолетнего восточного путешествия, возвращается в Кротон и начинает преподавание математики и философии. Ямвлих и другие отмечают огромный успех его конференций, на которые стекается все больше слушателей. Пифагор создает школу, где немногим посвященным открываются трансцендентные истины, т. е. не зависящие от власти смертного ума. Философия в Европе началась с исключения человека из сферы идеального знания. Именно философским в раннем пифагоризме следует считать возникновение абсолютного знания (субъект, который появится позже – у Пифагора никакого «субъекта» еще нет, – это стремящийся знать об абсолютном знании). Строго говоря, категория субъекта возникает по причине такого изначального ограничения, онтология рождается из стремления.

Одного «Тимея» достаточно, чтобы убедиться в пожизненном пифагоризме Платона, зашифровавшего своего кумира в другом любимом им персонаже – Сократе. «Сократ» многих поздних диалогов Платона – это Пифагор. Через почти два миллениума итальянский монах Лука Пачоли обратит внимание на особую привязанность Платона к середине как геометрическому принципу, основанию harmonia mundi, подсказав Кеплеру не только название для его книги, но и направление мысли.

Ab ovo

Философия стремится к последнему знанию. Не случайно Демокрит, во многом излагавший идеи Левкиппа, Прашастапада и его комментатор Шридхара искали первоэлементы (ἄτομος, paramāṇu), Альберт Великий, Николя Фламель, Роджер Бэкон искали lapis philosophorum (философский камень схоластов), сражаясь со смертью даже с помощью алхимии. Альберт понимал, и это понимание он находил у Аристотеля и его арабских экзегетов, что заниматься философией можно только нацеливаясь на смерть. Именно схоласты разработали концепцию смертного ума, понимающего свою ограниченность через идею Бога. Схоластические миры связаны между собой, аналогичны друг другу – Quod est inferius est sicut quod est superius («находящееся внизу подобно тому, что находится наверху»). Аналогия, опять же подарок Аристотеля, использовалась Средними веками как философский прием, позволявший не только увидеть невидимое – увидеть, как работает божественый ум, – но и самим вписаться в этот многоуровневый универсум. Философы не мыслили себя и свою работу вне того мира, поскольку само понятие «мир» было иное – их мир состоял не только из материальных частиц, «квантов объективности», он был еще интеллектуален (или, точнее, интеллигибилен). Мир – не только объект познания, но и интеллектуальный партнер, живущий своей жизнью. Глава кашмирского шиваизма Абхинавагупта описывает мир как состоящий из «вритти» (vṛtti) – движущихся онтических элементов – возмущений, – одинаково беспокоящих материю и разум. Последние связаны друг с другом не существованием, а тем, как сознание – интенциональный акт – осознавая, производит само это осознаваемое. Последнее знание, как и первичный импульс к философии, не нуждается в экзистенциальных гарантах.

И все же: может ли начало быть предметом философии? Ведь начало есть то, что уже придумано ею или взято в качестве своего собственного, то есть сознания. Ответим: начало или основание есть «предмет» философии по времени. Это то, на что философия тратит свое время. Фундаментальное присутствие идеи времени в сознании выражается в первую очередь в том, что последнее свое основное время стремится вернуться к истоку. Время сознания – это время возвращения к своему истоку. С точки зрения такого сознания исток имел место в некоем (прошлом) времени, но в этом и содержится самая серьезная ошибка. Ибо время возвращения к истоку есть ложное время (для простоты его можно назвать «гегелевским временем», ибо Гегель как никто другой ставил вопрос о необходимости для философии познать свое основание). И до сих пор философия живет в таком ложном времени, которое уже очень давно стало ее собственным. Подчеркнем: вопрос об основании не только являлся конституирующим, он уводил в сторону, снабжая философию гегелевским временем. Это был вопрос с бесконечной кривизной. Однако достаточно изъять такое время из обращения (в сознании), и ситуация изменится радикально. Запрашиваемый исток сознания из временного – с обязательной отсылкой к прошлому – превратится во мгновенный или вневременной. Строго говоря, исток сознания может находиться в любом времени, он есть только подлинное действие самого сознания. Такое действие, при котором сознание не ищет, то есть не пребывает в ложном времени, а производит свой исток. В этом одно из фундаментальных отличий философии от иных дисциплин: у нее нет основания, лежащего во времени.

Следующий аспект: не совершаем ли мы концептуальную ошибку, спрашивая о начале универсума? Не стоит ли за этим вопросом другой – о начале самого сознания? Ведь вопрос о начале универсума отнюдь не физический (или космологический), он исходит из необходимости сознания понять самое себя. На самом же деле мы создаем начало миру, которое есть лишь одна из его возможностей. Является ли универсум результатом лопнувшей сингулярности, либо «отскоком» от другого универсума-родителя, что еще в шестидесятых предположил Хью Эверет, вопрос о начале пространства-времени не может быть решен только в рамках физической теории.

Начало (αρχή/prabhava) – ментальная категория, так же, как и последнее основание – то, из чего сделано все, – возвращает нас к метафизическому вопросу о сущности (оύσία) без уверенности в том, что универсум ею обладает. Самые смелые физические теории, как петлевая гравитация, в основе своей философичны, они, вслед за греческими и индийскими атомистами, исходят из идеи, что первоэлемент есть. «Петля» или замкнутая «струна», с пока еще гипотетическими физическими свойствами, или «адришта» (aḍṛṣta – невидимая сила, несмертное в смертном индивиде), и есть первоэлементы. Но раз есть αρχή, то есть и то «тогда», когда Бог находился в состоянии покоя. Вопрос о начале имеет ту слабость, что уже ставится в рамках существования.

Нарциссы

Почему философская мысль позволила себя изничтожить настолько, что получился постмодернизм? Произошло это, как минимум, по двум причинам.

Первое: невежество и, как следствие, нежелание авторов видеть что-то, кроме самих себя, отчего философские проблемы заменялись псевдопроблемами.

Второе: эти авторы не пытались найти внешнюю точку зрения. Инаковость, о коей так любили рассуждать постмодернизм и деконструкция, оказалась не радикальным философским актом (для сравнения: Декарт, Нагарджуна), а инаковостью по отношению к самой философии. Эти сочинения возникли от испуга перед предшествующей эпохой. Не давала покоя и мысль Гегеля о том, что Абсолютный Дух завершил всю философию до них. И еще: постмодернизм непозволительно жеманен – непозволительно для философии. Исток этого жеманства в нацистских концлагерях, за которые, как теперь признается, философы несут ответственность. Выход такой: жеманным разговором и текстами отвести от философии упреки в ее опасности или, хуже того, бессмыслии. Однако философии не нужно жеманничать и оправдываться перед теми, кто даже не стремится ее понять (оправдывание непродуктивно, это заранее проигранная позиция). Думать, что Адольф Гитлер – продукт чьей-то философской рефлексии, значит, думать постмодернистски, то есть безграмотно.

Постмодернизм инцестуозен, у него отсутствует сама идея связи с другим. Он всегда смотрит только в зеркало. Его концепты, в которые он играет, – это всякий раз игра только с самим собой и для самого себя. Эта игра не может производить смысл.

Рассмотрим один пример: один из ключевых терминов постмодернизма différance означает скольжение по текстовому полю, при этом смыслы, подобно хлопковым шишкам, собираются неоднократным прохождением по этому полю. Беда в том, что так собираются одни и те же смыслы, вернее – один и тот же смысл, приносящий комфорт. Этот кажущийся выход из дуальности, которым гордится постмодернизм, это псевдонеразличие в различении не оставляет даже места философской мысли.

Йогачарин Асанга разработал концепцию «тела дхармы» (дхарма-кая), что стало одной из фундаментальных попыток преодолеть позицию дуализма. Если différance – это поле случайных значений, любых значений, выброшенных наружу чтением текстов, проще – игральная кость, то не-дуальность Асанги, представленная в Махаянасанграхе, достигается сознанием путем сброса случайностей с целью проникновения в причину. Для игры в différance нужно расслабиться, для осознания абхидхармистской недуальности необходимо предельное интеллектуальное напряжение. Антонио Негри не без сарказма заметил, что тело для постмодернизма есть единственная конкретность, это то, с чем нельзя играть. Но на своем излете постмодернизм разуверился даже в теле, он выпустил из себя всю энергию, включая либидозную.

Постмодернизм разрушал то, что плохо знал. Что сегодня? Пепел. Постмодернизм, а тем более в его американском изводе, относится к философии так же, как ателланские россказни к драмам Еврипида. У постмодернизма, как у Деда Мороза, есть что-нибудь для каждого, демократизм его не знает границ. Играя в постмодернизм, нельзя проиграть. Нечего бояться, результат будет всегда, ибо любая случайно выпавшая сторона игральной кости это результат. Квази-абсолютная гарантия удачи делает философскую работу заведомо благополучной: бросай кость и что-нибудь получится. Но философия не строится на априорной невозможности проиграть.

Философия неотделима от риска. Рисковали все: Аристотель, Роджер Бэкон, Декарт, Спиноза, Асанга, Шанкара, Гуссерль… Философский риск заключается в том, что, начав мыслить, ты скорее всего не получишь никакого результата, тем более это не принесет никаких благ. Подлинное мышление не приносит благ и не ведет к комфорту, поскольку в каждый момент его нужно начинать заново.

Философскую мысль невозможно иметь в качестве опоры, с этим столкнулся Декарт, когда пытался при помощи акта мышления спасти идею существования. Это невозможно, поскольку философская мысль лишает мыслящего возможности подумать о себе. Когда в «Кризисе европейских наук» Гуссерль говорит о философе, способном исключить мир из самого поля мысли, то он не дает ни малейших гарантий существования или ментального комфорта, к которому приучает постмодернизм (эмпирический опыт XX века показал, вернее, доказал иллюзорность таких гарантий). Философская мысль пришла к этому значительно раньше истории, опережая последнюю, а не плетясь за ней, приходя к ее руинам, как считал Гегель.

Ὲποχή, cogito или другой радикальный прием, где нет ничего, кроме самого действия, организует человеку встречу с сознанием как таковым, а это самая опасная из всех возможных встреч. Ее опасность человек не может понять, пока принимает сознание как существующее – quod existit. Сознание не существует ни в схоластическом смысле, ни как картезианская очевидность самого существования, – сознание не существует как то, что дается или указывает на свой источник, сущее. Могут спросить: как тогда толковать указание йогачаринов или, в смягченном варианте, идею Беркли и Шуппе, что ничего не существует, кроме сознания? Ответ: у йогачаринов, как у Беркли, речь в строгом смысле не идет об экзистенциальном параметре, существование сознания следует понимать как прием самого сознания.

Следовательно, если о существовании сознания нельзя судить иначе, чем при помощи него самого, оно же может отменить существование.

«Существование сознания» лучше определить словом āśraya, состоящего из √śri– «опираться, укрываться» и префикса-номинализатора ā. Ашрая можно перевести как «подстраховка», что оправдано в данном контексте, однако не исчерпывает его санскритской семантики. Ашрая страхует при удержках (эпохе, подвешивании, снятии и т. п.). Но если те же йогачарины стремились освободить сознание от всех привязок к внешнему, произвести полный поворот сознания к нему самому (āśraya paravṛtti), то теперь позиция изменяется: все то, что я мыслю, не существует; существует или может существовать только то, что я еще не мыслю; «я» – то, что это осознает.

Следующий шаг: выход в метаисторию, объединяющую как Индию, так и Европу, включая уровень индивидуальной мысли. Обе философии имеют по крайней мере один общий (фундаментальный) элемент – они обе ставили перед собой цель вывести человеческое сознание на сверхуровень при помощи жертвы (ради этой цели) самим субъектом. Одни, как Аристотель и авторы ранних Упанишад, видели в этом онтологическую задачу; для других, как для Климента Александрийского, Утпаладевы, Рамануджи, Майстера Экхарта, Гегеля, задача находилась больше в сфере теологии; третьи – Васубандху, Шанкара, Гуссерль – видели в этом задачу эпистемологического свойства. Речь здесь идет – повторим – не о компаративистике, а именно о метаисторической (индивидуальной) позиции в философии, не знающей географических или, хуже того, политических границ.

Сегодня уже мало осваивать опыт индийской мысли в европейских категориях, как это делал Гегель, сегодня задача усложняется: построить единый философский суперопыт, который приведет к перестройке сознания. Такой опыт возможен только в суперфилософии, где обычный анализ, из которого выводятся исторические сравнения и влияния, недостаточен. Чтобы увидеть философию, нужно отменить разделение на Восток и Запад.

Такую философию следует выстраивать не как «историческую преемственность», а как концептуальную сеть, где снята доминанта исторического времени. Один пример: в «Кризисе европейских наук» (1936) Гуссерль говорит о вспоминающем созерцании (wiedererinnernde Anschauung), которое «показывает объект как сам-вот-бывший, повторяя перспективы и прочие способы явления, но модифицированный в плане воспоминания». Сказанное реконцептуализирует буддийское понятие смрити (smṛti, значение термина: то, что помнят), первые разработки которого появляются в smṛ tyupasthāna sūtra), чья основная идея в том, что стабилизация ума приводит к ментальному освобождению. Эпистемологическая процедура Гуссерля близка смрити, даже слово «перспектива» появляется здесь не случайно, ибо Гуссерль, как и буддийские эпистемологи, фиксирует возникновение такого типа познания, которое имеет дело не с самим объектом, а с его находимостью в сознании, его квази-объектной природой.

Тот факт, что Гуссерль и сутра говорят об одном, – не совпадение и не случайность. Перспективы, имеющие различный, с точки зрения истории, источник, сходятся в действии – философском действии, – изначально ориентированном на исчезновение объекта как существующего; «изначально» – означает в соответствии с природой философского мышления. Философия не стремится познать сущее как существующее, ее цель – приведение сознания к истине (к состоянию tattvajñāna).

Есть сознание, но нет осознавания; сознание осознающего есть, пока оно это не осознало. Время – это осознание сознанием того, что последнее не существует.

Как мы знаем, что сознание есть? Через осознавание, но это «есть» мешает сознанию, которое изначально направлено на его отмену. Сознание лишь тогда есть в полной мере, когда «есть» не осознается.

Что в этом случае означает «истина»? Сознание, которое не осознает себя таковым. Как человек в здоровом состоянии не ощущает работу печени, так и сознание в состоянии истины не осознает себя сознанием.

Часть II

Политика и бытие. Бытие политики

Политика имеет ту неоспоримую особенность, что всякий политический дискурс или даже разговор о политике превращается в ложь. Именно в политике тезис Фейербаха Homo homini dues est становится верным; вера в правителя сходна с верой в Бога, а тем более, когда правителю делегируют спасать жизнь целого народа (например, президентские выборы в США 2008 года). Лозунг демократов Yes, we can звучал не только как призыв изменить техасское сознание и выбрать первого чернокожего президента, но и как вера в спасительную силу этого выбора. Президент не оправдал ожиданий и не мог этого сделать, потому что от него ждали чуда, забыв о том, что он политик, и его обещания – только политические обещания.

Хотел того Обама или нет, но, будучи выбраным, ему пришлось себя десакрализировать: превратиться из Спасителя в госслужащего, который не творит чудеса, а пытается проводить реформы в экономике. Разочарование американцев по сути касалось не нового президента, а своего собственного сотериологического сознания (это, пожалуй, один из самых серьезных сдвигов в американской политической культуре). Как политический субъект Америка оказалась в зависимости от своей модели (не в меньшей степени эсхатологичной, чем европейская), чья реализация зависит не только от политики.

Америка приближается к ментальной революции, возможно, в чем-то напоминающей европейскую последней трети XIX века (что позже и сделало политику в Европе абсолютной доминантой; это следует рассматривать в качестве истока тоталитарных систем).

Когда Негри на вопрос «Чего мы хотим?» отвечает: «Мы, несомненно, хотим демократии, демократии во всемирном масштабе, то есть для всех» – он лжет, возможно искренне, и это тоже парадокс политического дискурса. Хотеть мировой демократии нельзя уже по той причине, что никто не знает, о чем идет речь. Но даже если найдется кто-то мудрый, кто бы объяснил, что это, то и в этом случае термин «все» является фальшью. Демократии во всемирном масштабе могут хотеть только те, кто с ее помощью окажутся по ту ее сторону, то есть на кого не будут распространяться ее последствия. «Мы» в данном случае выступает пустым субъектом, скрывающим еще не реализованную политическую власть. На это намекают и сами авторы «Империи», задаваясь вопросом Гоббса: как, сохраняя империю (или квази-имперскую структуру глобализованного мира), лишить ее возможности институализировать чувство множественности, что рано или поздно приводит к войне? Как усилить подрывное желание «общего», которое наполняет множество индивидов, превратив его в институт и преобразовав в учреждающую власть?

Одно ясно, какими бы политическими институтами ни экипировать современный мир, какие бы демократические идеи в них ни вложить, они не освободят человека от страха перед своим сознанием – виновным в самой истории. Политический человек всегда будет хотеть мировой демократии, как хотел средневековый человек жизни в загробном мире. Впрочем, политический человек не знает, чего хочет. Мы уже давно живем в эпоху мягкого государства, мягкого тоталитаризма, плюшевой демократии; государства нет как целого, оно существует дискретно, находится в нас как idée fixe о себе самом. Оно требует, чтобы мы о нем помнили, и эта память выражается в наших бесконечных ему долгах, как реальных, так и символических. Государство-память – вот чем сегодня утомлена мысль.

Но именно такая присутствующая hic et nunc память о государстве заставляет лгать, особенно тех, кто склонен к такой лжи. Когда Джорджо Агамбен сравнивает современное общество (государство) с концлагерем, которое ставит биополитические эксперименты, лишая человека его «символической кожи», то он уже создает ложь второго порядка, наделяя политические практики несвойственным им антропологическим креационизмом. Дело даже не в том, что рефлексии сего критика о мире сильно напоминают занятия аэробикой, позволяющие дочкам из богатых семей поддерживать форму, одновременно убивая скуку, а в том, что он знает – не может не знать, – что лжет. Факт, лишающий его сочинения всякой философичности.

Он знает, что современная Европа, где он циркулирует в качестве учителя мудрости, никак не концлагерь даже в качестве метафоры, не говоря уже о прагматической стороне такого сравнения. Концлагерям, если говорить о нацистских, не нужны рефлексии, они там не допускались, как не допускает современная Европа homo sacer, тамильских парий или далитов («homo sacer» – концепт, свидетельствующий о невозможности его автора выйти из политических разумений, кои он сам продолжает множить). Присходит противоположное: homo sacer-у возвращаются его права, биожизнь никого не интересует, ее заменяет политика. Все имеют одну и ту же ценность, все, или почти все имеют право голосовать и выбирать себе не только будущее, но и свою биологию. Буржуазный Агамбен критикует буржуазное общество за то, что оно дает ему право себя критиковать. И еще: евреи в лагерях никакими homini sacri быть не могли, как это видится критику, они не считались людьми; еврей не принадлежал к человеческому роду.

Лживость – онтология политики. Поэтому «философия политики» – понятие без содержания. Философское осмысление политики лишает философию, ищущую истины, ее основания; в политике нет и не может быть истин, ее разумение принципиально чуждо философскому мышлению. У политики нет мыслящего субъекта, а есть определенное ничто, «мы», имитирующее мышление. «Мы» – это иллюзия, создаваемая политикой, майя, о которой писал Шанкара применительно к миру. «Мы», вне зависимости от его исторических качеств, – это всегда политический вариант спасения. «Не хочешь или не умеешь мыслить, становись «мы», и все решится». «Мы» знают, что они бессмертны. Ленин оказался прав, когда требовал от своих интеллектуальных друзей переводить философские (читай – марксистские) абстракции в конкретные действия, прав он был и тогда, когда не соглашался с Гегелем, подчинявшим политику идее. У политики есть только одна идея – массы, готовые поверить в то, что нет ничего, кроме политики. Эти две конформные иллюзии порождены одним стремлением – сделать то, что не удавалось религии, – найти путь к спасению (тотальная политика возникает как очередная сотериологическая модель).

Западная цивилизация, основанная на страхе перед смертью, не умеет мыслить последнюю. Тот факт, что сегодня Запад живет на политическом пепле, оставленном после Второй мировой войны, и из этого пепла строит свою современную историю, – результат западного непонимания смерти или, что то же самое, приостановки философского мышления. Западный человек искал спасения во внешнем, то есть в искуплении своей вины перед божественным. Сознание вины вводит человека в состояние постоянного ожидания наказания/прощения. Экзистенциальная платформа европейского человека – просьба о прощении, эпистемологическая – осознание своей вины. Не это ли заворожило Еврипида в «Алкесте», где фессалийскому царю Адмету боги обещают продление жизни, если кто-то согласится умереть вместо него. Единственной, кто согласился на такую жертву, оказалась молодая жена царя Алкеста. Смерть красавицы спровоцировала у Адмета чувство вины, которое мучило его весь остаток жизни. Царь винил всех, кто допустил жертвоприношение, всех и себя. Своему старому отцу он говорит: «Ты видишь там свою вину, старик».

Но сознание, просящее прощения, не есть философское сознание, потому что нельзя мыслить, ожидая наказания. Теперь уточним: западный страх смерти происходит не от самой смерти, а от неумения ее помыслить. Наверное, Ницше был последним европейским мыслителем, который рефлексировал о смерти (Хайдеггер и Янкелевич не в счет, они не внесли ничего нового). Фрейд отогнал смерть в бессознательное, что было равносильно ее табуированию. Как ни парадоксально, ХХ век, расточавший смерть, подобно волшебному горшку из сказки братьев Гримм, прошел в табуировании смерти.

Умение мыслить смерть принадлежит сопротивлению, значит, живому. Осознать ее – не означает ни врожденного пессимизма, ни тем более отказа от жизни. Это означает: сознанием преодолевать данное человеку конечное бытие. То, что бытие имеет границы, в первую очередь ментальные, следует воспринимать как метафизический намек – эти границы видны отсознающему сознанию, оно их увидит. Уже поэтому такое сознание не тождественно бытию. Гегель ошибался, отождествив бытие и сознание, снабдив последнее онтологией. Гуссерль, знал он или не знал о йогачаре, сумел очистить сознание от онтологии. Сознание есть не то, что сознается, а то, что остается после акта осознания. Оно не становится бытием уже потому, что последнее не видит свои границы. Бытие возникает исключительно внутри определенных границ.

Политический человек

Сегодня мы говорим со всей определенностью: сверхчеловек не получился ни у нацизма, который хотел его вылепить по этническому признаку, ни у коммунизма, который стремился воплотить его только в одном – неинтеллектуальном по определению – классе.

Почему не получился? Потому что оба эксперимента допустили эпистемологические ошибки. Нация или класс – заданные параметры, которые идентифицируют человека по внешнему признаку. Это были политические проекты с сотериологической составляющей, страдавшие философской недостаточностью. Вместе с ними закончилась и политика. То, что мы называем сегодня политикой, – это мелкие войны за корпоративное влияние, конкретнее – за деньги. Из политического средства, как это было в XX веке, деньги превращены в политическую цель, что абсурд по определению. Политик, целью которого является наращивание капитала (своего, корпоративного или обоих), сродни охотнику, который, придя в лес, открывает завод по производству оружия.

Фома Аквинский осуждал ростовщичество за то, что оно продает время, которое от Бога, следовательно – продаже не подлежит. Сегодняшняя экономика целиком построена на продаже времени; «время – деньги» не только формула жизни, но глубинный онтологический принцип. В этом нужно видеть причину сотериологизации денег. Более не существует времени, которое нельзя купить, следовательно, нет и не может быть эсхатологического видения истории, спасения ждать неоткуда; его не нужно ждать. Деньги и есть спасение, на них покупается не только историческое время, но и время после конца времен. Если поправить афоризм Ницше: Бог продан.

Сегодня деньги спасают сами себя, превращаясь в деривативы. Это особый вид ценных бумаг, которые, будучи виртуальными деньгами, становятся одним из мощнейших факторов системного риска всех мировых финансов, они трансформируют валютный рынок в гигантский тотализатор. Никто не в состоянии сегодня назвать их точное количество, по приблизительным подсчетам, оно превышает шестьсот триллионов долларов. По сути, деривативы – это способ современного человека обрести бессмертие, амвросия для человечества, у которого совсем не осталось времени.

Дериватив не существует в том смысле, в каком существует его обладатель, но он дает своему обладателю возможность существовать: не только в настоящем, но и в квази-будущем. Это удивительное время собирается существовать само по себе; дериватив ничем не обеспечен, кроме как языческой верой в свое могущество. Рынок перестал быть реальным, точнее – он стал единственной реальностью, где каждый смертный может найти себе место. С этого места человек движется к смерти напрямую. Рынок позволяет накапливать деривативы, причем речь идет уже не о накоплении капитала, как во времена Маркса, а о его сакрализации. Чтобы эта сакрализация завершилась, капитал должен стать трансцендентен по отношению к самому себе, так у него появляется функция, которую больше не выполняет Бог.

В актуальном мире политики нет. Причина этого не в более или менее удачном планетарном порядке или стабилизирующем факторе в виде некой супердержавы, а в отсутствии политических целей, имеющих философское основание. Политические цели заменены политическими интересами, точнее – их финансовым эквивалентом. Политическое «Мы», которое, в отличие от философского субъекта, манифестирует себя как знающего, а не как мыслящего, заменило собой индивидуальные рефлексии. Политическое cogito – это картезианский трансвестит, а те, кто в этом сомневается, пусть почитают Ги Патэна.

Мы вступаем в эпоху армагеддона между политикой и мыслью (культурой), манифестированной прежде всего в философии. В ХХ веке политика предложила пути к спасению – задача, с которой она не способна справиться по определению, ибо политическая сотериология всегда служит прямым интересам небольшой группы людей, находящихся у власти в данный момент. Подобный проект лжив онтологически, то есть в своей природе.

Политика – это тантра лжи. Нигде не находится большего объема лжи на единицу высказывания, чем в политическом тексте. Самым честным оказался проф. Лео Штраус, тихий американец хайдеггерианского происхождения, на идеях которого в США к власти пришли неоконсерваторы. Чтобы быть эффективными, нужно сделать из политики эзотерику, то есть допустить одновременное существование «благородной лжи» и скрываемой правды; первая – для масс, вторая – для своих, благородных, которые управляют первыми. Честность Штрауса в том, что он об этом говорил прямо тем «своим», кто потом применил его принципы на практике. Из недавних примеров: химическое оружие Ирака – благородная ложь ради высоких принципов добра и демократии. Если Штраус легитимизировал политическую ложь, то в смысле сущности самой политики он не добавил ничего нового.

Аксиома: любая политическая власть, которая видит себя хранительницей высших принципов, лжива и лицемерна.

Массы продолжают верить, что в конечном счете власть хочет им добра, они верят в добрую волю властителя, в его благородную ложь.

Только ментальные кастраты, живущие вне философской рефлексии, которые никогда не испытывали вкус живой мысли, могут позволить себе верить в благие намерения сегодняшних политических элит. Им говорят: «Мы вас презираем, вы – сырье, из которого мы делаем деньги, на которые Мы покупаем вашу веру в нас. Голосуйте за нас!» И они голосуют.

Тот факт, что начиная с 1930-х гг. сотериологическая идея ушла в сферу политики, говорит о безнадежности, которую видело тогда западное сознание. Позже, после 1945 года, превращение политики в тотальность заменяло собой все формы культуры и, после окончания холодной войны, политическими стали внутренние области человеческой экзистенции. Человек сегодня верит политике подобно тому, как средневековый человек верил символам, ожидая от них то наказаний, то милости. В исламе политический и религиозный институты не рассматриваются отдельно, они представляют собой единое тело властителя (халиф выполняет обе функции – короля и папы). Запад выработал модель, где эти две функции принадлежат двум разным лицам. В этом исток двоичности европейского субъекта, постоянно находящегося между поиском истины и необходимостью ее политических манифестаций. Начиная с эпохи Возрождения, с момента, когда Савонарола организовывал публичные дебаты на венецианских площадях, политика становится четвертым измерением, конкурируя с философией за право обладать сознанием.

Кант мог себе еще позволить верить в политику, будто предвидя Венское соглашение (1814–1815), этот второй Вестфаль и прото-ООН, где европейские государства попытались создать структуру для поддержания прочного порядка. Однако позже это соглашение использовали не столько против войны, сколько для подавления восстаний 1848 года. Но при Канте политика еще находилась под Наполеоном, что означивало ее как проект.

Если количество мыслящих людей в мире увеличить хотя бы до 2 %, мир изменится радикально. Именно сейчас, когда философия, часто при помощи плохо составленных университетских программ, превращается в ремесло, которое, понятно, не приносит достаточного заработка, когда роль философии, как и интеллектуальной деятельности в целом, низведена до состояния обслуги той или иной политической власти, что устраивает многих современных разжиженных интеллектуалов, – именно сейчас нужда в философии колоссальна. Почему? Потому что нынешнее время напоминает итальянскую Скапильятуру («содружество растрепанных») – реакцию творческих людей на ситуацию, сложившуюся в Италии в середине 1860-х гг.: разочарованность, душевная опустошенность, пессимизм, вызванные крушением идеалов Рисорджименто.

Человек

Человек вне философии – не человек.

Вокруг «Манифеста»

Диалог с Анатолием Ахутиным

Дорогой Аркадий!

Прочитал Ваш манифест. Постараюсь обозначить свою «позицию» в отношении к Вашей, насколько (если вообще) ее понимаю. Пожалуйста, не сердитесь на тон, иной раз может слишком категоричный.

Ответ мой пока касается больше формы Вашего сочинения, той позиции мысли, которая в нем отразилась, а не темы. Философия движется по лезвию бритвы, норовя постоянно соскользнуть в соседние территории: в теорию, в религию, в политику и пр. Мне важно ее собственное место. Спасительно не то, что она находит, а то, где она находится.

Большая просьба. Если Вы увидите, что моя «позиция» слишком в стороне от Вашей, не стесняйтесь, так и скажите, нам незачем изводить друг друга неуместными вежливостями, да, признаться, нет на это ни времени, ни сил. Забегая вперед, скажу, к примеру, что для меня «от-сознание» смерти есть окончательная смерть человека как человека. Событие человека есть всегда-мое (jemeinige), фактичное здесь-теперь-так событие, случившееся на время лично со мною раз и навсегда и могущее произойти только в предельной осознанности всех этих границ. Горизонт бытия очерчивается мышлением, а не сознанием. Сознание не первично, а отстой самосознания, т. е. самонахождения человеком себя в онто-логическом горизонте (очерчиваемом мышлением). Философия мыслит не в этом горизонте, а об этом очерчивании, о логике онто-логического очерчивания. Ее «позиция» – отродясь, от Парменида – не бытие, а ничто (как не заметить, что мысля свое бытие, Парменид находится не в нем и не с ним, а в ничто, которого нет). И уж подавно не «существование». Философской позиции соответствует особое – философское – самосознание и соответствующее сознание, например, трагическое в Античности…

Далее – решайте.

Итак, попробую в общих чертах обрисовать свое отношение, чтобы Вы могли сразу либо скорректировать мое чтение, либо просто констатировать инородность моих мнений. Заранее простите, я собираюсь тут говорить по ту сторону приятельства и самого искреннего дружеского расположения к Вам. Речь ведь как-никак о «спасении». Говоря ниже «Вы», я имею в виду только внутреннего автора Вашего текста)

1. Самое общее и самое сомнительное – Ваша мета-позиция. Как некое божество, дух Ваш носится надо всем временем и пространством мировой, пусть хоть индо-европейской, мысли, проникая в сердцевину каждого учения, легко выхватывая сходное и отбрасывая на ходу негодное. Как ни оговаривайтесь, а это компаративистика, не внешняя, не культурологическая, внутренняя, но компаративистика. Не только разные эпохи, но и разные сферы, как математика, физика, индуистские учения, суммы схоластов, современная философия – находятся как будто на одной плоскости, сравнимы в одном уравнении. Это уравнение решается Вами, Вы находите его рациональные корни. Но я – посторонний читатель – вижу только очередное существо подлунного мира, развертывающее свой угол зрения в мировой горизонт всеобщего понимания. Что же, известное и даже во многом оправданное дело метафизики, важно лишь насколько основателен угол и состоятельна логика развертывания.

Вы хотите расширить этот горизонт, учитывая индийскую мысль. Можно учесть и еще более дальне восточную или южно-американскую, или… Но субъектом, учитывющим эти мысли, идеи, доктрины будете Вы, решающий всемирно-историческое уравнение. Значимой будет только плоскость сравнивающего уравнивания. Есть множество идей, но один субъект, предлагающий извлеченный им корень в качестве средства всеобщего спасения. Но разве на философском рынке мало таких корней? «Смерть как ментальное событие» «отсознавание смерти», – где-то, помнится, я уже что-то в этом роде видел…

Исключительное положение решающего субъекта среди решаемых (или перерешаемых) им «объектов» (учений, не смеющих слова сказать в ответ на выносимые им вердикты) сказывается, например, в том, что пообещав расширить горизонт на Восток, субъект этот просто перемещает туда свою обзорную колокольню, и Запад, верящий в «существование» и напуганный смертью, почти (спасся, кажется, только Гуссерль) скрывается за горизонтом.

Вот Вы говорите:

«Однако, существует другое сегодня, вырастающее из различных интеллектуальных практик в единый когерентный проект: речь идет о возникновении особого класса мыслителей, способных строить свои теории, включая в них – прямо или косвенно – Индию и Европу. Подчеркнем: речь не идет о специалистах по тому или иному «квадрату», а философах, видящих свои собственные построения в индоевропейской перспективе. Это, разумеется, не означает, что не нужно учитывать иные философские территории: Дальний Восток, Грузию, Армению. Философских территорий в мире не так много, и чтобы выжить, философы должны не разбегаться по клеткам, а мыслить друг в друге».

Сразу же и вполне соглашаюсь с пафосом, но весь вопрос в том, как это возможно. Я утверждаю: фигура учитывания, фигура мыслителя, способного строить свои теории (!), включая (!) Индию и Европу – ни на йоту не смещает этого «мыслителя» из метафизического стандарта, даже и в Европе-то давно сомнительного.

Философ отродясь идиот, его перспектива находится в нем самом, в его «в себе». «Я допытывался (у) самого себя» (Гераклит). Там, на дне собственной мысли, где ум мыслит самого себя, забыв не только Индии и Европы, но и близких, и свои собственные дела, только там можно открыть философски значимую Индию, а уж потом распознать ее – в этом качестве – на карте культуры.

Философы должны «мыслить друг в друге». Именно так: не «учитывать», даже не обмениваться идеями и учениями, а мыслить друг в друге.

Давайте возьмем это Ваше изречение всерьез. Ведь тут формула очень трудной философской задачи: что это значит, как это возможно? Не правда ли, мыслить друг в друге не значит «строить теории», отыскивать корень зла или средство всеобщего спасения? Все это, может, и входит в мышление-друг-в-друге, но в качестве как бы материала. Решающим для такого мышления (которое для меня и есть адекватная форма философского мышления) – присутствие друг для друга как субъектов мысли (а не «теорий», «построений», «учений», «идей»…). Не «я» (знаток) учитываю «их» и выбираю среди «них», а я-думающий нахожу в своем собственном думании (а не во вне) присутствие другого, думающего целиком иначе. Более того, поскольку субъекты здесь философские, философствующие, каждый со своим «корнем зла» и «средством спасения», это уже и не просто «субъекты», а своего рода Спасители. С той разницей, что мысля «друг в друге» они лишаются (если признают это – философское – мышление) своей позиции Спасителей (трибуны, кафедры, амвона…), обращены лицом друг к другу, изначально и целиком раз-личны друг для друга (если не изначально и не целиком, то не философские субъекты).

Если так понять Вашу формулу «мыслить друг в друге», выходят некие следствия.

(1) Каждый философ философ в той мере, в какой он есть философ-субъект, не создатель универсальной теории, а единственное, сингулярное, авторское начало, своего мышления, всегда снова могущего начинаться (не исчерпываемое сказанным-написанным) в качестве мышления всеобщего, то есть, как ни парадоксально: автор Разума. Говоря, NN верит в существование, боится смерти, я дисквалифицирую его в качестве философа. Философские топосы не-обходимы или они не философские.

(2) Нет никаких философских категорий вообще. Есть платоновская «идея», спинозовская «идея» или кантовская «идея», которые нельзя без опустошения обобщить в некую идею идеи, они находятся в сложных – личных – отношениях друг с другом. Нет ни «смерти», ни «сознания», ни «существования» вообще, есть разноначальные философское логосы-космосы, онто-логики, ноо-логики, в субъектной – даже экзистенциально-личностной – целостности коих названные категории обретают свой смысл. Иначе они смысла лишены. Смысл существует в разговоре (например, смысл «идеи» – в разговоре Канта с Платоном; в разговоре мысленном; такого рода мысленные разговоры и образуют собственно философское мышление), а сходство ни о чем не говорит.

(3) Философски мыслить в перспективе – европейской, индоевропейской, всемирной философии – значит суметь впустить в себя весь хор этих сингулярно-всеобщих голосов – других, целиком других. Первым (да кажется, и последним) в эту авантюру пустился Гегель: история философии и есть сама философия. Впрочем, он сумел совладать с этим предприятием, только представив историю феноменологией одного духа, наделенного могуществом логического снятия исторических «субъектов». Применяя – вполне имманентно – фигуру снятия к гегелевскому духу, получаем снятие снятия, т. е. восстановление «пройденных» этапов в их неснимаемости, в неснимаемой субъектности и всеобщности (включая самого Гегеля как неустранимого, необходимого, персонажа). Заботясь об образовании индивида в своем духе, Гегель замечает: «С одной стороны, надо выдержать длину этого пути, ибо каждый момент необходим; – с другой стороны, на каждом из них надо задержаться, ибо каждый момент сам есть некоторая индивидуальная, цельная форма и рассматривается лишь постольку абсолютно, поскольку его определенность рассматривается как целое или конкретное, т. е. поскольку целое рассматривается в своеобразии этого определения». Насколько задержаться? Может быть, навсегда?

(4) Мыслить во всемирной перспективе – а сегодня только эта перспектива содержит философски значимую озадаченность – это значит прежде всего (и глубже всего, и труднее всего) радикально изменить решающую позицию философствования. Она описывается Вашей формулой думания друг в друге (а не «учитывания») или проще: как позиция всемирного сократического симпозиума, где философы отставлены от своих «софий» и поставлены на свое изначальное место, место «филии»: «мудры только боги, а мы – друзья мудрости и друг друга». Эта – философская (а не мудро-спасительная) – позиция есть историческая мудрость наших дней.

О знании, смерти и человеке

(Продолжение разговора)

Анатолий Ахутин. В каких бы афоризмах и манифестах она ни сказывалась, она философия, поскольку системна: с начала и повсюду четко (по возможности) формулирует свое. Манифест потому форма для философии мало подходящая, что такое начинание с начала тут скрыто. Между тем тут-то, в этих начинаниях и кроется принципиальное (т. е. изначальное) различие философий.

Аркадий Недель. Если это Ваша аксиома, то с аксиомами не спорят (Гилберт на этом построил свою математику, но на этом не построить философию). Если нет, то это утверждение отнюдь не очевидное.

А.А. Это гораздо хуже, чем аксиома, это категорический императив, условие возможности философского умоустроения вообще. Философия, конечно, не метафизическая теория, но без теоретической системы мироздания (без онтологики) ей не о чем думать: не может быть самого вопроса о смысле первичности первых (относительно чего?) начал. Но – в отличие от «естественного света» метафизики – философия это мышление ante lucem и post lucem: не на началах, а о началах (об аксиомах, а не на аксиомах). Ее парадокс: обосновать основание, способное держать все. Она – не в системе, а в виду (в идее) возможной системы, на пределах мыслимого мира. Только тут, на этих онто-логических пределах, в которых Ананке держит бытие, только тут и сознание впервые обретает философскую значимость. Все прочее – экзистенциалистская литература, а то и вовсе психология.

А.Н. Так считал Гегель, но так не считал даже Кант, не говоря уже о всякого рода системных отщепенцах (шучу), как Ницше или… назовите сами.

А.А. Системность – не учебник с параграфами, не внешняя форма, а внутренняя определенность, даже предопределенность, даже обреченность мысли. Это форма мысли, претендующей на состоятельность, готовой повсюду отвечать за себя, форма ответственности мысли перед собой, пожизненная захваченность и озадаченность собой. Ницше маниакально, вплоть до безумия системен. Отсюда – а вовсе не из патетической риторики – его сила.

А.Н. Манифест – единственный жанр, где можно вынести самим текстом вовне объяснение (почему? зачем? каким образом?) в форме всякого рода предисловий и пояснений читателю. Безусловно, манифест еще не сама философия, у меня и в мыслях не было из него делать – начинать – философию. Цель иная и вполне прагматическая – заставить думать. Современный человек разучивается думать с такой невероятной скоростью, что еще одно поколение такого немыслия, и при слове «мировая культура» браться за пистолет будет уже незачем.

А.А. Не лучше ли в разговоре о мировой культуре, если уж на то пошло, следовать за Гегелем, для которого она форма саморазвития абсолютного духа, точнее – мышления? Причем мышления, повторяю, системного, где система выстраивается из него самого, плетется в виде спекулятивной паутины.

А.Н. Ваша аргументация в пользу «мышления» у Гегеля исходит из Вашего вчитывания в текст Гегеля мысли XX века. Подчеркну: XX-го, в первую очередь сюда относятся Ваши хайдеггерианские интерпретации.

А.А. Мышление в смысле Хайдеггера прямо противоположно гегелевскому пониманию мышления как логики развертывающегося понятия (бытие, бытие-становление, бытие-качество…) Хайдеггер же останавливается в начале и делает Schritt zurück.

А.Н. Хайдеггер и впрямь занимался мыслью, но его мысль – на этом настаиваю – это выпущенная торпеда именно по Гуссерлю. «Бытие и время» – это анти-«Идеи 1», онтологический термидор. Ничего более антифеноменологического сделано не было – ни до, ни после. Приписывать Хайдеггера к феноменологии могут либо первокурсники, либо поросль бездарных университетских профессоров, которые зарабатывают на нем свой хлеб (и эти придурки ругали Советскую власть за идеологизм!). Кажется, с этим покончили даже в Германии. Сам же Гуссерль ужаснулся, когда прочел сочинение своего ассистента. Скажу Вам больше: Виктор Фариас прав: не будь истории с ректорством, осталось бы «Бытие и время» чем-нибудь вроде «Духа против души» Клагеса (скажите плохая книга!?) или еще двух-трех десятков вполне по-немецки добротных «самосознанческих» трактатов.

А.А. Чего бы стоила философия, если бы должна была меняться каждый раз, как ученые что-нибудь откроют, пусть и фундаментальное. Что открывают «фундаментальные открытия» из самих них не открывается. Сначала надо было Декарту спекулятивно придумать res extensa, а уж потом Ньютону легко формулировать принцип инерции прямолинейного равномерного движения, заключающий в себе бесконечное пространство-время. Галилей же его так и не сформулировал.

А.Н. Никогда я не говорил, что философия должна «меняться» таким образом. Речь лишь о том, что философы должны быть в курсе фундаментальных открытий в науках. И дело не в открытии как таковом, а в том, что в любом открытии в физике или антропологии есть философский аспект, ибо открытие есть философское действие.

Сомнительно, чтобы Декарт «спекулятивно придумал» res extensa; дебаты на эту тему велись со времен Аристотеля. Автор, который больше всего в этом повлиял на Декарта, был, конечно, Франсиско Суарез, различавший два вида когниции (или бытия: интеллигибельное и чувственное/материальное). Но если мы начнем отслеживать генеалогию этого дуализма, то непременно придем к Дунсу Скоту, а там уж как захочет философская Тимора (если Вас занимает этот сюжет, загляните, например, в P. Hoenen, Quaestiones noeticae de extensione corporea, 1955).

А.А. 1) Res extensa – это именно картезианское понятие; 2) Нетрудно согласиться с Вами: да, человек возникает вместе с узнаванием своей смертности. Но тезис этот отнюдь не археологический. Что там было в глубине веков, любопытно, но никакого значения не имеет, потому что речь идет не об историческом, а о конститутивном для человека событии. Это открытие (смерти, смертности) и возникновение происходит – или не происходит – всегда и для каждого – сейчас; и только в этом сейчас-возникновении человека происходит – или не происходит – возникновение его смерти, узнавание, осознавание своей – а не вообще – смертности. Только тут и так человек переходит, говоря по-гегелевски, из в себе бытия в для себя бытие. Возможно, людей вообще еще нет, или сейчас нет, или… – потому что человек это всегда только возможность человека. Когда я говорю «борьба с языком», я вовсе не имею в виду стремление «заменить…». Речь идет о том, чтобы слышать то, что говоришь, и не поддаваться на ложные подсказки и вмешательства языка. «Имя луку жизнь, а дело его смерть» (Гераклит).

А.Н. Это очень свободный перефраз моего тезиса. Не Человек, а (философское) сознание, что далеко не одно и то же. Человек меня интересует в последнюю очередь (в этом солидаризируюсь с Гегелем), ибо «трусливая человекообразная мысль», как однажды сказал культуролог Валерий Мерлин, – последнее, о чем следует проявлять заботу философу.

ᾈληθῆ λέγεις, ὦ Аνατολέ[3]. Действительно, философское мышление конститутивно, но оно же конститутирует и саму историю. Подчеркну еще раз: исток сознания не в узнавании своей «смертности», а в сознании (инструментальный падеж) ею! Знать, что ты смертен – недостаточно, само это знание, как Вы точно заметили, должно быть конститутивным. Жизнь – это производство индивидуаций; человеческое стремление к Абсолюту, к единому, всеобщему – а именно на нем строится самая интересная философия как на Востоке, так и на Западе – это попытка заглянуть по ту сторону жизни, увидеть ее предел, помыслить смерть, найти у нее спасение (говорю у нее, а не в ней). Человеку мало той жизни, которую он получил в качестве продукта индивидуации, то есть родившись. Стремление к абсолюту, к божественному и проч. – это реализация смерти, процесс, имеющий другое значение. Грубо говоря, осознать смерть, не умирая. Вы спросите: зачем? Таков modus vivendi сознания.

Что касается максимы Гераклита, то это пример как раз обратного. Гераклит здесь играет с греческой акцентуацией: βίος – жизнь, βιός – лук. Это не борьба, это любовь с языком. Этим занимался Хайдеггер, а за ним Деррида. Как мне кажется, когда Вы пишете о Гераклите как о борце с языком, то находитесь под влиянием Дильса (идентифицировавшего гераклитовский логос со словом, с человеческим изобретением). Ваши соображения отсылают и к старому исследованию Эммануэля Лёве «Гераклит в борьбе с Логосом»[4]. Но Лёве, реконструируя смысл гераклитового понятия «логос» и снимая с него последующие интерпретационные смыслы (Платона, Аристотеля, Секста…), приходит к выводу, что борьба ведется скорее против разума или, как бы мы сказали сегодня, – догмы. Гераклит стремится ограничить человеческие сверхпритязания. Мое же ощущение другое: логомахию Гераклита следует понимать как аллегорию того, что никакая гармония не является предустановленной (как считал Лейбниц) и что ничто не может быть установлено навеки, ничто не существует само по себе. Открытие Гераклита в том, что существование – процесс воединения, с чем согласны индийские Упанишады. Мышление Гераклита, кстати, в чем-то очень «индийское». Разве не он учил о «великом годе», наступаюшем каждые 10 800 лет, когда все пожирается огнем? Не просматривается ли здесь греческий аналог индийской pralaya (разрушение) и теории юг или смерти Брахмы, когда умирает вся материальная Вселенная, уходя в тело Вишну.

А.А. Вы требуете от философски настроенных умов планетарной эрудиции, с другой же стороны, держитесь своей интуиции. Гераклит: «хорошо осведомленными должны быть философы», но «многознание уму не обучает», иначе-де и Пифагор, насобиравший свою мудрость по всему миру, обладал бы умом. Между тем «интуиция» в философии – либо ловушка, либо средоточие апорий и парадоксов, именуемое умом («нус»). Нельзя просто ссылаться на «готовые подразумевания» некой образованности вообще (подразумевания и усредняющее «вообще» тут подчеркнуты), а надо вместе с понятием строить его понимательную конструкцию, извлекать подразумевания интуиции в явные разумения и т. д.

А.Н. Не вижу никакого противоречия между планетарной эрудицией и интуицией. Загляните в Средние века: в Багдад, Кордову, Каир, где существовали высшие школы, наподобие европейских университетов, – медресе (араб. «darasa» – изучать). Крупные библиотеки с сотнями тысяч рукописей – продукты чьих-то интуиций. В Багдаде переводили Аристотеля, в Дамаске и Самарканде рассматривали карту неба. Власти брали материальную заботу о тех и о других на себя. Сегодня, к слову, власть предпочитает, чтобы наука выживала сама. Халиф ал-Мамун создал в Багдаде «Дом науки» – академию, в которой размещались библиотеки, лаборатории, коллегии переводчиков, там же предоставлялись места для проживания. Никто не задавался вопросом, что им делать со слишком большими знаниями, которыми они безусловно обладали. Знали они и куда применить интуицию. Ибн-Араби сделал из нее инструмент познания Абсолюта; аль-Хорезми придумал алгоритм, научив математическую интуицию последовательности, то есть ясности каждого шага, что столетия спустя потребует Йозеф Хёне-Вронский (увы, незаслуженно забытый), а позже Александр Гротендик. Индийские буддисты, прибывая в Китай со своими сутрами, сами же их переводили на китайский (не самый простой язык в мире, особенно Вэньянь), что и поныне в самом Китае считается литературной классикой. И таких людей было много. Интуиция и знание – такое же одно целое как язык и грамматика или любовь и ее опыт, и т. п. Словом, «планетарная эрудиция» – не роскошь для философа, а стандарт. И еще, не принимайте слова Гераклита буквально.

А парадоксы – это и есть философия!

А.А. Курьез: мою философствующую голову создали два философа: мой здешний учитель Владимир Соломонович Библер (кстати, попадались Вам в руки его сочинения?) – еврей, большевик-ленинец, мало того, оперативный работник «смерша» (военная контрразведка) во время войны, с одной стороны, и Хайдеггер – немец-антисемит, член нацистской партии, мало того, вошедший в эту «революцию» в полноте философского сознания. Мой хороший друг, покойный Володя Бибихин – глубокий хайдеггерианец, его переводчик, пониматель и толкователь – православный, нищий, жертвенный.

А.Н. Библера я читал в студенческие времена. И тут же анекдот: на одной из студенческих конференций в разгар перестройки один мой приятель решил совершить диверсию: сделать доклад о понятии субъекта по книге Библера «Я и ты»[5]. Неплохо, а? Самое интересное, что у него это почти получилось. О Бибихине я говорил с Пятигорским, с которым мы дружили последние лет восемь: откуда – и, главное, ради чего? – это коленопреклонение перед этим немцем? Какие личные вопросы он, Владимир Бибихин, решал, отдавая свою православную (и, видимо, чистую) душу в приказчики этому Geschwätzer’u[6]? Неужели ненависть Бибихина к соцреализму была настолько сильной, что он подался к певцу проселочных дорог… Когда Александр Викторович Михайлов сказал мне, что «умрет с Хайдеггером», я это воспринял как неудачную фигуру речи отличного филолога. Но Бибихин пошел дальше: он с ним жил!

А.А. Соцреализм тут не при чем. В. Бибихин довольно много написал (это лекции, которые он сначала писал, а потом читал). Сейчас вышло уже книг 15 (в том числе «Ранний Хайдеггер» и поздние, предсмертные лекции о «Beiträge» и других «эзотерических» текстах Хайдеггера). Так что на этот вопрос при желании не трудно получить ответ. Профетизм Хайдеггера и его чревовещания мне глубоко чужды, но я не знаю в XX веке мыслителя, столь точно философски настроенного. Вопрос, стало быть, не только в его личных качествах, а в опасностях, таящихся в недрах самой философии.

А.Н. Да Господь с Вами! Гуссерль, Шуппе, Набер, Клагес, Джентиле, Кетано… Понимаете, можно было бы наплевать на его личные качества (скажем, антисемитизм Достоевского или Селина мне совершенно безразличен), но дело-то в том, что он возвел свои личные качества в философские. Он этим мыслил и действовал, при этом что-то там болтая о чистоте (аутентичности) мышления. Мои претензии к этому автору именно философские. Его доносы и его доморощенный нацизм в нем философичны. Они в нем не-отсознаваемы.

А.А. Насчет от-сознания. Наверное, память о лекциях Александра Пятигорского по буддизму. Жить так, чтобы не отличать жизнь от смерти («орфизм») Рильке (правда, он «поэт»). И в самом деле, не помню, но еще где-то, подумаю.

А.Н. Никогда Пятигорский не употреблял такого термина. И сам я его не употреблял в бесчисленных наших разговорах. На самом деле – это перевод одного (моего же) французского термина (ex-penser) с тем же смыслом. Пятигорский так, вероятно, говорить и не мог, поскольку в буддизме нет самой идеи «от-сознавания». Если уже «от-», то вместе с сознанием целиком, чем и занималась йога! В этом отличие.

А.А. Честно говоря, мне кажется, что Ваш концепт родственен парменидовскому ὡς οὐκ ἔστι μὴ εἶναι – он говорит о чем-то или не говорит ни о чем? А causa sui (как у Спинозы) – есть уже что-то или не есть еще ничего. Не так ли?

А.Н. Не совсем. Будем ближе к тексту. В этих словах речь о «ничто» не идет, не говорится в них и об «от-сознании». В отрывке, которому принадлежит эта цитата, Парменид разбирает две онтологические возможности: μὴ εἶναι – эта у него возможность не быть, но уж никак не ничто. О второй возможности он говорит как о возможности быть и быть мыслимым. Однако самое интересное начнется дальше, где Парменид будет говорить о единственной для человечков возможности думать только о «есть». Строго говоря, Парменид создает моно-онтологию, не допускающую абсолютного иного. Последнее возникнет позже.

А.А. Надеюсь, Вы не понимаете «ничто» как «что-то», что можно было бы помыслить само по себе. Возможности не быть с головой достаточно. Допущение возможности не быть чему бы то ни было из того, что есть, допускает недопустимое: соотношение бытия с не. Говоря строго, для допущения «бытия небытия» достаточно возможности «не», простого отрицания (скажем, различения, изменения; во фр. 8 все эти парадоксальные следствия подробно перечисляются). Это допущение «не» относительно бытия не допускается, отрицается. И этим отрицанием (отрицания) как-то посещается. Двойным отрицанием небытие допущено и исключено, то есть с необходимостью помыслено и отмыслено. Двойное отрицание – след нахождения мысли вне бытия. Небытие мыслится запретом мыслить (допускать). Ну, а «ваше» сознание, имеющее в качестве бытия только само себя, где находится?

А.Н. Так у Гегеля, но не у меня. «Мое» же находится там, где совершается жертва знанию о смерти. Ищите европейский субъект только в таких местах.

О докладе академика А. А. Гусейнова «Философия как этический проект»[7]

Дорогой Абдусалам Абдулкеримович!

Прочитал Ваш доклад. Вот несколько беглых соображений:

Постановка проблемы «Философия как этический проект» – интересна. А как это восприняли в Греции? Сразу подумал, можно ли вписать в Вашу программу сотериологию, над которой я размышляю последнее время? Согласен с Вашей критикой «профильного преподавания философии»; философия не супермаркет, ее нельзя разделить, а главное продавать из нее товары по запросам. Другой Ваш вопрос: как, при каких условиях философия входит в публичную сферу, очень актуален, особенно сегодня, когда сама эта сфера переживает глубокие изменения. Состоят они, на мой взгляд, в том, что у публики (в широком смысле) тенденция скорее отказываться от философского мышления, «не напрягаться» и воспринимать философию через политику (я, опять же, скорее имею в виду западную ситуацию) в «наше время потребительского безумия и торжествующей буржуазности». Но в России, как мне кажется, публичная сфера гораздо живее. Действительно, философы всегда «под подозрением», но это-то подозрение и создает филофсофское напряжение в обществе. Хуже, когда такое подозрение сменяется равнодушием. Помню, как-то во время работы с Бруно Латуром над книгой «Iconoclash» (2002), на мое замечание о маргинализации сегодняшнего философского языка он заметил, что в качестве социального действия философия потеряла свое значение. Сказано социологом. Этот разговор я вспомнил, читая Ваше интервью в «Русском Журнале» (2007), где Вы анализируете подобные суждения не-философов о философии. Скажи он такое по ТВ, все бы восприняли это как большую истину. И в этом тоже вызывающая особенность нашего времени: слушают не философов, а людей «конкретных специальностей», экспертов, их высказывания о философии – по сути, метапозиция – ценнее высказываний философов. Будто мы еще раз переживаем смерть Сократа и вынуждены слушать тех, кто проголосовал «за».

Подхожу к ядру Вашего доклада: «философия включает в себя этику и завершается ею потому, что она изначально была озабочена этим». А нельзя ли понять эту мысль так: этика (пробую мыслить с Вами) еще и эпистемологическая программа, требующая от человека осознать и принять свою конечность? Стратегию мышления человеку, стало быть, нужно строить исходя не из своей божественной сущности, а из того, что ему нужно осознать свою фундаментальную незавершенность. Вы пишете о греках, и вот что интересно: геройское ли это дело заниматься философией в смысле греческих героев? Ведь такой герой героичен не столько из-за своих героических поступков, сколько из-за рокового знания того, что он обречен эпистемологически. То есть он не узнает, почему никогда не сможет достичь идеала.

Философия действительно опасна, но мне видится эта опасность настолько же естественной, то есть необходимой, как, например, опасность рождения. Когда человек рождается, он попадает в опасный мир, но это и есть принцип рождения. Опасность философии еще и в том, что она нас не защищает этически, как политика или история, а требует от нас, чтобы мы каждый раз выстраивали защиту заново.

Ваш Аркадий

14.11.2013

Уважаемый Аркадий!

Спасибо за Ваш отклик. Вашу мысль и страсть я понимаю, вернее, хочу понять – она ясно выражена в «Манифесте». Если согласиться с Вами, что подлинное назначение и смысл философии именно в этом, то все-таки следует признать, что философия европейская натыкалась и спотыкалась об это, но субъективно, в своих намерениях и устремлениях она хотела другого, думала пробиться к вечности. Возможно, поэтому она и оказалась у разбитого корыта, что поняла (почувствовала): небытия нет, а мы все равно туда проваливаемся.

Ваш А. Гусейнов

15.11. 2013

Интервью

Парижские тайны

С Александром Гольдштейном

Осенью 1997-го Аркадий Недель, пополнив начатое в Москве образование упорным самовоспитанием на философском факультете Беэр-Шевского университета, отбыл в Париж, аспирантом к Жаку Деррида, нарицательному чудовищу современного любомудрия. Незаурядному событию предшествовали столь же далекие от банальности сюжеты внутреннего созревания школьника и студента, мирским выражением коих стало почетное приглашение 17-летнего юноши в международное Гегелевское общество (за статьи, посвященные «Науке логики»), а недолго спустя – в не менее респектабельное бостонское братство феноменологов. Для подсчета прочитанных моим собеседником книг следовало бы нанять специального человека, да и тот бы скончался от истощения сил. Главные языки европейских народов усвоены Неделем с оскорбительной ясностью проникновения, так что его английский или французский письменный слог ныне едва ли тушуется перед русским, а если заставят обстоятельства, в круговерть производства очерков, эссе, диссертаций будет ностальгически допущен немецкий язык, наречие первой любви, осознания себя в профессиональном призвании и, с позволения вымолвить, человеческом назначении (оставляю на обочине смелые вторжения Аркадия в санскритскую и тибетскую грамматику, необходимые для его участившихся лингвистических штудий, – это уже не моего ума дело). Молодой философ, которым ты был еще недавно, говорю я ему, обычно оказывается на распутье, где его искушают несколько соблазнительных, сулящих равную выгоду кремнистых дорог. Можно было продолжить так успешно начатую гегелиану, чреватую, не исключено, одним из коммерчески обихоженных неомарксизмов, или примкнуть к англосаксонскому (тоже не в нищенском рубище) легиону исследователей логико-речевых игр, или уж, коли покинул ты российскую географию, с удобного расстояния влагать персты в стенающие парадоксы русской души, чем занялись многие скитальцы и перемещенные отщепенцы с дипломом.

Александр Гольдштейн. Что побудило тебя, включаю я диктофон, выбрать деконструктивную линию мысли и какое место занимает она на досках твоей судьбы? Иными словами, что означает она для тебя не умозрительно, а персонально, как для обладателя определенного тела и биографии?

Аркадий Недель. Выбор совершился непредумышленно, но естественно, начинал я с толкования классических немецких текстов и в дальнейшем пришел к феноменологии, к Гуссерлю, который не то чтобы закрывает традицию от Гегеля до Ницше, а скорее создает традицию параллельную. Истоки этого философствования проследить довольно трудно, и, во всяком случае, работы Гуссерля поверхностно связаны с трудами мыслителей, им самим называемых в качестве своих предшественников. Иными словами, человек, находясь где-то на краю традиции, формирует свою собственную, и эта последняя, без преувеличения, порождает всю континентальную, то есть немецкую и французскую философию XX века: мы не найдем ни одного континентального автора, хоть каким-то образом не соотносящегося с гуссерлевскими работами, ибо они прежде всего важны для его личного становления. Когда же ты попадаешь внутрь феноменологии, то приходится идти дальше, тебя толкают вперед, к сочинениям, являющимся откликом на Гуссерля, его интерпретацией, и тут уж без деконструкции не обойтись, в этом пространстве она занимает центральное место. Да, был Гуссерль, затем Хайдеггер, пожалуй, самый радикальный спорщик со своим учителем, в то же время очень зависящий от него, а с Хайдеггером спорят Деррида и близкие к нему люди. Короче, если ты касаешься этих тем, они неизбежно увлекают тебя к уже расставленным ориентирам, выстраивается закономерная цепь и выбор не слишком велик. Надо лишь следить за движением и не терять из виду главной цели.

А.Г. Постарайся дать описание деконструкции в свете своего опыта, это, по-моему, занимательней, чем цитировать книги, содержащие формулировки метода, сознательно избегающего дефиниций.

А.Н. Об этом хорошо поговорить, потому что мое отношение к деконструкции не только академическое, характеризующееся приближением к цеховым методам и инстанциям или, наоборот, уходом от них, но и личное. Дело в том, что для меня деконструкция была способом высвобождения из привычных концептуальных сетей и капканов – они нам всем уготованы, мы, к сожалению, не способны их потерять: по словам Ницше, раз уж ты взялся читать метафизический текст, тебе не избежать этого чтения. Единственным выходом было бы твердое решение вообще не читать его, но изнутри текста, когда ты уже в него попал, принять это решение невозможно. Некоторое время назад мне казалось, будто рвущиеся в неизвестную даль ум и воля обретают в деконструктивистской философии заманчивый шанс избавления от всего того, что именуется метафизикой, от ее языка, понятий, ценностей, приверженностей и метафор. В ту пору для меня было особенно привлекательным также и то, что твое персональное присутствие, твоя личная ангажированность в философию являются в деконструктивизме, а равно и в постмодернистском способе высказывания как таковом, обязательным условием, залогом возможности самого размышления. Если здесь и не наблюдается полного тождества между тобою как человеком и тобой как философом, то по крайней мере два этих состояния находятся очень близко друг к другу. Они предельно сведены, чего не было в классической традиции, впрочем, никогда не выдвигавшей этого требования. Ты должен был не только отписать нечто о заданном предмете, а непосредственным образом участвовать в нем самом, тебе предлагалась увлекательная авантюра, опыт пусть не телесного, но уж точно душевного проживания темы. Это как секс – невозможно, не испытав его, получить о нем представление, и в этом, как мне казалось, заключалась большая притягательность постмодернизма, ибо он открывал перед новым, жаждущим свободы поколением великолепную драму личной вовлеченности в собственную интеллектуальную активность.

А.Г. Аркадий, ты говоришь в тоне утраты, словно о невозвратном прошлом, обманувшем ожидания – твои и целого поколения. Объясни, что произошло.

А.Н. Дело не в моем разочаровании, а в необходимости критики постмодернистской ситуации, пересмотра ее несущих опор, которые, на мой взгляд, оказались иллюзорными. Основная идея постмодернизма и деконструкции в частности состояла в радикальном преодолении тоталитарного наследия, в этом был главный посыл, так они задумывались. Причем тоталитаризм понимался двояко, термин применяли и для обозначения традиционного метафизического философствования, и для описания тех государственных, политических структур, что были созданы предыдущей эпохой – фашистской, сталинистской, маоистской. Страстному желанию не противоречил даже тот факт, что основные авторы постмодернизма и деконструкции по своим воззрениям были ленинистами или маоистами, достаточно упомянуть авторов журнала «Тель Кель». Но обнаружилось странное обстоятельство: в том, что замышлялось как абсолютное отрицание и разоблачение минувшей эпохи, внезапно проступили черты опасного с ней родства и преемственности, продекларированный тотальный разрыв обернулся наследованием, продолжением. Постмодернизм не порвал ни с идейной машинерией метафизической традиции, ни с тоталитарной политикой предшествующего периода. Более того, он преуспел в изощренном распространении метафизики и тоталитарного мышления в современном мире, он сыграл роль тонкого инструмента, с помощью которого эти идеи удалось заново вплести в ткань мира, в какой-то степени придав им статус неуничтожимых и вечных. Как сказал мой друг литературовед и философ Игорь Смирнов, постмодернизму это даром не пройдет.

А.Г. Прекрасные слова, и передай, пожалуйста, привет Игорю Павловичу, однако вернусь к твоей необычно сложившейся биографии. Ты принадлежишь к очень небольшой группе людей из русского мира, кому привелось близко познакомиться с Жаком Деррида, князем нынешних философов, сумевшим, несмотря на бешеную славу, остаться, будто кастанедовский маг, фигурой непроницаемой. Известно о твоем патроне не больше, чем о тотемическом идоле, молчаливо и злобно преграждающем доступ в святилище, а ты, даже подумать смешно, в чертогах тех побывал. Что он за человек?

А.Н. Точности ради замечу, что официально Деррида – мой бывший патрон, ибо вынужден был, подчиняясь французским законам, по достижении определенного возраста уйти на пенсию; а вот непроницаемость нужно, по-моему, поставить ему в заслугу. Натуральная поп-фигура, в одном лице Майкл Джексон и Мадонна философской сцены, и вместе с тем – никакой достоверной информации, за исключением той, что он сам публикует в своих книгах и эссе, снабженных десятками фотографий из времен алжирского детства, обучения в Эколь Нормаль и поездок в Америку, Африку или Россию. Человек, по всей видимости, очень неровный, – в общении он, в зависимости от ситуации, собеседника, настроения бывает и приятным, и настораживающим, и отталкивающим. Конечно, он тоталитарен, как любая поп-звезда, как любой диктатор в философии, коим он, вне всякого сомнения, является. Весь пафос его построений – в ликвидации какой бы то ни было диктатуры, концептуальной или политической, и он дает замечательный пример саморепрезентации диктатора, диктующего другим правила уничтожения диктатур, а те, кто этим указаниям не повинуется, впадают в немилость. В этом смысле он с традицией отнюдь не порывает, напротив, глубоко в ней укоренен, и показательно, какое значение придает он связи своей философии с философией Хайдеггера, интеллектуального отца, патернализм которого не просто подчеркивается – выставляется напоказ. С одной стороны, Деррида стремится если не разрушить, то разобрать на части, атомизировать европейскую мысль от греков до Ницше и кого угодно дальше, с другой – в самом акте разбора ощущается горячая потребность на личном уровне в эту классическую греческо-немецкую традицию вписаться, застолбить в ней свое место. Нелегкое предприятие само по себе, к тому же учти, он ведь француз…

А.Г. Ну да, Хайдеггер говорил, что философию можно исполнить только на двух языках – греческом и немецком…

А.Н. Вот именно. Деррида с этим мнением борется, и правильно делает, мыслить, конечно, можно и на других языках, но положение его, согласись, двусмысленное: он, как я уже сказал, развенчивает традицию – и буквально захлестывает ее своими текстами, чтобы не упустить ни одной важной фигуры или понятия, чтобы их все подгрести под себя. Редкая участь, канонизирован при жизни, живая статуя, но – элегантен и, когда хочет, бывает обаятельным. Он, безусловно, актер. Его двухчасовые семинары – чистой воды «Комеди Франсэз», здесь нет ничего случайного, продумано и срежиссировано все, заранее учтен любой жест, любой поворот головы. Аудитория у него огромная и чрезвычайно пестрая, разношерстная, прийти может каждый желающий, не только студенты и докторанты. Действо мало похоже на академическое занятие, скорее это – театральное представление, даже уличное шоу, с публикой, собравшейся поглазеть на блестяще играющую знаменитость. То, о чем он говорит, занимает присутствующих во вторую и в третью очередь, их интересует телесная пластика учителя, жестуальный слой его размышления. Справляется он с задачей мастерски, у него припасен ответ на самый авантюрный и провоцирующий вопрос – вопрос и ответ загодя учтены в игре, разворачиваемой Деррида перед публикой. Атмосфера на его семинарах нездоровая, истеричная; амфитеатр, вмещающий несколько сот человек, заполнен как молодежью, так и наэлектризованными дамами среднего возраста, воздух насыщен флюидами их неудовлетворенных желаний. Они приходят с диктофонами, их руки цепко сжимают сумочки, доверху набитые кассетами с его звуковыми перформансами прошлых лет, на каждой кассете аккуратная сигнатурка – «Деррида-93», «Деррида-94»…Они стонут и всхлипывают: «Жак, Жак!», после выступления виснут на нем, цепляясь за полы и лацканы пиджака, норовят стащить его с кафедры, но и это не все, ибо, пока он идет к машине, его непрерывно фотографируют, по-птичьи перекликаясь щелкающими затворами, притаившиеся в кустах экзальтированные особы, бескорыстные папарацци.

А.Г. Давай теперь поговорим о Париже. Двояковыпуклый, вскормленный веками изображений и слов образ города-мифа соединяет наивысшую европейскую прелесть цветения с оскаленными пастями бедности, одиночества, тоски – за тем и расставлены декорации роскоши, чтобы беспризорному страннику унизительнее было околеть у подножия мемориальных колонн, навсегда сохранивши в зрачках отблеск несбывшейся славы. Романтики, страдальчески любя эти камни, пели о запертом в клетку лебеде – узник решетки и подрезанных крыльев мечтал напиться из высохшей лужи, и трубящая в рог память поэта, осажденная троянским прощанием, наперед оплакавшим сиротскую долю Андромахи-жены, одаряла просодией солидарности затерянных в океане матросов, бездомных и пленных, стольких других. Натуралисты, содрогаясь от восхищения реконструктивным могуществом Османа-строителя, отдавались навигациям в рыночных кишках Третьей республиканской империи, экономично, сквозь дырку в блокноте подглядывали в ее вавилонских блудилищах, где гостей, сопровождаемая сонмом младших богинь, встречала напудренная Астарта-Нана, и вели опись жутковатых персон, сходившихся на свет газа буржуазных гостиных. На стыке веков Стриндберг именно в Париже нашел сомнамбулически-чадные подмостки для своей ангелологии Ада («Inferno»), ибо город послушливо вторит прихотям его анархо-алхимии, усугубляя их отчужденную мрачность. У Рильке в романе, написанном к началу Первой из мировых, Париж – родственник смерти, гуртового, поставленного на фабричный поток умирания, он со всеми единорогами, охотниками и куртуазными распрями труверов с гобеленов средневековой легенды умещается в погребальном сундуке больницы для бедных, в трехъярусной темени ночлежного дома. Легко назвать еще десятки имен авторов нашего столетия, навек обрученных с тем городом, гневно восславивших его язвы. И юные честолюбцы, должно быть, по-прежнему римскою клятвой клянутся взять штурмом злую крепость, и некоторые побеждают и лишь в конце жизни понимают великий обман, увидав над собою все то же несокрушимое небо. Ты два года живешь в Париже. О том, что он красив, знают все. Но действительно ли он так жесток? Так ли пугающи его химеры?

А.Н. Париж – это город, который очень умело производит иллюзию о себе самом. Попадая туда впервые, ты захвачен властью его красоты, она парализует тебя, ты настолько не можешь сдержать восхищение, что перекрываешь доступ в сознание критическим чувствам. Но если побыть в этой столице более долгий срок, познакомиться с людьми, войти внутрь системы зависимостей, открывающейся перед тобой во французской семье, в банке, в кафе, в академической сфере, в сотнях иных мест, то первое, очаровывающее впечатление отступает, ибо за ним, при условии, что человек достаточно внимателен и сенситивен, открывается множество других сторон. Жестокость. Она свойственна французской, вернее парижской, культуре – дальше я и буду говорить только о культуре парижской, поскольку с провинцией, деревней знаком плохо. Так вот, парижская культура – она, я подчеркиваю, не жесткая, а жестокая, причем жестокость обладает своим эстетическим смыслом и преподносится очень элегантно. Все акценты расставлены заранее, и аутсайдер, оказывающийся в этой исключительно иерархизированной системе, поначалу просто не находит в ней места. Меня долго не покидало ощущение, что я скольжу по поверхности культурной среды, не проникая внутрь, и не потому, что двери закрыты или кто-то специально тебя выталкивает, а потому, что места давно заняты, все давным-давно определено. Ты как бы все время находишься между. Между добрым расположением и неприязнью, между хорошим отношением и откровенной враждой, между благожелательностью и намерением от тебя отвязаться. Тебе не удается сориентироваться, найти правильную позицию, сообразить, как надо себя вести. Не случайно именно Маркиз де Сад с максимальной убедительностью описал эстетическую жестокость французского дискурса. Как бы галантно к пришлому человеку ни отнеслись, ему обязательно дадут понять, что он находится вовне, что он здесь чужой.

А.Г. Ты имеешь в виду общественные связи и отношения или структуру французской культуры, ее дискурсивные механизмы, частным случаем которых является система социальных ролей?

А.Н. Да, конечно, собственно социальные позиции здесь вторичны. У меня в Париже много приятелей и интеллектуальных сообщников, но я убежден, например, что дружба в том виде, в каком мы ее понимаем, там отсутствует…

А.Г. Поэтому твой бывший шеф так много пишет о политике дружбы…

А.Н. Ага, о политике того, чего нет. О политике ничто. Ты можешь замечательно провести с кем-нибудь несколько часов в кафе, выпить вина, обсудить все на свете и затем месяцами с ним не созваниваться, это считается нормальным. Там нет необходимости в постоянном человеческом общении, в «базаре». Я не говорю, что это плохо, я далек от каких-либо моральных или этических оценок, всего лишь констатирую факт, данность. Французы так живут, для них это естественно, между ними выстраиваются точно такие же отношения, в том числе в семье. Во Франции ведь сейчас национальная катастрофа, институт семьи разрушен, неимоверное количество разводов, масса самоубийств. Проблема в том, что нет глубокой внутренней потребности людей друг в друге, ее нет ни у мужчины с женщиной, ни тем более у приятелей, эта потребность ликвидирована. В Париже стены чуть ли не каждого дома оклеены объявлениями, приглашающими на прием к психоаналитику, и к нему приходят даже не за врачебной помощью, а с тем, чтобы тебя выслушали, поговорили с тобой – ну и взяли за это деньги. Такая форма психологической проституции. Уверен, впрочем, что психоаналитик находится в той же ситуации и ходит к другому психоаналитику. Не берусь судить о причинах, но подорваны многие базовые институты, на которых зиждется то, что мы называем обществом, и особенно уже названный мной институт семьи. Дружба, я вынужден повториться, тоже исчезла, она превратилась в набор жестов хорошего тона, хотя, если ты обратишься за помощью, тебе могут помочь, и не исключено даже, что искренне. Но сама эта искренность будет носить характер эстетического жеста, она не продиктована желанием тебя поддержать, желанием, вызванным симпатией.

А.Г. Французская семья, какой она изображена во французской художественной литературе последних двух столетий, вообще производит довольно тяжелое, даже гнетущее впечатление – «клубок змей». Я, однако, вот что хотел спросить: не кажется ли тебе, что лощеная герметичность и чувственная бесчеловечность, заставляющие вспомнить об иезуитской духовной муштре, присущи и французскому литературному тексту, порождению жизни и культуры французов?

А.Н. Без сомнения, он ничуть не обманывает. Но иезуиты здесь, строго говоря, ни при чем. Они, возможно, были наиболее человечными. Я, кстати, думаю, что во Франции литературный текст стоит очень близко к жизни, между ним и реальностью минимум зазоров. Все мы больше или меньше воспитывались в чтении классических французских повествований, и только сейчас, пожив в Париже и обзаведясь, как сказал бы философ, внутренним опытом, я вижу, насколько неверным было первое чтение. Мы обращали внимание на красоту, опять же на элегантность, порой на искренность и теплоту, но это иная красота, иная искренность, чем та, к которой мы привыкли. Множество французских литературных произведений описывают отношения между мужем и женой, а отношения их – я вновь возвращаюсь к действительности – по крайней мере чужому глазу представляют перверсивными. Они ознаменованы борьбой за территорию, за право властвовать, целью ее становится порабощение противника, тут решается, кто будет рабом и кто господином, прямо-таки гегелевская схема, из «Феноменологии духа». Французы с положением вещей смирились, и хотя они от него страдают, никто не предпринимает попыток что-либо изменить, поскольку тогда пришлось бы менять решительно все, весь строй бытия, а на это ни у кого нет сил.

А.Г. Тем не менее ты живешь в умственном центре мира и, похоже, собираешься жить в нем и дальше, несмотря на перечисленные тобой прискорбные черты. Этот город, вероятно, затягивает?

А.Н. О, да. К тому же, коль скоро не в моей власти что-нибудь поменять – я чужак, аутсайдер, иностранец в Париже, правильной стратегией будет воспринять ситуацию под знаком того интеллектуального опыта, каким он тебя наделяет и который может очень дорого тебе обойтись. Индифферентное созерцание ведь невозможно, да и неинтересно. И почему бы не увидеть в парижских сложностях, в процветающих там чрезмерно запутанных формах увлекательный биографический эксперимент? Ты сам, кооперируясь с обстоятельствами, ставишь его над собой, и, кто знает, не окажется ли он полезным, даже необходимым. Вдобавок время отчужденного философствования прошло. Постмодернизм заслуживает суровой критики, но после него уже нельзя отстаивать фундаментальное различение текста и тела, нахождение на нейтральной полосе между своей мыслью и своим человеческим бытием. Эта нерасторжимость способна побудить к новой философской активности, к достижению новых результатов, и пусть никому не ведомо, какими они окажутся, ради будущего эксперимент стоит продолжить.

А.Г. Один характерный штрих выделяет тебя из бесконечного ряда молодых людей, пытающихся завоевать Париж. Ты, мало сказать еврей, ты, что еще хуже, израильский гражданин, французские же интеллектуалы к этой породе благоволят не слишком. Мишель Фуко, едва ль не в единственном числе занимавший произраильскую позицию, под конец жизни именно из-за ближневосточной политики разругался с носителем общего мнения Жилем Делёзом. Чувствуешь ли ты на себе специфические идейно-эмоциональные излучения?

А.Н. Честно говоря, нет. Открытого бытового антисемитизма в парижской интеллектуальной среде я не встречал. Конечно, немало людей может не любить евреев, или они настроены пропалестински и не делают секрета из своей неприязни к Израилю, но это не становится реальной помехой на пути твоего самоосуществления в их обществе. Что касается Фуко и Делёза, то надо иметь в виду следующее. Делёз, разумеется, не был бытовым антисемитом – масса еврейских знакомых, с тем же Жеддида он поддерживал дружеские связи. Расхождения подобных людей определяются не их юдофобией или юдофильством, анти– или произраилизмом. За всем этим у этих людей стоит их собственная интеллектуальная стратегия, и если кто-то позволяет себе антиеврейские, антиизраильские или, наоборот, антиарабские высказывания, заявления, действия, то их нужно рассматривать как некий ход в игре – в игре, которая ими очень хорошо продумывается и с политической, и с философской точки зрения. Искать в их словах всамделишную ненависть к евреям, Израилю, сионизму было бы неверно. Они, повторяю, стратеги и игроки, отлично просчитывающие свои ходы. Например, Жан-Люк Марион – верующий католик и советник одного высокопоставленного парижского католического иерарха – открыт для разговора с представителями любой культуры, открыт искренне, сердцем. И таких, как Марион, в той же Сорбонне много. Я не назову там никого, кто был бы маркирован своими антиеврейскими настроениями. В этом плане причин для волнения нет.

12.11.1999

Против течения

С Ириной Гольдштейн

Ирина Гольдштейн. Аркадий, вы были свидетелем невероятной славы Жака Деррида, а потом и его заката, и, в том числе, присутствовали на его похоронах, на которых, насколько я знаю, столпотворения не было. Судя по всему, в последние годы слава человека-мифа померкла?

Аркадий Недель. Sic transit gloria mundi. Теперь это имя вызывает, скорее, недоумение. Деррида стал безразличен очень многим, и на похоронах было человек сорок, не больше; по сравнению с похоронами Сартра – ничто, гомеопатические похороны. Впрочем, я бы не назвал все это трагедией, поскольку карьера Деррида была чудесной, его книги переводились на множество языков, они вызывали споры и т. д., – ну а умер он, как смог. Если бы он скончался, скажем, в 1988 году в Америке, то на похоронах было бы не сорок человек, а четыре тысячи. Впрочем, какое это имеет значение.

По всей видимости, сказалась усталость от такого рода философии. К тому же во Франции к Деррида всегда относились настороженно, в академической среде он не был культовой фигурой, как в Америке, причем не на философских, а на литературных факультетах университетов, которые и создали эту фигуру, как и деконструкцию в целом. Академическая французская среда не восприняла эту доктрину в качестве «строгой, картезианской науки». А Франция, что ни говори, – это Декарт. И там существует жесткая традиция со своим «мейнстримом», а в нем – определенные правила игры. Деррида играл не по правилам, в том числе потому, что был слишком раскручен американцами, и его популярность оказалась чрезмерно велика.

Конечно, тот же Умберто Эко, специалист по средневековой философии, гораздо более популярен, но он – писатель и известен как писатель. «Имя розы» прочитали все, тогда как профессиональные тексты Эко читают специалисты и студенты. Деррида, точнее «Derrida», занял промежуточное положение между писателем Умберто Эко и академическим университетским философом. При этом, как я уже сказал, в тех же Соединенных Штатах его приняли и ввели в интеллектуальную жизнь именно литературные факультеты. Парадокс в том, что идеи деконструкции не так уж легки для понимания (необходимо, помимо прочего, иметь представление о Гуссерле, с которого деконструкция началась), но именно они, или «Derrida for Dummies», стали философской попсой. Причина этому – не деконструкция сама по себе, а удивительная тяга американского сознания к профанному, вернее – к профанированию. Считалось, что в СССР народ решал все, – это была ложь. Если народ что-то и решает (пока), то это в Америке. Вы скажете: демократия. Безусловно, но демократия – не лучший спутник философского мышления. Назовите мне хотя бы одного демократа, который был бы еще и философом, или наоборот.

И.Г. Судя по всему, ваш переход к литературе связан с тем, что вы разочарованы нынешним статусом философии?

А.Н. Статусом – конечно, философией – никогда! Ныне статус философии не таков, каким бы хотелось его видеть, и я считаю, что следует делать все возможное, дабы он поменялся. Но делать это надо только средствами самой философии, не прибегая к средствам около-философским, медийным и т. д. Разумеется, я не вижу ничего криминального в том, чтобы к ним обращаться, но тогда не следует все это называть философией. Не надо проституцию называть любовью, это две разные вещи.

Что касается моих литературных занятий, то это – другой опыт. У философии, как у любого вида деятельности, есть свои границы, и если вы находитесь внутри, то необходимо эти границы знать и понимать, что имеются вещи, которые философии недоступны. Их надо отдать литературе. Когда в 60–70-е произошло смешение философии с литературой, это воспринималось как революция, хотя, конечно, никакой революции не было. Революции не может быть, когда за дело берутся дилетанты, а то, что сейчас принято называть «постмодернизмом» – это дилетантизм по своей сути. Этих людей не интересовала истина, у них не было стремления узнать. Их круг был слишком широк, а круг их интересов слишком узок. Они действовали приблизительно так, как сейчас действуют модельеры высокой моды, которые ее придумывают и показывают в первую очередь друг для друга. Наверное, так работает мир Армани и Готье, но не философия. Постмодернизм состоял из «les amis» – друзей. Вы можете себе представить Аристотеля, Августина, Ницше, Шанкару или, не знаю, Тетенса, Гуссерля, Щербатского, Ибн Рушда, пишущих, чтобы понравиться друзьям?

Но дело даже не в этой милой дружбе, а в отсутствии драйва (за редким исключением, как в случае Фуко) узнать новое. «Друзья», к примеру, понятия не имели об индийской мысли, без знания которой мыслить философски невозможно. Разговоры о том, что существуют непреодолимые границы на концептуальном уровне (мы их не поймем, а они – нас), на мой взгляд, лишены всякого смысла. Это разговоры провинциалов. Даже купцы преодолевали географические границы еще в Средневековье.

Возвращаясь к вопросу о разделении дисциплин: мое вам безусловное «да», что, впрочем, не означает, что один человек не может заниматься философией и литературой. Сартр, который, на мой взгляд, лучше в своем писательском качестве, две эти вещи, несомненно, разделял.

Что касается моего романа, то он – о XX веке, если хотите, это роман-ответ «Доктору Живаго». В центре – фигура Ежова, это мой личный эстетический выбор. Полтора метра, палач, метафора зла – скажут многие и не скажут ничего. Ежов не зло, а только его знак. Это другое. Парадокс зла заключается в том, что его можно только означить, онтологически это пустота. Оно не дано, а дается исключительно знаком. Говоря в аристотелевских терминах, у зла нет сущего, а есть только присутствие. Власть у того, кто сумел раньше других означить зло. Это творение ex nihilo в чистом виде. Создавая зло, приводя его к присутствию, человек наделяет себя божественной функцией, как ни в каком другом виде деятельности. Говоря это, я, разумеется, не стремлюсь перечеркнуть тысячелетние попытки теологии доказать, что Бог не ответствен за зло мира, речь идет не более, чем о состоянии человеческого сознания. Ежов – это знак. Вопрос в том, кто его отправитель?

И.Г. Что это – нырок в садистические пропасти времени?

А.Н. Меня интересует столкновение тотальных систем, которые, конечно, не ограничиваются коммунизмом и нацизмом. Две последние системы выплыли наружу в XX веке, будучи запущены из глубин истории, где-то около тридцати столетий назад. Столкновения никогда бы не случилось, если бы системы не имели друг с другом много общего, – ведь ссорятся всегда близкие, те, кому есть, что делить. Рождение иудейской истории и, скажем, индуистской мифологии произошло по сходным причинам (я огрубляю): человек стал выходить из-под контроля богов и с этим нужно было что-то делать. Когда чилийский дипломат в отставке Мигель Серано, придумавший эзотерический нацизм, проклинает иудео-христианство, обвиняя его в растлении арийского человека, благородного «гиперборея» в его терминологии, то он глубоко ошибается. Когда он же предрекает «время возмездия», реставрации архаического, единственно правильного, по его мнению, порядка, где якобы благородный арийский стиль правит миром, он нам рассказывает либретто оперы à la Рихард Вагнер. Поймите, у истории есть один общий исток, от которого она неизменно удаляется, пытаясь при этом сохранить с ним связь всеми возможными способами. В этом корень конфликта исторического человека с собственным существованием. Этот разрыв с истоком когда-нибудь произойдет, и мы, вернее «мы-другие», окажемся перед необходимостью нового творения; этим «нам-другим» будет не обойтись без помощи Всевышнего, а «им-другим» без Шивы, как бы их потом ни назвали.

И.Г. Неизбежный вопрос об антисемитизме в парижской интеллектуальной среде, а также об антиизраилизме. Вы считаете, что речь идет исключительно об интеллектуальной стратегии, или же это не так?

А.Н. Разговоры об антисемитизме в интеллектуальной среде кажутся мне большим преувеличением (мне уже приходилось об этом говорить). Я не думаю, что все это реально существует. Точнее, это существует лишь как элемент реальности. Французы любят весь мир по телевизору и никого – в очереди за багетом. Некогда имперское сознание стало, увы, телевизионным. Что же касается антиизраилизма, то речь идет о политических играх – когда у вас имеется определенная карта, вы разыгрываете какую-то партию, и это совершенно нормально. Израиль, действительно, принято критиковать, принято относиться к нему как к агрессору и т. д., но все это связано с чисто политическими причинами, я бы не стал говорить о расовой или этнической подоплеке этой критики.

В конце концов, Бернар Анри-Леви – еврей, так же, как Андре Глюксман и некоторые другие люди, занимающие высокие посты. Сорок лет назад эти ребята играли в революцию, а нынче стали, с одной стороны, функционерами, а с другой – героями глянцевых журналов. Бездарный финал. Они не Че Гевары, но у них все же были идеи, которые они охотно обменяли на удобство, комфорт и хорошие зарплаты. Другой пример: Саида Кутба казнил Насер, «Исламские братья» были вынуждены разбрестись по миру, но остались верны своим принципам. Пусть они ненавидели всех, кроме Аллаха и его пророка, но эта ненависть была в тысячу раз искренней, чем вся революционная клоунада мая 68-го. Альтюссер был прав, когда рассмеялся, узнав о беспорядках на улице Ульм.

И.Г. Скажите, Париж остается одним из умственных центров мира, или же сегодня это не так?

А.Н. Париж вряд ли можно назвать умственным центром в том смысле, в каком его считали таковым сто или даже сорок лет назад. Но дело, вероятно, не в Париже. Сомнительно, что сейчас вообще существуют интеллектуальные центры.

Наше время напоминает эллинистическую эпоху: это время перемещений огромных масс, образования союзов, цехов, клубов по интересам и т. д. Объединяются специалисты по теории струн, или специалисты по Большому взрыву, или по Шекспиру. Но речь идет о центрах профессиональных, а не интеллектуальных, что далеко не одно и то же. Собственно, именно этим наше время отличается от эпохи эллинизма. Понимаете, в распоряжении Филона Александрийского была мировая культура, он мыслил не цеховыми и не клубными категориями и не ориентировался на друзей, а оперировал всей историей. Он придал трансцендентному качество философского концепта, дополнив им логическую картину мира, оставленную Аристотелем. Филон был интеллектуалом, и интеллектуалом был Сартр – при всем своем доморощенном социализме. Теперь интеллектуалами называют телеведущих и газетных аналитиков, сообщающих вам о колебаниях доллара на бирже или о зловредном Кремле и героическом Тбилиси (можно и наоборот). Вкратце – интеллектуализм не может ограничиваться цеховым интересом, он должен замахиваться на целое, на весь мир, на все время.

Обычно умственные центры возникали там, где был определенный человек, учитель, который не просто был носителем знания, но еще отличался пассионарностью и хотел давать, хотел инвестировать в будущее. Так вот, учителей почти не осталось. Профессор философии в Париже, Москве или в Лондоне не хочет быть учителем и им не становится. Он сам обретается посреди некоего полувиртуального, полуреального потока «элементарных частиц», которыми занимается система образования (говоря об «элементарных частицах», я имею в виду анкеты, конкурсы, гранты, зарплаты, зависть и главное – животный страх перед мыслью). Системе плевать, умеете вы думать или нет, – она заполняет вами свои пустые клетки.

Скажу вам больше: французская педагогическая система (как, впрочем, и многие другие) имеет одну особенность – она построена на унижении. Это знает каждый, кто через нее прошел. Вам говорят, что вы – ничтожество, и все ваши силы уходят на то, чтобы доказать обратное. Удается это немногим. Остальные принимают сие положение как факт и живут с ним до конца дней, причем парадокс в том, что жить легче именно с мыслью о своей несостоятельности. В вас воспитывают сознание Жюстины (де Сада), чье предназначение – ублажать своего господина. На мой взгляд, эта модель преступна, и нынешнюю эпоху трудно назвать иначе как дегенерированной, – хотя, конечно, я не могу при всем желании противопоставить ей некий золотой век, который никогда и не существовал.

Интеллектуалы, – а они есть и сегодня, – потеряли какое бы то ни было социальное значение, они больше никому не нужны. Их место заняли глянцевые пророки. Они расскажут вам, за кого проголосовать, какой купить пиджак и где пообедать. С кем? Вы это поймете сами. Вас учат современной политике, то есть – недуманию.

Сталин бы сказал, что мы сегодня переживаем полную, но неокончательную победу политики над культурой – такого никогда еще не было. Это означает потерю креативности, а креативность – качество интеллектуала, это то, благодаря чему была создана европейская и мировая цивилизация. Вместо этого ныне предлагается комфорт. На самом деле, речь идет о своеобразной форме ростовщичества – вам дают определенные удобства, за которые вы расплачиваетесь отказом от креативности. Такова общеевропейская ситуация. Тем не менее, Франция остается, пожалуй, самой «философской» страной. Здесь еще есть место для интриги, необходимой для философского ума, хотя в плане свободы дискуссий в Италии ситуация получше. Прибавьте к этим двум странам Россию, где философия снова вступила в нежный возраст, и ставьте точку – больше для нее мест нет.

Я верю, что это пройдет, смерть еще не наступила и выход есть, но те же самые интеллектуалы должны приложить усилия, а может, и сверхусилия, чтобы этот выход найти. Главное – не подчиняться, хотя подчиняться очень удобно. Подчиниться – значит стать современным политическим человеком, этой самой Жюстиной де Сада со всеми ее добродетелями. Кстати, сейчас, что интересно, политика стремится делать то, чем обычно занимается религия – спасать вас, при этом обходясь без небес или нирваны, поскольку спасает она вас на земле hic et nunc. Спасение предлагается не в качестве финала жизненных страданий, а как изначальное условие вашего здесь выживания. Это принципиально. Нынешняя политическая Жюстина стремится вас спасти за счет того, чтобы стать вашей госпожой и чтобы вы это с удовольствием признали.

10.03.2011

Оптимальный социум

С Ириной Врубель-Голубкиной

In tlaltícpac can mach ti itlatiuh?[8]

Ирина Врубель-Голубкина. В Вашем последнем тексте-манифесте, вышедшем в «Зеркале», Вы резко критикуете современную философию, государство, демократию. С момента публикации прошло полтора года. У Вас есть что-то добавить?

Аркадий Недель. Если быть совсем точным, я критиковал не демократию, а ее отсутствие, не философию, а ее эрзац. Что касается государства, то лучше Маркса его никто не подвергал критике, впрочем, это не означает, что с тех пор ничего не изменилось и нам остается только молчать. Государства (разумеется, не все) сегодня стали значительно сильнее, чем в XIX-ом веке, однако не за счет каких-то своих внутренних свойств, а по причине слияния с банками или, если угодно, с Банком как современным принципом планетарного управления. Банк сегодня, как и во многом само государство, – это виртуальный субъект, напоминающий загробный мир Средневековья. Обыкновенные люди, скажем, в XII-ом веке знали о загробном мире не больше, чем мы знаем о международных банковских операциях, после которых какая-нибудь страна может стать нищей за один день. Примеры известны. Мы понимаем, что зависим от этого, как средневековый человек понимал свою зависимость от загробного мира. Иными словами, мы зависим от того, чего нет, что придумано определенными игроками, играющими с нашей доверчивостью. То же касается и государств. Возьмите любое имперское государство наших дней, оно в принципе ничем не ограничено и может делать что ему заблагорассудится. Может через международные финансовые институты давить на государства Третьего мира, получающие кредиты, с целью снижения или уничтожения торговых барьеров, приватизации или денационализации предприятий, и, таким образом, помогать транснациональным корпорациям, американским или европейским, присваивать местную экономику, одновременно увеличивая безработицу в своих странах (об этом написал Джим Перкинс в своих книгах). Во Франции это происходит каждый день. Локальную элиту («гибридную идентичность», в терминах «Империи») имперские государства готовят как бармен коктейль – из давно известных ингредиентов, соблюдая пропорции. Кому коктейль не по вкусу, объявляют врагом глобализации, фашистом и т. п.

Вы скажете: а как же свободный рынок? Это не более, чем метафора: в деловых отношениях с неоколониальными режимами США часто не соблюдают принцип взаимности (напр., от Бразилии требуют либерализации СМИ, ограничивая ее экспорт стали и т. п.). Различные надгосударственные соглашения не дают странам-экспортерам свободно входить на американские рынки. Сегодня в мире существуют корпорационные договоры: Всемирная торговая организация (ВТО), Конференция Лома и т. п. Эти-то виртуальные субъекты и контролируют потоки больших и сверх-больших капиталов, они сами превращаются в государство, вернее – они используют его в качестве транзитного средства. Есть такой червь, который называется Leucochloridium paradoxum, длина его всего 2 мм. Он предпочитает жить в кишечнике воробьиных птиц. Самое интересное, как он туда попадает. Через птичий помет он сначала проникает в тело улитки, где превращается из мирацидия (личинки) в спороцисту – следующая ступень развития трематод (вид таких червей); затем у спороцисты образуются выросты, распространяющиеся по телу улитки. Когда один из них попадает в щупальце улитки, его диаметр увеличивается и становится ярко-зеленым. На этом выросте появляются тёмные круги, которые начинают двигаться, имитируя ползущую гусеницу. Птица принимает «гусеницу» за настоящую и съедает ее.[9] Вот вам пример настоящей биополитики.

И.В-Г. После Первой мировой войны Европа выживала при помощи литературы и искусства. А что сегодня? Какие, на Ваш взгляд, интеллектуальные опоры у нынешнего общества?

А.Н. Боюсь, что соломенные. Но это ничего не значит, они могут быть (и я убежден) будут созданы. Без этого мы не выживем. В 90-х с этим было лучше. Тогда, среди прочего, пытались осмыслить конец Большой идеологии, коммунизма, причем с обеих сторон. Кто-то праздновал политическую победу, кто-то моральную, кто-то горевал, но в целом сохранялась еще атмосфера поиска. Появлялись новые имена, как тот же Славой Жижек. Общий интеллектуальный спад начался в ранние 2000-е и продолжается по сей день.

Судите сами: в 2000-ом интеллектуальным бестселлером становится книга М. Харта и А. Негри «Империя», по сути пропагандистский памфлет неолиберализма, по форме – растянутый почти на пятьсот страниц пересказ современных идеологем. Империя, утверждают авторы, совсем не то же самое, что империализм, который был расширением суверенитета европейских государств, всегда стремившихся освободиться от своих территориальных границ. Что верно, поскольку это стремление и привело к образованию колоний, идея которых нравилась еще Томасу Мору. Во второй части своей «Утопии» (1516), словно переняв стиль публицистики Горького, Мор писал, что если туземные жители не захотят сдаться добровольно, то к ним следует применить силу.

Нынешняя Империя – это сетевое, глобальное образование, управляющее миром, или «Империя по приглашению», как сказал Геир Люндештад еще в середине 1980-х.

Нам говорят, точнее – лгут: у такой Империи, в отличие от старого Левиафана, нет центра. Каждый может считать себя центром и/ или периферией, каждый может передвигаться по Империи в любом направлении – некий социум равных. В свое время на Негри оказала влияние книга Ж. Делеза и Ф. Гваттари «Капитализм и шизофрения» (1972/1980), особенно ее вторая часть, где авторы развивают понятие «ризомы». Эта ризомная Империя переросла любые страны, континенты и части света, у нее есть беспрецедентная покупная сила, короче, она то, что заменило собой любую коммунистическую утопию.

Не нужно иметь философское образование, чтобы понять несостоятельность этой спекулятивной постройки. Возьмите МВФ или Мировой банк. Первый с помощью кредитов держит на поводке экономику многих развивающихся стран, они его должники на десятки лет. Он определяет, вернее – заказывает не только экономический, но и политический режим своих кредиторов (Джозеф Штиглиц проанализировал механизм такого закабаления). Если МВФ включен в Империю, то он, как вы догадываетесь, никак не находится на периферии. Кланы, определяющие политику на Ближнем Востоке, то есть распределяющие нефтяные ресурсы, или начальники Газпрома также далеки от равенства с остальными жителями Империи. Харт и Негри нас уверяют, повторяя фантазии Раймона Арона, что политика отдельно взятой страны устаревшее понятие, ушедшее с ХХ-ым веком, и выход только в «имперском мире» (Арон). Поспешный вывод, если учитывать, что сегодня страны по-новому вырисовываются геополитически, я имею в виду всеобщее перераспределение богатств и ресурсов. Нефтяных и газовых запасов планеты, по оценке «Статистического обзора мировой энергетики», хватит еще лет на 30–40. Сегодня из земли извлекается в среднем 30 % нефти, что касается газа, то его запасы на планете составляют чуть более 200 трлн. кубометров. Угля пока еще много. Контроль над этими ресурсами, борьба за такие страны, как Венесуэла (из-за ее нефти), станет в близкой перспективе главным политическим фактором и причиной будущих войн. Идеологические – или псевдо-религиозные, как хотите – войны ХХ века сменяются ресурсными войнами. Ирак 2003-го – одна из первых таких войн в наше время. При этом они будут вестись не только при помощи самолетов и танков, но и при помощи того, что я называю метакапиталом.

И.В-Г. Расшифруйте.

А.Н. Метакапитал – это инструмент сознания, а не самой экономики. Если вкратце, это способ заставить людей поверить в то, что у них (и у их стран) нет денег. Если вы такая страна, у которой «нет» денег, вы берете кредит у банка. Давая вам кредит, банк одновременно продает вам веру в свое всемогущество, он вас спасает, становясь в ваших глазах новым Христом. В сотериологическом плане банк сегодня далеко впереди Ватикана, не говоря уже о том, что последний отнюдь не чужд банковским методам управления. Метакапитал – не просто символическая система (как сами деньги, ценные бумаги, авторитет и т. п.), не банальный обман гражданского общества, – это метод оптимизации социума.

И.В-Г. Что имеется в виду?

А.Н. Оптимальный социум – это не совсем то сообщество людей, со всеми его достоинствами и недостатками, в котором мы живем сегодня. Мы сейчас – в очередной раз – стоим перед выбором способа, как сохранить наш вид, и мы до сих пор не знаем, как это сделать наилучшим образом.

Если посмотреть на то, что случилось в ХХ-ом веке не с исторической, а с антропологической точки зрения, то есть на значительно увеличенном масштабе, мы увидим, что недавние классовые и расовые войны являются дальними, но прямыми наследницами конфликтов эпохи среднего палеолита, когда Homo erectus, обитавший в Африке и Европе, сталкивался с неандертальцем, который, как считают ряд специалистов, возник примерно 200–300 тыс. лет назад и уже с современным объемом головного мозга, то есть был не глупее эректуса. Наши предки оказались воинственнее неандертальцев, о чем говорят развернутые к спине правые плечевые кости – знак использования метательных орудий. Возможно, они чаще использовали термообработку пищи, что, как считает Ричард Рэнгман, могло дать толчок к развитию интеллекта. В науке не утихают споры о причине исчезновения неандертальцев, одна из гипотез – они проиграли в военном, эволюционном отношении. Проще говоря, их социум оказался недостаточно оптимальным в условиях экстенсивного развития цивилизации и борьбы за ресурсы.

Сегодня у нас нет когерентной концепции мира, если, разумеется, не считать таковой политическую беллетристику типа «Империи» или бессмысленные разговоры о глобализации, конце мира и проч. Но вся беда в том, что таковую требует сам метакапитал. Если он сумеет окончательно убедить нас в том, что никаких ресурсов у нас больше нет и бороться не за что, метакапитал произведет тем самым свою концепцию мира – это необходимо для того, чтобы социум перестал искать способы самопреодоления, – то мы, в лучшем случае, рискуем надолго попасть в мягкий тоталитаризм, описанный Токвилем, а в худшем – уйти на покой с неандертальцами.

И.В-Г. То есть Вы считаете, что сейчас мы снова на пути к такой оптимизации?

А.Н. Да. Другой вопрос, сколько нам понадобится для этого времени.

И.В-Г. И если такая оптимизация действительно будет происходить, то какими путями? Будет ли Интернет играть все большую роль?

А.Н. Она уже происходит. Пути определяются и корректируются в процессе. Априорных установок в таком деле не бывает. Общество в современном виде – это только один из возможных путей организации интеллектуальных практик, к которым в конечном счете все и сводится. Нынешнее состояние общества таково, что этим практикам в нем отводится все меньше и меньше места. Политические системы работают на то, чтобы поддерживать такую ситуацию, а современные элиты не делают ничего, чтобы ее изменить. Их давно купили как базарных кур, из которых готовят невкусный бульон.

Вы задумывались над тем, что больше всего боятся власть имущие в любой стране, будь это США, Россия или Франция? Отнюдь не социальных протестов, часто принимающих форму мирных демонстраций, на которые властям всегда было плевать, не поголовную неявку на выборы и даже не экономические кризисы. Больше всего они боятся изменения сознания, точнее было бы сказать его расширения. Именно за это и отвечает идеология, смысл которой в том, чтобы говорить вам, как многого вы уже достигли и достигнете еще, если будете послушными. Но что значит быть послушным? Не думать о том, является ли наш способ, которым мы осознаем реальность, единственно возможным, и о том, является ли сама эта реальность единственной. Да, все читали про темную материю и дополнительные измерения, существуюшие где-то в отдаленном космосе или на квантовом уровне. Но эти вещи слишком отдалены от нас физически, они кажутся слишком недоступными и малопонятными, чтобы мы переживали из-за невозможности туда попасть. И мы редко задумываемся о том, что на самом деле любая недоступность вполне преодолима, если обратиться к нашему сознанию.

И.В-Г. А поконкретнее…

А.Н. Ну, вот Вам пример из личного опыта. Я способен читать приблизительно на 30 языках и писать с большим или меньшим успехом на десятке. При этом я не считаю, что наделен какими-то феноменальными языковыми способностями. Такие люди были, например, кардинал Джузеппе Меццофанти, лингвисты Грачья Ачарян или Сергей Старостин. Мои языки – результат систематической работы, и я уверен, что на такое способны многие. Но не только работы. Всякий раз, принимаясь за новый язык, я представляю, что он уже во мне существует, и все, что нужно сделать – это его реактивировать. Скажем, когда вы влюбляетесь, объект вашего желания реактивирует заложенное в вас эротическое чувство. Что-то в этом роде. А дальше все зависит от того, насколько вы действительно хотите овладеть этим объектом, то есть насколько ваше чувство сильно. Используя слово «чувство», я имею в виду только сознание. Можете обвинить меня в идеализме (смеется).

И в такого рода реактивации вся соль. Проще говоря, наше сознание всегда рвется наружу, оно всегда стремится за свои пределы, вернее не свои, а социальные, идеологические и т. п. К слову сказать, литература, искусство, кино – это те области, куда сознание вырывается из заданных рамок. Существуют другие способы побега или реактивации: йога, различного рода медитации или психоделические практики, особенно популярные в шестидесятые годы прошлого века. Возьмите, к примеру, диметилтриптамин (ДМТ), или, как его назвал американский психиатр Рик Страссман, «молекула духа». ДМТ – это алкалоид, сильнодействующее психоактивное вещество, один из принципиальных нейромедиаторов головного мозга млекопитающих. Согласно исследованиям, проведенным в середине 90-х Страссманом и его коллегами, ДМТ содержится в эпифизе, так называемом шишковидном теле, расположненном в самом центре нашего мозга (этой штукой интересовался, среди прочих, Декарт, сделав предположение, что именно в ней и заключена душа). ДМТ обладает способностью вызывать очень сильные энтеогенные переживания, в ходе которых фундаментально изменяется восприятие времени и пространства, человеческого «я», как и представление о реальном как таковом. Вообще говоря, энтеогены (от греч. ἔνθεος и γενέσθαι, «превращение в божественное»), то есть растительные культуры, содержащие психоактивные вещества, как мне кажется, перспективная тема для исследований. Пионерами в этом были такие антропологи, как Карл Рак, Теренс Маккена и другие, писавшие о роли галлюциногенных растений в самых разных религиозных культах и шаманистских практиках.

Акцентирую на этом внимание: ДМТ реактивирует то, что уже есть в нас самих. Скажем так: он добавляет угля в топку. Интересно тут еще следующее: ДМТ-переживания сходны с сильнейшими религиозными переживаниями и видениями, множество раз описанными в литературе, как на Западе, так и на Востоке. Израильский психолог Бени Шанон предположил, что ветхозаветный Моисей, видевший горящий куст, мог использовать нечто похожее на диметилтриптамин. Как знать… Древнеиндийские риши, потреблявшие сому, которую, если правы ботаники Этчисон и Казильбаш, готовили из эфедры (по Уоссону ее готовили из красного мухомора) для общения с богами совершенно не стеснялись этого, напротив, они обожествляли свой напиток; Соме посвящена IX мандала Ригведы. Кстати, эфедра, под названием «кузьмичова трава», имела широкое медицинское применение в конце XIX века на юге России. Коренные жители бассейна Амазонки употребляют аяуаску (кечуа: ayawaska – «лиана мертвых») – мощный галлюциноген, взрывающий сознание изнутри. Он оказывает удивительное действие, как бы подключая индивидуальное сознание к общей сети. Старцы Амазонки потребляют аяуаску коллективно.

Впрочем, мы отвлеклись от темы. Возвращаюсь к своему вопросу: чего боятся власть имущие? Выхода сознания за пределы официальной реальности, сознания, которое не боится встретиться с чем-то большим, чем оно само, с иными формами жизни, возможно, со смертью в конце концов.

Что касается интернета (он прозвучал в Вашем вопросе): интернет, на мой взгляд, не только квази-бесконечная база данных, библиотека, архив и т. п., его также не следует сводить только к новому, очень скоростному, а значит максимально эффективному, способу коммуникации. С интернетом у нас появилось четвертое измерение, причем не столько физическое, сколько психофизическое. На Земле живут сотни миллионов людей, включая, наверное, и нас с Вами, с гипертекстовым мышлением, когда точка (слово, знак, картинка…) в (сибер)пространстве воспринимается как переход к другой такой же точке, и так до бесконечности. Существуют космологические гипотезы, согласно которым Вселенная построена именно таким образом, но проверить это пока невозможно.

И.В-Г. Выше Вы упомянули Жижека. Кажется, что именно он был одним из тех, кто определял интеллектуализм 1990-х. Теперь это влияние закончилось?

А.Н. Жижек был бесспорно интересен двадцать лет назад, когда написал свои лучшие книги, такие как «Уживаясь с негативным», «Метаморфозы наслаждения». В этих произведениях был не только смысл, но и гражданская позиция. И в них было меньше гуттаперчевого коммунизма, который он эксплуатирует сегодня. Дело не в том, что это очень слабо философски, и даже не в том, что его шоу вызывают смех у центральных жителей Империи, а в том, что он создает иллюзию сопротивления, но только иллюзию. Иллюзию равенства мнений центра и периферии, что, понятно, устраивает центр и успокаивает периферию. Понимает ли он сам, какая роль ему отводится – не ясно.

И.В-Г. Тем не менее Жижек отреагировал на суд над Pussy Riot и, на мой взгляд, вполне точно. Вот, например, он говорит: «Была ли акция Pussy Riot циничной? Есть две разновидности цинизма: горький цинизм угнетенных, разоблачающих лицемерие властей предержащих, и цинизм самих угнетателей, открыто нарушающих свои же собственные принципы. Цинизм Pussy Riot – первого типа, тогда как цинизм властей предержащих – почему бы не назвать их авторитарную брутальность Prick Riot? – принадлежит куда более зловещему второму типу».

А.Н. Нет, то, что написал Жижек – фантазии человека, плохо понимающего ситуацию в России. В деле Pussy Riot задействовны более сложные механизмы, возможно именно российские механизмы. Я не стану их описывать, это потребует отдельного долгого разговора. Скажу только, что некоторые мои друзья считают, что это месть Путина, я с этим категорически не согласен. Они зашли на территорию, которая по большому счету слишком открытая, чтобы не сказать ничейная, а на таких территориях революции не делаются.

И.В-Г. Каков интеллектуальный климат сейчас во Франции?

А.Н. В целом его можно определить двумя словами: интеллектуальный надзор, очень похожий на тот, что был при высоком брежневизме, когда за инокомыслие не расстреливали, но старались уничтожить социально (снимали с работы, отправляли в психбольницу или в лучшем случае выгоняли за границу). Сегодня во Франции вы можете потерять работу за публичное высказывание против ислама. Подчеркиваю – не оскорбления, а именно высказывания.

При этом все общество трещит по швам. Пусть мне кто-нибудь объяснит, почему в стране «равенства и братства» акушерка, которая часто работает по ночам, зарабатывает две тысячи евро, из которых четверть отдает налогам, а функционер ЮНЕСКО, который может появиться на работе три часа в неделю, чтобы выпить кофе и позвонить приятелям, получает семь-восемь тысяч евро и не платит налогов?

В Европе (и не только, возьмите Грецию, Кипр…) кредит доверия к правительствам исчерпан, власти произносят какие-то слова, которым верит все меньшее количество людей. Но, как еще говорили легисты (древнекитайские теоретики государства, да и сам Гунсунь Ян – известный правитель-легист), государство проигрывает, если народ объединяется общей идеей и начинает ощущать себя как единое целое. Как ни стараются европейские правительства разъединить людей потерявшими всякий смысл речами об общем доме, о равенстве и т. п., воспринимающих это серьезно становится все меньше. Люди элементарно устали, устали не в меньшей степени, чем советские люди доперестроечной поры – от постоянной политической лжи, цензуры, от разрыва между болтовней официальной пропаганды и своей каждодневной реальностью.

Тут есть еще один парадокс: эпоха позднего Брежнева помнит целые сообщества ментальных путешественников, если не сказать эмигрантов. Поскольку выезжать из страны было нельзя (или крайне сложно), люди уезжали в древнюю Грецию и Рим, кто-то в Египет к фараонам, кто-то в Индию, Китай, Японию и т. д. Это было спасением от ненавистной идеологии. И в этом нет ничего специфически советского. Человек всегда искал лучший мир и лучшие времена. Сегодня никаких административных преград нет. Вы берете билет и летите, куда хотите. Эта свобода передвижения сняла то ментальное (творческое) напряжение, когда человек, физически живя в советском городе, проживал большую часть жизни в совершенно иных пространствах и временах. И он был в известной степени более свободным, чем нынешний средний европеец.

И.В-Г. А как же демонстрация против легализации гомосексуальных браков? Не проявление ли это политического сознания?

А.Н. Да, это был крик отчаяния, в чем-то похожий на протест восьмерых смельчаков против введения советских войск в Чехословакию. В Париже их было не восемь, а полтора миллиона. Результат тот же.

Дело не только в самих гомосексуальных браках, а в общем протесте против произвола властей. Они делают, что хотят. Им плевать на мнение людей; для них люди давно стали инструментом статистики. На французов надели намордник, и многим это уже начинает не нравиться. Вас могут оштрафовать или уволить с работы, если вы, скажем, по радио выскажетесь против построения очередной мечети. Если вам не нравится «халяльное мясо», вы не можете об этом сказать публично. Вас тут же обвинят в расизме. Уже не говоря о том, что разрешение этого варварства в христианской стране – само по себе преступление.

Мое сравнение с брежневскими временами не случайно, настроение в обществе (у думаюшей его части, разумеется) действительно сходно. Это касается даже президентских выборов, когда, по существу, выбирать не из кого. Правые и левые во Франции схлопнулись на сегодняшний день в политическую черную дыру. Саркози отличается от Олланда любовью к спорту и своей маме, которая сама вырастила его с братьями.

И.В-Г. Что тогда происходит на самом деле? Как государство решает эту проблему кризиса доверия?

А.Н. Классическим способом: создает новый класс рабов, закупая их оптом, где только можно. В крупных городах чуть ли не все неквалифицированные работы (кассира, грузчика, уборщика и т. п.) заняты людьми, которые прибыли в эту страну на заработки (официально, как правило, для воссоединения семьи). Практика, изобретенная в 1973-ем правительством Жискар д’Эстена для вливания рабочей силы во французскую экономику. Сейчас во Франции происходит то, что описывал английский экономист Джозеф Кей в своей книге «Социальное положение народа в Англии и Европе» (1850), к сожалению, сильно подзабытой. Писал он примерно следующее: аристократия в Англии могущественнее, чем в любой другой стране мира. Бедные же более угнетены и обесправлены, они многочисленнее в сравнении с другими классами; они хуже обучены, чем бедные в любой другой европейской стране. В тот же самый период, когда Кей исследовал жизнь бедных, Англия вступала в эпоху либерализма, то есть по сути экономического принуждения бесправных и одновременно укрепления власти сверхимущих групп. Напомню, что в 1855-ом премьером Англии становится лорд Палмерстон – мастер по сдерживанию политических притязаний малоимущих классов. Сегодня эти рабы получают за свой труд в двое-трое меньше, чем должны. Их работодатели знают, что протестовать они не будут (то, что их будут грабить, от них не скрывают с самого начала), поскольку в своих странах даже этих денег им не заработать. Этот возникающий на наших глазах новый эксплуатируемый класс, вместе со старой синекурой, единственная опора современного правительства. Молодежь против них, но это пока слишком вяло выражено политически. В этом же причина пустых разговоров о равенстве. Они должны стать завесой растущего на глазах обеднения европейского среднего класса, который и является революционной силой вместо уже не существующего пролетариата.

И.В-Г. Почему именно средний класс?

А.Н. В Европе он всегда был революционной силой, при этом, что интересно, гарантом государственного режима. Помните, что о нем говорил Еврипид, если не ошибаюсь, в «Умоляющих» (он же, кажется, и ввел в оборот само это понятие) – μεσαία τάξη по-гречески. Он говорил, что в государстве есть три класса: богатые, от которых для полиса нет пользы, поскольку они заняты только собой; бедняки и чернь, которые опасны своим желанием завладеть имуществом богатых, и средний класс, который и есть опора для города. Аристотель разделял это мнение. Еврипид еще уточнял, что средний класс живет по законам и лоялен власти, что верно, но только до определенного момента, пока власть соблюдает его интересы. Кстати, деление на «старый и новый» средний класс, предложенное Энтони Гидденсом, на мой взгляд искусственно, поскольку высоко– и среднеоплачиваемые менеджеры, которых Гидденс относит к «новому среднему классу», не принадлежат ему политически. Задача этих работников – делать деньги, а это уже другое сознание.

Средний класс стремится к стабильности и к сохранению status quo значительно больше, чем остальные. И именно это стремление в другой ситуации может принять форму революционного выступления. Под «другой ситуацией» я как раз и имею в виду то, что происходит сейчас, когда государство расшатывает свою опору на средний класс.

Ленин считал, что французская революция сделана средним классом (мелкой буржуазией, в его терминах), за что он ее и критиковал, восхищаясь и учась ее приемам. Нацистская революция, если ее можно назвать таковой, поскольку Гитлер пришел к власти легальным путем, – феномен среднего класса (рабочие симпатизировали Тельману, пока Гитлер не дал им работу). Маркс, сам принадлежавший этому классу, сделал ставку на пролетариат по иной причине, в его время государство вело себя умнее и не рушило свои собственные опоры. Тут, к слову, интересно вспомнить о голландском астрономе Антоне Паннекуке (1873–1960). Помимо научных занятий, Паннекук принимал участие в создании компартии Нидерландов (КПН) в 1918 году и был членом Амстердамского бюро Коминтерна, в терминах Ленина – «левый уклонист», как он его назвал в «Детской болезни "левизны"» в коммунизме». Паннекук, правда, ответил Ленину брошюрой «Мировая революция и коммунистическая тактика», где точно схватил суть большевистского подлога, когда власть Советов сменилась властью партии. Его оппозиция, принявшая форму анархо-либертарного социализма Фердинанда Домелы Ньювенхюйса (1846–1919, лютеранского пастыря и первого социалиста в нидерландском парламенте)[10], была оппозицией против «официального марксизма», в котором он видел (и вполне справедливо) формы идеологического затвердевания теории, которую он, не в меньшей степени, чем Ленин, воспринимал как руководство к действию. Паннекук еще в 1920-ом году увидел, как большевики создают новый средний класс, считая это предательством, и не понимая того, что это и есть логическое продолжение социальной революции.

И.В-Г. Если уж зашла речь об истории, в России, как, я думаю, во Франции и в Европе, историческая мысль оказывает определенное влияние на общество. В России это стало особенно заметным в период перестройки, когда социальные историки становились поп-фигурами. Как, по-Вашему, с этим обстоят дела?

А.Н. По-разному. В Италии, скажем, нет того жесткого идеологического давления, какое наблюдается во Франции и Германии, где еще сильно чувство проигранной войны. Итальянская историческая школа, К. Гинзбург, Дж. Леви, Э. Гренди или такие исследования, как «Рабочий мир и рабочий миф» М. Грибауди (1987), «Мастера и привилегии» С. Черутти (1992), мне кажется, в лидерах. Италия вообще более свободная страна, чем ее соседи. У итальянцев нет прошлого, за которое нужно перед кем-то каяться, итальянцы не испытывают вину за Муссолини, который воспринимается многими как персонаж комиксов, что отнюдь не скажешь о французах, немцах или русских. Католическая страна без комплекса вины. Поэтому их историки мыслят свободнее.

Возьмем, к примеру, книгу Леви «Нематериальное наследство: Карьера экзорциста в Пьемонте XVII века» (1985). Речь в ней идет о пьемонтской деревне Сантена и священнике Джован Баттиста Кьезе, изгонявшем бесов из одержимых. Но Леви – что и делает его исследование интересным – изучает не только конкретную карьеру этого слуги Господа, а взаимосвязь общего и частного, политической власти, роли государства и индивидуальные взаимодействия «маленьких людей», деревенских жителей. Оказывается, автономия, которой пользовалась Сантена в XVII в., в значительной мере была следствием соперничества из-за власти над нею нескольких сил: государства, близлежащего городка Кьери и архиепископа. Земельные операции, производимые в то время, почти всегда зависили от личных отношений. Таковы некоторые выводы историка, читатель же вправе сделать свои собственные. Например, что в том же XVII веке происходит политизация духовных практик, что не в последнюю очередь создает в Европе условия для Просвещения, чей идеологический станок работает и поныне.

Во Франции, конечно, есть свои блестящие историки, но, повторю, они, на мой взгляд, находятся в менее привелигированном положении, чем их итальянские коллеги, особенно, что касается новейшей и новой национальной истории.

Приведу два примера: историк Ренальд Сешер исследовал геноцид в Вандее (1793) в постреволюционной Франции. Это была тема его доктората, затем в 1986-ом он опубликовал книгу. Он обнаружил, например, такой факт: в войне с населением Вандеи, которое не поддержало Республику, республиканская гвардия уничтожила 150 тысяч человек, включая младенцев. Сешеру предлагали полмиллиона франков и университетский пост за то, чтобы он отказался от защиты диссертации (текст которой, кстати, у него выкрали из квартиры).

Марион Сиго – историк эпохи Просвещения. Одна из редких европейских специалистов, переосмысливающих Просвещение, к идеалам которого обращался и продолжает обращаться политический дискурс Европы (Сиго, между прочим, жила в Израиле, изучала опыт киббуца и выучила иврит). На протяжении многих лет она исследовала архивы больниц Сальпетриер и Сент-Луи, где содержались дети и подростки («Красный марш», 2008). Выяснилась удивительная вещь: просвещенные люди, отнюдь не преступники, а уважаемые граждане, воровали этих детей и продавали их в рабство, отправляя в колонии; они их меняли на черных рабов. Смысл – экономия денег. Часть детей отправляли педофилам. Вольтер же не видел ничего плохого в жестокой эксплуатации детского труда. Маркиз де Сад в «Жюльетте» (1801), да и в других произведениях, лучше всего описал свою эпоху, он вообще был лучшим политическим писателем второй половины XVIII века. Порнография в его романах ничего общего не имеет ни с сексом, ни с вожделением; это коды времени.

Сешер и Сиго полностью исключены из публичной сферы. Об их книгах не пишут рецензии, их не приглашают на радио и телевидение, с ними не спорят коллеги.

Возьмем дело Робера-Франсуа Дамьена (с описания казни которого, напомню, начинается книга М. Фуко «Надзирать и наказывать» 1975). В учебниках истории, если о Дамьене и упоминают, то только как о безумце или «неуравновешенном» типе. С точки зрения Фуко, речь идет об особом способе репрезентации власти, когда варварская экзекуция на площади имела целью изменить само восприятие этой власти – зрители волей-неволей становились соучастниками экзекуции.

В деле Дамьена много вопросов. Первый: напав на монарха с карманным ножом, хотел ли он его вообще убивать? Далее, ни один адвокат не выразил желание защищать подсудимого, хотя это никак не могло отрицательно сказаться на его карьере. В течение трех месяцев, пока велось следствие, Дамьен и все его близкие находились в абсолютной изоляции. Охране было строжайше запрещено с ними разговаривать. Вопрос второй: к чему такие меры предосторожности? По материалам следствия, от подсудимого требовали признания в заговоре. Но самое интересное это текст его приговора. В нем говорится, что Дамьен (цитирую) «повинен в преступлении против Его божественного и человеческого величества» (в точности по Канторовичу)[11]; затем следуют обвинения в предательстве, злоумышленных действиях и т. п, а дальше идет очень подробный сценарий казни. Цитирую: «приговоренного взведут на эшафот, его руки и икры ног будут схвачены железными клещами; рука, державшая нож, будет сожжена на медленном огне, на остальные части тела будут лить кипящее масло…»

Вопрос третий: почему безумца нужно было столь изощренно пытать, что даже палач просил разрешения прикончить его? Интерпретация Фуко интересна, однако она не объясняет внутренних причин этого спектакля. А они имелись, и вот мой ответ-гипотеза: никаким безумцем Дамьен не был, он долгое время работал в парижской магистратуре, куда сумасшедших не брали. Скорее всего, у Дамьена были серьезные личные претензии к королю, который, мягко говоря, закрывал глаза на педофилию в своем королевстве. Кроме того, магистратура второй половины XVIII века – это место возникновения нового класса бюрократов. У них уже на то время были собственные интересы и политические амбиции. Они были непосредственно связаны с Парламентом и их влияние в нем было немалым. И наконец, именно они, и никто другой, принимали решение о месте и способе казни Дамьена. Важно еще и другое: люди из магистратуры не были «старорежимными» роялистами, двутелесность короля их не устраивала хотя бы потому, что лишала априори возможности прийти к власти.

Мог ли Дамьен что-то знать о своих бывших сослуживцах? Так или иначе, расправа над Дамьеном свидетельствует об огромной власти, которой уже обладали новые бюрократы. Его варварская казнь меняет историю: с нее начинается эра легального террора, истерия ненависти, достигающая апогея в момент революции. Но этим дело не заканчивается. Если до сих пор мы не можем выйти из этой парадигмы, то не в последнюю очередь потому, что сама историческая мысль построена на табуировании таких тем.

И.В-Г. Мне показалось, что Вы довольно-таки пессимистически смотрите на культурную историю. Это так?

А.Н. Слово «культура» я стараюсь не использовать, оно стало слишком абстрактным и уже мало что значит сегодня. Оставим его для теле– и радиопередач. Меня же интересуют возможности сознания, границы мысли, если хотите. Докуда мы способны дойти и где остановимся? Это не праздный вопрос, как может показаться на первый взгляд. Современная физика, например, подошла к определенному пределу, когда невозможность экспериментально проверить теорию становится в известной степени препятствием для мысли. Философия в этом плане более независима, хотя она и связана с наукой с самого начала (возьмите Пифагора, греческих атомистов и т. д.), но с ней другая проблема: она все больше и больше, по крайней мере на Западе, становится похожей на герусию.[12]

Герусия определяет, что считать философией и кого считать философом. Как-то раз, обмена идей ради, я послал какой-то свой текст моему знакомому из Нотердамского Университета (США). Это открытый и доброжелательный человек, знающий семнадцать языков (на этой почве мы с ним познакомились), прочитал текст, как он мне сказал, с неподдельным интересом, однако главное критическое замечание-предостережение, высказанное им, было: «он же написан не в аналитической традиции!» (по сей день господствующей в Америке).

Что касается истории, я не верю ни в какой ее «конец» хотя бы потому, что у истории не было «начала». Слова «исторический», «доисторический», «постисторический» – не более, чем метафоры, которыми пользуется наука для описания временных отрезков. «История начинается в Шумере», придумал Ноах Крамер название для своей книги; история заканчивается в Америке, сообщил нам Фрэнсис Фукуяма, повторив, кстати сказать, идею Хельмута Шельского, о чем, почему-то, забывают. Однако все эти постулаты основаны на ряде «если». Если отсчитывать историю с первых письменных памятников, то да, история начнется в Шумере и Египте. Если считать, как считали в 80-х гг., что у истории один лидер – генсек истории, – то да, на тот момент она заканчивалась в Америке, и т. д. Но почему начало истории нужно отсчитывать от возникновения письма, а ее конец приписывать эфемерному лидеру?

30.10. 2013

Бесконечность

С Ириной Врубель-Голубкиной

Ирина Врубель-Голубкина. Вы часто говорите и пишете о мировых культурах, философиях, истории, языках и т. п. и очень редко о себе. Нельзя ли сегодня нарушить это правило?

Аркадий Недель. Можно, но не до конца (смеется). Я готов говорить о себе только в контексте других.

И.В-Г. Договорились. Первый вопрос: кто Ваши учителя?

А.Н. Строго говоря, у меня их не было. Философией по-серьезному я занялся сам лет в пятнадцать, когда вдруг, именно вдруг начал в больших количествах читать Ленина, затем Плеханова, Энгельса, Маркса и Гегеля. Видите, начало моих философских чтений похоже на китайский иероглиф, который пишется сверху вниз и слева направо (смеется). Ощутив некоторую свободу в теме и терминах, я стал сочинять. Хорошо помню, что первый мой текст был об онтологии Гегеля, которого (по-русски) я прочел всего где-то к концу десятого класса. Не пугайтесь, это не так много. Вот этот гегельянский труд – гегельянским он был в большей степени, чем гегелеведческим – мой отец отнес Евгению Петровичу Ситковскому, он был один из редакторов «русского Гегеля» и авторитетом в этой области. Прочитав его, он высказал сомнения в моем авторстве, посчитав, видимо, что папаша захотел выставить сынка в хорошем свете. Но текст написал действительно я, и это прояснилось при нашей личной встрече.

Мне повезло, что я застал живым этого человека. Он родился вместе с XX-ым веком, участвовал в революции, воевал в гражданской войне, где в окопах читал Вергилия (греческий, латинский и немецкий языки у него были из гимназии). Сумев выжить вместе или благодаря Вергилию, он закончил Институт Красной профессуры (престижный большевистский гуманитарный вуз) и занялся пропагандой. Кажется, в тридцать пятом Ситковский получает профессора и в этом звании уходит на войну, где зимой сорок второго становится политработником. А дальше философия входит в противоречие с жизнью. В разговоре с каким-то лейтенантом Ситковский высказал сомнение относительно целесообразности жертв, подчас чрезмерных, которые часто сопровождали военные операции. Лейтенант доложил, и философа отозвали на десять лет в лагерь, прямо с фронта. Судя по всему, сомнение не было картезианским, так как десять лет все же не расстрел. В пятьдесят третьем его освободили, и затем его карьера развивалась скорее успешно. Заведовал теоретическим отделом журнала «Проблемы мира и социализма», жил в Чехословакии, много занимался диалектической логикой и, что тоже надо признать одной из его заслуг, он смягчал адаптации «буржуазной философии» в Советском Союзе. Оставаясь материалистом, он был за диалог, а не за беспредметную ругань, как тот же академик Минц и многие другие. К слову сказать, он один из первых написал вдумчивую статью о А. Богданове, кажется в начале восьмидесятых.

И.В-Г. А что было дальше?

А.Н. Дальше мы попали в Перестройку. Ситковский умер, началась совсем другая эпоха. В Университете каких-то особых отношений у меня с преподавателями не сложились. Надо сказать, что в Институте философии в Москве я проводил больше времени, чем в лекционных залах. В нем и атмосфера была либеральнее, и люди значительнее.

И.В-Г. Например?

А.Н. Т. И. Ойзерман, И. С. Нарский, А. В. Гулыга и многие другие. Они делали то, что могли в тех условиях, которые им были даны. И делали, надо сказать, профессионально, хотя, разумеется, имели место и конфликты, и непонимание, и карьерные игры. Ничто человеческое… Игорь Сергеевич Нарский прославился тем, что послал письмо в Академию Наук с этимологической разборкой своей фамилии, доказывая, что фамилия не еврейская. Хотел стать академиком.

И.В-Г. Вы говорите о либерализме, но ведь Институт был задуман как часть идеологической, пропагандистской машины.

А.Н. Разумеется, были люди, которые этим занимались. Но речь не о них. За исключением отдельных филологических факультетов, разбросанных по стране, каких-то случайных мест, вроде Тарту, Институт был местом с живой мыслью и где эту мысль пытались сохранить.

И.В-Г. Вы продолжали учить диалектику по Гегелю или перешли на другое поле?

А.Н. Продолжал, становясь «международным гегельянцем». Ряд лет ездил на всякие международные мероприятия, связанные с гегелевской философией. Тогда-то я впервые увидел разницу между так называемым континентальным и аналитическим подходом, двумя различными философскими «конфессиями». На одной из гегелевских конференций, кажется в Нюренберге, я познакомился с белградским философом Николой Николичем. Тогда ему было лет шестьдесят, и кроме гегелеведения он занимался социологией, философией истории и разрабатывал концепцию общества без политики, так же называлась одна из его книг, которую он мне подарил. О делах в Союзе тогда говорили все, и мы тоже. Помню одну фразу Николича, которая тогда повергла меня в ужас. Он сказал, вы (имея в виду русских) рано или поздно все равно вернетесь к Сталину. «Простите, но Вы говорите чушь, – среагировал я, – Сталин – бандит и убийца, и сейчас об этом, наконец, все узнали». Поймите, – продолжал он, – Сталин – это самый достойный и последовательный гегельянец. Ленин ничего не понял в Гегеле, хотя и прочел его «Логику», а вот Сталин другое дело, он взял из Гегеля главное: общее и частное непримиримы, и человеку всегда придется выбирать между одним и другим.

И.В-Г. И как Вам такая точка зрения сейчас?

А.Н. Она не лишена смысла.

И.В-Г. Вернемся к Вашим университетам. Вы приехали в Израиль совсем еще молодым человеком. Тогда же, наверное, произошел Ваш поворот в сторону Востока?

А.Н. Не совсем. Востоком, точнее восточными языками, я начал интересоваться еще в школе. Например, ивритом. Меня всегда интересовала лингвистическая относительность, если воспользоваться выражением Эдварда Сепира, иначе говоря, разные способы выражения одного и того же. Впрочем, «одно и то же» следует взять в кавычки. Казалось бы, такой очевидный и, на наш взгляд, необходимый глагол, как «быть», «есть» существует далеко не во всех языках, а в некоторых языках, например в эстонском, нет грамматически выраженного будущего времени. А у племен Нуэр (живут в основном в Южном Судане и Эфиопии) вообще нет понятия будущего, в то время как во французском будущих времен четыре и т. д. Мой друг, лингвист Владимир Плунгян, написал книгу «Почему языки такие разные?» Советую.

И.В-Г. И все же, как Вы, начав с Ленина и Гегеля, оказались на Востоке? Такие скачки, как мне представляется, редки.

А.Н. Мой интерес к Востоку (назовем это так для краткости) поначалу был стимулирован именно Гегелем, который в свою тотальную систему включил и Индию, при этом плохо в ней разобравшись. Гегель, как Вы помните, писал о Бхагаватгите, с которой он познакомился благодаря немецким романтикам, в первую очередь Фридриху Шлегелю, который стоял у истоков немецкой научной индологии. Кстати, существует прекрасная книга Мишеля Юляна «Гегель и Восток», к сожалению (насколько я знаю) не переведенная на русский. Мишель тщательно исследовал гегелевское прочтение Индии, из его книги становится ясно, как и когда рождалось то, что мы называем «европоцентризмом». К слову, известная книга Э. Саида «Ориентализм» более на слуху, но менее оригинальна, чем исследование Юляна. С Мишелем мы познакомились в Париже, он пригласил меня к себе, и мы часов шесть напролет говорили о философии Шанкары и прочих близких темах. Это был интеллектуальный трип, которые и во Франции, увы, уже редкость. Мишель – ученик выдающегося индолога Мадлен Биардо, которая, среди прочего, переписала для широкого читателя «Махабхарату», уместившись в две тысячи страниц. После университета она три года провела в Индии, штате Керала, где я тоже регулярно бываю с лекциями и заодно практикую санскрит и малаялам. Примечательно, что именно в Керале в нескольких деревнях санскрит введен в школьную программу, его учат с самого детства. Это если бы, скажем, где-нибудь в рязанской губернии дети в школе учили и говорили на церковнославянском. А почему бы и нет?!

И.В-Г. А как быть с древнерусским и древнеболгарским?

А.Н. Их факультативно, вместо какой-нибудь глупости, которую преподают в школах. Чтобы закончить с Кералой: там я общаюсь с людьми, умеющими говорить на санскрите как мы с Вами по-русски. Язык малаялам для них также является родным, который, кстати, с санскритом генетически никак не связан. Это если бы Вы, живя, например, в Москве, одинаково хорошо говорили на русском и иврите. Керала, вообще говоря, удивительное место, еще более необычное, чем Тамилнад, чьей литературой много лет занимался Александр Пятигорский еще в тартуские времена. Можно ли найти другое место, где уживаются, более того – вполне сочетаются чистый индуизм и марксизм? Мой коллега Махесваран Наир, принадлежащий одной из брахманских каст (Наиров), специалист по Адвайте Веданте, еще точнее – философ-адвайтист, написал две или три книги о Марксе. И никто в этом не видит никакого противоречия.

И.В-Г. Почему?

А.Н. Потому что это Индия! В ней есть место любой мысли, если эта мысль настоящая. Это феномен, чудо, как говорил А. Бэшем. В классической Индии, если вы приходили с мыслью, вас всегда выслушивали, с вами спорили, у вас пытались отнять истину, но отнять не с помощью меча или яда, а интеллектуально, путем аргументов, ища слабые места в ваших рассуждениях. Это называлось брахмодья. Если это не получалось, за вами шли, у вас учились. Так возник буддизм, ведантийский ренессанс, все что угодно. Отсюда и Маркс вполне сочетается с Шанкарой, поскольку каждый из них несет определенную истину, вернее сказать: выражает один из ее аспектов. Такой подход мне близок, поэтому я чувствую там себя в своей тарелке.

И.В-Г. И Вас не смущает бедность этой страны?

А.Н. Бедной эту страну любят представлять западные газеты. Им очень нравится публиковать фотографии калек, нищих или детей, докучающих европейских туристов. Кстати сказать, такие же точно фото, как правило, публикуются и о России. Вам покажут плохо одетую старуху из какого-нибудь Магнитогорска, стоящей в очереди за хлебом и молоком, или замызганного мужика, спящего на скамейке после запоя и т. п. Вот это и называется пропагандой, о которой Вы меня спрашивали. Подспудное сообщение таких публикаций таково: «Смотрите, как вам повезло в жизни, что вы родились и живете не там! Поэтому не ропщите, не критикуйте, а радуйтесь тому, что МЫ вам даем».

Индийский средний класс, который я знаю, живет порой лучше, чем тот же европейский. Мало кто в Европе из среднего класса может себе позволить содержать двух домработниц, в той же Керале это обычное дело. Что касается моих примечательных керальских знакомств, то одно из них произошло пару лет назад. Через одного своего приятеля, архивиста санскритских рукописей в Тируванантапураме, я познакомился с человеком, которого зовут Рамачандран Мачингаль. Он написал несколько книг, травелогов, о своих путешествиях в самые невероятные места мира, в том числе на Кайлаш. Кайлашу он посвятил массу времени, и его усилия увенчались успехом, так как ему удалось, как он мне рассказывал, встретиться с ведийскими ришами, поэтами-магами, чья традиция отнюдь не исчезла, а вполне жива и сегодня.

И.В-Г. Теми самыми…?

А.Н. Да, теми самыми, которыми всю жизнь занималась Т. Я. Елизаренкова, отчасти В. Н. Топоров и другие исследователи. Нет, разумеется, не теми же, кто непосредственно сочинял Веды (риши смертны, как и люди, несмотря на употребление сомы), но, так скажем, их наследниками по прямой. Тоже неплохо! Как сказал Рамачандран, они его допустили к себе, что случается далеко не со всеми, тем более, что путь к ним не легок. Эти риши живут где-то в Кайлаше, их человек пятьсот и общаются они исключительно в своей среде. Интересно, что по рассказам и описанию Рамачандрана они представляют собой нечто большее, чем обыкновенных человеческих существ. Попадая к ним, вы как бы оказываетесь под бесконечными рентгеновскими лучами, которые просвечивают вас словно у вас нет внутреннего. Это рентгены сознания, и ничего больше, но вы ощущаете себя беззащитным. Вы перестаете чувствовать время, оно для вас теряет всякий смысл. Вместо него появляются иные измерения.

И.В-Г. Какие?

А.Н. Не знаю, он не уточнял.

И.В-Г. Давайте из Кайлаша вернемся в Израиль. Прибыв в эту страну, с кем Вы общались? В какой ситуации Вы оказались?

А.Н. «Ситуация» – верное слово, при том, что она была общей, каждый стремился создать свою. Сначала я оказался в русскоязычной иерусалимской богеме. Тогда, в начале девяностых, все старались уехать жить именно в Иерусалим. Это были художники и поэты, нам всем было по двадцать, но при этом мы были разными, как по артистическим пристрастиям, так и по жизненным планам, вообще по отношеню к миру. Нас объединяло желание выжить, кем-то стать. Представьте стеклянный шар с разнообразными рыбами, который кидают в горную реку. При падении шар разлетается, часть рыб наверняка погибнет от удара и осколков, кто-то не выдержит потока реки, кого-то река отнесет в неожиданное место и т. д. Метафоры Гераклита, но они верны.

Когда распались первые дружбы, на их месте стали возникать другие, более прочные. Со мной это случилось в Тель-Авиве, когда я познакомился с Сашей Гольдштейном, Мишей Гробманом, Евгением Штейнером, Валерием Мерлиным, если назвать самых близких. Гольдштейн жил в центре, и к нему было удобно заходить, когда он соглашался на дружеский треп. Как Вы знаете, он много писал, в том числе и в «Знак времени», который сам стал знаковым в какой-то момент. Прошло восемь лет после смерти Гольдштейна, о нем сказано много всяких слов, в том числе людьми, которые не имели к нему никакого отношения. Заметьте, я не говорю об интеллектуальных, порой достойных врагах, а именно о посторонних. Саша мыслил сердцем, как бы сказали древние китайцы, таким же был его стиль. Удивительно, что при всей нашей с ним именно стилистической разности, мы оставались друзьями долгие годы.

И.В-Г. В чем именно заключалась эта стилистическая разница?

А.Н. Для него красота, красивая фраза спасала мир, а мне всегда казалось, что это мир должен спасать красоту.

И.В-Г. Одно время, насколько я знаю, вы общались очень часто. Гольдштейн познакомил Вас с Гробманом и остальными. Оказал ли он на Вас литературное или какое-либо иное влияние?

А.Н. Литературное только в том смысле, что так, как он, я писать не стал. И зачем? Так пишет Гольдштейн… Получилось почти как у Ницше (смеется). Но, конечно, наши разговоры о литературе, а с ним можно было говорить о любой литературе, запоминались как хорошие стихи, и я часто к ним возвращался. Понимаете, он был тем редким человеком, который не умел говорить банальности, таким же, кстати сказать, был и Пятигорский. И дело даже не в банальностях как таковых. Он все время работал, писал, зачеркивал, писал снова. Он не останавливался даже за несколько часов до смерти; я думаю, что он пишет и сейчас.

И.В-Г. У вас была ощутимая разница в возрасте. При общении Вы ее ощущали? Было ли со стороны Саши некое «учительство», если так можно сказать?

А.Н. У людей, чья задача выжить, нет разницы в возрасте. Я не имею в виду заработать на кусок хлеба, хотя и эта проблема стояла, а выжить творчески. Вы понимаете, это не роскошь, не каприз. Поменяв языковую среду, никто из нас, или почти никто, не поменял рабочий язык. Гольдштейн – русский писатель, и ничего другого, кроме родного языка, у него не было. Казалось бы, кому, какой израильской газете или журналу он был нужен с его стилистическими изысками? Счастливое стечение обстоятельств, кубик выпал «шестеркой». Возник «Знак времени», бесплатное приложение к тогдашней слабой газете «Наша страна», и Гольдштейн оказался затребованным. Он стал писать, писал как проклятый, и выжил. Позже появилось «Расставание с Нарциссом», принесшее ему две премии. «Учительства» не было.

И.В-Г. Ваше знакомство с Гробманом и остальными произошло примерно в то же время?

А.Н. Да, в начале девяностых. Гробман – великолепный безумец с бессмертием в кармане. Мне кажется, его искусство наполовину театр, а сам он актер, играющий в нескольких пьесах одновременно. У этих пьес нет концовок и, я надеюсь, не будет.

И.В-Г. Ваш израильский период продлился не так долго, Вы уехали во Францию к Жаку Деррида. Многие считают Вас его учеником. Это так?

А.Н. Опять же, я бы не назвал это ученичеством. Нужно придумать другой термин, например, попутчик. Правда, что в девяностые я был невероятно увлечен французской мыслью, особенно постмодернизмом. Тогда мне казалось, что это прорыв, освобождение, словом, горбачевская перестройка до Горбачева. Я прочитал все, главные и не очень, тексты Деррида, Делёза, Лакана, Лиотара, Кофман и многих, многих других. Напомню Вам, что мне было двадцать пять, и я строил свою ситуацию, строил не жалея сил, до рвоты. Мне было необходимо бежать впереди паровоза, ощущать страх быть им раздавленным. В двадцать пять это важное состояние, но оно не может длиться долго. Когда Деррида пригласил меня в Париж, это был момент, когда я чувствовал себя дома во французской философии и литературной критике. Не существовало темы в этих областях, которые меня не интересовали и о которых я не мог поддержать разговор. Словом, я приехал в Париж подготовленным. Удивило, скорее раздосадовало меня то, что эта подготовка (в ее социальном, академическом аспекте) оказалась, мягко говоря, лишней. Не было ни дискуссий, ни споров, ни свободного обмена мнений, ни построения параллельных смыслов, ни даже пресловутой игры, словом ничего, что провозглашалось на страничках постмодернистских книг. Французская философия середины-конца девяностых мне напомнила брежневскую конституцию с ее бумажными свободами и правами. Деррида не составил исключения.

И.В-Г. О нем говорили как о приятном человеке. Это правда?

А.Н. Просто приятном или приятном во всех отношениях? (смеется)

И.В-Г. Просто приятном.

А.Н. Ну, пусть так и будет.

И.В-Г. Где-то Вы говорили, что общались с французскими «новыми правыми», с группой Алэна де Бенуа? Одно дело, когда это Александр Дугин, но что было общего с ними у Вас?

А.Н. Знаете, это был тот случай, когда я по-человечески ошибся. Мне попадались его тексты, и я читал их, особенно ранние. В них был запал, эмоциональный и даже интеллектуальный, в какой-то момент мне импонировало его язычество, хотя я и сейчас, несмотря на наши разговоры, не могу с уверенностью сказать, язычник ли он на самом деле. Бенуа предложил мне интеллектуальную дружбу, которую я тогда принял. Я опубликовал в его журналах (их несколько) две-три статьи, одну – об арабской средневековой философии, а Бенуа, надо сказать, большой поклонник арабов, особенно палестинцев. Но дело даже не в его палестинофилии, а в том, что этот самоязычник оказался обыкновенным бытовым антисемитом. Все отношения между нами были враз порваны. Бернар-Анри Леви говорил, что он антисемит, это был тот редкий случай, когда к его словам стоило было прислушаться.

И.В-Г. Вы знакомы с Леви?

А.Н. Лично нет. Габриэль Мокед пытался как-то нас познакомить. Ни он, ни Глюксман – эти революционеры в пижаме не моя публика. В семидесятых они восстали против государства, машин террора, власти денег, а теперь с завидным раболепием прислуживают этому самому государству, которе сегодня находится в гораздо более монструозной форме, чем тогда.

И.В-Г. Вам удалось завести друзей во Франции? Если да, кто эти люди?

А.Н. Так получилось, что именно в Париже мои ориенталистские интересы усилились, хотя официально я занимался западной, немецкой философией. Друзья стали появляться из этих сфер. Одно время я усиленно занимался тибетским языком, который мне преподавал Никола Турнадр, большой знаток литературного тибетского и многих его диалектов. Человек он не от мира сего, терпеть не может большие города и с горящими глазами мне рассказывал, как однажды, ночуя в какой-то гостинице в Лхасе, по его кровати шныряли огромные крысы. Он был женат на настоящей тибетской кочевнице, жизнь которой достойна приключенческого романа. Вот только один штрих: ей удалось бежать из китайской тюрьмы, куда она попала за распространение каких-то протибетских (или анти-китайских) агиток. Бежала она в Индию, в Дхарамсалу, а чтобы ее не нашли, наспех вышла замуж за ловца змей, который дал ей тогда свою змеиную фамилию и обучил хинди. Эта удивительная женщина великолепно схватывала языки. Оказавшись во Франции, она заговорила на французском в считаные месяцы и общалась с кем угодно, и этого кого угодно она нередко приводила к ним в дом только потому, что у него не хватило в этот день денег на метро.

Вообще, мои тибетские занятия выводили меня на самых неожиданных людей, и не только во Франции. Например, я познакомился с Робертом Турманом, отцом Умы Турман, любимой актрисы Тарантино. В Америке он считается гуру, но его подход к буддизму мне не близок. Мы спорили, но к общему знаменателю так и не пришли.

У меня сложились теплые отношения с Жаном Келленсом, крупнейшим знатоком Авесты и древнего Ирана. Из нашего общения родились для меня интересные сюжеты, например, архаический страх смерти, который на самом деле был фундаментом индо-арийской культуры, если говорить о некоем общем ментальном субстрате. А он, конечно, имел место. Достаточно сравнить ту же Авесту и ранние Упанишады. Келленс хорошо знал Жоржа Дюмезиля, которого я, к сожалению, не застал, но читал и читаю его регулярно. Человек без границ, в чем-то напоминающий Владимира Николаевича Топорова, но с более картезианским, как у многих французских интеллектуалов, мышлением. Все знают Дюмезиля как автора трехфункциональной индоевропейской гипотезы, и мало кто знает, что он был поклонником Муссолини и другом Леви-Стросса. Видите, какие вещи могут сочетаться в одном человеке.

И.В-Г. Давайте вернемся на Запад. Что произошло с Вами после разрыва с постмодернизмом?

А.Н. Я почувствовал себя сиротой, оставившим собственного родителя. Это было тревожное и возвышенное чувство одновременно. Мне стало плевать на свое прошлое и меня не беспокоило будущее. Я придумывал, чем заняться в настоящем.

И.В-Г. И придумали?

А.Н. О, да! Я окончательно решил стать компаративистом. Уже само это решение давало мне большую независимость. Вдруг вся мировая мысль стала принадлежать мне, границы рухнули, философия победила департаменты. Осознать это было подлинным интеллектуальным экстазом. Слава Богу, я понял и другое: для того, чтобы этот экстаз не иссяк, необходимо интеллектуальное горючее. А это каждодневная работа и, в моем случае, изучение языков. Язык – пропуск в чужое сознание, и не столь уж важно, сколько и что вы из него почерпнете. Важнее, что вы в нем оказались; пусть ненадолго оно стало вашим. Что-то получив и что-то отдав, вы стали богаче, интереснее сами для себя.

И.В-Г. Кажется, это соответствует современной идее глобализации…

А.Н. Это шутка? То, что политики обозначают этим бессмысленным термином, нивелирует всякие различия в сознаниях. Нам не только пытаются вбить мысль о том, что мы все похожие, но что мы идентичны или совсем скоро станем таковыми. Глобализация, как ее представляют СМИ, это блеф хотя бы потому, что сам этот феномен имел место практически во все эпохи. Когда начали составлять шумеро-аккадские словари, происходила глобализация, Александр Македонский – глобализация, возникновение христианства – глобализация, рождение новой физической науки (от Галилея до Ньютона) – глобализация, наполеоновские войны – глобализация, большевистская революция – глобализация и т. д. Специфика сегодняшней глобализации в том, что в ней участвуют не столько люди, сколько деньги или их эквиваленты. Нас заставляют верить, что мы живем в законченной истории, законченном времени и что у нас нет возможности купить себе жизненное время иначе, чем превратиться в рабов. Феномен современного, в первую очередь, ментального рабства требует отдельного исследования! Помню, как говорили с Пятигорским, и он спросил меня: «По-вашему, почему греки так быстро сдались? Они же не имели (и не будут иметь!) равных в мире?» Я ответил, что они стали рабами самих себя. Он, кажется, с этим согласился.

И.В-Г. Расскажите о нем поподробнее. Я знаю, вы общались много лет, вплоть до его кончины. Пятигорский на слуху, особенно после учреждения премии с его именем, однако не все представляют, чем он действительно занимался?

А.Н. Он был родом из Тарту, интеллектуально, разумеется. Там и в Москве, в основном, в шестидесятые создавалась российская гуманитарная наука. Я не перечисляю имена, их все знают. Пятигорский начинал как буддолог (не уверен, был ли он буддистом), писал статьи о буддийской психологии и в какой-то момент занялся тамилами, составил первый и пока единственный тамильско-русский словарь. В Союзе все это было не исследованным полем, за исключением чисто лингвистических работ М.С. Андронова, написавшего первую в мире современную грамматику литературного тамильского языка. Они, кстати, общались, пока Пятигорский не уехал в Англию. Занятия тамильской литературой и особенно буддологией стали для него билетом в SOAS (Институт Востоковедения в Лондоне), где он и проработал три с лишним десятка лет. Тогда, когда одним из людей, определявших политику этого учреждения, был фон Фюрер-Хаймендорф, крупный австрийский антрополог и человек живого ума, там царил дух поиска (увы для сегодняшних студентов). Когда не так давно я предложил им прочитать курс про малаялам – язык и литературу, которые ни в Европе, ни в Англии нигде не изучают, они сказали, что у них нет на это бюджета. Теперь представьте, начало семидесятых… Пятигорский проходит собеседование на должность лектора SOAS, кто-то из приемочной комиссии спрашивает: «Вы занимались буддизмом, это значит, Вы не знаете историю Индии (английский юмор). А у нас здесь индологическое отделение.» Тут Фюрер-Хаймендорф обращается к Пятигорскому: «Что для Вас реальность?» Ответ: «Энергия сознания». Тот: «Берем его! А историю Индии выучит за пару ночей».

И.В-Г. Звучит как сказка…

А.Н. Нет, это энергия сознания (смеется).

И.В-Г. Он же известен еще и как писатель и даже политический мыслитель. Если не ошибаюсь, он написал книгу о масонах.

А.Н. Написал, но, к стыду своему, я ее не читал. Для меня он философ-востоковед, проживший счастливую жизнь и покинувший этот мир в возрасте Будды. Что касается его литературы, политологии и т. п., мне они нравятся меньше, чем его философия. Пятигорский, как и многие одаренные люди, был асимметричен, что и делало его живым до самого последнего момента (он ушел в воскресенье, а в пятницу мы говорили по телефону, часа два или около того, кажется, о греках). Философия была его делом, он умел философствовать, в изначальном, греческом смысле слова. Он видел мыслью, как Гольдштейн, который видел словом. Поэтому и судить о нем нужно, на мой взгляд, только как о философе. Думаю, ничего другого он бы для себя не желал.

И.В-Г. Мы вспомнили всех или кого-то забыли?

А.Н. Конечно, забыли. Нельзя вспомнить бесконечность, имя которой философский поиск.

10.11. 2014

Узкий мир

С Ириной Врубель-Голубкиной

И.В-Г. Сегодня только самые ленивые не говорят о глобализации, очередном кризисе капитализма, а вместе с ним литературы, искусства, философии – всего на свете. Сам разговор об этом давно стал банальностью, – это с одной стороны. С другой – мы сталкиваемся с очевидностью, которая так или иначе требует осмысления. Мой первый вопрос: можно ли говорить об этом и не впадать в банальность?

А.Н. Отвечу так: банален всегда язык, способ описания, а не тема. Банальных тем не бывает. Казалось бы, нет ничего банальнее любви. Еврипид, Шекспир, Пушкин писали на эту тему и, вроде бы, сказать больше нечего. Все ощущения описаны, все коллизии решены, все возможные ситуации обыграны, но где-то на периферии Европы появляется случайный писатель Захер-Мазох со своим романом «Венера в Мехах» и предлагает новый язык описания этой самой банальной в мире темы. И вы начинаете все ощущать по-новому, словно никогда не было ни Шекспира, ни Пушкина. Или, когда вы смотрите фильм Масумуры «Слепой зверь» (1969) о скульпторе, вместе со свой матерью укравшем молодую женщину, которая должна послужить ему моделью для очередного творения, ваш мозг рвется на части от странной, невозможной любви слепца к своей пленнице. Ваше сознание испытывает то, что никогда не испытывало ваше тело. В обоих случаях вам дан новый язык для описания старой темы. И все для вас открывается впервые.

«Глобализация, кризис» и проч. – слова, лишенные смысла, вернее они передают совсем другой смысл, который в них вкладывает современное сообщество. Пользоваться этими этикетками, чтобы понять сегодняшний мир – то же самое, что исследовать тайны любви по диалогам из «Кубанских казаков» (1949) Пырьева или по поздним стихам Леонидзе. Эти слова не предназначены для описания положения вещей, еще в меньшей степени для его понимания, а для избежания катастрофических изменений внутри системы. Сегодня, пожалуй, как никогда идет борьба именно за язык. Сегодняшняя «политическая корректность», вполне сопоставимая со статьей «антисоветская агитация и пропаганда» из бывшего советского Уголовного кодекса, требует от вас самоцензуры практически на бессознательном уровне. Сейчас на Западе публичное и частное высказывание уже почти неразличимы, что говорит о суживании публичной сферы до минимума, то есть гражданские достижения, за которые боролись Савонарола в Италии, Жорес и Золя во Франции, Кони в России, не говоря о многих других, повернуты вспять. Банальность, о которой вы говорили, результат не тематического повторения, и даже не назойливой очевидности, она происходит от отсутствия различия между публичным и частным.

И.В-Г. Вы могли бы пояснить?

А.Н. На одном примере, вернее имени: Мишель Клускар, к сожалению, почти не известный в России. Ровесник Мишеля Фуко, чье медийное присутствие не позволило ему стать «одним из…», он предложил социальный анализ феодального общества, заслуживающий самого внимательного чтения. В 1972 году Клускар защищает диссертацию под названием «Бытие и код», которую, кстати, он смог издать только в Бельгии. Основная идея его работы заключалась в следующем: социальное бытие, производимое определенным способом труда и средствами производства, обязательно содержит в себе кодификацию субъективности. Эти коды, которыми в разное время по-разному определяется человек, всегда находятся в руках правящего класса. Понятие индивидуального, субъективного, взятое в самом широком смысле (литературном, религиозном и т. д.) есть не что иное, как установленный код отношений между отдельным субъектом и тем, что Клускар называет «социальным бытием», в первую очередь производством. Это была прямая атака не только на психоанализ Лакана, но и на весь тогдашний французский идеализм, что спровоцировало резкую, едва ли заслуженную критику Сартра. Если Клускар прав, и кодами субъективности распоряжается правящий класс, то сегодняшняя субъективность закодирована как публичность. Человеку кажется, что он что-то говорит от себя, выражает свое мнение, однако на самом деле он только повторяет код, как в фильмах про шпионов.

И.В-Г. Вы упомянули Фуко. Он имел репутацию «опасного мыслителя». В нынешней Франции, насколько я осведомлена, такая фигура отсутствует. Отчасти эту роль среди интеллектуалов играет Жижек. Опасен ли он? И если да, в чем?

А.Н. В детстве вы, наверное, ходили в лунапарк. Среди прочих, там были аттракционы со всякими чертями, ведьмами и кощеями. Вы въезжали на машинке в темный извилистый корридор, где на вас набрасывались все эти персонажи. Вы визжали от страха и восторга, но в глубине души вы понимали, что все это понарошку. Интеллектуальная опасность Жижека приблизительно та же, что у этих персонажей из лунапарка. Читая его книги или статьи, вам становится весело от страха, который создает его, без сомнения, живой ум, но потом начинает хотеться чего-то большего, что этот автор дать не может. Мысль Жижека аттракционна по сути, он предлагает вам забыться на время (чтения), затеряться в достаточно несложно сконструированном пространстве его повторяющихся референций, и не более. Неужели вы думаете, что по-настоящему опасного автора назвали бы «опасным»? Не надейтесь.

Нынешний академический и медийный дарвинизм работает иначе: выбирается автор, который будет играть роль «опасного парня», «радикального мыслителя», Маркса из лунапарка, которому противостоят защитники доброго старого порядка. Опасный парень вам расскажет, что, например, у европейского коммунизма есть будущее, а Ленин и Лакан, взятые как «Ленинакан», то есть сплетенные удачной метафорой, еще много нам откроют по части современной идеологии, терроризма и супермаркетов. Защитники добра скажут: «ну что ж, наследие социализма даром не проходит. Рожденный в рабстве остается рабом». И т. п.

Сегодня опасность, то есть истинно радикальная мысль, даже если она где-то и возникает, не называется «опасностью», она попросту игнорируется. При отсутствии подлинного публичного пространства, при языковой нищете и узости современного мира, у такой опасности нет места. У микропубличных сфер или, как я это называю, у микросоциальных тел не хватает мощностей, чтобы выносить и транслировать интеллектуальный радикализм.

И.В-Г. А когда и как вообще возникает публичность?

А.Н. Как это ни странно может показаться, публичность напрямую связана с трансцендентным. Скажем так: там, где установлен мир богов, появляется и публичное пространство, которое служит для поддержания связи с этим миром. Публичное – обратная сторона трансцендентного, его alter ego. Если допустить существование архаической публичности, то, наверное, к ней можно было отнести и цереброфагию – поедание мозга умерших, замеченную пока у неандертальцев и имевшую по всей видимости ритуальный (религиозный) смысл. Делалось это коллективно. Участники ритуала расширяли затылочное отверстие, через которое доставали содержимое мозговой полости. Считается, что после этого черепа складывались особым образом, и они приобретали священный характер. Если гипотеза верна, то это можно назвать ранними формами окультуривания смерти, созданием публичного места, с которого «видно» трансцендентное. Находки такого рода были сделаны в гроте Гуаттари в Италии. Нельзя исключать, что с постепенным переходом в неолит могли иметь место архаические фиесты, общие праздники с целью продемонстрировать мощь той или иной группы, что было распространено в римские времена.

Обычно, когда говорят о публичности, сразу же вспоминают агору, место открытых дебатов в греческом полисе. Но давайте перенесемся в более далекие времена. В шумерской поэме «Проклятие Аккаде» описываются события XXIII века до нашей эры (то есть за девятнадцать столетий до Сократа!), когда аккадская империя, достигшая своего апогея при сыне Маништушу, внуке Саргона великого Нарамсине, была им же поставлена под удар. Трудно с точностью сказать, что именно явилось причиной решения Нарамсина напасть и осквернить Экур[13], храм верховного бога Энлиля в Ниппуре, но это его решение оказалось в известном смысле фатальным и повлияло на ход мировой истории, при этом надо помнить, что в это время история происходила по большей части именно на территории Месопотамии. Говорили, что Нарамсин совершил это бохохульство, чтобы заставить жителей Ниппура поклоняться себе. Также можно предположить, что это был политический акт правителя, желавшего подчинить себе важный духовный центр вместе с его жречеством. Так или иначе, Энлиль не простил такого вероломства и наслал проклятие на царя. Вместе с проклятием он наслал на Аккаде гутиев, пришедших с гор со своим вождем Эрридупизиром, которые должны были защитить Ниппур. После этих событий шумерам понадобилось сто двадцать пять лет, пока не возникла III династия Ура, чтобы снова и в последний раз обрести свою целостность.

Атака на Экур радикально поменяла всю публичную сферу. Царь лишился власти, а затем и жизни; политическая власть, столкнувшись с духовной, потеряла свою легитимность; была нарушена гармония между мирским и трансцендентным. Цивилизация, как говорил Ленин, сделала два шага назад, литература сообщает об этих событиях как о большой культурной травме. Но почему это стало такой трагедией? Мы ведь знаем, что разрушения священного происходили и до Нарамсина и будут происходить после него. На мой взгляд, дело еще и в том, что своими действиями царь внес хаос именно в публичную сферу, в шумерский мезокосм.

Возводя дворцы и храмы, власть конструировала такой мезокосм, модулируя тем самым социальное в согласии с трансцендентным. Как бы ни был высок статус царского дворца, из каких бы дорогостоящих материалов его ни строили, а строили его, кстати, из самых разных материалов, он так или иначе играл роль публичного места – мезокосмического пространства, где склеивалось человеческое и божественное. Храм – мезокосм per se, по-шумерски é. dur-an-ki (дом земли и неба), таково одно из названий Экура. Или вспомнить хотя бы историю о том, как на небе решался вопрос о помощи городу Лагашу, страдавшему от недостатка воды, которым правил наместник гутиев Гудеа. Энлиль, напомнив о благочестии, посоветовал богу Нингирсу, небесному патрону Лагаша, построить храм в свою честь. Эту захватывающую тему мы обсуждали с немецким шумерологом Ульрикой Штайнерт, которая в целом подтвердила мои предположения, приведя кое-какие филологические доказательства. Ульрика – автор пионерского исследования о человеческом в Древнем Шумере[14], которое несомненно было бы интересно российским читателям, неравнодушным к древнему миру.

Но если дворцы и храмы представляли собой мезокосмическую публичность, принадлежав одновременно обоим мирам: земному и небесному (эта модель в основных своих чертах повторится в средневековой Европе), в шумерских городах существовали при этом самые обычные loci publici, или sila-daĝal (что соответствует аккадскому rebītu). Слово sila-daĝal, например, встречается в начале «Проклятия Аккаде», где описывается величие и процветание города, когда по его улицам и площадям вместе с людьми вальяжно бродят быки, слоны и обезьяны.

Шумерский мир и его люди обычно представляется слишком далекими от нас, слишком нереальными, легендарными, мифологичными. Удивит ли Вас тот факт, что женщины в древней Месопотамии, особенно из состоятельных семей, старались не выходить на улицу без макияжа и что они регулярно ходили к парикхмахеру, занимались депиляцией, красили губы помадой, подводили брови, клали румяна, делали маникюр и имели при себе дамские сумочки. У них были практически равные права с мужчинами, многие имели личную печать, и они носили чулки, о которых в свое время мечтали советские женщины. Понятно, что такой интерес к гигиене, внешности и моде никогда бы не мог возникнуть, если бы в шумерском обществе не существовало высокой степени публичности.

И.В-Г. Мне кажется, учить мертвый язык или реконструировать исчезнувшую цивилизацию – это как рисовать портрет человека со слов людей, которые видели его только со спины.

А.Н. Почти так.

И.В-Г. Скажите что-нибудь одно, удивительное, о шумерском языке.

А.Н. Хм… Попробуйте запомнить слово «рыба»: bizazagubalaĝdikargirzana.

И.В-Г. Можно не с первого раза (смеется). Значит, по-Вашему, о публичности в обществе можно судить по женской косметике?

А.Н. Нужно! Косметика, как и архитектура, не может обмануть. Это безошибочные определители состояния общества.

И.В-Г. Есть другие?

А.Н. Да. Литература. Но она менее заметна на первый взгляд. Ее нужно читать, в то время, как на косметику и архитетуру достаточно взглянуть.

И.В-Г. Что из литературы Вы читали последнее время?

А.Н. Мне понравилась «Покорность» Мишеля Уэльбека. Не буду рассказывать его содержание, упомяну только об одном примечательном совпадении. Роман, в котором во Франции к власти приходит исламская партия, появляется в магазинах на следующий день после нападения на редакцию журнала «Шарли Эбдо», известного своими карикатурами и шутками на тему шариата.

И.В-Г. И как на это отреагировала официальная критика?

А.Н. По-разному. Но интересна реакция власти на эти события с журналом. За официальными заплачками и раздачей значков «Я – Шарли» выяснилось, что на самом деле виновато общество, где «мало внимания уделяется исламу».

И.В-Г. Хорошо, а если взять такое современное средство, как фейсбук. При желании всех пользователей фейсбука можно связать в единое макро-сиберпространство, сиберпубличность, не имеющую границ, которую, между прочим, можно использовать для развертывания новых радикальных идей.

А.Н. Фейсбук – великолепный контрпример. Вы правы, потенциально бесконечная сеть с потенциально бесконечным числом пользователей, но, как ни парадоксально, никакого макротела или макропубличности фейсбук не создает. Почему? Потому что дело не в потенциальной бесконечности некоего пространства – физического или виртуального, – а в качестве высказывания. Публичная сфера создается не количеством территории, не величиной Lebensraum-a, а именно частными высказываниями, колебающими конкретный социальный порядок. Нетривиальное частное высказывание в публичной сфере несоизмеримо важнее семантической пены, из которой состоит любой политический дискурс (само слово «дискурс» – тоже элемент этой пены). Другими словами, истинная публичность не есть нахождение вне индивидуального, она не означет над-личную сферу действий, это не пресловутое «служение обществу», а, скажем так, она – та степень языковой, литературной катастрофы, которую вы способны внести в систему. Под словом «катастрофа» я имею в виду этимологическое прочтение греческого καταστροφή (от глагола καταστρέφω «поворачивать, опрокидывать»), где κατά означает «против» и στρέφω «вращать, поворачивать», то есть вращение против, что в латинском языке передается словом revolūtiō. Публичность создается из таких индивидуальных вращений против, частных катастроф, а не из условных (по Павлову) политических рефлексов. И в этом смысле у фейсбука почти нулевая публичность. Происходит это еще и потому, что сегодня это наиболее удачное уравнивание публичного и частного, то есть создания области банального.

Когда, например, социолог Игорь Эйдман видит альтернативу современному капитализму в Интернете, который, как он считает, по самой своей природе демократичен и отвергает любой монополизм, то это прямая отсылка к концепции анархо-коллективизма Бакунина, сформулированная им в 1871 году в книге «Государственность и анархия», где человеческая справедливость противопоставлена юридической. Социальная сеть без частной собственности и наемного труда, эксплуатации и манипуляции – такая же иллюзия, как и бакунинская «человеческая справедливость»; тот же фейсбук – капиталистическая корпорация с своими работниками, их зарплатами и страхом быть уволенным. Кроме того, это еще и виртуальное оружие, которое может быть использовано в самой обычной физической войне, как недавно в Египте и Ливии.

И.В-Г. И тем не менее трудно отрицать полезность этого изобретения. Сотни миллионов могут связываться друг с другом, и что важно – без всякого посредничества государства. Я бы сравнила фейсбук с гигантским виртуальным греческим полисом, еще десять лет назад такое было непредставимо.

А.Н. Опять же, полезность не означает публичность. Я бы с радостью поддержал Ваше сравнение с полисом, но между ним и фейсбуком существуют различия: главное – полисная публичность требовала именно частного высказывания, вращения против, не столь важно насколько оно было диссидентским де факто. У Сократа, скажем, это высказывание приняло наиболее экстремальные формы, но он их вполне сознательно искал сам, что и делает Сократа, наверное, наиболее публичной фигурой эпохи греческой классики. В отличие от этого простолюдина, аристократ Перикл, имя которого, кстати, означает «окруженный славой» (περί и κλέος), выступивший против Кимона (фактически против своего класса), чей экстрадиции он добился в 461 г. до н. э., был, конечно, не менее публичным, но эту публичность он сделал, что называется, собственными руками, когда трансформировал власть аристократии во власть живых голосов, во «вращения против» (что позже и начали называть демократией и что сегодня приняло столь уродливые формы). Напомню, что Парфенон, храм богини Афины, сравнимый по величию только что с заупокойным храмом Хатшепсут в Дейр-эль-Бахри, построили при Перикле. Его знаменитые курватура и энтазис, выполняя свою оптическую функцию, выполняли одновременно и социальную: восприятие иллюзии прямых линий храма открывало кратчайший путь к трансцендентному. Но вообще говоря, дорическая колонна была не столько архитектурным объектом, сколько способом связи одного мира с другим. Живший в то же время Еврипид придал полисной публичности чувственность, о которой до него греческий мир не мог и мечтать. Строго говоря, Еврипид научил нас видеть, воспринимать то, что находится по ту сторону нашего тела. Он так сумел описать отчаяние, любовь, одиночество, зависть, жертвенность, что их всеобщность, универсальность стали индивидуальными, личными. Герои Гомера еще чувствуют как боги, Еврипида – уже как люди. Этот поворот от божественой к человеческой чувственности был дорого оплачен. Ничего подобного в фейсбуке не происходит, и дело тут не в различии между физическим и виртуальным, а в том, что последнем никакой чувственности просто нет.

И.В-Г. И что же сегодня…

А.Н. Мир сегодня отличается одним печальным свойством: человеку в нем нельзя – да практически нечем – защищаться. У него нет для этого ни средств, ни прав. Начну с очедвидного. Против вашего желания вы постоянно находитесь под обстрелом рекламы, и в этом смысле вы вполне можете почувствовать себя в Северной Корее, где, как я читал, люди не могут выключать в домах радио. Реклама атакует вас из ТВ, со всех интернет сайтов, она лезет к вам в дом, в компьютер, в ваш мозг, который она все более и более размягчает. Превратившись в ваше сознание, она становится вашим бессознательным, точнее – сверх-сознательным. За вас все решили еще до того, как вы успеваете о чем-то подумать. Результат этой атаки таков: у вас отнимают желание и при этом вас заставляют желать. Ситуация, однако, осложняется, когда вас начинают рассматривать не как покупателя, а как гражданина с совестью. Это более сложный уровень антропологической игры, на котором заставить вас что-то купить уже недостаточно. Вы должны убедиться в том, что все происходящее: ваш образ жизни, ваши стрессы, унижения, невозможность найти работу (а в той же Франции это мегапроблема), творческая несостоятельность и т. п., все это совершенно нормально и законно. Вам, грубо говоря, не везет. Ваш ум пытается этому сопротивляться, но ваша совесть принимает этот аргумент. Вопрос: почему?

Вы с детства лишены возможности и права быть архаичным. Всякий раз, когда необходимо показать свою агрессивность – не обязательно бить кому-то морду, агрессивность может принимать формы особой индивидуации (литературной, художественной и т. п.), – вам это запрещают, создавая такие условия выживания, при которых любая индивидуация превращается в автонегацию. Антрополог Леон Тайгер, один из самых, пожалуй, значительных исследователей этой темы в постлоренцеву эпоху, определял агрессию, как более или менее сознательное вторжение индивида в порядок, установленый природой, системой или группой лиц. Агрессия – неотъемлемое свойство творческой индивидуации, как гравитация – пространства-времени. Но французская (возможно, западная в целом) система такого не допускает. И вы, налетев на эту стену раз, два, три…, начинаете винить самого себя. «Вы – проблема!» – это социальное априори. Не случайно в одном только Париже психоаналитиков больше, чем таксистов. Так вы приучаетесь к существованию в вырожденном позитиве, у которого нет ничего, кроме различных наименований: «гражданская совесть», «послушание закону», «смирение с объективностью», «встреча с реальным» и т. п. Посмотрите «Неуместного человека» (2006) норвежского режиссера Йенса Лиена, это фильм о вырожденном позитиве.

Французское общество продолжает жить по принципу fiat justitia, pereat mundus[15], и в этом весь драматизм ситуации. Какая разница, что происходит с людьми на самом деле, важно, чтобы они мерили себя – от рождения до смерти – по закону, находящемуся по ту сторону человеческого.

Аппарат чиновников, монструозный по своим размерам, имбецильный по своей эффективности, который обслуживает этот самый закон, сегодня практически полностью заменил собой социальное тело. Чиновник – ваш друг, враг, любовник и т. п., и единственный тип отношений, который выстраивается сегодня, – это отношения с чиновником. Началось это не вчера. Во времена Старого режима при помощи одного только налога, который назывался «Полет» (La Paulette), в честь его изобретателя Шарля Поле, принятого при Генрихе IV в 1602 году, образовался достаточно независимый и властолюбивый чиновничий класс, ставший затем основой буржуазного сословия. Налог взымался с чиновников, имевших свой кабинет и, благодаря этому налогу, получавших право переносить кабинет в любое другое место, как и оставлять его по наследству. Произошла чиновничья омнитерриоризация, возникла своего рода мобильная сеть из юристов и финансистов, которые покрыли собой чуть ли не всю страну.

Во Франции люди верят в закон как в Бога, но беда в том, что закон не слышит молитв.

И.В-Г. «Вырожденный позитив»? По-видимому, Ваш новый термин. Поясните.

А.Н. Совсем кратко: это альцгеймер на уровне чувств. Если эту болезнь иногда называют «мягким когнитивным снижением», что, среди прочих симптомов, означает постепенное обнищание словаря, деструкцию семантических структур, то вырожденный позитив – это прежде всего обнищание индивидуальной чувственности. Последняя у вас заменяется пушистыми абстракциями, вроде тех, что я только что перечислил. Они именно пушистые, потому как десятилетиями изо дня в день их расчесывает медиа, чтобы вам было с ними уютно и тепло.

Впрочем, довольно литературы. Мой тезис в следующем: вырожденный позитив – это modus vivendi оптимального социума, о котором у нас шла речь ранее. Это когда все хорошо настолько, что не может быть плохо, вернее – плохому нет места в официальном языке (вспомните поздний брежневизм, где могли существовать только «отдельные недостатки»), что означает высшую степень присутствия негативного. Проще говоря, официальная пропаганда вас заставляет чувствовать себя хоршо, то есть чувствовать не себя, а только ее. Вам хочется плохого, хочется зла, преступления, любой трансгрессии… Как удачно сказал Франсуа Флао «мы хотим делать зло при любом случае усилить наше чувство существования». Но все это под запретом вырожденного позитива, который и убивает в вас архаическое. Без чего человеческое существо оказывается в «Обществе разума»[16] Марвина Минского и компьютерной программе (что, в принципе, одно и то же), а не человеком. Живущему в оптимальном социуме не разрешено быть собой, то есть испытывать агрессию, яркие желания, куда-то стремиться, быть индивидуалистом, ошибаться… Скажем, в сегодняшней Франции вы поставлены перед выбором: либо быть изгоем (как правило, с психиатрическим диагнозом или большим файлом у психоаналитика), либо социализироваться в вырожденном позитиве, где уничтожены креативные акты, кроме тех, которые служат для создания ничто.

И.В-Г. Как это проявляется конкретно?

А.Н. Прежде всего, в неадекватной реакции системы на человеческие поступки. Простой пример. Если вас поймали в метро с неправильным билетом и вы отказались сразу заплатить штраф, то позже, вполне официально, взломают ваш счет в банке и снимут сумму примерно в четыреста раз превышающую стоимость билета (я не оговорился). То есть плата за преступление увеличивается в четыреста раз. Это если вы безбилетник в метро. Если же кто-то (лучше не один), скажем, напал на старика, который не дал ему закурить, избил его ногами и выкупал в грязной луже, и полиция его поймала в тот же вечер, то большие шансы, что к ночи он окажется на свободе за недостатком свидетелей или что-то в этом роде.

И.В-Г. И как Вы объясняете такую политику?

А.Н. Уэльбек ее объяснил покорностью, и в этом смысле он прямой и единственный сегодня наследник Флобера – самого непонятого французского писателя. Я бы прибавил – покорность садистскому сознанию. Одни считают, что роман направлен против мусульман, другие – против радикального ислама. Это не так. Роман пытается осмыслить, вернее прочувствовать ту фашизоидную колонию, в которую превратилась Франция сегодня. Способ управления людьми в ней тоже вполне колониальный. Новые идеи, особенно в гуманитарной сфере, практически не рассматриваются, интеллектуал превращен в лакея власти, сама власть – в сменяющихся колониальных губернаторов, как когда-то в Британской Индии. Но пока во Франции еще остается рудиментарной инстинкт сопротивления власти, чиновникам, давно потерявшим ощущение реальности из-за своей безнаказанности, пока жива мадам Бовари, есть и надежда на изменение ситуации. К слову, «Посторонний» Альбера Камю сегодня вернулся в «Покорности», причем оба автора, вне сомнений, продолжают флоберианскую социальную критику современности. Герой Камю, стреляющий в араба, – это герой Уэльбека, стреляющей спермой в арабок, причем для обоих это способ индивидуальной сотериологии.

Строго говоря, Уэльбек описал феномен, который имеет вполне научное объяснение, если слово «наука» здесь применимо. Расскажу об одном экперименте на собаках, проведенном американскими психологами Марком Селигманом и Стивом Майером. Состоял он в следующем: собак разделяли на три группы, а затем помещали в клетки. Контрольную группу вскоре отпускали, не причинив ей никакого вреда, вторую группу животных подвергали повторяемым ударам тока, которые можно было остановить нажатием рычага изнутри, а собакам третьей группы повезло меньше всех: их подвергали внезапным ударам тока, остановить которые было невозможно. В итоге у собак выработалась «приобретенная беспомощность» – реакция на неприятные раздражители. У животных появилась убежденность в беспомощности перед внешним миром, а затем у них начали возникать признаки клинической депрессии. Спустя время собак из третьей группы выпустили из клеток и разместили в открытых вольерах, из которых можно было легко убежать. Затем их вновь подвергли воздействию электрического тока, но ни одна собака не убежала. Животные просто пассивно реагировали на боль, воспринимая ее как нечто неизбежное. Из предыдущего опыта собаки твердо усвоили, что бегство для них невозможно, и поэтому попыток освободиться больше не предпринимали.

И.В-Г. Вы все же много думаете о политике, хотя и называете ее ложью. Размышляя о лжи, философ не рискует ею заразиться?

А.Н. Философ изначально входит в группу риска. Строго говоря, меня интересует не столько сама политика, которая на самом деле состоит на девяносто девять процентов из лжи, интриг и личных игр далеко не самых умных на свете людей, а интерполитическое поле, состоящее в основном из цитат и повторов антропологического и семиотического свойства. Анализ этого поля мог бы вырасти в специальную науку о политическом, вернее – «антрополитическом». Тогда мы бы узнали много любопытного о мире, в котором живем.

Приведу один пример: еще во времена первого майдана на Украине, да и позже, самой привлекательной из политических фигур была Юлия Тимошенко. Дело не только в ее чисто внешних данных красавицы с полотен Левицкого, а именно в ее положении в интерполитическом поле. Ее сравнивали с Маргарет Тэтчер, но это слабое сравнение, которое не передает ее «антрополитического» образа. В интерполитическом поле Тимошенко находится рядом с Эвой Перон, у которой та же Тэтчер позаимствовала не мало. Если вы сравните этих двух женщин в момент произнесения речей перед массами, вас поразит не только иконическое сходство (коса-венец vs. шиньона, подчеркивающее фигуру строгое платье и т. п.), но и содержательное. Выступления Эвы Перон – это композиции из архаической женской агрессии, направленной на защиту своего рода и очага, сентиментальности и приятного, почти материнского тона, который не пропадает даже в записях. Недаром на ее надгробии написано: «я вернусь и стану миллионами». После смерти ее тело, забальзамированное патологоанатом Педро Ара, стало предметом культа не меньше, чем мумия Ленина или какого-нибудь великого ламы. Она обращается к массам так же, как ее мать, Хуана Ибаргурен, судя по многочисленным биографиям, обращалась в своим детям. Учитывая опыт работы на радио, для Эвы это было сделать не очень сложно. По сути, речи первой леди Аргентины, особено до того, как она ею стала, точь-в-точь повторяли выступления ее мужа. Однако повторенные женщиной, их смысл, точнее – их значение, воспринималось иначе (их семантический аспект проанализирован в интересной книге Сильвии Сигал и Элисео Верона[17]).

У Эвы Перон было много эпитетов, как у индийской богини, один из которых – «щит Перона» (Escudo de Perón). Помню, как однажды мы говорили на эту тему с моим аргентинским коллегой Хорацио Банега из университета Буэнос-Айреса, близкого к левому крылу нынешнего перонизма. Я спросил его: достаточно ли, на его взгляд, прошло времени, чтобы сегодня по-новому взглянуть на эпоху Эвы Перон. «Знаешь, – сказал он мне, – люди в Латинской Америке не задаются экзистенциальными вопросами, как в Европе, они их проживают». Кстати сказать, мне сложно согласиться с социологом Георгием Дерлугьяном, видящим причину экономической отсталости Латинской Америки в том, что в ХХ веке она не пережила опустошительных войн, как Европа, которые «переформатировали» европейские государства в индустриальные державы. Такая точка зрения – экстремальное гегельянство, вероятно, неизбежное при его «мир-системном» подходе. Латино-американские страны, в первую очередь Аргентина, Бразилия, Чили, Мексика, с начала 1930-х и до середины 1970-х гг. находились внутри «государствоцентричной матрицы», как ее назвал Марчелло Кавароцци. Что-то вроде южнокорейского чучхесон (주체성), введенного в политический язык при Паке Чжон Хи (в сочинении «Путь нашей нации: идеология социальной реконструкции», 1962), пришедшим к власти военным переворотом в 1961 году. Этический смысл чучхесон заимствован из средневекового конфуцианства, на котором был воспитан сам Пак: вера в собственные силы, независимость, разумный национализм. Государство – семья, правитель – отец (не «народов», а только одного своего народа). Словом, национальная демократия под государственным присмотром. «Чтобы распустились цветы демократии, необходимо развивать силы государства» и т. п. Концептуальным обеспечением чучхесон, «великой национальной консолидацией», занималось много ученых, среди которых Хан Сын Чжо, который придумал своего рода «трехглавого дракона»: демократия западная, восточная и переходная, наподобие корейской и (позже) латиноамериканской.

Во многих современных исследованиях, которые мне попадались, Перон выглядит как «умеренный фашист», смягченный вариант Муссолини, что совершенно неверно. Перонизм, если одним словом, был амальгамой между правым и левым политическим радикализмом, схожей в основных чертах с теорией самгюн (삼균), или «трех равенств», разработанной в самом начале 1930-х гг. корейским политиком и теоретиком Джо Со Ангом. Самгюн – это равенство между индивидами, этносами и нациями. Усилия Джо были направлены и на приведение правых и левых к общему идеологическому знаменателю, необходимость которого он аргументировал интересами нации)[18].

Речи Тимошенко, если вернуться к ней, сделаны по модели ее аргентинской предшественницы, и они, наверное, могли бы иметь большее воздействие на майдан, как и принести больший политический успех самой Тимошенко, если бы, как ни парадоксально, в них было меньше самостоятельности.

И.В-Г. Тогда естественный вопрос: как Вы видите ситуацию на Украине сейчас?

А.Н. Как в известном анекдоте, я начну издалека. В середине 1970-х гг. прошлого века политолог Кеннет Уолтц предлагает теорию неореализма в международных отношениях, задача которой была откорректировать ошибки реализма, идущие еще от Гоббса, но на деле Уолтц спорил с Гансом Моргентау. В плане политической антропологии фундаментальная идея Моргентау, возникшая, я думаю, не без влияния Ницше и Кенэ[19], заключается в следующем: человек несовершенное существо, его изначальная, природная направленность на сотворение добра не является аксиомой, и поэтому все попытки построить общество социальной справедливости, установить общественное благо связаны с рисками. Чтобы их уменьшить, человеческий фактор, то есть сам источник риска, должен быть включен в разрабатываемую политическую модель. В плане международных отношений Моргентау рассматривал национальное государство как единственный субъект международных отношений, и этот субъект должен иметь достаточно мощи, чтобы быть способным себя защищать. Отсюда и идея баланса силы. Свою теорию Моргентау разработал после Второй мировой войны (в 1948-ом, если не ошибаюсь, вышла его книга «Политика среди наций»), и эта теория не могла не быть по существу не «искусством войны», как у Сун Цзы, а искусством не-войны. Эта «не-война» приобрела в конечном счете форму Холодной войны.

Уолтц, участвовавший во Второй мировой и корейской войнах, был ученым другого поколения, интеллектуально сформировавшегося внутри доктрины Трумэна, которая сместила акцент с человеческого фактора на системный. Если Моргентау в качестве естественного аргумента берет человека с его рисками, то Уолтц естественным в международных отношениях считает анархию, которая и приводит к войнам. Анархию, однако, следует понимать не как всеобщий хаос, а как отсутствие механизма над– или межгосударственного правления, иначе говоря, отсутствие абсолютного суверена в смысле Кенэ или мирового правительства, которое могло бы решать интернациональные конфликты. Из чего Уолтц делает следующий вывод: не столько отдельные люди, психологические индивидуумы, сколько системные блоки типа национальных государств и их борьба за жизнь, о чем еще писал шведский политолог Рудольф Челлен[20], влияют на современную политику. Неореализм, расширяя таким образом политического субъекта, суживает сферу политического. Чтобы быть успешным, то есть предугадывать и контролировать действия противника, необходимо создавать условия для его ошибок. Примеры тому можно найти в карточных играх, например, в покере, когда партнера заставляют играть против себя.

В политике это означает создание таких правил игры, включая само описание этих правил, которые выгодны для одного системного блока и невыгодны для остальных. Так была выиграна холодная война, в последней своей фазе ставшая практикумом «доктрины Рейгана»; так бывший президент Дмитрий Медведев не воспользовался правом вето, в результате чего была принята резолюция ООН № 1973, позволившая бомбардировки Ливии в 2011 году. Результат: Россия де факто потеряла Ливию как партнера.

Сегодняшний неореализм обновлен словосочетанием «баланс угрозы», придуманным гарвардским принцем от политологии Стивеном Уолтом[21]. Уолт любит свою страну, при этом сильно недолюбливает как ее друзей, так и ее соперников. Он критиковал президента Обаму за слишком, с его точки зрения, мягкое отношение к Израилю и к его политике поселений, читай: отношению к палестинцам. Что касается России, то это страна производства опасностей, и война на Украине тому свидетельство. Смотрите, опять же баталии на языковом уровне: «баланс угрозы» Уолтца, сегодня способ заставить противника ошибаться – ремейк эмпирически ошибочной теории Сэмюэла Хантингтона о столкновении цивилизаций, – применяется повсюду. Многие, кстати, почему-то забывают, что изначальная идея «столкновения цивилизаций» принадлежит английскому историку Бернарду Льюису, который употребил этот термин, описывая «дело Рушди», приговоренного Хомейни к смерти за публикацию «Сатанинских стихов».

При помощи «баланса угрозы» Ала Абд-Алазиз, например, объясняет НАТО, что нужно делать на Ближнем Востоке[22], Андреас Бок – на Украине[23] и т. п. Кстати, эмпирическая ложность той или иной идеи в политике не имеет никакого значения, если благодаря этой идее противник совершает ошибку. Важно помнить, что политическое означающее может указывать на любой референт, в этом смысле оно достигает максимальной абстракции. Вспомните, как бывший президент Ирана Махмуд Ахмадинежад называл США «большим дьяволом, источником зла»; Америка включила Иран Ахмадинежада в «ось зла», сменившую «арку нестабильности», придуманную Збигневым Бжезинским, размеры которой всегда оставались неясными.

Всем сказанным, возвращаясь к Вашему вопросу, я хотел подчеркнуть следующее: то, что происходит на Украине сейчас – это в первую очередь война теорий и война за теорию. Самостоятельность Украины, нефть, газ и проч. – вторичные эффекты, сопровождающие теоретическую войну. «Доктрину Трумэна», ставшую позже «доктриной Рейгана», никто не отменял. Она работала в Никарагуа, Сальвадоре, Анголе, Афганистане и прочих странах. Доктринально между Никарагуа 1980-х и нынешней Украиной нет разницы, но самое интересное даже не в этом. В американском политическом сознании Украина остается частью России, при этом важной частью (важнее, скажем, Сибири), и в этом, как ни парадоксально, оно совпадает с российским политическим сознанием, по крайней мере, с немалой его частью. Хочет того Украина или нет, ее время сейчас – начало 1980-х, и происходящее в ней – это война по памяти. Другими словами, Украина сегодня находится не в политическом, а в мнемополитическом пространстве.

И.В-Г. Недавно в газете «Вельт» Нобелевский лауреат по литературе Герта Мюллер сказала, что Путин «говорит языком лжи». Как бы Вы это прокомментировали?

А.Н. Говорить «языком лжи» – сущность политики, другого языка у нее нет. Любое политическое высказывание лживо, поскольку оно – в явной или скрытой форме – преследует одну-единственную цель: установить или удержать власть субъекта политического высказывания. Последнее ложно даже не по своему содержанию, а по его отношению к миру. Когда в програмной статье Роберта Купера[24], британского дипломата, политического теоретика и консультанта ЕСВД[25], говорится, что «в постсовременном мире raison d’état и аморальность макиавелистских теорий государства были заменены моральным сознанием <sic!>, как в международных отношениях, так и во внутренних делах», то это утверждение не может читаться иначе, как реплика из пьесы Беккета. Ровно через год после публикаци этого текста союзные войска начнут бомбить Ирак под предлогом, в котором, как мы сегодня знаем, не было ни одного кванта истины. Купер же, похоже не без ссылки на «трехглавую» демократию Хан Сын Чжо, предложил делить все государства на «несостоявшиеся» (failed states), «современные» и «постсовременные» и не стесняться применять двойные стандарты особенно, когда речь заходит о борьбе нового порядка против старого хаоса.

Проблема не в том, что политика – ложь, а в том, насколько данное общество готово ее воспринимать.

И.В-Г. Должна Вам возразить: двойные стандарты оказываются иногда необходимыми, когда непосредственно имеешь дело с «несостоявшимися государствами», вроде Палестины. Отвечать на террор упованиями на несуществующую всеобщую мораль – не самый успешный способ бороться с ним. Между новой либеральной империей и новым арабским халифатом я выберу первую. А Вы?

А.Н. Ни то, ни другое. Вы задаете бинарный код – «либо-либо», в котором возможность выбора крайне ограничена, как в модели Купера. Даже если предположить, что Роберт Купер искренне хочет помочь нашему миру избавиться от зла, его выводы требуют построения планетарной монархии, внутри которой будут отслеживаться и наказываться плохиши. Новый арабский халифат нам не грозит, ИГ не поддерживает ни одно арабское государство, оно им не нужно ни в каком виде. Но главное в другом. Планетарная монархия с абсолютным сувереном во главе – идеальная форма правления по Жану Бодену, – уже включает в себя любые возможные халифаты, организуя их иерархически. Речь идет о мегамонархии, которая должна утрясти все цивилизационные стычки и «раздоры между нациями». Другими словами, такая мегамонархия и есть материальное воплощение конца истории. Это – утопия. Тот аргумент, что постсовременная мегамонархия, в отличие от современных сбалансированных держав, будет основана на открытости и прозрачности, не кажется мне убедительным уже потому, что абсолютная власть не может находиться в просматриваемой точке. В истории, на меньших масштабах абсолютная власть всегда и у всех народов была сакрализована, она давалась «свыше», и это не случайно. У несакрализованной власти, например, у чиновников, не может быть последнего морального суждения, они не могут решать вопрос о добре и зле. Это остается прерогативой абсолютного суверена – сомнительной с метафизической точки зрения, но исторически всегда выступавшего верховным моралистом. Но когда такой суверен – это группа людей с большими частными интересами, которые выдаются за общественное благо, то добро и зло могут с легкостью меняться местами. И тогда вы окончательно забудете о пожелании Джефферсона относительно максимально гражданского правительства.

И.В-Г. В одном из своих интервью времен российско-грузинского конфликта Андре Глюксман сказал: «<…> настоящим сюрпризом августа 2008 г. стало не то, что сделал Путин, а твердость, неожиданно проявленная Европой. Президент Франции Николя Саркози отреагировал немедленно и сумел уговорить противоборствующие стороны заключить хрупкое и двузначное соглашение о прекращении огня…». Может ли что-то подобное произойти сейчас на Украине?

А.Н. Я не врач и не умею анализировать речь дементных стариков.

И.В-Г. А что Вы скажите о Финкелькроте, Энтовене, Бадентэр, Конт-Спонвиле, который учит философии на страницах журнала «Челлендж», одновременно критикуя Делеза, который с помощью Ницше и шизоанализа разрушал основы гуманизма?

А.Н. Конт-Спонвиль, критикующий Делеза (хохот)… Это как если бы дворовая кошка учила пуму искусству охоты. Имена, которые Вы перечислили, за исключением, разумеется, двух последних – мусор.

И.В-Г. Пользуясь Вашей терминологией, можно сказать, что сегодня позиция Украины в интерполитическом поле устарела на тридцать с лишним лет. То есть, если я верно понимаю, ей нужны тридцать лет, чтобы стать собой? А где тогда, по-Вашему, находится Россия, ее президент?

А.Н. «Устарела», пожалуй, не очень подходящее слово, так как сразу возникает вопрос: устарела по отношению к чему? Дело в том, что политика не идентична истории, политическое сознание не идентично историческому, даже если оно им во многом обусловлено. В отличие от истории, в политике прошлое и будущее связаны не только истекшим временем между произошедшими событиями А и В, но и тем, как эти события произошли. Другими словами, в политике к временному параметру прибавляется модальный, который часто оказывается более значимым. Так, если Украина находится в 1980-х годах, и события в ней напоминают никарагуанские тех лет, это отнюдь не означает, что Украины сегодня не существует hic et nunc. Ее модальное прошлое и историческое настоящее вполне могут сочетаться.

Ваш второй вопрос возвращает нас к большому нарративу, который отменил Лиотар (смеется). Казалось бы, Путин мог уйти еще в 2008 году, и сознание народное его бы превратило в Бэтмена, спасшего свой Готам от зла ультралиберализма. Но Путин никуда не ушел. Дело тут еще вот в чем: в России до сих пор не отработан механизм послевластия, который бы позволял политику выйти в отставку, при этом оставаясь социальной фигурой, если он захочет. Вспомните отставку Хрущева, которому удалось достигнуть того, что его не расстреляли. Впрочем, ему повезло, так как если бы вместо Брежнева оказался кто-то другой, все могло обернуться для Хрущева гораздо драматичнее. Как бы то ни было, оставив власть, он умер для социума. Горбачев потерял власть вместе со страной. Ельцин ушел из Кремля по договоренности со «своими». То есть отсутствует легитимное состояние послевластия, и это серьезная проблема.

Выше я упомянул, что российское и американское политическое сознание, парадоксально или нет, пересекаются в украинской точке. Такие точки создают то, что мы назвали интерполитическим. При этом на индивидуальном уровне из таких точек пересечений формируется модальная память, непосредственно влияющая на политические действия. Модальная память – это в первую очередь память о том, как, а не о том, что и когда. Модальная память Путина сближает его с латиноамериканскими политиками больше, чем с традиционно российскими или западными. Судите сами: 1 января 2000 года Путин становится руководителем страны де факто, спустя несколько месяцев де юре, победив на выборах остальных кандидатов с серьезным отрывом. В 2012-ом, после паузы, Путин возвращается в президенты, и снова с большим отрывом от своих соперников (объективность всего этого мы пока оставляем в стороне). В январе 2006 года президентом Чили становится Мишель Бачелет, которая в первом туре набирает число голосов почти вдвое большее, чем ее ближайшая соперница Себастьяна Пиньера. Во втором туре разрыв между кандидатками уменьшился, но все равно оставался значительным в пользу Бачелет. В 2013-ом, после перерыва, она снова становится президентом, набрав 62 % голосов, Путин прошел с 64-мя. Приводя эти данные, я обращаю Ваше внимание не столько на внешнее сходство, сколько на состояние общества, где возможна подобная политическая игра.

Интереснее, однако, сравнить Путина с Плутарко Кальесом (1877–1945) и в первую очередь с периодом его максимата (1928–1934), или «великого руководителя», потому что в этот период происходят две примечательные вещи:

Первая, Кальес принимает поправку к конституции, которая позволяет переизбирать президента через один или несколько сроков. На деле это означало введение пожизненного президенства. Напомню, что тот же фокус проделал Ли Сын Ман, первый президент Республики Корея, внесший поправку в Конституцию 1948 года, которая ограничивала президентство тремя сроками. Ли Сын Ман все ограничения по срокам отменил. А следующий «пожизненный» президент страны Пак Чон Хи, принявший в ноябре 1972-го новую Конституцию – после чего последовала Четвертая республика (1972–1979) – увеличил президентский срок до шести лет, оставив число возможных переизбраний неограниченным.

Вторая вещь, Кальес основывает НРП (национальную революционную партию), функция которой – служить идеологическим блоком питания его власти. Пожалуй, правы те, кто увидели в НРП институализацию революции, поглотившую новую политическую поросль – часть рабочей молодежи, крестьян, профсоюзных деятелей и т. п., – которую Кальес формировал по своему вкусу. Но главное даже в другом: национальная революционная партия послужила буфером, защищавшим власть от общественного натиска. То же самое сделал и Путин с «Единой Россией», «Идущими вместе» и проч. Задача этих организаций – служить буфером между обществом и властью как таковой.

Еще одна любопытная параллель: если при Путине был свой «госмыслитель» Александр Дугин, то и Кальес одно время тоже оказался при философе. Его звали Хосе Васконселос. В раннем творчестве поклонник Луначарского, друг поэтессы и революционерки Камерон Мондрагон, жены меланхоличного художника Родригеса Лосано, Васконселос писал книги по истории, философии, социологии, эссе, разрабатывая концепцию мегарасы, или ибероамериканской расы[26], которая в будущем возникнет на территории Латинской Америки, чтобы повлиять на ход развития человечества. Люди этой расы будут придерживаться принципа эстетического монизма: глубинного эмоционального отношения к миру, преодолевающее оппозицию между субъектом и объектом и заменяющее концептуальное на чувственное. Я не случайно упомянул годы издания его книг. Это был, на мой взгляд, один из самых оригинальных латиноамериканских голосов эпохи модерна, восставших против позитивизма своего времени (Г. Барреда и др.[27]) и предложивших новую философию. В этом, кстати, его большое отличие от того же Дугина. Предуведомление будущим читателям Васконселоса: несмотря на совпадение некоторых словосочетаний, таких как «космическая раса», в его сочинениях нет ничего от тайной доктрины Елены Блаватской, ни тем более от ариософских фантазий Листа и Ланца[28].

И.В-Г. Слушая Вас, у меня возник такой вот концептуальный вопрос: следует ли вообще говорить об Истории с заглавной буквы? Шумеры, вавилоняне, их соседи жили в общем-то на небольшой территории, и вся история, как Вы сами заметили, происходила там. Позже возникли другие места истории и культуры, в том же Китае, но это уже другая история. Вы проводите параллели между Мексикой, Кореей, Аргентиной, Россией. Можно ли эти истории схлопнуть в одну? Не разорвана ли История тем, что Хантингтон называл столкновением цивилизаций?

А.Н. Конечно, История – это концептуализация, такая же, как Природа, Наука и т. п. Как и всякая концептуализация она описывает предмет в общем, с ее помощью мы строим гипотезы и вводим аксиомы, которые затем могут быть отброшены. Но сам этот процесс необходим, поскольку он и есть процесс познания. В сущности не имеет значения, говорим ли мы об Истории или историях. Важнее понять наше собственное место в том, что мы этими понятиями описываем. Выше я отметил, что теория Хантингтона о столкновении цивилизаций эмпирически неверна. Поясню почему.

Цивилизации не сталкиваются и не воюют; если это цивилизации, то они могут находиться только в состоянии взаимообмена, либо без него и существовать параллельно. Сталкиваются с цивилизациями только системы, в которых история еще не стала их сознанием и которые не воспроизводят самих себя. Академически построения Хантингтона, и в частности его тезис о конфликтных рубежах (faultlines), многим обязаны старой «теории границ»[29] Фредерика Тёрнера, который видел уникальность американской идентичности в том, что она образовалась на границе между цивилизованными поселениями и варварами. Согласно Тёрнеру, именно такие поселения сформировали особый тип гражданина, умеющего приручать и окультуривать дикарей. Тёрнер же подчеркивал, что суть американской политики в постоянной экспансии. В чем литовский искусствовед Витаутас Ландсбергис, ссылаясь на мифологические клятвы Сталина, видит эксклюзив политической философии России. Однако даже не Тёрнер, а кальвинистский проповедник XVIII века из Нортгемптона Джонатан Эдвардс (1703–1758), обладатель «голубой крови» Новой Англии, доводивший своих слушателей до обмороков, оказывается самой затребованной фигурой в американской саморефлексии, не столь важно, цитируют его впрямую или нет.

Всю жизнь Эдвардс защищал одну мысль, которую сформулировал в молодости (видимо, не без влияния своего отца, тоже проповедника и пастора): человеческое как таковое враждебно Богу, и чтобы спастись, человек должен преодолеть в себе эту враждебность. Человек, если он только не истинный пуританин, живет в аду, точнее – сам человек и есть ад. Выбраться из него можно только через полное самозабвение и страх перед божественным гневом. Казалось бы, банальная идея, тысячи раз повторенная в той или иной форме. Да, но есть одно обстоятельство, которое многое меняет: Эдвардс не остановился на ее экзистенциальном и теологическом аспекте, он пошел дальше своего отца, фабриковавшего хороших пуритан, он превратил ее в универсальный моральный принцип, а его различные последователи взяли эту идею в качестве основы государственной идеологии.

Американская революция победила, потому что она была революцией Бога против человека, благодаря ей общее включило в себя частное, что описывается парадоксом Роберта Палмера: американская революция была движением за сохранение того, что уже существовало, при этом она не исходила из принципа сохранить существующее. Речь идет именно о моральном обобществлении накопленных ресурсов. В 1776 году Джон Адамс скажет, что Конституция может быть основана только на добродетели, а Джефферсон, как и Ньютон, не считавший Христа Богом, признавал его заслуги как пуританина. Словом, если когда-то Бог избрал свой народ, то теперь он выбрал свою страну – Америку, где и наступит царство добродетели и где закончится мировая история, вернее – она сомкнется со своим началом, к которому я и возвращаюсь.

Объективка Хантингтона в целом такова: цивилизации – это большие конгломераты стран, обладающие какими-либо общими признаками (культура, религия и т. п.). В отличие от стран, они существуют долгое время, как правило более тысячелетия; после возникновения самых ранних цивилизаций (Древний Египет, Шумер, Вавилония, Древний Китай, Индия), в течение почти трех тысячелетий между ними не было никаких контактов или эти контакты были очень редкими и ограниченными. Цивилизация – это культурная общность наивысшего ранга, наиболее широкий уровень культурной идентичности людей. Далее он говорит примерно следующее: в грядущем мире основным источником конфликтов будет уже не идеология и экономика, а культура. Нация-государство останется главным действующим лицом в международных делах, но наиболее значимые конфликты глобальной политики будут разворачиваться между нациями и группами, принадлежащими к разным цивилизациям. И т. п. То есть, согласно этой модели, которую он иллюстрирует различными примерами, Китай и Запад должны вести между собой «культурную войну», по крайне мере после окончания Холодной войны, когда, как считает эксперт, идеологические конфликты потеряли всякий смысл. Но это просто неверно фактически. Очень легко показать, что начиная с ХХ века, а тем более в последние десятилетия, западное культурное присутствие в Китае огромно, китайского присутствия на Западе не меньше (разумеется, речь не идет о ширпотребе made in China). Не отказываясь от себя, Китай во многом изучает свое прошлое и настоящее как раз с помощью своих западных «врагов».

Теперь давайте разберемся по порядку. Шумеры и Древний Египет находились недалеко друг от друга, но столкновений между ними не было. Между самими шумерскими городами, как и между городами периода греческой классики, существовала конкуренция за политическое влияние, но цивилизационными конфликтами это назвать никак нельзя уже по той причине, что политическая конкуренция была одним из способов развития месопотамской цивилизации. Месопотамия и Индия находились дальше одна от другой, и между ними существовал культурный и экономический обмен. В санскрите есть древнесемитская лексика, возможно, и шумерская. О подобных контактах между, скажем, Шумером и луншаньской культурой (龍山文化,ок. XXVIIXXI в. до н. э.) или древнекитайским царством Шу (蜀, ок. XI–IV в. до н. э.), находившимся на территории Сычуани, и Вавилоном мне ничего не известно, но полностью исключать такую возможность тоже нельзя. Хараппская цивилизация, которую мы знаем в основном по двум городам – Хараппа и Мохенджо-Даро, находившиеся друг от друга примерно, как Москва и Питербург, – открытая в начале 1920-х гг. прошлого века, также ни с кем никаких смертельных войн не вела. Эти два города – первые известные на планете мегаполисы с удивительным техническим уровнем и, понятно, со всеми прелестями и неприятностями. Палеонтологические данные говорят, что хараппанцы страдали заболеванием апофизарных суставов (артритом), остеофитом позвонков, что как правило связано с физическими стрессами и чаще всего с ношением тяжестей на голове. Хараппа в целом изучена слабее, чем Месопотамия, но уже сегодняшние знания позволяют предположить, что хараппское общество было стратифицировано, там был свой рабочий класс, занятый тяжелым физическим трудом. Фортификационные стены, как и известная цитадель на кирпичной платформе в Мохенджо-Даро в центре города, занимавшего примерно 2.5 км^2 с населением примерно сорок-пятьдесят тысяч человек, косвенно это подтверждают. Хараппанцы писали справа налево, как семиты, но их язык судя по всему был одним из протодравидийских диалектов. Несколько лет назад группа индийских программистов предприняла очень интересную попытку дешифровать надписи на хараппских печатях при помощи модели Маркова – логико-вероятностная модель, задача которой разгадать неизвестные параметры процесса на основе известных, наблюдаемых фактов. Эта попытка не стала триумфом, но какие-то вещи им удалось прояснить, например, общие синтаксические структуры текста.

Эпоха расцвета культуры в долине Инда, а это XXV–XIX в. до н. э., – наиболее интенсивный период обмена с месопотамскими партнерами, которые ценили индийские изделия из меди, да и многое другое. В шумеро-аккадских бухгалтерских книгах находят записи сделок с индскими городами, например, с Мелуххой (meluḫḫa), чья этимология – предмет непрекращающихся лингвистических споров[30]. К слову сказать, одну, многими любимую вещь мы унаследовани именно от хараппанцев – баню. В обоих столицах была публичная баня размером с современный олимпийский бассейн. Она служила не столько гигиеническим, сколько ритуальным целям. Не исключено, что страсть к ритуальной чистоте ведийские арии переняли именно у жителей индской долины.

Тамильский историк Рамачандра Дикшитар считал жителей Мохенджо-Даро потомками австралоидов, которые могли добраться до Южной Индии в период раннего неолита. Через древний Дильмун (примерно нынешний Бахрейн), которым сейчас активно занимается голландский ученый Эрик Олийдам, в XXI–XIX в. до н. э. проходил экономический обмен между Индией и Ближним Востоком. Дильмун был настоящей транзитной цивилизацией, что и сделало его тогда богатым и процветающим, правда до того момента, пока он не попал в зависимость от касситской Вавилонии.

Современница Хараппы и шумеро-аккадской цивилизации – минойская (XXVIII–XV в. до н. э.) – прямая наследница Киклад, где был достигнут очень высокий уровень скульптуры, – длившаяся тринадцать веков, ни на кого не нападала и ни с кем особенно не воевала, за исключением разве что пиратства. Яркий факт: величественные минойские дворцы, как тот же дворец Маллии, воплощавшие собой теократическую или «талатократическую» власть, не имели военных фортификаций, что указывает на отсутствие как внешней, так и внутренней угрозы. Проще говоря, правительство доверяло своему народу. Также интересно, что Крит не знал храмов. Культовые практики совершались в жилых домах или во дворцах, где политическая и религиозная власть находились в неразрывном единстве. Не исключено, что критская цивилизация могла быть экспортирована на остров потомками халафской культуры, которых вытеснили прямые предшественники шумеров – носители убейдской культуры. По поводу последних: интригующая деталь, которая может оказаться культурообразующей, заключается в том, что «убейдцы» хоронили своих умерших не в согнутом или скорченном положении, как это обычно практиковалось в большинстве неолитических культур, и что скорее всего означало возвращение умершего в пренатальное состояние, а в вытянутом положении – метафора лодки. Умерший не возвращался в лоно матери, а отправлялся в путешествие в потусторонний мир. А теперь вспомните Гильгамеша и его путешествие за бессмертием. Не является ли шумерский эпос продолжением убейдского похоронного обряда?

Хотя Нанно Маринатос, известная исследовательница минойцев, и предостерегала меня от излишних обобщений, я все же проведу одну параллель: когда изящная культура Крита уходила в историю, остров начали захватывать ахейцы – варвары, с точки зрания критян. Гибнущая культура оказалась им не по зубам, и они погребли ее под обломками своего невежества. Когда уходила Хараппа, чей уход оказался почти синхронизирован с падением Крита, тот же XIV в. до н. э., ее захватили всем известные арии – пастухи, пришедшие из Средней Азии. Они оказались умнее ахейцев и восприняли высокую культуру протодравидов, откуда, кстати, по остроумному предположению Пауля Тиме (начавшего свою индологическую карьеру с диссертации о Тургеневе!), происходит их самоназвание: ar-ḭ-o «относящийся с достоинством» к arḭa «врагу/другу». Отсюда же название ведийского солярного божества Арьямана, покровителя счастливых, которого не следует путать с зороастрийским злым духом Ангро-Майнью, более известного своим именем на пехлеви как Ахриман. С ариями произошло примерно то же, что позже произойдет с римлянами, точнее даже с италиками, после завоевания ими Греции, и о чем здорово сказал Гораций: Craecia capta ferum victorem cepit et artes intulit agresti Latio[31]. Заметьте, когда нападают на цивилизацию, то в самую первую очередь уничтожают ее культовые институции в любых формах, а во вторую – под запрет попадает любая публичность. Будучи отсеченной от трансцендентного, цивилизация погибает.

К слову, приход скотоводов и установление «культурной доминанты пришельцев» над оседлыми земледельцами, вплоть до вытеснения языка последних, – известный феномен. Вспомним, например, племена хаки в Андах, которые, расселившись по Боливийскому плоскогорью, вытеснили аборигенов Тиауанако, превратив их в этническое меньшинство с полной потерей культурного и политического влияния.

Еще одно веское доказательство культурного обмена между Хараппой и Двуречьем – так называемая шишечная керамика на сосудах, обнаруженная в обоих регионах. А вот на Крите найдены цилиндрические печати и амулеты с изображением павиана, что свидетельствут о ранних связях острова с Египтом, которые в более поздние времена осуществлялись через сирийские порты. Известно, что культура обработки металлов проникает на Крит из Анатолии. Материковая Греция и Крит общались между собой через Кипр, чья керамика во многом схожа, точнее заимствована из месопотамской.

Древняя тамильская (дравидийская) цивилизация, возникшая по всей видимости в Адичаналлуре[32], оказывается современницей тех же шумеров. В Адичаналлуре нашли образцы первичного тамильского брахми – письменного языка, вероятно, самого раннего в этих местах, образцы которого встречаются в том числе и на похоронных аксессуарах. Грэфтон Смит, работавший профессором анатомии в Каире, который первым применил рентген для изучения египетских мумий, считал жителей Адичаналлура краниологически идентичными древним египтянам. Из этого он сделал вывод о неком общем предке древних египтян и протодравидов, возможно, африканском. Позже подобные идеи получили название «гипердиффузионизма» (идея единой прародины цивилизаций), который разрабатывал Глин Дэниэл и его последователи.

Нерешенной проблемой, осевшей по большей части в сносках академических книг по истории, остается Кумари Кандам (Лемурия). Согласно литературной традиции утонувший континент, простиравшийся от Африки до Австралии, где порядка двенадцати тысяч лет назад[33] процветала протодравидийская культура и где был основан первый сангам – поэтическое объединение, просуществовавшее более четырех тысяч лет. Потерянный континент стал своего рода idée fixe после его упоминания у тамильского поэта четырнадцатого века Качьяппы Сивачарьяра, автора «Канда Пураны». Воображение рисовало Кумари Кандам райским местом, люди там жившие не знали распрей, они занимались мирными делами, образованием и собиранием литературных текстов. Термин «лемурия» предложил отнюдь не историк, а британский орнитолог Филип Склейтер, автор важной книги «Экзотическая орнитология», вышедшей в 1869 году. Склейтер осуществил реконструкцию континента, но, что интересно, не геологическую или антропологическую, а биологическую. Исходя из того факта, что лемуры, которые не умеют плавать, водились в Индии, Африке, на Коморских островах и водятся сегодня на Мадагаскаре, Склейтер заключает, что эти животные могли оказаться в столь разных местах только пройдя путь по суше. Следовательно, когда-то существовал континент, связывавший все эти географические точки. Со своей стороны это подтверждал крупный австрийский палеонтолог Мельхиор Ноймайр, составивший карту юрского периода, над которым работал долгие годы. К слову, современный американский зоолог Филип Джинджерич возводит лемуров к гипотетическому макроклассу плацентарных млекопитающих «Евархонта», существовавшему на Земле в период палеоцена, то есть шестьдесят пять миллионов лет назад. В 1920-х гг. прошлого века интерес к утонувшему континенту переместился в область эзотерики. Вслед за Сивачарьяром, Джеймс Чёрчуорд называет его «Му» и также описывает как рай, где всем управляли люди жреческой касты.

Следует, наверное, всегда ставить под сомнение любые «воспоминания о рае», но при этом учитывать существующие научные факты, которые говорят о фундаментальном неприятии цивилизациями конфликтов между ними.

И.В-Г. Если цивилизации не воюют, значит у людей в них живущих нет потребности в агрессии. Но выше Вы говорили о том, что агрессия необходима. Нет ли в этом противоречия? И что тогда цивилизация?

А.Н. Не думаю. Говоря об агрессии, я не имел в виду ее милитаристские формы. Агрессия, подчеркну еще раз, – это индивидуация, а не насилие, начавшееся у человека с ритуальных убийств и обрядовых захоронений убитых сородичей. Насилие существовало всегда. Межгрупповые стычки у того же Homo erectus-а, ударявшего противника дубинкой по голове (якобы укрепившей стенки его черепной коробки), что Бронислав Малиновский назвал «прототипами преступного поведения» – чисто человеческое насилие, но не цивилизационное. Разница между ними такая же, как между семейной ссорой, когда жена запирает мужа в ванне, и концлагерем. Цивилизационные конфликты, которые Хантингтон вписывает в историю как ее сущностное составляющее, – это способ моделирования событий из «конца истории». Проще говоря, одна фикция порождает другую.

Под термином «цивилизация» я имею в виду не обязательно государство со стандартным набором социальных институтов. Цивилизация – это (антропологическая) система, у которой нет более необходимости к экспансии. И в этом плане она стабильна и в основном направлена на самовоспроизводство. Обратите внимание на любопытную деталь: многие печати из Хараппы и Мохенджо-Даро изображают быков с прописанными гениталиями. Резонный вопрос: почему не мужчин или коров? В то же время найдены терракотовые статуэтки, изображающие женскую красоту, порой с гипертрофированной грудью и губами. Как соотносится бычья и женская эротика? Почему бы не предположить, что индские художники изображали не анималистский или женский эротизм, и даже не свое восхищение перед сексуальностью, а идею воспроизводства, либидозную энергию, как сказали бы психоаналитики. Они сообщали нам, как нужно поддерживать жизнь.

Критская цивилизация – тоже интересный пример. По-разному можно истолковывать практику жертвоприношений Минотавру и связанный с этим сакральный эстетизм, скрывающий страх быть сожранным, истоки которого нужно искать в тайнах женской природы, поскольку именно на ее раскрытие было ориентировано минойское сознание. Но одно неоспоримо: критяне находились в состоянии перманентного строительства окружавшего их мира, и отнюдь не из-за того, что у них что-то не получалось, а из-за стремления к эстетическому совершенству. Их практики жертвоприношения, если опять же обобщить, были символическими формами любви к богине-матери, которую они считали основным гарантом своего блага.

Если идти еще дальше по временной шкале, то скорее всего взаимообмен происходил и между нашими предками и неандертальцами, что, например, по мнению питерского археолога Леонида Вишняцкого, доказывается распространением специфических каменных орудий, как наконечник стрелецкого типа, которые находили у неандертальцев, а затем у «современного человека». Это можно назвать цивилизационными контактами первой степени. Неолит не был совсем мирной эпохой, раем, как ошибочно полагала Мария Гимбутас, он знал социальное расслоение и, видимо, домашнее рабство, о большем никаких прочных сведений нет.

Данное выше определение цивилизации подтверждается историческими примерами, которые я перечислял. Их значительно больше. Хантингтон, приписывая цивилизациям то, чем они не являются, на деле отменяет цивилизацию и как исторический, и как антропологический феномен, одновременно споря с Фукуямой, чей «конец истории» имеет форму уже победившей либеральной империи, и солидаризируясь с Троцким, для которого цивилизационная победа, если таковая и может произойти, то только чего-то одного над всем остальным.

И.В-Г. Пост скриптум. И все же, почему мир узкий?

А.Н. Знаете, еще в студенческие годы я прочел роман Игнатиуса Донелли «Колонна Цезаря»,[34] из которого, кстати, родилась его программа для американской Популистской партии. Действие романа разворачивается в 1988 году в Нью-Йорке, куда из Уганды приезжает торговец шерстью Габриэль Вельтстейн. Уганда в романе – еврейское государство. Америка находится во власти олигархов. По воле случая Вельтстейн знакомится с одним из лидеров тайного рабочего сопротивления, который предлагает ему к ним присоединиться. Руководит всем человек по имени Цезарь, черный итальянец, который в конце концов поднимает восстание. Восставшие закатывают в бетон четверть миллиона человек, из которых затем вырастает колонна Цезаря прямо на Юнион-сквер. Через три года после выхода романа, в 1893 году, на этой же площади выступила анархистка Эмма Гольдман, призвавшая рабочих самим забирать хлеб, если у них нет работы. Ей дали год тюрьмы. Литература тогда еще опережала реальность. Мир был значительно шире.

20.08. 2015

Утопии

Беседа Ирины Врубель-Голубкиной с Аркадием Неделем

И.В-Г. Кажется, утопии всегда были и будут. Человеку всегда хотелось быть там, где его нет, попасть в мир фантазии, сказки, легенды, мечты. И тем не менее, можно ли, на Ваш взгляд, одним таким желанием объяснить живучесть этого жанра?

А.Н. Едва ли. Вы правы, утопии сочинялись всегда, и их авторы, среди которых Платон, Томас Мор, Томазо Кампанелла, Эдвард Беллами, Самюэль Готт, Эдвард Бульвер-Литтон и многие другие, были талантливыми людьми. Когда именно возникает этот жанр – не очень ясно, но несомненно, что «Государство» Платона – отнюдь не первый утопический текст. Это жесткая социальная критика, неудовлетворенность да и, пожалуй, страх, который испытывал мыслитель за греческий полис, особенно после Пелопоннесских войн. Некоторые исследователи, например, американский социолог и специалист по урбанизму Льюис Мамфорд,[35] считают, что Платон смоделировал свое государство с так называемых восточных деспотий (так в исторической науке ХХ века было принято называть формы правления в Месопотамии и Египте), когда царь, обладавший верховной, неоспоримой властью, полностью контролировал государственную и общественную жизнь. Если даже это так, и Платон, сочиняя свой диалог, и впрямь ссылался на месопотамские и древнеегипетские общества, то очевидно, что греческий автор был плохо информирован на сей счет. Платоновская зарисовка восточных «деспотий» относится к государствам Месопотамии и древнего Египта примерно так же, как фильм «Семнадцать мгновений весны» к реальному Третьему Рейху. Остановлюсь на двух моментах.

Первый. При том, что египетское общество обожествляло царя-фараона (к слову, та же тенденция имела место в императорском Китае), этот наместник богов на земле не был тоталитарным правителем в современном смысле слова. «Фараон», по-египетски (per-ā)[36] – «большой дом», служил связным между миром богов и людей, его присутствие гарантировало мировой порядок и справедливость, или то, что египтяне называли словом маат, и именно поэтому он обладал сверхчеловеческим статусом. Считается, что впервые этот термин в таком качестве был применен в письме к Аменхотепу IV, более известному как Эхнатон (ок. 1353–1336 до н. э.), самому отчаянному в истории монотеисту. Обратите внимание на метонимическое происхождение этого термина: «большой дом» стал означать верховную власть, а сегодня, три с половиной тысячи лет спустя, мы говорим «Белый дом», «Кремль» и т. п.

Фараон, правитель Нижнего и Верхнего Египта, как его официально называли, совмещал в себе высшую политическую инстанцию и функции верховного жреца, но вместе с тем, повторяю, его никак нельзя назвать деспотом или диктатором. И еще одна важная деталь: сознание древнего египтянина, от фараона до каменщика, было пронизано идеей жизни после смерти. Соглашаясь с фактом смерти тела (хат), египтяне напрочь отрицали смерть души, или ба, смерть как границу, как предел, за которым ничего нет и не будет. Именно ба, присущая всем людям – до определенного момента она считалась прерогативой фараонов – позволяет человеку выжить после того, как умирает его тело, как бы выпорхнуть из могилы. И вот что крайне существенно: египтяне не считали это утопией уже потому, что они жили внутри этого мира и ради него, стремясь всеми силами сохранить порядок и справедливость, которые для них означали приобретение бессмертия.

К слову, поисками бессмертия занимались и в Советском Союзе, в эпоху позднего Сталина, когда в стране была фактически узаконена алхимия. Одним из самых известных (официальных) советских алхимиков начала 1950-х была гистолог Ольга Лепешинская, автор теории о новообразовании клеток из «живого вещества», не имеющего структуры. Она же занималась и проблемами омоложения, над чем много работали в СССР уже в 1920-х гг., например, Александр Богданов, у которого была идея соединить кровь молодых и стариков, причем в массовом масштабе, чтобы омолодить последних. В 1940-х гг. теорией старения и омоложения занимался ботаник Николай Кренке. Сам вождь тоже интересовался этой темой, что, например, видно из романа Семена Бабаевского «Свет над землей» (1949), где Сталин в разговоре с пожилым колхозником признается, что время умирать им, старикам, еще совсем не пришло. О том же фильм «Великая сила» (1950) Фридриха Эрмлера, рассказывающий историю об ученом-биологе Павле Лаврове, последователе Мичурина и Лысенко, который работает над созданием сверх-курицы со значительно более высоким уровнем яйценоскости. Все трое, Лепешинская, Бабаевский и Эрмлер, стали лауреатами Сталинской премии.

Второй момент. Если говорить о древнеегипетском обществе, то оно достигло той степени социальной и индивидуальной свободы, которой и близко не было в Европе XIX века, в Европе Флобера, Мопассана и Ницше, да и о которой мы с Вами можем только мечтать. Вот один пример: пока не появился психоанализ, европейская женщина не могла говорить о своих сексуальных переживаниях, у нее для этого не было ни языка, ни места, ни даже партнера. Мужчины посещали публичные дома и там могли получить не только, что им не доставало, но и высказаться. У женщин появляется такая возможность только на психоаналитической кушетке. Что бы там ни говорили, классический психоаналитик – это прежде всего символический сексуальный партнер, а только затем врач и пастырь. Даже в щедром на интеллектуальные свершения XIX веке общество оказалось еще совершенно неподготовленным для свободного обсуждения таких вопросов, которые считались неприличными и, следовательно, оставались под запретом общественной морали. В древнем Египте подобной проблемы не стояло. Женщины и мужчины совершенно свободно обсуждали любые темы, связанные с их сексуальной жизнью, встречались, когда хотели, писали друг другу послания на остраконах, называя любимого и любимую «брат» (sn) и «сестра» (sn.t), и не заботились о том, что подумают другие. В династический период женщины писали мужчинам и любовные стихи, без всякого стеснения выражая в них свои эротические чувства. Ни внешней, ни внутренней цензуры не существовало. Тогда государство, в отличие от сегодняшнего, не вмешивалось в интимную жизнь людей, им никто не говорил, кого и как любить. Напомню, что в Египте нашелся даже свой Поль Авриль[37], я имею в виду Туринский эротический папирус, датируемый примерно эпохой правления Рамсеса III и его сына Рамсеса IV, то есть XII–XI вв. до н. э. При всей своей наглядности и кажущейся очевидности, это – удивительный документ, не поддающийся однозначной интерпретации. Автор папируса изобразил на нем животных, которые заняты человеческими делами, и целый ряд сексуальных сцен между людьми. Возможно, речь идет об одном и том же персонаже, участвующим во всех этих сценах. Мнения о смысле этих сцен расходятся: или же это забава для бомонда, или сатира на оный или, что тоже вполне вероятно, изображение или аллегория сакральных действий.

Если сравнить с той же Грецией, то египетские женщины пользовались не только сексуальной свободой, но и могли наслаждаться несравненно более высоким социальным статусом. В греческом обществе времен Платона и Аристотеля обычная жительница целиком зависела от мужчины, за которого она выходила замуж, еще будучи подростком, принеся в жертву богам свои детские игрушки и прядь волос. Даже несмотря на образование, которое могли получать юные гречанки, с момента ее вступления в брак она практически исключалась из социума, превращаясь в придаток дома, где у нее была своя особая территория – гинекея. Муж в доме имел всю полноту власти, и в особых случаях, при ссорах или обнаружении супружеской неверности с ее стороны, мог подвергнуть жену строгим наказаниям вплоть до убийства.

Платон, давая волю фантазиям об устройствах восточных обществ (если эта гипотеза верна), сочиняя свою утопию, явно хотел чего-то большего. Его государство – фантасмагорический коктейль из ранних коммунистических идей (отмена частной собственности, обобществленные женщины и дети), квази-китайской системы экзаменов, как бы позволяющей идти вверх самым одаренным, и элитизма в виде философов-властителей, единственно способных созерцать идею блага (ἀγαθοῦ ἰδέα). Высшее благо – цель политеи, в этом Платон, как и Аристотель, был убежден. Того же, надо думать, хотел и Хаммурапи, сочиняя свои законы и мечтая о едином централизованном государстве с центром в Вавилоне, едином социальном порядке, установленном по образцу порядка космического: раз и навсегда. Подобная мечта была и у Данте, которую он выразил в «Пире», о совершенстве общественных законов по образцу законов небесных – одни для всех; поэтому-то Данте и призывал к созданию единого государства на земле, законы которого будут предостерегать бесчестных людей от дурных поступков, войн и насилия. Александр Богданов, о котором я уже упомянул, теоретик социализма, создатель в 1920-х годах «тектологии», возможно, первой в XX веке «теории всего», предлагал рассматривать развите природы и общества как единый во многом процесс, стремящийся к равновесию. Равновесие – фундаментальный принцип, по Богданову, не статичный, он основан на динамической борьбе противоположностей, что и заставляет равновесие постоянно усложняться. Конечная цель этой диалектики – всеобщая гармония. Тут можно вспомнить и «Розу мира» (1958) Даниила Андреева, своеобразный ответ на «Божественную комедию» Данте, где иерархии и светлые силы Земли (Шаданакары) должны смягчать и просветлять законы, везти нас к более высоким состояниям, чем наше существование в данный момент. В середине ХХ века американский психотерапевт Александр Лоуэн, создатель энергетического анализа, совмещавший в себе принципы древнекитайской философии, идею биофизического поля, оказался близок к Богданову (утопии бывают и научными).

Итак, на Ваш вопрос я бы ответил так: жизненная сила утопии, та, что заставляет человека снова и снова моделировать идеальное устройство общества, жертвуя индивидуальным ради всеобщего, заключается в его стремлении победить время. Идеальная модель не стареет, как геометрическая фигура, вроде треугольника или круга; в отличие от человеческого существа, она бессмертна. Суть у-топии не в том, что у нее нет места в этом данном мире, а в том, что она не подчинена времени.

И.В-Г. Но ведь известно немало случаев, когда утопии сочинялись ради литературного опыта или, на худой конец, интеллектуальной провокации или даже сатиры на злобу дня. Слушая Вас, трудно поверить, что Платон всерьез думал о реализации своего проекта, да и Томас Мор, если не ошибаюсь, тоже не расчитывал, что его король Утоп когда-нибудь займет место в реальной истории.

А.Н. Это все, разумеется, область догадок. Но мне кажется, что Платон сочинял свой проект не забавы ради, он был искренен в своем желании найти идеальную, с его точки зрения, модель социального устройства. Во второй книге, как мы помним, Сократ много говорит о воспитании, и что каждому члену общества следует найти себе занятие согласно его природным дарованиям. В четвертой книге диалога Платон проводит параллель между четырьмя основными принципами идеального государства – мудрость, мужество, здравомыслие (σωφροσύνη) и справедливость – и качествами человеческой души, делая вывод, что человек и государство необходимо находятся в корреляции друг с другом. Об этом же, кстати, писал один из ведущих большевистских теоретиков воспитания, педолог Арон Залкинд.

Философы склонны к поискам идеального, и в этом в принципе нет ничего плохого. Однако, когда идеал стараются превратить в реальную политику, что-то всегда начинает идти не так. Своего властителя-мыслителя Платон, как ему казалось, нашел в правителе Сиракуз Дионисии Младшем (397–337 до н. э.), который под платоновским влиянием даже стал менять свои личные и политические пристрастия, постепенно отказываясь от тирании – наихудшей, по Платону, форме государственной власти. Однако вмешалась Realpolitik, и Дион, дядя Дионисия, проявлявший, по всей видимости, слишком большую самостоятельность, тоже не без подсказки Платона, стал терять доверие, и вскоре был отстранен от политических дел, та же участь постигла и самого философа. Ирония реальности: потеряв власть и семью в результате народного восстания, Дионисий Младший закончил свои дни в Коринфе, отдавая силы философским размышлениям.

Ничего не мешает относиться к «Государству» не как к проекту построения идеального общества, а скорее как к метафоре человеческой мысли о государстве. Правда, что пытаться воплотить в жизнь платоновские идеи – это как хотеть жениться на русалке.

Теперь что касается «Утопии» Томаса Мора. Мор был энциклопедически образован, его можно вполне назвать человеком Ренессанса, английским Пико делла Мирандолой, которым Мор очень интересовался. Оба мыслителя, к слову, были людьми свободного ума, оба подвергались преследованиям церкви, но если за Пико в трудный для него период жизни заступился Лоренцо Медичи, то у Мора подобного заступника не нашлось, и его казнили в соответствии с «Актом об измене»[38]. Мор прекрасно знал греческую философию, и нет сомнений, что его сочинение – это реплика на диалог Платона или, еще точнее, острая полемика с ним, ставящая под сомнение многие платоновские идеи и в первую очередь вертикаль власти, как сейчас принято говорить. В «Государстве» есть четко выраженные касты – философы-правители, стражи-воины и хозяйственники-производители, – каждая из которых занята своим делом; касты не смешиваются между собой, ведя им присущий образ жизни. Воинам рекомендовано жить в отдельном военном лагере, у них нет семьи, а детьми, рожденными от кратковременных связей, распоряжаются правители на свое усмотрение. Лучших отдают кормилицам, которые не знают, чьего ребенка они выкармливают, больных и слабых убивают (в реальности похожая практика имела место в Спарте). В «Утопии» ничего похожего нет; земледельческий труд, до определенного возраста, обязателен для всех, в сельской местности существуют артели[39], в городе – ремесленники живут и работают семьями. Несмотря на наличие короля, утопийцы – демократы, на любые должности могут выбираться все граждане, при этом предпочтение все же следует отдавать представителям умственных профессий. Платон осуждает демократию как источник тирании; власть большинства ведет к хаосу, из которого непременно возникнет тиран, который, пользуясь доверием этого большинства, при помощи представителей, превратится в единоличного правителя. Ведение войны – часть государственной политики, причем войны с себе подобными, с эллинами, сильно отличаются от войн с варварами. В первом случае пленников не пристало убивать или продавать в рабство, раненым пленникам даже следует оказывать медицинскую помощь; в войне с варварами эти правила не применяются, мужчины подлежат уничтожению, а дети и женщины продаются в рабство. Мор войну не приемлет в любом ее качестве, открыто критикуя милитаристские устремления короля, что, надо полагать, и было одной из причин смертельного приговора автору «Утопии».

Сочинение Мора, конечно, литература, причем хорошая литература. Читавшие его в подлинике не могли не оценить изящество того самого английского стиля, который позже станет классическим у Дефо и других авторов. Но дело даже не в стиле. «Утопия» не только учит и предлагает некий проект будущего общества, но и смеется над обществом настоящим, переворачивая его ценности, и в этом, что любопытно, у Мора много общего с Рабле. Роман «Гаргантюа и Пантагрюэль» тоже без особых натяжек можно назвать утопией, достаточно вспомнить Телемское аббатство, которое брат Жан организует с разрешения Гаргантюа. Аббатство – своего рода рай, где есть все условия для полного развития личности, в нем не существует принуждения и социальных норм, и его основной принцип гласит: «делай, что хочешь» (напомню, к слову, что другой английский утопист, Алистер Кроули, именно этот принцип провозгласил основным в своем учении). Как и Рабле, Мор был католиком, и его сатира на церковь, уступающая французскому писателю в плане гротеска, не менее революционна по сути: женщины-священники, браки духовенства, эвтаназия, легкие разводы и проч. При этом Мор остается христианином, и мне кажется, что его утопический проект отсылает, пусть имплицитно, к идеалу иудейских религиозных сект – ессеев или терапевтов – без церковной иерархии и с братским отношением людей друг к другу.

Кроме того, утопии сочинялись не только на бумаге, они еще возникали в 3D, как бы мы сейчас сказали. Приведу такой пример: в эпоху так называемого маньеризма при испанском дворе XVI века в моду входит вертугадо – расклешенная юбка. Вспомните Королеву Елизавету с гравюры Криспина де Пассе, многих персонажей Веласкеса из тех же «Менин» или «Портрета инфанты Маргариты» и проч. Испания этого времени – передовая держава; пусть и не без влияния соседей, она шла своим путем, и в придворной моде, возможно, в первую очередь. Вертугадо, вакеро, лиф со съемными рукавами, мавританский геометрический узор, все это было испанскими инновациями. Это может показаться парадоксальным, но мода в первую очередь указывает не на то, какой человек есть в данный момент, а каким он хочет видеть себя в будущем. Быть модным означает быть проектом. Вероятно, именно таким проектом воспринимали себя, как и свою империю, правители Пиренейского полуострова, где безраздельно господствовал католицизм, рациональная теология, которая открыла дорогу Инквизиции, и где отошедшая уже в историю рыцарская культура нашла свои новые, гротесковые формы. Как бы то ни было, испанская придворная мода оказалась настоящей антропологической утопией. Если, скажем, в Италии того же периода одежда подчеркивает человеческое, делая его по-человечески телесным, давая телу свободу в движениях, то в Испании происходит нечто противоположное: человеческие тела превращаются в геометрические фигуры, искусственно, насильно меняющие как форму тела (отношения между частями тела), так и его биомеханику. Мужская одежда – это конус с основанием на уровне бедер и сужением к плечам; ноги, завязанные в плотных чулках, больше напоминают стержни, на которых насажен конус. Женщина в вакеро и вертугадо, державшейся на металлических обручах, на которых натягивалась ткань, больше походила на юлу. Ей было куда легче крутиться вокруг своей оси, чем делать какие-то естественные человеческие движения, например, садиться. Так одевались несмотря на возраст и должность: инфанта Маргарита и ее воспитательница, карлица Мария Барбола, Изабелла де Бурбон, все носят вертугадо. Напомню, что тогда же в Испании изобретают корсет, как для мужчин, так и для женщин, который шнуровался от подмышек до поясницы. Носили также камзолы, которые глухо застегивались до подбородка. В таком камзоле было невозможно согнуться. И вдобавок ко всему, женщины еще носили на голове маленькие шапочки, из-за которых они не могли свободно шевелить головой, чтобы шапочка не упала.

Человек при испанском Дворе оказывался заточенным в своей одежде как в крепости. Еще точнее: человек превращался в одежду, его тело исчезало в ограниченном наборе жестов. Причиной этой удивительной, беспрецедентной скованности был ритуал, по строгости сравнимый только, пожалуй, с ведийскими ритуалами древней Индии, когда любой жест, любое слово имело свое значение. Лишая человека тела, испанская придворная мода неожиданно отвечала идеалам флагеллантов, приверженцев умерщвления плоти, – движение, которое возникло не без влияния идей Иоахима Флорского, назначившего конец Света на 1260 год.

Паола Волкова, блестящий популяризатор искусства, утверждала, что «Менины» – это автобиография Веласкеса, где художник изобразил себя, атмосферу Двора, нравы, людей, с которыми провел большую часть жизни. Моя гипотеза иная: «Менины», с одной стороны, эта попытка Веласкеса очеловечить королевскую чету, которая, судя по всему, была ему симпатична. Помещая Филиппа IV и его супругу «вне картины», лишь как отражение в зеркале, художник освобождал их от ритуала, словно отправляя обратно на волю, в человеческое измерение. Механическим куклам, кем они по сути являлись, лишенные всякой свободы воли и жеста (король не мог даже сам налить себе воды или одеться), Веласкес эту свободу дарит. С другой стороны, «Менины» – это аллегория отсутствия, отсутствия короля как человека. Ведь он не более чем узел из множества ритуалов. Если узел развязать, от него ничего не останется.

И.В-Г. Существуют ли подобные проекты сегодня? Если да, то какие примеры Вы могли бы привести?

А.Н. Со времени Мора прошло пять столетий, с тех пор произошло немало изменений, но, несмотря на них, наша с Вами культура или, если угодно, фундаментальные установки сознания, тяготеющего к утопиям, остаются в целом прежними. Сочиняя утопии, мы продолжаем жить в эсхатологическом времени, мы все еще боимся Судного дня, мировой войны, космической катастрофы и т. п., одновременно и неустанно проектируя жизнь после «конца времен» (я бы все же советовал избегать этого выражения). Это один из любимых предметов массовой культуры, о котором Голливуд снимает культовые фильмы, по-своему интерпретируя Библию.

Возьмите, хотя бы, серию о Терминаторе, особенно вторую картину. Машина из будущего, то есть мира после его конца, спасает человека, который должен спасти нынешнее человечество, которому предстоит смертельная схватка со злом, им же произведенным. Разве сложно увидеть в Джоне Коноре, будущем лидере людского племени, ветхозаветного Моисея, а в Терминаторе – манифестацию самого Бога? Разве горящий куст, который узрел Моисей, не то же самое, что Терминатор, в концовке фильма сжигающий себя в расплавленном металле? Или вышедший недавно на экраны фильм «Прибытие» (2016) режиссера Дени Вильнева, где современный мир сталкивается с пришествием инопланетян, с которыми входит в контакт одаренный лингвист Луиза Бэнкс и физик Иэн Доннели. Похожие на осьминогов инопланетяне пытаются передать людям особые знания о времени, о будущем, предостеречь их от опасностей, но делают они это на особом языке, которые и пытается расшифровать Луиза. Письмо инопланетян несколько напоминает кипу (узелковый язык), которым пользовались ацтеки, только более сложный. И как обычно, из-за глупости и внутренних распрей люди не слишком дружелюбно относятся к пришельцам, и важное сообщение остается непонятым. «Прибытие», надо сказать, отсылает к картине Фрэнсиса Копполы «Молодость без молодости» (2007), где талантливый лингвист-компаративист Доменик Маттеи пытается реконструировать единый человеческий праязык. В «Прибытии», чтобы спастись, нужно расшифровать послание из будущего, в «Молодости без молодости» – из прошлого, чтобы обрести бессмертие.

Такой кинематограф нам говорит, что мы продолжаем жить в ожидании: неизвестного, непознанного, опасного, и в этом плане мы мало чем отличаемся от людей прежних эпох. Заметьте, у всех научно-фантастических фильмов о будущем есть, по крайней мере, одна общая проблема: как нам выжить? И что мы сами, и никто иной, повинны в таком опасном будущем. С этой точки зрения, нынешняя поп-культура оказывается очень близкой и понятной, скажем, людям конца XII века, когда страх перед концом света достиг своего апогея (по Европе прокатился массовый психоз, ведьмы, шабаши и т. п.). Прошло семьсот лет, сегодня страх перед концом света не меньший, и справляемся мы с этим страхом не лучше, чем люди позднего Средневековья.

И.В-Г. А социальные утопические проекты уже закончились? Пусть не авторские, как у Платона или Мора, а коллективные. Построение очередного идеального государства, создание идеальной корпорации или массовый вывоз людей на Марс, как советует Стивен Хокинг.

А.Н. Думаю, Хокинг сам бы не отправился на Марс, ему бы там стало скучно… Неверно думать, как некоторые ультрареалисты, что время утопий прошло. Мы живем в них и сегодня, и даже более того: именно сегодня у нас ничего нет, кроме утопии. Вы упомянули корпорации. Хотя современные корпорации, вроде Майкрософта, это скорее утопии наполовину, потому что, даже если кто-то и мечтает в них попасть, он целиком остается в локальном здесь и сейчас. Корпорации такого рода привязаны ко времени еще больше, чем пирог в духовке, стоящей на таймере. Они продают вам время, которое прежде у вас же забирают. Поясню. Когда вы покупаете очередной продукт такой корпорации, скажем, новую версию Windows, вы, хотите того или нет, покупаете время до следующей версии. Следующую версию вы тоже приобретете, чтобы ваши документы не превратились в мусор, и т. д. Однако каждая новая версия Windows не дает вам по существу ничего нового, и ее качество отнюдь не всегда лучше предыдушей, но вы уже привязаны к этой смене софтового продукта как плодовая мушка к циклу дня и ночи.

Приведу другой пример социальной утопии: мировая финансовая система. Вкратце, произошло следующее: в 1913 году президент США Вудро Вилсон подписал закон «О Федеральном резерве», на основании которого был создан резервный банк, что явилось следствием «Закона Олдрича-Врилэнда», который в свою очередь был ответом на банковский хаос 1907 года. По сути, закон, подписанный Вилсоном, давал резервному банку эксклюзивное право на печатание долларов. Нельсон Олдрич, представивший свой план еще в 1911 году, видел Национальную Резервную Ассоциацию с пятнадцатью филиалами, контролировать которую будет совет директоров, состоящий преимущественно из банкиров. Не напоминает ли Вам это греческий тетра-козий (τετρακόσιοι) – «совет четырехсот», когда прибывший в 411 г. до н. э. Пейсандр сумел добиться отмены ряда демократических институтов и ввести олигархическое правление, передав всю власть в руки этого самого тетракозия.

По плану Олдрича, Резервная Ассоциация могла бы предоставлять особые кредиты банкам-подельникам, печатать деньги и играть роль фискального агента правительства. Сразу этим реформам было не суждено осуществиться из-за сопротивления прогрессистов, которых оказалось большинство в республиканской партии. Демократ Уильям Брайн, будущий госсекретарь при Вилсоне, озвучил общие сомнения на сей счет, сказав, что это путь к тотальному контролю через контроль народных денег. Сам Вильсон искренне придерживался этой же точки зрения, заверив избирателей, что никогда не пойдет на создание такого финансового жандарма в собственной стране. Однако интеллигент Вилсон, профессор, специалист по политической истории[40], плохо разбирался в банковских делах и должен был полагаться на мнения экспертов, таких, например, как Картер Гласс. Он-то и предложил президенту создать региональные резервные банки, управляемые частным образом, которые бы брали на себя функции центрального банка, а именно, держали бы часть резервной валюты и выпускали деньги в обмен на золото и проч. Политики часто используют идеи своих оппонентов, и Вилсон, восхитившийся идеей Гласса, решил кое-что добавить от себя: необходим, сказал он, некий ЦК, который бы контролировал работу региональных банков. Это и было фактическим принятием плана Олдрича. Впоследствии Вилсон сожалел, что сделал, но так или иначе именно он узаконил очень ограниченный класс людей, стоящих над государством, которое называется Соединенные Штаты Америки.

Кто-то может объяснить это исторической неизбежностью (такое объяснение будет слабым), а существование федерального резервного банка практической необходимостью, но интересно другое: резервный банк, как никакой писатель или мыслитель, стал производить утопию и производит ее каждый день. Утопия, которая держится на вере в справедливость и добрую волю тех, кого народ избрал в качестве своих представителей. Принцип работы этой банк-утопии довольно прост, он основан, если одним словом, на долговых расписках. Когда правительство расходует свои деньги, а они ему еще нужны, оно обращается к федеральному резервному банку, а в обмен дает ему расписки, правительственные облигации. Так же поступают корпорации и кто угодно, заслуживающий доверия. А дальше банк действует как профессиональный иллюзионист: скажем, покупая десятидолларовую облигацию, он получает возможность выпустить стодолларовую купюру, создавая девяносто долларов ex nihilo, которые ничему не соответствуют (что позволяет ему еще получить погашения по всем выданным займам). Это как если бы, представьте, Институт русского языка каждую неделю выпускал брошюры с новыми словами, которые бы ничего не означали, но вас бы заставляли их выучивать и говорить ими. Через какое-то время вы бы, скорее всего, заболели от отсутствия смысла, от невозможности найти своим мыслям адекватное языковое выражение. И более того: вас бы убедили, что используя только эти слова, вы сможете стать наиболее успешным и значимым членом общества, вас будут лучше слушать и понимать. Примерно это и происходит с обществом, когда количество бумажных денег лишает их всякого смысла. Финансовые аналитики это называют термином «кризис», который ничего не значит в данном случае. На самом же деле, несмотря на все объяснения Маркса о том, что это заложено в природе самого капитализма, складывается нетривиальная ситуация: реальность (назовем это пока так) получает дополнительную, утопическую размерность, в которой мы живем так же реально, как и в нашем каждодневном мире. Эта утопическая реальность вплетается в наше сознание и становится неразличима с ним, она становится не узнаваемой как утопия. И когда вам попадают в руки десять несуществующих долларов, из тех девяноста, они для вас так же реальны, как и чашка кофе, которую вы выпиваете на завтрак. Но в отличие от кофе, который вас делает присутствующим здесь и сейчас, десять долларов у вас в кошельке проецируют вас в будущее, вернее – они вас помещают в мир утопии. Они обещают вам не место, которого нет, а, как заметил датский футуролог Мортен Гронборг, говоря о социальном проекте американского инженера Жака Фреско, – «хорошее место» (eutopia). Интересно, что «проект Венера» Фреско, отсылающий к классическим европейским утопиям от Мора до Сен-Симона, нацелен на создание на земле такого рода хорошего места, без денег, войн, лесных пожаров и нищеты. Сам Фреско убежден, что такое будущее – единственно возможное для нашей планеты, и поэтому, вопреки обвинениям в утопизме, предпочитает называть свои идеи совершенно реальными.

И.В.-Г. Получается, что именно время является основным, как лучше сказать, двигателем, горючим утопии. Чем его больше «в будущем», тем больше сама утопия приобретает черты реальности, если я верно поняла?

А.Н. Верно, но время – это не только горючее утопии, но одновременно и его тормоз. Как я уже говорил, утопическое сознание нацелено на преодоление времени, но не преодоление физическое, как при приближении к скорости света, когда время замедляется и затем вовсе исчезает, а ментальное. Человек не может жить без «проекта будущего», это связано с нашей способностью осознавать свою конечность, со знанием о том, что мы смертны. По-видимому, мы единственные существа на этой планете, которые обладают такой способностью. Проект будущего можно, в принципе, проецировать на любом масштабе: глобальном, как это делалась, например, в советскую эпоху для всей страны, или локальном, когда вы планируете свой отпуск или поход в театр. В этом планировании вне зависимости от масштаба нам всегда нужен некий горизонт события, к которому мы движемся. Помните, в «Сталкере» Тарковского герои, идя по трубе по направлению к заветной двери, бросают веревку с шайбой, подбирают ее, затем бросают заново и так движутся дальше… Это хорошая метафора «проекта будущего».

Время на земле ускоряется очень быстро, историческое тем более. Пространство, в котором мы живем, суживается физически и психологически. То, что принято называть глобализацией – не что иное, как движение от периферии к центру, пусть даже воображаемому. Возьмите период катархея, когда Луна находилась от нас так близко, что до нее можно было бы долететь на Боинге за полсуток. Он длился примерно шестьсот миллионов лет. Его сменяет архей, когда появляются так называемые анаэробы – организмы, способные обходиться без кислорода и получать энергию с помощью фосфорилирования. Время архея – полтора миллиарда лет. Затем наступает протерозой, когда разнообразие органической и неорганической материи сильно увеличивается. Время протерозоя примерно два миллиарда лет. Или же возьмите эпоху плиоцена, длившуюся около трех миллионов лет, в начале которой появляются австралопитеки, являющиеся нашими таксономическими родственниками (их относят к гоминидам, как и нас), а возможно и прародителями. Австралопитеки были не однородны, специалисты насчитывают как минимум три основных их вида, просуществовавших на нашей планете чуть более трех миллионов лет. Их было несравнимо меньше, чем нас; они жили на обширных территориях восточной и южной Африки и, кто знает, могли чувствовать себя глобализованными, но не из-за экономической мощи или технических достижений, а потому что не видели границ своего мира. У них не было истории и политики, но у них было время. Их время – миллионы лет, наше – десятки, а то и меньше. Для нас горбачевская Перестройка уже история, о ней написаны десятки диссертаций, хотя прошло всего тридцать лет. Не то, что австралопитек, средневековый европейский историк, какой-нибудь Беда Достопочтеный счел бы несерьезным писать о том, что случилось каких-то три десятка лет назад.

Сегодня, благодаря накопленным знаниям и способам их обработки, мы можем увидеть историю времени как бы на экране. Признаться, я уже давно смотрю на падение аккадской империи или исчезновение мочика как на событие не менее актуальное, чем на развал СССР, который произошел на моих глазах. Происходящее сегодня тоже поражает воображение, но именно потому, что мы можем за ним наблюдать с точки зрения постоянно ускоряющегося времени. События, которые происходили пятьсот, две с половиной или три тысячи лет назад, были не менее глобальными, поразительными, но их никто тогда не мог видеть одновременно! Крушение критской цивилизации, пожалуй, самой блестящей из всех в этом регионе, синхронизировано с разрушением Хараппы и Мохенджо-Даро – лучшее, что было в индском мире. Тогда же исчезают шумеры, давшие миру слоговое письмо, а в Китае, напротив, возникают зачатки государственности. Вообще, чем больше размышляешь над историей, тем больше становится очевидным, что эпохальные мировые события синхронизированы, и это вряд ли можно назвать случайностью. Скажем, послевоенные США и СССР развивались примерно с одинаковой скоростью. Кризис Римской Империи совпал с ослаблением мероитского царства; последний известный эпизод мирных отношений между Римом и Мероэ – посольство, отправленное царем Текеридеамани в третий год правления Требониана Галла, то есть в 253 году. А упадок III века, охвативший весь средиземноморский мир, потряс не только Рим и его владения, в том числе Египет, но даже Куш, когда племена блеммиев и нобатов заполнили Северную Нубию, города которой пришли в запустение. И если посмотреть на все эти события глазами интернета или на масштабе, позволяющем их увидеть одновременно, то это не может не завораживать.

Мы садимся в самолет и за несколько часов преодолеваем расстояние, которое охотники палеолита могли бы преодолеть только за долгие годы. Это дает нам ощущение, что мир лежит у нас в кармане, однако происходит нечто противоположное, я бы назвал это гравитацией истории. Под ее воздействием обыденное сознание все больше и больше скручивается в безвременную сингулярность. Это и есть прямой путь в утопию или самоутопию. Когда говорят: «у меня нет времени», «у меня мало времени», это означает, что мир говорящего продолжает скручиваться в точку.

И.В-Г. И все же, какие, на Ваш взгляд, именно социальные утопии существую сегодня, если о таковых вообще можно говорить? Ну, например, исламизм – утопия, политика или вообще что-то иное… искусство?

А.Н. Искусство, а что же еще… Что касается ислама, то, как и христианство, он всегда был экспансивен и утопические элементы ему никогда не были чужды. Но это отдельная и сложная тема, и я не хотел бы ее здесь касаться. Не существует никакого исламизма, если под ним понимать бунт неевропейского человека против Европы, которую ему очень хочется в себя интегрировать; это скорее продолжение Запада другими средствами. «Исламизм» – европейское словцо для описания того, что Запад практиковал столетиями, а теперь, якобы с удивлением, наблюдает эту активность у другого.

Напомню, что в XII веке – в том же самом, когда Европу охватил панический страх перед концом света, – когда ассасины подрывали сельджукскую империю, они это делали из тех же самых соображений, что и сегодняшние «исламисты», воюющие с Западом: закончить историю, но на свой лад. Строго говоря, все глобальные войны ведутся ради того, кому закончить историю. Таковой была, между прочим, и Холодная война, и США решили, что это удалось-таки им. Христианству в форме коммунизма, еще одной эсхатологии, недавно казалось, что это удастся именно ему.

Честно говоря, пусть лучше утопические проекты остаются на бумаге и принадлежат литературе. Достаточно того, что человеческое сознание фундаментально утопично, и с этим нам предстоит жить и дальше. Когда утопию, пусть даже на локальном уровне, пытаются реализовать, то ничего кроме трагедии не происходит. Пример из недавнего прошлого: колония «Дигнидад», созданная в 1961 году сбежавшим в Чили медиком вермахта Паулем Шефером. Эта колония представляла военный лагерь, раскинутый на достаточно большой территории, обнесенной колючей проволокой. На нее не распространялась юрисдикция чилийского правительства, по крайней мере, официально; как в утопии Мора, у колонистов не было денег и документов. Шефер, впоследствии все же осужденный за свои преступления, был абсолютным диктатором «Дигнидада». По сути, колония больше напоминала платоновское государство, чем то, что предлагал Мор. Шефер играл роль духовного наставника и мудрого правителя, воспитывающего и охраняющего высокую христианскую мораль своих подопечных, а на деле туда попадали либо диссиденты времен Пиночета, либо потерянные люди, не находившие себе успокоения в обычном мире. По свидетельствам очевидцев, физическое и моральное унижение в колонии было обычным делом, как и пытки и сексуальное насилие над детьми, возникавшими там, опять же, по сценарию, придуманному Платоном. Не исключено, что в качестве модели Шефер взял парагвайские (и не только) колонии, которые в XVII–XVIII веках создавали иезуиты из местного населения, приобщая его к христианской вере, в том числе и принудительным трудом. Но это только мои догадки.

И.В-Г. Вполне убедительно, хотя, наверное, не все утопии заканчиваются таким образом.

А.Н. Не все. Однако для других результатов нужна добрая воля, и правитель должен заниматься не устроением некоего идеального блага как такового, которое в одночасье может обернуться крайним злом, а создавать условия в первую очередь для свободного интеллектуального поиска. Европе однажды повезло, она знала одного такого правителя – Рудольф II, король Богемии, затем император Священной Римской Империи. Он получил изрядное образование при испанском дворе Филиппа II, был умен, чуток к политической ситуации, но уникальная черта Рудольфа, благодаря которой время его правления – последняя треть XVI – начало XVII века – и впрямь можно назвать реализованной утопией, заключалась в том, что он не науку и искусства заставил служить государству, как это было практически всегда до него, а государство поставил во служение науки.

Перебравшись в 1583 году в Прагу, король начал собирать вокруг себя интеллектуалов, ученых, художников, алхимиков, людей свободного ума со всего света, искавших истину. В короткий срок Прага превратилась в настоящий Axis mundi; сам будучи любознательным человеком, Рудольф создал огромную по тем временам коллекцию книг и рукописей. Например, в библиотеке находился «Пикатрикс», или Гайят аль-Хаким («Конечная цель мудреца») – средневековый манускрипт на арабском языке, своего рода энциклопедия по магии, астрологии и талисманам, переведенный сначала на испанский, а затем на латынь и иврит. Одно время автором текста, скорее всего, ошибочно, считался андалузский ученый X века Маслама аль-Маджрити. Интересно, что в «Пикатриксе» нашлось место и для утопии. Описывается некий идеальный город аль-Ашмунаин, в котором без труда угадывается Гермополь, или Хемену – один из важных религиозных центров, располагавшийся на границе между Нижним и Верхним Египтом. Город с крепостью в центре был спроектирован никем иным, как Гермесом Трисмегистом, строителем Храма Солнца, и соответствовал последним достижениям астрологии. В «Городе Солнца» (1602) Кампанеллы есть похожее описание крепости, а если еще учитывать имеющиеся там астрологические выкладки, то нельзя исключать влияние на это произведение знаний, собранных в Праге. К слову, город как пространство утопии занимал не только Кампанеллу. Напомню, что Яков Брюс, ближайший соратник и в чем-то антипод Петра I, даже после переноса столицы государства в Петербург, рассматривал именно Москву в качестве центра мира, будучи уверенным, что рано или поздно она снова станет столицей. Брюс работал над «астрологической географией» Москвы, расчерчивая ее по энергетическим зонам, которые он помечал знаками зодиака. Позже картами Брюса пользовался один из лучших архитекторов XX века Константин Мельников, автор знаменитой «Махорки» и первого саркофага Ленина.

Но вернемся к Рудольфу. Он учредил одну из первых Кунсткамер, перестроил город, но главное, он освободил таких людей, как Тихо Браге, Иоганн Кеплер, Джон Ди, Бавор Родовский или Бартоломей Шпрангер, от забот о хлебе насущном, предоставив им полную свободу творчества и, представьте, не требуя взамен ничего, кроме интеллектуального общения. В философских терминах, предложенных Исайей Берлином, Рудольф предоставил мыслителям «негативную свободу», это когда человек, ею обладающий, не скован ничем, кроме условия не посягать на такую же свободу у остальных. Мне кажется очевидным, что без Рудольфа II не было бы никакой европейской науки Нового времени, никакого Ньютона и многих прочих, да и само это «Новое время» могло не наступить.

Биографы отмечали, что король был меланхоличен и страдал от депрессий, и что якобы поэтому особенно приблизил к себе оккультистов, того же Ди, что в конце концов вредно сказалось на его психическом состоянии. Трудно утверждать наверняка, но я не думаю, что общение с Ди, которому он давал защиту от слежек инквизиции, было столь уж вредоносным. Тяга к оккультным знаниям, а в ту пору это имело иное значение, чем сегодня, у Рудольфа проявилась рано, и тут важно не путать причину и следствие. На протяжении всей жизни его интересовали секреты мироздания, тайна бессмертия и устройство Вселенной значительно больше, чем дела мирские, хотя, повторю, он знал в них толк. Ко двору пришелся и Джордано Бруно, как раз за год до прибытия Рудольфа в Прагу опубликовавший трактат «О тенях идей», где разделил мир на светлое и темное начало. А через два года, в 1584 году, в трактате «О бесконечности, Вселенной и мирах» Бруно выступил с революционной идеей: смерти нет, все находится в постоянном движении и изменении. Фактически, он отменял Создателя, который вернется в научную картину мира только с Ньютоном, и что, понятно, было неслыханой ересью. Рудольф же не только принял с интересом такое толкование мира, но и встретился с самим автором-еретиком, который пытался убедить короля стать новым Гермесом Трисмегистом. Бруно прожил в Праге шесть месяцев, в течение которых опубликовал две свои важные работы, и мало сомнений в том, что это был один из самых плодотворных моментов в его жизни.

И.В-Г. Такое уже вряд ли когда-нибудь повторится… А что касается литературы, какие примеры литературных утопий у нас есть сегодня? Выше Вы упомянули Бульвер-Литтона, можно так же вспомнить Хаксли, Уэллса, Зозулю… Но это все вчерашний и позавчерашний день.

А.Н. Ну, из совсем недавнего, это, пожалуй, «Покорность» Уэльбэка, о котором мы уже говорили. «Пятьдесят оттенков серого» Эрики Джеймс можно, наверное, назвать сексуальной утопией, где два главных персонажа не столько реализуют свои желания, сколько их проектируют. Что бы о нем ни говорили, роман, или даже не столько сам роман, сколько произведенный эффект, заслуживает вдумчивого анализа. «Пятьдесят оттенков» написаны простым языком для обыкновенного читателя, но прочли его, если верить опросам, не только домохозяйки и школьницы старших классов, но и университетские преподаватели. По продажам, говорят, он обогнал самого «Гарри Поттера». В чем секрет успеха?

Сюжет, напомню, прост. Скромная студентка литературного факультета Анастейша Стил приходит брать интервью у молодого и очень богатого предпринимателя Кристиана Грея. Интервью проходит ни шатко ни валко, но по прошествии какого-то времени Анастейша встречает Грея в хозяйственном магазине, где она подрабатывает, и с этого момента их отношения начинают развиваться. Позже девушка узнает о странных сексуальных пристрастиях Грея (БДСМ)[41], и постепенно начинает проникать в его мир, раскрепощая собственные желания и фантазии, о наличии которых у себя она, возможно, и не подозревала.

После выхода романа в США разгорелись дебаты, похожие, кстати, на полемику вокруг романа Владимира Сорокина «Голубое сало», является ли произведение порнографическим и призывает ли оно к насилию над женским телом? Не имеет смысла обсуждать идиотизм подобных дебатов, в том же древнем Египте никому бы и в голову не пришло этим заниматься. Интересно другое: культура БДСМ очень древняя, она уходит корнями к шумерам, а может и дальше, но этого мы не знаем; шумерская богиня Инанна, или Иштар по-аккадски, судя по гимнам, ей посвященным, была своенравной и властной, любившей доминировать, в том числе и над мужчинами. Шумерские тексты описывают связанные с ней ритуалы, возможно, инициативного характера, приводившие к экстатическим состояниям, где практиковались болевые ощущения, наказания и проч.

В Спарте в практику культа, посвященного богине Артемиде (Ἄρτεμις, одна из возможных этимологий имени – «владычица»), входила ритуальная флагелляция; в знаменитом некрополе Монтероцци в Италии, в «Гробнице наказания» (Tomba della Fustigazione по-итальянски), была найдена этрусская фреска, на которой изображена женщина, занимающаяся сексом с двумя мужчинами, один из которых хлопает рукой по ее спине, другой ударяет хворостиной. Некоторые специалисты считают, что «БДСМ-ная» сцена фрески имеет апотропическое значение, отваживая от гробницы демонов и злых духов. В классической Европе тема «эротической боли» станет важной частью контр-культуры, – причем в XVIII веке она приобретет еще и политическое измерение – эпоха Просвещения постарается освободить боль от удовольствия, – станет опасной, а ее исследователи, тот же де Сад, превратятся в изгоев.

Роман Джеймс подключен к этой культурной традиции, и между ним и гимнами Инанне, если забыть об исторической дистанции, прямая связь и, каким бы странным это ни казалось, похожая роль. «Пятьдесят оттенков» отправляют читателя в мир эротической боли, мир утопии, недоступный для большинства в реальности. Происходит это оттого, что моральные нормы Просвещения, разделявшего эрос и алгос (боль), продолжают доминировать и в наше время. Как и человеку в древних цивилизациях, нашему современнику тоже хочется быть инициированным во что-то особенное, попасть в мир, неподвластный времени. В отличие от Кампанеллы, выступавшего в «Городе солнца» за полигамию и, следуя Платону, за обобществление женщин, как, впрочем, и мужчин, Джеймс предлагает индивидуализировать удовольствие. Что тоже делает ее роман притягательным.

Вообще же, если говорить о литературе, то она, на мой взгляд, должна действовать как алкалоид, галлюциноген, наподобие ДМТ или айяуаски. Если литературный текст воздействует на ваш эпифиз, вызывая у вас ни с чем не сравнимые переживания, отправляет вас в мир иной реальности, заставляет переживать состояния, из которых вам не хочется возвращаться, значит, вам попался хороший текст.

04.10.2016

Европа нашей мечты

Беседа Ирины Врубель-Голубкиной с Аркадием Неделем

Ирина Врубель-Голубкина: Споры о Европе, о ее современном статусе и будущей судьбе за последние два десятилетия только набирают обороты. Многих разочаровал Европейский Союз, ряд политиков правого толка призывают свои правительства из него выйти, экономическое влияние Европы на мир падает, ее интеллектуальная продукция уже далеко не та, что даже полвека назад. Университетская система терпит крах, отношение преподавателей к студентам более чем формальное, университетский диплом не дает ничего в плане трудоустройства, молодежь, кто может, уезжает в Америку или Азию в надежде найти применение своим знаниям и способностям. Прибавьте ко всему этому высокие налоги, проблему иммиграции и т. п. Вопрос Чернышевского: что делать?

Аркадий Недель: Отвечу Чернышевскому так: делать буржуазную революцию, которой, строго говоря, еще не было в Европе.

И.В.-Г. Как же?! А нидерландская и французская революции?

А.Н. Это фантазии советской историографии, а может и не только советской… То, что происходило в Нидерландах на протяжении почти ста лет – примерно с 1556 года, когда Карл V передал власть в этой стране своему сыну Филиппу II (хотя тот не знал голландского языка), и вплоть до заключения Вестфальского мира в 1648-ом – было результатом религиозного раскола и войной за независимость Семнадцати провинций с империей Габсбургов, как австрийских, так и испанских. Эта война провинций и дала толчок к образованию современных государств Европы. Никак нельзя забывать, что к 1560-ым годам в провинциях (Нидерландах) уже имело место сильное религиозное напряжение между католиками и протестантами. Несмотря на то, что протестантизм вызывал симпатии у небогатых слоев населения, которых раздражали излишества богатых католических домов, для Филиппа II протестанты оставались еретиками, с которыми он начал обходиться достаточно жестко.

Лютеране и кальвинисты в долгу не остались, в 1566-ом они устроили иконоборческий погром в церкви в Стеенворде во Фландрии, с этого момента иконоборческая вакханалия распространилась по многим голландским городам, ломали статуи святых, алтари, картины (любопытно, насколько протестантизм в этом схож с исламом); в Антверпене пострадали работы художника Питера Артсена, вводившего евангельские мотивы в бытовое пространство изображения. Филипп был вынужден принять меры, послав герцога Альбу для усмирения иконоборцев. Действовал Альба жестоко и без компромиссов, в рамках так называемого «Кровавого совета», который привел к массовым расправам над иконоборцами.

Интересно тоже: эта антикатолическая активность часто носила карнавальный характер; по имеющимся у историков свидетельствам, разрушение «идолов», как их называли протестанты, происходило под смех, веселье и пляски сторонников Лютера и Кальвина. Вместе с этим нарастал еще чисто политический кризис, он был связан с тем, что Филипп взялся за укрепление центральной власти в том числе и в области налогов, что сильно не понравилось дворянству. Налоговая политика Альбы даже в какой-то момент объединила протестантов и католиков в их неприятии последней, после чего начались необратимые процессы дезинтеграции Нидерландов: север, как Амстердам, поддерживал католицизм, юг оставался с протестантами. Но даже те, которые были за сохранение католической веры, искали замену Филиппу, и лишь меньшинство стояло за сохранение его правления, а значит жизни под сенью испанской короны.

Фигурой, которая пусть символически объединяла эти расколотые группы людей, был Вильгельм Оранский, но и ему в конце концов пришлось сделать политический выбор и перейти в протестантизм, т. е. примкнуть к большинству. Дальнейшие процессы в провинциях уже были напрямую связаны с внешнеполитической ситуацией, когда Нидерланды оказались разменной монетой более сильных игроков – Франции, Испании и Англии, которой правила Елизавета I и, во избежание военного конфликта с испанским двором, не спешившая до поры до времени брать под свою опеку новоявленных протестантов. Что ей, правда, позже не помешало попытаться сделать Нидерланды своей протестантской провинцией – эта попытка будет иметь последствия в период религиозных войн[42].

Теперь что касается революции 1789 года во Франции. Она не была буржуазной, «буржуазной» ее сделал Ленин post hoc, чтобы артикулировать для себя, а заодно и всего мира пролетарский характер своего детища – Октябрьской революции. Проблема на самом деле вот в чем: никакая буржуазная революция невозможна без сильной буржуазии, интересы которой в первую очередь связаны с городом как пространством с наибольшей мобильностью. Историк Мишель Вовель, следуя за Альбером Собулем, в ряде своих работ обратил внимание на гибридность французской буржуазии в канун революции, одна часть которой фактически принадлежала к дворянству, другая состояла из аморфных групп предприимчивых людей, которых условно можно назвать «третьим сословием» и т. д.[43] Буржуазия, которая во Франции тех лет, да и сегодня, означает консервативно настроенный зажиточный класс, не могла и не хотела никаких революций хотя бы уже потому, что имела достаточные экономические привилегии при монархическом режиме и старалась жить по-дворянски.

Во Франции, важно помнить, не было владельцев мануфактур, о которых позже напишет книгу пожизненный соавтор Маркса – Фридрих Энгельс. А значит, не было класса людей, которые могли бы желать смены старого режима, чтобы приобрести политическую власть, другими словами, конвертировать свой экономический капитал в политический. Известно, что представители третьего сословия, так называемой буржуазии, составляли всего 13 % в Учредительном собрании, в Конвенте и того меньше, а большинством были работники магистратур, юристы и прочие чиновники бюрократического аппарата, который стал активно прибирать власть к рукам еще при Людовике XV.

Последний французский монарх, Людовик XVI, оказался фактически шахматным королем, чьи возможности действовать были крайне ограничены и который едва ли контролировал общество и экономику. За него это уже давно стали делать работники магистратуры, бюрократы – они-то и совершили эту революцию. Они стремились к полноте политической власти для того, чтобы иметь власть над деньгами. Может показаться парадоксальным, но революционной буржуазии нет и сегодня, есть те же работники магистратур, огромный бюрократический класс, который ничего не хочет менять, потому что все имеет уже последние двести с лишним лет.

И.В.-Г. Власть над деньгами, когда она возникает в Европе? Во время Французской революции, какой бы характер она ни носила… Или раньше? Была ли такая власть, например, у ростовщиков, ненавидимых и одновременно необходимых профессионалов?

А.Н. Впервые, думаю, она устанавливается Медичи. Нравится нам это или нет, но сложно отрицать тот факт, что мощь постсредневековой Европы многим обязана внедренной Медичи банковской системе, то есть – узаконенному ростовщичеству. До того в той же Венеции этим бизнесом занимались евреи – христианам ростовщичеством заниматься запрещалось[44] (вспомним св. Фому Аквинского, осуждавшего ростовщиков за торговлю временем), – платившие за такую привилегию социальным презрением, лучше всего описанным у Шекспира. Шейлок, вероятно, самый отвратительный персонаж в западной литературе, по крайней мере, автор «Венецианского купца» постарался его сделать именно таковым. Вопрос: почему?

Вспомним концовку пьесы: красавица Порция, на которой хочет жениться Бассанио – друг Антонио, занявший деньги у Шейлока, появляется в суде вместе со своей служанкой под видом адвоката и его писца и поворачивают дело так, что истец-еврей оказывается обвиняемым в покушении на жизнь христианина. Суд сохраняет Шейлоку жизнь, но тот должен будет не только отдать половину своего состояния Антонио, но и принять христианство. Считается, что источником пьесы явились рассказы итальянского писателя XIV века Джованни Фьорентино, опубликованные в сборнике «Глупец» (Il Pecorone, 1378), где уже была отработана подобная сюжетная развязка с переодеванием в суде. Впрочем, можно также вспомнить «Оратора» (1596) Александра Сильвэна, «Трагические истории» (1559) Маттео Банделло или рассказы совсем забытого сегодня французского писателя Бенина Пуасено (1558–?), чтобы убедиться в том, что Шекспир не искал (или не нашел) оригинального сюжетного поворота для своей пьесы.

Яркую, но, на мой взгляд, ошибочную гипотезу предложил Кеннет Гросс, когда увидел в Шейлоке самого Шекспира[45]. Исследователь считает, что в Шейлоке, который в сцене суда из истца и жертвы превращается в главного обвиняемого, драматург закодировал двусмысленность своего собственного положения: одновременно подчиняться законам общества, в известном смысле быть его жертвой, и несмотря ни на что оставаться индивидуальностью как автор, испытывать на себе ненависть большинства, т. е. в чем-то походить на преступника.

В чем Гросс несомненно прав, так это в том, что едва ли Шекспира особенно занимала еврейская тема, как и его соотечественника Кристофера Марло, который ранее сочинил пьесу на ту же тему под названием «Мальтийский еврей» (1589), где заглавный герой, Варавва, в которого, судя по прологу, переселился дух Макиавелли, обладатель огромного золотого богатства, решает отомстить христианам за их враждебное отношение к евреям и победить их именно при помощи золота. Вне сомнений, Варавва, объявивший войну всему христианскому миру, фигура гораздо более масштабная, чем обыкновенный ростовщик Шейлок – или так: Шейлок – это частный случай Вараввы, – но у них есть одно общее качество: глубокая чуждость обществу, для которого они оба не люди, а символы зла, а для них – это не общество, а собрание присяжных. К слову, Йозеф К., главный герой «Процесса» Кафки, пусть не ростовщик, а ничем не выдающийся банковский служащий, прямой наследник Шейлока, которого казнят именно из-за его литературной родословной.

Другой ответ на вопрос о Шейлоке вычитывается из интересной книги Томаса Джонса о влиянии философии Марсилио Фичино на английскую литературу елизаветинской эпохи[46]. Превращение Шейлока из жертвы в обвиняемого – это на самом деле метафора алхимического превращения одного драгоценного металла в другой, золота в серебро (Дэниел Бэнс пошел дальше, отождествив героев пьесы с кабалистическими сефиротами)[47]. Учитывая огромный интерес елизаветинских авторов, того же Марло, к астрологии и алхимии, и в целом к оккультным наукам – напомню, что сама Елизавета I не принимала никаких серьезных решений без предварительной консультации со своим личным астрологом, Джоном Ди, – эта версия звучит вполне убедительно. К слову, королева не только проявляла склонность к оккультному знанию, но и сама стала чуть ли не его главным персонажем. Достаточно вспомнить поэму «меланхолического (сатурнового) жанра» Джорджа Чэпмена «Тень ночи» (1594), где Елизавета представлена в виде Синтии – богини луны, или ее изображение на картине Матиаса Герунга «Меланхолия в саду жизни» (1558), где она, помещенная в центр полотна, аллегорически изображает меланхолию, а над ней происходит мифологическая (оккультная) битва небесных сил.

Что касается Шейлока, моя же гипотеза состоит в следующем: Шейлок, потребовавший (по условиям договора) от Антонио фунт плоти, повел себя как человек Средневековья, когда плоть не имела никакой ценности, но для Шейлока это было способом унизить Антонио. Более того, он, еврей, захотел фунт плоти христианина, что само по себе отсылает к одному из главных архетипов ненависти. Плоть, как и кровь христианина, это часть плоти самого Христа. Шекспир со своей пьесой, сознательно или нет, надавил на болевую точку эпохи: и дело тут не только в христианских сентиментах. После очень долгого периода «бестелесности», в котором пребывал средневековый человек, Ренессанс развернулся к телу. Джотто первым опустил тела на землю, создав гравитацию; Доменико Гирландайо выбросил из картин лишнее пространство, сделав шаг навстречу индивидуальности, а Ридольфо Гирландайо и Гольбейн Младший начали изображать не гештальты, а живых людей с их радостями и печалями – тот самый микрокосм, о котором так часто говорил Фичино и который недвусмысленно выписан в «Венецианском купце» (например, в той же сцене суда). Кроме того, идея Фичино, что Бог познается в радости, включая радость телесную – не исключено, что идея была им позаимствована из «Зоара» или общения с каббалистами, – оказалась революционной и во многом задала канву мышления следующего, XVI столетия.

Словом, потребовав себе фунт плоти Антонио, Шейлок попал под двойной удар: христианского благочестия и, что еще важнее, елизаветинских оккультистов, среди которых Шекспир, находившийся под непосредственным влиянием Джордано Бруно (что хорошо видно, например, в «Гамлете»), был далеко не последней фигурой. А для оккультиста эпохи не было ничего более отвратительного, чем оторвать часть от целого, нарушив тем самым Harmonia mundi, уже описанную венецианским каббалистом Франческо Джорджи, которая позже будет раскритикована приятелем Декарта и менеджером научной жизни в Европе, Марэном Мерсенном, в его «Комментариях на книгу Бытия» (1623) – их-то и можно считать концом европейского Ренессанса.

Возвращаюсь к банкам. Строго говоря, это не было, конечно, изобретением Медичи. Банки и банковские чеки существовали уже в Вавилоне, а греческие трапедзиты (τραπεζίται), т. е. столы принимали на хранение деньги вкладчиков, давая их потом взаймы под залог домов, земельных участков и рабов. В самой Италии существовали так называемые monte di pieta, что-то вроде кредитных касс, которые одалживали небольшие суммы нуждающимся. Но важнее вот что: мы помним, что в 1410 году Бальдассаре Косса становится папой Иоанном XXIII, при котором финансовые обороты Святого престола значительно увеличиваются (о причинах я здесь говорить не буду) и управление этими огромными деньгами папа доверяет банку Джованни Медичи. Что интересно, в наши времена, папа Пий XII сделает то же самое, доверив финансовые дела Ватикана Эрнесту Пачелли, основателю Banco di Roma и по совместительству своему двоюродному брату.

При Медичи банк становится «финансовым Ватиканом», как бы мы сейчас сказали, ликвидным телом Христа. Банкир постепенно приходит на смену рыцарю (miles) и рыцарской морали, которая возникает в Европе на излете меровингской эпохи (V–VIII) и складывается в четкую систему отношений между рыцарем и феодалом примерно к XII веку. Рыцарь был не только воином, связанный со своим господином особой присягой (оммажем), он был еще и рыцарем Христа, охраняющим его царство на земле. Банкир тоже связан со своим господином особым доверием, однако в отличие от рыцаря, служившего одновременно господину и Христу, и которому профессиональная клятва (votum professionis) предписывала, среди прочего, подвергать жизнь опасности за веру – быть орудием борьбы за веру и справедливость, – банкир превращает саму веру в инструмент для защиты жизни или даже ее переноса в мир, где возможность достичь бессмертия дается при жизни этой.

Банк – это не только место, где хранятся деньги вкладчиков, теперь это новый сотериологический институт, который, в отличие от церкви, может спасти человека здесь и сейчас. Средневековая щедрость, когда богатый господин, предчувствуя скорый конец, жертвует все свои средства беднякам или церкви ради спасения души, больше не высшая добродетель. Она уступает место меценатству – щедрости во благо себе, чем и занимались Медичи. Быть богатым уже не стыдно, это тоже способ imitatio Christi[48], но не в превозносимой средневековыми орденами бедности или, как советовал св. Бернард Клервоский, путем самоунижения, а в том, чтобы при помощи денег создавать рай на земле. Так банкир вытесняет рыцаря, а начиная с Медичи конкурирует со священником в вопросе о контроле еще и духовной жизни своих прихожан-вкладчиков.

Именно с этого, казалось бы, не самого волнующего события в европейской истории, деньги становятся не просто эквивалентом богатства, а духовной (религиозной) силой, и сегодня это видно лучше всего. На протяжении всех последующих столетий эта сила будет только крепнуть, ну а сам Ватикан будет все более и более превращаться в банковскую систему, в прямом и фигуральном смысле, с беспрецедентным количеством вкладчиков. Католический догмат о первородном грехе – это что-то вроде открытия счета в кредит.

Многие любят говорить о «конце истории», расхожее выражение в среде интеллектуалов последние тридцать лет. Мы уже обсуждали эту тему, и на мой взгляд никакого конца истории пока не предвидится. Я ранее приводил примеры того, как связаны большие эпохи – далекие от нас во времени. Но если вас (или кого-то другого) это не убедило, приведу другой пример: деньги, точнее богатство Ватикана. Живая история почти двух тысяч лет, которая продолжается и сегодня с неменьшим успехом. Несмотря на все потрясения, модернизации, войны, смены идеологий в мире и многое проч., Ватикан никогда серьезно не терял свои богатства, а только множил их.

Как вы, наверное, знаете, банк Ватикана самое, пожалуй, закрытое учреждение в мире. Он лучше защищен от вмешательства посторонних, чем ЦРУ или Моссад. Этот банк не пользуется компьютером и, следовательно, не имеет выходов во внешний мир. Он не подчиняется ни одним международным правилам, которые действуют в отношении других банков, и суммы, которые в нем вертятся, остаются res incognito. Словом, если вы захотите скрыть ваши деньги от чужих глаз, откройте счет в банке Святого престола. Нельзя не признать, что Ватикан – самая успешная корпорация в истории человечества.

И.-В. Г. То есть Вы считаете, что достоверная информация о Ватикане недоступна в принципе?

А.Н. Что-то, конечно, попадает в прессу, Италия все-таки достаточно свободная страна, если сравнивать с ее европейскими соседями. Помните скандал вокруг увольнения Этторе Готти Тедески, главы банка Ватикана. Он был уволен с формулировкой «несправившегося со своми обязанностями», но судя по книге Жана Луиджи Нуцци[49], которого, кстати, кардиналы пытались привлечь к суду, причина, мягко говоря, не в его прогулах на работе. Между прочим, вот вам подтверждение тому, о чем мы только что говорили: Тедески (в соавторстве) выпустил книгу под названием «Деньги и Рай. Глобальная экономика и католический мир» (2010) – с предисловием не кого-нибудь, а Тарчизио Бертоне, кардинала-камерленго, который после ухода Бенедикта XVI стал фактическим правителем Ватикана (до избрания нового папы), – где он говорит, что – внимание! – сама христианская мораль вдохновляет капитализм на превосходство. Книга Тедески – запоздалый ответ Ватикана на «Протестантскую этику и дух капитализма» (1905) Макса Вебера, рассматривавшего именно протестантизм в качестве духовного стержня капиталистического производства. Тедески, очевидно не без чтения работ экономического историка Джакомо Тодескини, уверяет в обратном: именно католическая мораль создала условия для раскрытия человеческих способностей и возвышения человека, чему и служит капитализм, в отличие от протестантизма, приводившего к экономическим войнам и рыночному макиавеллизму.

Так или иначе, начиная с середины XV века Европа медленно, но верно начинает создавать внутри себя виртуальный мир; банковские отношения, займы, кредиты, в которые были вовлечены самые могущественные институции того времени, – тому пример. Живое золото, понятно, продолжало играть огромную роль тоже. Уолтер Рэли, фаворит Елизаветы I, автор известной «Истории мира» (1614), своего рода энциклопедии его путешествий, реальных и воображаемых, еще в конце XVI века отправился на поиски Эльдорадо, по его прикидке она находилась на территории современной Венесуэлы, – земли с бесконечными золотыми запасами. В том же самом веке, только на несколько десятилетий раньше, Эрнан Кортес высадился со своим войском в Теночтитлане (городе-государстве ацтеков) и, поначалу будучи принятым в качестве мессии, стал грабить ацтекское золото, вызывая искреннее недоумение хозяев – ацтеки относились к золоту примерно так, как испанцы к дереву. Так виртуальный мир, еще точнее – мир виртуального богатства, начал свою экспансию Европы. И кажется не случайным, как я сейчас думаю, что первичная фаза этой экспансии совпадает с расцветом европейского оккультизма, огромного интереса очень многих европейских интеллектуалов к Каббале и подобного рода сюжетам.

И.В.-Г. Поясните, в чем Вы видите сходство между деньгами и оккультизмом?

А.Н. Это просто. Деньги, вернее операции с ними, по сути очень схожи с магическими или алхимическими действиями. Когда вы кладете деньги в банк, то не знаете, что через некоторое время получите на выходе. Вы можете только предполагать, как это делали алхимики, надеяться, что, внося определенную сумму, вы получите прибыль. Но вы можете ничего не получить или потерять то, что внесли. Вы можете стать богаче, а можете превратиться в бедняка.

Агриппа Неттесгеймский, протагонист гётевского Фауста, в своей «Оккультной философии» (1510), различая виды магии, что также делали до него Фичино и Иоганн Тритемий, выделял в особый подвид магию или силу воображения (vis imaginum), которая в классификации Агриппы входит в категорию естественной магии. Vis imaginum – это удивительный дар людей видеть то, чего еще нет или видимое не такое, как он его видит, но это неважно – видеть желанием, и этим видением влиять на объект. Агриппа еще именует это «эстетическим видением».

Денежные операции – это во многом vis imaginum, потому что вы видите, имагинируете (если позволите «оккультный» неологизм) то, что еще не существует, что-то, что находится в модальности возможного, но для вас вполне сущего. С другой стороны, деньги – это своего рода код, тайные знаки, которыми шифруется мир. Представьте: у вас в кошельке десятидолларовая купюра, по сути крипт, который вы можете прочитать тысячами разных способов. Вы можете купить билет в кино, съесть гамбургер, купить журнал моды и т. д. и т. п.

«Купить» – значит прочитать крипт, задействовав ваше воображение, желание, vis imaginum. Делая это, вы не подозреваете, что совершаете вполне магическое действие: нечто воображаемое трансформируете в реальное, десять долларов в гамбургер. Тритемий, к слову, изобретатель криптографии, или «стеганографии», по названию его сочинения, говорил, что для умения составлять и читать крипты нужно призывать на помощь ангелов, за что и получил прозвище чернокнижника. Впрочем, какая разница, кого призывать, ангелов или дьявола, главное результат.

И.В.-Г. Карл Маркс тоже призывал ангелов или дьявола, работая над «Капиталом» – главной европейской книгой о возникновении богатства?

А.Н. Понимаю ваш вопрос. Да, в известном – европейском – смысле Маркс был алхимиком, что видно из первой части первого тома «Капитала». Однако цели ренессансных магов и алхимиков и Маркса сильно различались. Если для первых было важно понять, как устроены связи мира, от самого базового уровня до глобального, небесного, то Маркс озадачился тем, как освободиться от этого зловещего мира, вытащив из него его костяк – непосредственного производителя благ. Оккультная задача Маркса, если уж на то пошло, и если использовать терминологию Агриппы, заключалась в том, как из vis rerum (силы вещей), которая властвует над людьми, которые эти вещи производят, пролетариатом, сделать vis imaginativa – мир духовный, где сама власть перейдет к производителю. Алхимически говоря, это была колоссальная задача, с которой Маркс справился лишь отчасти.

Работа, которую проделал Маркс, сделав детальный анализ капиталистического производства, привела его к необходимости предложить очередную сотериологическую теорию: спасение при помощи пролетариата. Пролетариат должен осознать свою историческую миссию, свою силу и свою исключительность и поменять историю. Историю меняет тот, кто в ней до этого не участвует. Коммунизм, писал Маркс в своих ранних работах, – это законченный натурализм, и в качестве такового он является гуманизмом, и будучи таким законченным гуманизмом он есть натурализм. Коммунизм окончательно примиряет человека с природой и природу с человеком (дословная цитата).

Следовательно, Маркс преследует двойную цель: закончить историю и поменять человеческое общество, по сути человеческую природу. Коммунистический человек отказывается от себя как собственника, т. е. от того, что его, по Марксу, всегда отчуждало от природы и своей истинной сущности – ощущения себя неотъемлемой частью природного целого. Здесь крайне интересен эпистемологический аспект марксистской футурологии: субъект должен вернуться к своей потерянной сущности путем отказа от социального тела. Многие задаются вопросом: почему «Гарри Поттер» настолько популярная книга.

И.В.-Г. А действительно, почему?

А.Н. Потому что этот роман построен по модели коммунистического общества, точнее он описывает общество, очень похожее на коммунистическое – магическое пространство, где путем изначальной жертвы (матери Гарри) герой получает защиту или спасение. Для самой писательницы серия о Гарри Поттере – это ее ответ «Оливеру Твисту» (1839) Чарлза Дикенса, а может и викторианской Англии в целом, где у человека с низким социальным статусом было немного шансов на успех. У Дикенса, несмотря на все козни судьбы, начиная со смерти матери, жизни в детском доме, криминального детства, судьба Твиста складывается вполне удачно. Однако ему помогает счастливое для него стечение обстоятельств или судьба, как угодно, которая в конце концов оказывается к нему благосклонной. В отличие от Твиста, Гарри Поттер уже защищен магически, и в первую очередь от той самой викторианской атмосферы, декорации которой во многом сохранены в романе.

Но нам интереснее не внутренние разборки Роулинг с английской литературой, а то, что у нее получилось на выходе. Гарри – это мальчик, обладающий всеми качествами образцового советского пионера, каким его описал, например, в своей трилогии Анатолий Рыбаков, или каковым он предстает во многих кинофильмах той эпохи: милосердный, чуткий, не терпящий вранья, помогающий другим, готовый к самопожертвованию и т. п.

Заменив слово «коммунистический» на «магический», Роулинг, сама того не желая, описала мир советского детства, и попала в точку. Каждый ребенок захотел стать Гарри Поттером или, по крайней мере, жить в одном мире с ним. Каждый ребенок захотел иметь мать, которая одновременно обладает главной христианской добродетелью – способностью к самопожертвованию – и магическими способностями – наделить своего ребенка талантом к волшебству, то есть неотчуждаемым капиталом (по Марксу). И здесь открываются все преимущества магической матери по сравнению с Богом-Отцом, который жертвует собственным сыном. Гарри Поттер, кроме того, что он улучшенная версия Оливера Твиста и советский пионер, еще и подросток-Иисус, который избежит распятия. Интересно, что он родился в тот момент, когда de facto закончился СССР – летом 1980-го года, после московской Олимпиады.

И.В.-Г. Получается, что «Гарри Поттер» – это литературный аппендикс к «Капиталу» или к Новому Завету?

А.Н. К первой фразе «Манифеста коммунистической партии».

И.В.-Г. Раз так, тогда, если вкратце, какова судьба сотериологической идеи Маркса сегодня?

А.Н. Все, о чем мечтал Маркс и что он видел в качестве единственно верного исхода истории, сегодня приобретает совсем иной вид. Маркс мечтал о бесклассовом обществе – сегодня мы живем в эпоху возникновения новых классов. Дело даже не только в том, что богатства мира сосредотачиваются у очень малых групп людей, и разница между богатыми и бедными только растет. Мы живем в эпоху, когда «класс» (если использовать этот марксистский термин) определяется не только наличием или отсутствием определенного количества денег, а возможностью и ценностью высказывания (vis verborum, по Агриппе). Казалось бы, интернет и его гаджеты, вроде фэйсбука, лайков и всяких комментариев, дают любому возможность высказаться. Сегодня существуют возможности интернетовского самиздата и проч., но именно это и лишает ваше высказывание всякой значимости. По сути дела, это то же безмолвствующее большинство, которое в эпоху Средневековья составляли безграмотные крестьяне. Вы можете написать все, что вам захочется, вы так же можете сами записать себя и выложить на YouTube, но это прочтут и послушают ваши друзья или такие же, как и вы – люди без голоса. Если вы не принадлежите к классу людей, имеющих сегодня власть над значением, ценность вашего высказывания останется нулевой.

Доктрина Маркса – протест против превращения человеческой жизни в товар. Маркс ненавидел деньги, деньги как материю и как идею, поэтому-то и стремился освободить человека от зависимости от денег. Освободить время от привязки к деньгам. Коммунизм, если суммировать главную метафизическую идею Маркса, должен быть построен из освобожденного времени (человеческого труда). То есть, по Марксу, время – это строительный материал. Труд же – это конвертация времени в спасение, в то время как лень (безделие) – это кража спасения, сотериологическое воровство, поэтому и осуждаемое во всех религиозных системах. Маркс это чувствовал, что следует из первого тома его главного труда, но он не знал, как с этим быть в описанном им капиталистическом производстве. Освобождение пролетариата ставило другую, еще более сложную задачу: что пролетариату делать со своим освобожденным временем? Ребенок в анальном периоде долго сидит на горшке по той же самой причине, хотя и с другой целью. Адам был уже спасен, его возвращение на землю – обмен бесконечного времени рая на конечное время истории.

И.В.-Г. А разве Фридрих Ницше не ставил похожую задачу: освобождение человека путем его превращения в сверхчеловека? Тоже своего рода алхимия…

А.Н. С этим не поспоришь. Ницше, как и Маркс, верил в сотериологического человека. Известные слова Ницше «Бог умер» – это иначе выраженная марксистская идея о необходимости возврата человека к собственной сущности, к своему естественному состоянию. Умерев, Бог предоставил человека самому себе, он дал ему шанс.

Есть нечто общее в отношении к религии у Маркса и Ницше. Оно состоит в том, что оба эти генетически религиозных мыслителя (у Маркса предки по отцу были раввинами, Ницше из семьи священника) искали замену христианству, оставляя при этом сотериологическую проблему как главную. Ницше предложил индивидуальное спасение: в каждом человеке живет сверхчеловек, которым нужно стать. Важно помнить, что ницшеанский сверхчеловек не имеет ничего общего с последующими его нацистскими или советскими интерпретациями. У Ницше это метафора, метафора человека, который, отказавшись от некоего высшего принципа – Бога, Высшего разума и проч., – оказался один на один с самим собой и теперь вынужден принять всю ответственность за существование на себя. Сверхчеловек, по сути, это одиночка, который стремится не к слиянию с неким Абсолютом, а к пониманию своей подлинной сущности. Идея сверхчеловека поистине радикальна, так как лишает мысль о себе всяческой опоры; это был несомненно более радикальный шаг по сравнению с тем, что сделал Декарт.

В истории европейской философии Ницше – единственный по-настоящему нерелигиозный мыслитель. Маркс шел во многом тем же путем, но отличие его модели состояло в том, что его «сверхчеловек» оказался коллективным. Пролетариат возвращается в историю и берет на себя ответственность за ее судьбу после того, как он осознает свою миссию, свою подлинную роль в этой истории. Из молчаливого исполнителя чужой воли – орудия – он превращается в главную движущую силу общества.

И.В.-Г. Хорошо, а что нам делать сегодня, когда интеллектуалов радикального толка сильно поубавилось, нет мощных концепций, нет пролетариата и сверхчеловека? И что такое интеллектуал сегодня, если такая фигура вообще имеет нынче место?

А.Н. Перефразируя известную фразу Дмитрия Медведева – интеллектуалов нет, но вы держитесь! Что сказать, плохо с этим обстоит дело… Интеллектуал – это в первую очередь представитель элиты или «контрэлиты» в смысле Гаэтано Моски, итальянского социолога, которая приходит на смену, когда правящие элиты деградируют, будучи не в состоянии справиться со своей ролью. Роберт Михельс, ученик Макса Вебера, считал, что такие «контрэлитные» интеллектуалы выходят из среды обычных людей, которые не хотят мириться с настоящей политической ситуацией.

Другими словами, происходит то, что современные социологи, такие как Чарлз Тилли или Мансур Олсон (не без оглядки на работы Михельса), назвали «мобилизацией ресурсов». Парадокс или загадка нашего времени состоит в том, что такой контрэлиты не возникает – вопреки любой здравой логике!

И.В.-Г. Почему, как Вы думаете?

А.Н. Если бы у меня был точный ответ на этот вопрос, я бы попросил Вас о гонораре в $1 миллион… Есть несколько причин, но главная, пожалуй, это удачный политический менеджмент, который использовался властью последние полвека: сравнительно сытая жизнь с постоянно внедряемой идеей о том, что все это – блага государства, щедрость Левиафана, и только оно в его нынешнем виде может обеспечить такую жизнь. Когда вам рассказывают такое на протяжении пяти десятилетий – с мая 1968-го, который, нужно признать, провалился, но научил власть поддерживать нужный ей нарратив – то вы рано или поздно начинаете в это верить.

Почему с мая 1968-го? Потому что именно с этого момента власть в Европе начинает покупать элиты (в самом широком значении этого слова), к которым до этого относилась с подозрением. Власть стала создавать своего рода интеллектуальную (или квази-интеллектуальную) олигархию. Она существует и по сей день.

Задача этих интеллектуалов-олигархов – поддерживать и распространять нарратив власти, еще точнее – власть как нарратив, ничего не меняя по сути и создавая иллюзию свободного говорения. И в этом можно видеть, как выполняется «железное правило олигархии», которое в свое время вывел Михельс: любой режим, включая демократический, рано или поздно разовьется в олигархию, поскольку лидеры масс, находясь у власти, начинают ставить во главу угла личные интересы с растущим недоверием к этим массам.

Михельс имел в виду экономику и деньги, и можно спорить, насколько его правило работает в той или иной стране, но что едва ли можно оспорить, так это неизбежную трансформацию элит в интеллектуальную олигархию, если последние долгое время находятся у власти.

В этих условиях возникновение контрэлиты крайне затруднительно, так как любая по-настоящему оппозиционная точка зрения воспринимается не как критика нынешней власти, а как атака на святая святых – демократическое государство, т. е. не на конкретный объект, а на априорные условия. В этом была большая разница между Европой, той же Францией, и Советским Союзом, где контрэлите все же удалось возникнуть во времена Оттепели – удалось, поскольку при всей тотальности идеологии язык власти был разведен с языком людей. Ни Хрущев, ни Брежнев не сумели создать нарратив, объединяющий власть и народ.

И.В.-Г. А это вообще возможно в России?

А.Н. Не уверен. Так или иначе, то, что произошло во время Оттепели и то, что не произошло в мае 1968-го во Франции, – это «дезертирство элит», которое Чарлз Тилли в своей книге по теории революции интерпретирует скорее как необходимый феномен при создании революционной ситуации. «Дезертирство», говорит он, заключается в том, чтобы интеллектуальные группы и политики, желающие радикальных перемен, были не врагами, а соучастниками одного и того же революционного движения[50]. И вот парадокс: презираемые Хрущевым московские художники, которых он по-отечески назвал «педерастами», и их единомышленники, были тогда с ним заодно, а во Франции интеллектуал Сартр и его молодые друзья были против власти, но говорили с ней на ее же языке – и проиграли.

И.В.-Г. Давайте так: что для Вас интеллектуал?

А.Н. Интеллектуал – это тот, кто говорит с властью не на ее языке. Он противостоит власти в первую очередь на языковом уровне. Интеллектуал, поэтому, отличается от просто специалиста в той или иной области тем, что о чем бы он ни писал, в любых его рефлексиях всегда есть отсылка к современности. Интеллектуал – это тот, кто своей мыслью создает альтернативную (критическую) власти современность.

Лучший пример, которым я бы мог проиллюстрировать этот тезис, – Джордано Бруно. Дело даже не в пресловутой гелиоцентрической модели – идее Коперника и других авторов, – которую Бруно пропагандировал, но не был ее изобретателем; главное заключается в том, что Бруно, объединив магическое (герметическое) и научное знание своего времени, создал интеллектуальную конструкцию, которую власть не могла контролировать. Например, его мысль о множественности миров, о бесконечном универсуме, о Боге, который, задолго до Спинозы, оказался не чем иным, как одухотворяющей субстанцией природы или основной монадой, если пользоваться термином Лейбница, – все это создавало параллельный мир, в котором человеческий разум чувствовал себя одновременно более значительным, поскольку мог узреть эти вещи, и менее могущественным по сравнению со сложностью миров. Понятно, что такой человек не мог найти работу, и даже когда освободилась вакансия профессора математики Падуанского университета, кандидатура Бруно была отвергнута.

Неверно думать, что дело Бруно уже принадлежит истории, и эти «страшные времена» давно канули в Лету. Уверен, что Бруно не нашел бы себе преподавательского места и сегодня, когда куда менее скромные еретики остаются не у дел. И в наше же время, куриальный кардинал Анджело Содано, человек из первого эшелона власти в Ватикане, в целом подтвердил правильность действий инквизиторов, а папа Иоанн Павел II отказался реабилитировать ученого. Зато неоднократно поднимался вопрос о канонизации Жака Клемана, убийцы Генриха III, короля, попытавшегося в очень сложный период, следуя во многом идеям своей матери Катерины Медичи, провести демократические реформы и сделать религиозную Европу чуть более толерантной. Философ Игорь Смирнов заметил, что демократия учит нас мириться с безвластием и принимать временность власти, убывающей в цене, с чем, понятно, не могла мириться власть, ни папа, ни король. Светская власть устроила суд на трупом Клемана: вначале труп был доставлен на Гревскую площадь в Париже, затем четвертован и сожжен.

Должен заметить, что вообще христинская религия плохо сочетается с идеей демократии, заимствованной у греков, которым был чужд монотеизм, эсхатология и идея загробной жизни. Я думаю, что внутренний конфликт между христианством и демократическими идеями, которые уже серьезно начали будоражить Европу примерно с XVIII века, – а давать о себе знать как минимум двумя столетиями раньше, – и достиг своего пика в ХХ веке, был самым серьезным социальным напряжением последних двухсот с лишним лет, и его последствия мы испытываем и сегодня. Религиозные войны XVI века, убийство Генриха III – все это результат этого противостояния. Когда Генрих пошел на уступки гугенотам, которым дал свободу вероисповедания и участие в местных парламентах, то есть провел демократические реформы, в результате которых города, населенные сплошь гугенотами, становились независимыми от королевской власти, его решили убить. Католическая лига, возглавляемая Генрихом Гизом и его братом Людовиком, кардиналом Лотарингским, мириться с демократией не пожелала. Братья твердо решили избавиться от Генриха III и продолжить войну с гугенотами. Пока им удалось лишь второе. В 1577 году вспыхнула новая, шестая по счету, гражданская религиозная война, продолжавшаяся три года. Во главе протестантов встал Генрих Наваррский, который уцелел во время Варфоломеевской ночи, отрёкшись от своей веры и спешно приняв католичество.

И.В.-Г. Вы хотите сказать, что сегодня мир не стал толерантнее по сравнению с временами Джордано Бруно или Генриха III? Но ведь существуют интеллектуальные элиты, так или иначе влияющие на мир. Пусть нет таких великих одиночек, как Бруно, но есть сообщества критически мыслящих людей.

А.Н. Нет, не стал толерантнее. Изменились методы, людей больше не сжигают на площадях, но не потому, что власть стала гуманнее, а потому что в этом нет больше необходимости.

И.В.-Г. …власть не стала гуманнее?!

А.Н. Ни на йоту. Она стала изобретательней, у нее появилось больше возможностей для маневров и манипуляции общественным сознанием. Она стала виртуальнее, если хотите, но никак не милосерднее… Помню, на меня произвела сильное впечатление книга Чарльза Райта Миллса «Властвующая элита» (1959), в которой Миллс осуществил блистательный институциональный анализ современной ему Америки. Книга описывает взаимоотношения политической, экономической и военной элит, отмечая, что все они видят мир по-разному. Миллс считает, что властные элиты представляют лишь собственные интересы, в которые включены поддержание «вечной экономической войны», чтобы контролировать американский капитализм, и маскировка манипулятивного контроля за социальным и политическим порядком с помощью масс медиа. А интеллектуал, по Миллсу, может лишь пассивно наблюдать за этими процессами.

Очень хочется с ним поспорить, возразить: «да что вы такое говорите, интеллектуал влияет на общество, его слушают, он заставляет думать… мы же читаем, например, Ноама Хомского и видим, как он выводит на чистую воду коварную американскую, а заодно и израильскую внешнюю политику. На что можно возразить: это не Хомский выводит на чистую воду американскую политику, это американская политика так устроена, что Хомский в том числе может о ней высказаться. Есть разница, не так ли?

И.В.-Г. Есть, но при этом тот же Хомский прекрасно понимает, что Америка одна из самых свободных стран по части высказывания…

А.Н. …и что при этом не наделяет ее иммунитетом против заболевания политической паранойей. Собственно, на эту тему Алвин Гулднер написал не менее удачное (чем Миллс) исследование – «Диалектика идеологии и технологии» (1976), где он как раз и пытается понять, как и почему любое высказывание интеллектуала, будь он социолог или филолог, хочет он того или нет, находится внутри идеологического поля. Вспомните, что происходило в Америке 1950-х, это называют маккартизмом: погоня за ведьмами, врагами американской демократии и т. п. А теперь посмотрим, что происходило в 1990-х и отчасти происходит сегодня.

Назову это по аналогии: «блэккартизмом», когда малейшее высказывание в «политически некорректном» духе может стоить человеку карьеры, причем ранг и заслуги не принимаются во внимание. Пример: случай с известным американским психологом Раймондом Кеттеллем, которого, по доносу каких-то блюстителей корректной психологии, хотели лишить награды Американской Психологической Ассоциации за якобы расистские суждения. Все, что он позволил себе сказать – это то, что черные думают несколько иначе, чем белые. Для выяснения «дела Кеттелля» были назначены специальные слушания.

Но раз уж зашла речь об Америке, скажу вам, что Ленин ошибался, называя Швейцарию самой революционной страной. Самая революционная страна – это Америка. В ХХ веке мало революций и «народных» движений произошли без ее участия. Америка, кажется, до сих пор оспаривает у России пальму первенства – кто на свете всех революционней? Однако нужно сделать одну оговорку – революционность Америки не распространяется на ее собственную территорию (последние двести с лишним лет). Вот только один пример: когда Лайоша Кошута, венгерского революционера и журналиста – казалось бы, не Троцкий все же – приговорили к смертной казни на родине, то правительства Европы отказались дать ему политическое убежище, включая Францию, кстати, и которое он смог получить сначала в Турции, а потом в Англии. США были единственной страной, которая оказывала ему финансовую помощь.

И.В-Г. 1-го марта 2018 года Путин показал Федеральному собранию ролики о супероружии, которое уже есть у России, что вызвало немалый резонанс в мировых СМИ. Что это? Угроза, приглашение на казнь или попытка стать равным на Олимпе или что-то совсем иное…

А.Н. Паника СМИ вокруг этого события не кажется мне оправданной, если учитывать историю подобных заявлений. Сразу, конечно, возобладали эмоции. Главный военный стратег США генерал Джон Хайтен заявил, что американские подлодки, о местонахождении которых никто не знает, «способны уничтожить их страну (т. е. Россию), если мы пойдем по этому пути». Другие американские эксперты были более сдержанны, говоря о полной готовности США к любым угрозам. Впрочем, это стандартный ответ любого официального лица, занимающегося проблемами безопасности. Вы спрашиваете, является ли заявление Путина угрозой? Не думаю. Путин достаточно умен, чтобы понимать бессмысленность прямых угроз, да и в Америке думающие аналитики, не подверженные истерии, прекрасно понимают, что это по крайней мере совершенно неэффективно.

Я думаю, что заявление Путина – это, с одной стороны, попытка вернуться к истории паритета, которая началась в феврале 1943-го, когда было принято постановление ГКО о начале практической работы по созданию атомной бомбы под руководством Курчатова. В этом смысле 1-го марта он сыграл в Трумэна, сообщившего Сталину в 1945 году в Подстаме, что у США есть оружие необыкновенной разрушительной силы. С другой стороны, это предвыборный туз, который должен был побить все карты не только официальных политических оппонентов на выборах, которых по сути не существовало, а чтобы сообщить своим избирателям, что он один является гарантом их будущего. И здесь лучше всего проявляется различие между Америкой и Россией в политическом или, если угодно, экзистенциальном плане. Если в Америке президент – это по большому счету чиновник, следящий за выполнением стратегических задач системы, задач, поставленных не им, а существующих уже очень давно, то в России, где такая система отсутствует, президент – это автор или соавтор таких задач.

Другими словами, в Америке власть принадлежит не президенту (он только носитель исполнительной власти), а идее, которая называется «Америка», о содержании этой идеи можно поговорить отдельно, но несмотря на все кризисы, особенно после 9/11, она существует и сегодня; в России каждый новый глава страны – это, как правило, смена парадигмы, постановка новых задач и отказ от «старого курса», если использовать выражение советской номенклатуры. Путину нужна демонстрация нового оружия не столько для того, чтобы кого-то напугать, сколько для обновления самого себя в качестве президента, на котором должен быть завязан будущий «проект-Россия».

При отсутствии устойчивой системы идей, как в США, национальная идея в России, если уж об этом зашла речь, находится в режиме постоянного конструирования. Отчасти эта ситуация объясняется тем, что страна издавна зажата между двумя противоборствующими стратегиями: либо идти по пути Запада и стать «европейской» страной, либо вернуться к истокам и традиции, выбрав путь православного государства с восстановлением монархии в той или иной форме.

И.В.-Г. Вы упомянули монархию, тогда давайте вернемся в Европу. Когда, по-Вашему, она началась, «Европа нашей мечты», и когда закончилась, если закончилась?

А.Н. Европа моей мечты закончилась где-то в середине в 1970-х, а их начало было своеобразным adieu, которое Европа или дух Европы (что не то же самое географически) говорил самому себе. Сейчас становится понятным, что это время было прощанием с особым, европейским способом мышления, восприятия, саморефлексии, если хотите. Проиллюстрирую это одним простым примером.

В 1973 году два литературных критика, живущих по разные стороны океана, дают телеинтервью. Один – это Ролан Барт, он сидит у себя на даче, в штанах и свободном свитере, дымит сигаретой и рассуждает об удовольствии от текста. Это название его только что вышедшей книги, где он предлагает анализировать текст не столько с точки зрения заложенного в нем смысла, то есть авторской интенции, сколько как объект, приносящий (или нет) эйфорию своему читателю. При этом Барт различает удовольствие и наслаждение (jouissance), проводя между ними тонкую грань, настолько тонкую, чтобы эти понятия, эти два типа удовольствия, не смешивались, но и не разбивались на две самостоятельные категории.

Если удовольствие от текста – это эйфория, которая заставляет вас лучше почувствовать, кто вы, то наслаждение, напротив, разбивает вас на части, делая из вас не одну, а несколько личностей. В наслаждении вы выходите за собственные границы, временные рамки, вы разламываетесь, чтобы потом собраться в нечто новое, приобрести новую конфигурацию.

Другой критик – это канадец Нортроп Фрай, один из самых изящных стилистов XX века, специалист по английской литературе, уделявший большое внимание связи литературных произведений с Библией (в 1947 году Фрай опубликовал пионерское исследование о Уильяме Блейке, заставив совершенно по-новому посмотреть на творчество этого поэта). Фрай сидит в студии напротив своего интервьюера, Рамсея Кука, историка Канады, в строгом костюме, галстуке; он носит очки, которые отяжеляют его и без того крупное лицо, его движения скупы. Он объясняет Куку суть своей критической теории: любой литературный текст, говорит Фрай, классический или современный, можно анализировать без каких бы то ни было изначальных ценностных или методологических установок – пресуппозиций. Литература – это прежде всего поле воображения.

Если по Барту, чтение литературного текста – это главным образом личный эксперимент, по Фраю – это так или иначе коллективный опыт, точнее переживание некоего коллективного опыта, передаваемого от одного поколения писателей другому, от автора читателю. Различия очевидны, но сейчас интереснее то общее, что объединяет этих двух критиков: они оба говорят о возможности свободного выбора, свободного внутреннего выбора.

У Барта читатель выбирает удовольствие, которое он хочет получить от текста; у Фрая читатель сам выбирает способ коммуникации с автором, способ, который в конечном счете зависит от его собственной способности воображать. Напомню, что в том же 1973-ем американский литературовед Гарольд Блум выпустил книгу «Страх влияния», где он предлагает читать литературные тексты как авторский выбор влияний предшественников и современников, которые каждый новый автор (чтобы стать автором) должен преодолеть, отрефлектировать, таким образом влияя уже на своих читателей. Такая свобода выбора – чисто европейский способ мысли, который еще был возможен в 1970-е, но уже невозможен сейчас.

В сегодняшней Европе сама постановка вопроса о свободе выбора звучит как анахронизм, примерно так же, как если бы вы зашли в магазин музыкальных товаров и попросили показать граммофон. Свободы выбора нет не только потому, что ее запретили, а потому что она никому не нужна.

С момента этих двух интервью прошло каких-то сорок пять лет, за это время Европа изменилась радикально и главное, на мой взгляд, заключается в том, что она перестала мыслить себя как Европа. Дело, разумеется, не в форме. Весь этот Европейский союз, с расширением на Восток или без него, всего лишь клоунские одежды для развлечения публики. Таким же уличным театром являются выборы европейских президентов, еще больший смех вызывает их «правость» или «левость», давно пора признать, что эти категории уже безнадежно устарели. Этого не делают по той простой причине, что других способов развлекать свой народ у политиков нет.

Строго говоря, европейская культура закончилась в 1970-е, когда еще были возможны последние свободные рефлексии на темы самой этой культуры. Подошли к концу и большие мифологии: христианская, основанная на стремлении человека прорваться к высшему, трансцендентному знанию, которое и есть переживание, состояние божественного или, по-другому, спасение; языческая, или римская мифология, допускавшая обожествление правителя и последней формой которой был итальянский фашизм.

Муссолини, как и его далекие предшественники-императоры, хотел стать богом, но сумел стать лишь пародией на него. Время языческих богов безвозвратно ушло. Помните эпизод фильма «Хлеб и шоколад» (1974) Франко Брузати, когда герой (Нино Манфреди) вместе с другими итальянцами-иммигрантами прилипают к решетке курятника, где они все живут, и смотрят из него на играющих неподалеку хозяев птицефермы. Это метафора Италии, которая из современности наблюдает за своим римским прошлым. Думаю, если комментарии Мерсенна на книгу «Бытия» можно считать концом Ренессанса, то «Хлеб и шоколад» – концом Европы нашей мечты.

В те же 1970-е, почему, на мой взгляд, они и являются последним временным рубежом, происходит фундаментальный разворот против 1960-х, удивительного периода свободы по обе стороны океана, точнее – это был не разворот, а нокаут предшествующей эпохи. Как и в Советском Союзе, в США началось резкое закручивание гаек, направленное на борьбу с демократическими настроениями шестидесятников. Годы правления Никсона и Картера были годами политической и экономической атаки на свободомыслящую часть американского общества. Старт этому дал известный меморандум Льюиса Пауэлла[51] от 23 августа 1971 года, который так и назывался: «Атака на американскую систему свободного предпринимательства». Во многом этот меморандум был ответом на книгу Ральфа Нейдера, политического активиста левого толка, «Опасен на любой скорости» (1965), где он резко критикует американскую машиностроительную индустрию и ее коррупционную систему. Компания «Дженерал Моторс» даже пыталась скомпрометировать Нейдера с помощью проституток, однако безуспешно. Пауэлл, увидев в этом опасные проявления социализма, призвал в своем меморандуме покончить с критическими голосами, обуздать свободу высказывания, особенно левых интеллектуалов, а также взять под контроль учебники и просветительские медиа программы. В том же 1971-ом, по настоянию президента Никсона, Пауэлл становится членом Верховного Суда.

Отчет Трехсторонней Комиссии, появившийся тогда же, одним из авторов которого, кстати, был Сэмюэль Хантингтон – автор «шока цивилизаций», тоже был посвящен «кризису демократии». Трехсторонники утверждали, что необходимо дать отпор демократии 1960-х, крайне опасной для авторитета власти, публичной и частной. Но главное, что там было сказано, следующее: сегодня американское общество страдает от «переизбытка демократии» (excess of democracy).

Думаю, что именно с этих двух документов в США началась медленная консервативная революция, достигшая своего апогея при Буше младшем. К слову, помните, мы говорили о синхронизации истории? Разве не удивительно, американский президент Джеймс Гарфильд был убит в том же, 1881 году, что и царь Александр II…

1960-е – свободное десятилетие в СССР, в США и Европе; расцвет новой, экспериментальной литературы, искусства и проч., как бы ни относиться к этим экспериментам сегодня. 1970-е в США начинаются с меморандума Пауэлла, в СССР в те же года Андропов берет под тотальный контроль все общество, вплоть до безобидных ученых-гуманитариев и художников; в КГБ создается специальный отдел для слежки за интеллигенцией, начинается отлов диссидентов. В это же самое время в США власти ставят под запрет не только использование психоделиков, но и их научное изучение. Диссиденты в Советском Союзе и психоделики в Америке – одно и то же с точки зрения их социальной роли. Британский историк Ниал Фергюсон прав, говоря, что СССР был продуктом западной цивилизации в той же степени, что и США и что господствующая в СССР идеология – с определенными оговорками, добавил бы я – имела почти то же викторианское происхождение, что и национализм, аболиционизм и суфражизм.

В экономическом плане в Америке началось однозначное повышение роли финансовых институций. Если в 1950-х финансовые организации составляли лишь малую часть американской экономики, а главным мотором было производство, которое составляло примерно 60 %, то в 1970-х ситуация сильно меняется. Финансовые потоки и игры со спекулятивным капиталом, банковские махинации, создание виртуальных денег и проч. постепенно превращаются в доминантный экономический фактор.

В СССР не было таких финансовых организаций, их место занимала КПСС, власть которой в стране была колоссальной и которая, наподобие банков, создавала виртуальную реальность. КПСС была социалистическим аналогом Федерального резервного банка, она создавала иллюзию заранее отнятого будущего. Примерно тем же и в те же годы в США занимался и Федеральный резерв, который, будучи, помимо всего прочего, мощной политической силой, сдерживал социальную активность рабочего класса, т. е. по сути был инструментом общественного контроля[52], как и КПСС, которая держала под контролем всю страну. Федеральный резерв и КПСС – это две разные формы того, что я ранее назвал метакапиталом.

И.В.-Г. Выход в виртуальное пространство, это революционное изменение?

А.Н. Вне всяких сомнений! Но это, говоря словами Мао, постепенная революция. Наш сегодняшний выход в виртуальное пространство сравним с выходом наших далеких предков, тиктааликов[53], из воды на сушу, произошедшим в результате пермского вымирания (примерно 250 мил. лет назад). Задача, скажу вам, была не из легких. Тиктаалик понял, что вода, среда его привычного обитания, быстро испаряется, и если бы он не адаптировался к новым условиям, то… мы с вами бы сейчас не разговаривали. Но для того, чтобы рыбе стать земноводным, ему было необходимо научиться ходить, дышать воздухом без помощи жабер и вдобавок облегчить свое тело, которое прессовала гравитация (иначе его брюхо просто бы стерлось как ластик школьника). В позднем девоне многие рыбы одновременно и независимо пытались решить эти задачи, но именно тиктаалику удалось лучше всех с ними справиться. Именно он научился ходить на плавниках, которые могли находить определенные стабильные положения, благодаря чему тело животного оказывалось приподнятым над почвой. Кроме того, у тиктаалика большинство костей жаберной крышки исчезли, что дало возможность достаточно свободно вертеть головой, а это необходимо, когда ты живешь на суше. Думаю, тиктаалик вполне заслужил Нобелевскую премию!

И.В.-Г. Нобелевскую премию мира (смеется).

А.Н. Возможно, еще через 250 миллионов лет или раньше, телесных существ, как мы, не останется, и человечество (носители разумной жизни) полностью мигрирует в виртуальный мир, уже без компьютеров и серверов. Сегодня это кажется фантастикой, однако настоящая фантастика в том, что жизнь на Земле уже пережила пять гигантских катастроф. Полное впечатление, что кто-то испытывает нас на прочность.

И.В.-Г. Итак, время и политика. В Америке 1970-х время становится политическим инструментом…

А.Н. Дополнительным политическим измерением. В 1976 году в Америке было выведено важное уравнение: деньги есть слово. Это произошло в результате дела «Бакли vs. Валео»[54], после чего Верховный Суд США признал законным ограничения на финансирование президентской избирательной кампании.

Иными словами, ни один кандидат не может потратить сколь угодно много денег на покупку сколь угодно большого количества времени на свои высказывания. Исторически ограничение на финансирование президентской кампании отсылает к 1567 году, когда папа римский Пий V отменил продажу индульгенций, которую несколькими десятилетиями ранее начал Лев Х, чтобы поправить финансовое положение Ватикана, а заодно и свое собственное. Если можно искупить грехи за деньги, то деньги – это уже не просто мера стоимости труда, услуг или товаров, а эквивалент божьего слова, ликвидное тело Бога. Если за деньги можно купить прощение за грехи, то есть можно откупиться от адовых мук и приобрести себе место в теле Господнем, то Бог теряет свой трансцендентный статус, его слово превращается в товар, у которого есть цена, не говоря уже о слове католического священника. Это было, наряду с возраставшими налогами, одной из главных причин Реформации.

И.В.-Г. Ну, хорошо, а начало Европы нашей мечты? Реформация, отмена индульгенций, Вестфальский мир…?

А.Н. Не совсем. В нашей прошлой беседе я упомянул о Рудольфе II – европейском монархе, без которого не возникла бы наука Нового времени (или возникла бы значительно позже). Другой европейский монарх, который создал условия для появления гражданской Европы – Фридрих II. Придя к власти, он первым делом отменил пытки (3 июля 1740), затем снял цензуру с прессы и, на унаследованные от отца деньги (8 миллионов талеров) – гигантская сума по тем временам, – начал обустраивать центр Берлина. Что интересно: сорок лет спустя император Иосиф II предпримет похожие реформы, издав в 1781 году «Указ о веротерпимости» и упразднив те монастыри, которые уклонялись от просветительской деятельности для простого народа или презирали больных и людей не от мира сего. Это была крайне непопулярная реформа на удивление смелого и свободномыслящего монарха. Историк и политический аналитик Сол Пэдовер, поклонник политики Джорджа Фр. Кеннана в отношении Советского Союза, верно назвал Иосифа «революционным императором»[55].

Благодаря Фридриху II возникло здание Оперы и собор св. Ядвиги. Я не случайно сказал про «гражданскую Европу», поскольку если вы бывали в Берлине и видели здание Оперы, то могли заметить ту ее особенность, что Опера не связана с королевским дворцом, как это было принято в других европейских странах. Это означало лишь то, что Опера предназначалась не для короля и его приближенных, а для широкой публики. Что касается собора св. Ядвиги, что на Бебельплац, то это была первая католическая церковь в Германии со времен Реформации, больше напоминающая Пантеон – опять же символ удивительной веротерпимости прусского монарха. В этом же соборе, к слову, в 1938 году, после «Хрустальной ночи», каноник Бернхард Лихтенберг молился за евреев, за что и заслужил билет в Дахау.

Как бы то ни было, именно 1740-е, начальный период правления Фридриха II, – а не Французскую революцию, которой управляли серийные убийцы и психопаты, вроде Сен Жюста, – следует считать временем рождения не просто гражданских свобод в Европе (о которых забыли сегодня), а именно специфически (ново)европейского способа мышления. Он заключается в том, что усилия мыслящего субъекта направлены на выяснение возможностей и границ своего познания. И в этом усилии он и рождается как субъект – мыслящее «я», – без опоры на какой-то внешний источник, как правило, Бога (европейская философия вплоть до Декарта напрямую зависела от этого источника). Одновременно стояла задача концептуализировать это предельное знание таким образом, чтобы оно вышло на новый уровень абстракции, иначе говоря, дало возможность видеть за пределами феноменального мира. С этой задачей на тот момент справился Кант.

Парадокс или нет, но «Критика чистого разума» Канта оказалось во многом метафизическим эхом социальной политики Фридриха II. Если Кант исследовал границы разума, то Фридрих – границы монаршей власти, причем исследовал не только теоретически (король был политическим мыслителем, написавшим много интересных работ), но и на практике. Так, если функция разума, по Канту, состоит в том, чтобы работать с общими категориями рассудка, объединяя их в непротиворечивую интеллектуальную архитектуру, то разум монарха, по Фридриху, должен объединить главные социальные категории, такие как свобода, общая воля, государственный интерес и проч., в архитектуру этатическую таким образом, чтобы она приносила максимум выгоды народу и каждому в отдельности индивиду. Фридриха мало беспокоил тот факт, что Кант был внуком шотландца, Моисей Мендельсон – еврей, а Пьер Мопертюи француз. Во всех них он ценил ум и таланты, которым и дал полный ход в своем королевстве.

Когда недоумок Вольтер выступил с памфлетом против концепции Фридриха, согласно которой король, и только он один, ответственен за политическое устройство государства, это-де попрание свобод остальных (не забудем, что сам Вольтер частенько плевал в лицо своим собеседникам, которые были с ним не согласны)[56], Фридрих не выдержал и указал памфлетисту на дверь. Уже в январе 1744 года Фридрих II учредил Королевскую академию наук, соединившую в себе Прусское королевское научное общество и открывшееся годом ранее Берлинское литературное общество, собравшую всех, кто спешил разгадать тайны природы, проникнуть в божественный замысел.

Прусский монарх вполне мог быть поклонником Канта, поэтому он был противником Макиавелли – пафос его известного трактата «Анти-Макиавелли» (1740), который он написал незадолго до того, как стал этим самым правителем, как раз направлен против «безграничного» разума Принца; с тем же успехом сочинение Фридриха можно назвать «Анти-Левиафан», поскольку в нем отвергаются принципы Гоббса, который ставит правителя над законами, народом и государством. Эпоха Левиафана наступит в Европе уже после Фридриха и она продолжается по сей день. Вообще говоря, по сравнению с Фридрихом Великим нынешние правители Европы, если их можно назвать таковыми, похожи на люмпенов, которых пустила жить в свой приют послушница Виридиана (из одноименного фильма Бунюэля) и которые в ее отсутствие устроили в приюте погром, а по ее возвращению пытались ее изнасиловать.

Строго говоря, вторая половина XVIII века оказалась золотым веком, точнее – «золотым моментом» – мыслящего субъекта, поскольку сразу после Французской революции, подорвавшей сами основы субъективности, заменив ее «Культом Верховного Существа» (Culte de l'Être suprême), мыслящий субъект – живое существо – стал изгоняться из интеллектуальной и социальной сферы. Уже Гегель, судя по всему тайный иллюминат, восхитившийся революционерами – не способными к философии, как он считал – и их методами, коими они решали «субъективные проблемы», создал свою версию французской революции и ее основной задачи – установления тождества между Разумом и действительностью или, в его терминах, царство Абсолютного Духа. В 1806 году, напомню, Гегель опубликовал деистический трактат «Феноменология духа», что вполне отвечало требованиям эпохи, где покончил с субъектом раз и надолго, растворив его в смертельной схватке между «господином» и «рабом». То есть то, что сделал Кант в метафизике, а Фридрих II – в общественной жизни, было достаточно быстро свернуто соответственно Гегелем, Французской революцией и так называемым Просвещением.

В учебниках истории учат видеть в последнем позитивные сдвиги в социальной сфере, в том, что Юрген Хабермас назвал культурой Öffentlichkeit (публичности), однако на самом деле это было симуляцией уже к тому времени изрядно выхолощенной субъективности. Мне кажется, давно стоило бы пересмотреть школярское понятие «немецкая классическая философия», поскольку тот же Гегель в гораздо большей степени французский автор; Вольтер, обладай он философским талантом, вполне мог бы написать нечто подобное гегелевской «Феноменологии», но его таланты в основном лежали в сфере банковских махинаций.

К слову сказать, сложно согласиться с Хабермасом, который в качестве основной причины революции увидел смену «репрезентационной» культуры классического века культурой Öffentlichkeit, которая, по его мнению, приходит в Европу вместе с XVIII столетием.

Причина французской революции, если отвлечься от множества частных факторов, каждый из которых сыграл свою роль, – в том, что сама верховная власть, начиная с Людовика XV, утратила субъективное измерение. Король, как показал Канторович, обладает не только двумя телами: естественным, подверженным старению и смерти, и политическим, сакральным, через которое он связан с небесным, трансцендентным, он еще и хранитель своего рода интерсубъективности, которая его связывает с народом или, как бы сказал Гуссерль, король – под этим словом я здесь понимаю верховную власть как таковую – это трансцендентальный субъект. Если он утрачивает это свое качество, его отстраняют от власти тем или иным способом.

Человечество выработало несколько способов удержания «интерсубъективного» качества короля: так, у шумеров существовал ритуал символического побиения царя, в средневековой Европе королям приписывали чудодейственные способности, в частности, прикосновение короля вылечивало больного золотухой, что делало их особыми субъектами-«спасителями»; кроме того, при королевских дворах были шуты, роль которых заключалась в «обмирщении» королевской власти. Шут как бы рассакрализовывал дискурс короля, снимая с него (пусть на время) первую, божественную субъективность, и оставляя человеческую. Это было нужно не столько народу, который едва ли видел королевских шутов, сколько самому королю – чья задача по сохранению в себе двух субъектов оказывалась сложнее, чем это может показаться нам сегодня.

Сегодня нет короля, нет интерсубъективного тела, и в шутов или юродивых превращают тех, кто не одобряет действия властей. Речь идет о заметных фигурах. Мы говорили о Мишеле Уэльбеке и его романе «Покорность». В нынешней ситуации его роман мог бы произвести гораздо большее общественное возмущение, однако он прошел как культурное событие, но в ряду прочих. О нем написали критики, его поругали политически корректные журналисты и мусульмане, пригрозив автору судебным разбирательством, ну и на этом дело кончилось. Произошло это потому, что французские медиа отлично справились с образом самого Уэльбека. Они сделали из него госюродивого, к словам которого нельзя относиться серьезно. Во всех журналах, где появлялись его фотографии, Уэльбек выглядит постаревшим уродцем, которому в жизни явно не везло с женщинами.

Уэльбек во Франции занимает примерно то же место, что и шут Трибуле при короле Франциске I, которому многое было позволено говорить по той причине, что его считали придурковатым деревенщиной (хотя он им не был), слова которого могут только что развеселить. Трибуле, и никто больше, мог непочтительно отзываться о клириках, знати и чуть ли не препираться с самим королем, которого он называл «кузеном» и который прощал ему все его шалости.

Вторую, менее заметную, но не менее важную реформу в обществе осуществил Филипп Пинель, когда в мае 1795 года снял цепи с психически больных людей, внедрив в больничную практику «режим нестеснения». Как бы Фуко ни старался представить это событие как обмен «материальных оков» на «символические», реформа Пинеля сделала то, что примерно за тысячу лет до него удалось сделать только арабским медикам (построившим первые психбольницы): безумие перестало быть преступлением, сумасшедшие – преступниками. Иными словами, безумцы также получили право быть субъектами, хотя бы отчасти распоряжаться своим телом и таким образом стать частью (пусть безмолвной) гражданской Европы.

И.В.-Г. Подытожим: Фридрих II, Кант, Пинель – создатели гражданской Европы, которой больше нет. Верно?

А.Н. Верно.

И.В.-Г. Европейский Союз, новая банковская система, виртуальные деньги и практически тотальный контроль над обществом. Что дальше?

А.Н. Дальше – борьба за время. Создание потенциально бесконечного количества виртуальных денег, охраняемых государством (резервным банком), подразумевает покупку безлимитного времени, которое можно вкладывать в любые высказывания, не обязательно вербальные. КПСС, обладавшая всеми ресурсами в стране, так же владела потенциально бесконечным временем для своих высказываний.

Мечта Маркса об отмирании классов пока остается мечтой. И сегодня мы свидетели возникновения нового мегакласса, который определяется даже не столько обладанием больших денег, сколько правом на неограниченное высказывание. Этот мегакласс начал активно формироваться после Второй мировой войны. В США маккартизм был идеологическим оправданием разгрома всех форм несогласия с политикой большого бизнеса, подавления профсоюзного движения и заодно охоты на «антиамериканских» ведьм. Кстати говоря, охота на ведьм, в более мягкой форме, не исчезла и сегодня.

В 2006 году Дан Горовитц, бывший коммунист, а теперь неоконсерватор, выпустил книгу «Профессора. 101 наиболее опасный университетский преподаватель в Америке», в которой описывается анти-американская или непатриотическая деятельность профессуры, начиная с Ноама Хомского и Уарда Черчилля до Эрика Фонера и Даны Клауд. В основном речь шла о реакции интеллектуалов на события 9/11; Черчилль, специалист по истории индейцев Америки и защитник их прав, назвал атаки 11 сентября естественной реакцией на политику геноцида, которую США проводили всегда, за это высказывание его уволили из Колорадского университета. Дана Клауд, в глазах Горовитца, провинилась тем, что назвала американские СМИ «риторической терапией», задача которой перевести фокус общественного внимания с изъянов социально-политической системы на внутрисемейные проблемы. Если в США, я возвращаюсь к нашей теме, профсоюзы воспринимались как кость в горле большого бизнеса, то в СССР те же рабочие профсоюзы были номинальной организацией, которые подчинялись партийным директивам.

Одной, если не главной, метафизической заслугой Маркса было то, что он сумел описать – или создать – сознание рабочего класса. Сегодня правящий мегакласс пытается создать свое сознание, используя основные марксистские установки: объединение, интернационализм, ненависть к представителям не своего класса, то есть ко всем остальным, захват власти на планете. Как он движется к этой цели? Главным образом, покупкой будущего времени и его продажей в настоящем в виде обещаний, незначительных уступок и все тех же развлечений.

Посмотрите, как сделано практически любое политическое высказывание, не говоря уже о политических речах во время выборов, – оно всегда направлено на будущее. Его содержание линеарно, одномерно: будущее лучше, чем сегодняшний день; поэтому надо голосовать за меня или за моего кандидата. С антропологической точки зрения, это очень выигрышная позиция; если время, как минимум у исторического человека, является фундаментальной характеристикой его сознания, существования, то политическое высказывание как бы продляет его жизнь – из плохого сегодня оно зовет его в хорошее завтра. Политическая речь задействует этот антропологический механизм, обещая человеку завтрашний день – маленькое спасение, маленькую сотериологию. Но ведь каждый из нас живет в сегодняшнем дне, и мы никогда с уверенностью не можем сказать, наступит ли завтра. Поэтому политики, чтобы находиться у власти завтра, его для себя покупают сегодня.

И.В.-Г. А когда это «тоталитарное сегодня» началось? В 1930-е, когда политика выжала из человека все соки, превратив его в политическое животное на 99 %, или позже, с приходом новых технологий?

А.Н. А черт его знает… Ну вот, скажем, в 1920-х, которые были во всем мире значительно более либеральным временем, а точнее просто другой эпохой по сравнению с 1930-ми, пенитенциарная система в Европе и США была в большинстве случаев сравнительно мягкой по сравнению с «тоталитарными тридцатыми», хотя такое утверждение нуждается в корректировке. Например, американские 1930-е были более амбивалентными, чем немецкие или советские. С одной стороны, страной во многом правили гангстеры, они же становились героями масс-медиа и сильно повлияли на продукцию Голливуда; с другой стороны, когда преступников ловили, то они часто сбегали из тюрем без особых хлопот. Знаменитый Клайд Бэрроу сбежал из тюрьмы при помощи пистолета, который ему передала его подруга Бонни Паркер, а Джон Диллинджер, «враг общества номер 1», как его называло ФБР, и вовсе сбежал при помощи бумажного муляжа. Попробуйте проделать тот же трюк сегодня…

Собственно, это и подвигло директора ФБР Эдгара Гувера к реставрации Алькатраса – тюрьмы, в сравнении с которой другие тюрьмы были санаторием. Практика, которую стали применять к заключенным в Алькатрасе, была новаторской и в ряде моментов схожа с практикой нацистских лагерей. Одна из самых интересных особенностей состояла в том, что заключенные лишались своих имен, получая взамен номер. Они были де-идентифицированы. Сам ли Гувер придумал этот вполне метафизический ход или кто-то из его помощников, но это дало старт «эпохе Просвещения» внутри пенитенциарной системы. Известный Птицелов (Роберт Страуд), о чьей жизни в тюрьме позже снимет фильм Джон Франкенхаймер, носил номер 594. В столовой Алькатраса были установлены баллоны с газом, а сама тюрьма была обнесена двумя рядами колючей проволоки. Кроме того, в Алькатрасе практиковалась изоляция провинившихся, так называемые «дыры», сырые помещения без света, куда заключенных отправляли нагишом. Попытки самоубийств в дырах были самыми многочисленными. Алькатрас, вероятно, – первая нацистская институция в Америке, и не случайно, что она возникает практически одновременно с немецким концлагерем Дахау.

И.В.-Г. Алькатрас уже давно закрыт, а жить сегодня, если верить Вашему анализу, не стало лучше и веселей…

А.Н. Это кому как… В Алькатрасе, как и в кострах на площадях, повторю, сегодня нет необходимости. Сегодня у вас есть смартфон, потому что вы хотите иметь такую штуку. А завтра его у вас уже не может не быть. В недалеком будущем, я думаю, бумажные паспорта выйдут из обихода, как вышли из обихода библиотечные карточки, и ваш сотовый будет вашим паспортом-поводком. По нему, при необходимости, вас можно будет отследить, проверить и устранить, если нужно. Нацистский лозунг гласил: «Работа делает свободным»; сегодня вам говорят: «демократия и Европа делают вас свободным». Сегодня форма политического контроля 1930-х попросту устарела.

В наши дни у политиков нет возможности устраивать массовый террор à la 1930-е, когда определенная группа населения объявлялась врагом, которого судили и затем расстреливали. Остальные напуганы и одновременно счастливы, что их пока это не коснулось. В наши дни врагов нет, вернее – они невидимы: это террористы всех мастей, страны-изгои и прочие плохиши, о которых никто не имеет никакого понятия. Более того, они бы могли не существовать вовсе, и это бы ничего не изменило. Важно то, что за всеми этими наименованиями может скрываться кто угодно: например, вы или я.

Когда, скажем, во французском аэропорту, прежде чем вас посадить в самолет, вас тщательно обыскивают как преступника или ссыльного в концлагерь, заставляя вас раздеться чуть ли не до трусов, а если вы летите с грудным ребенком, то обыщут и его, – это уже новый тип развлечений, характерный для современного фашизма. Всем понятно, что ни вы, ни ваш младенец не террористы, и если кому-то понадобится забраться в ваш самолет, чтобы его угнать, охранники в аэропорту последнее, что сможет ему помешать, но подобный обыск делает из вас террориста – вы террорист по развлечению.

И.В-Г. Зачем? Зачем делать из вас террориста, если в мире достаточно профессионалов, которые занимаются террором. Нельзя ведь отрицать тот факт, что взрывы в метро или на стадионах кем-то планируются и осуществляются на самом деле?

А.Н. Нельзя, но имена подлинных авторов этих взрывов вы не узнаете никогда. Это своего рода сегодняшнее «эзотерическое знание», которое не раскрывается. По этой же причине, итальянский математик и астролог Джероламо Кардано, который составил гороскоп Христа, был обвинен в ереси и отправлен в тюрьму. Можно знать формы власти, но не ее подлинный исток.

В обществе всегда было такое знание. Вспомните пифагорейцев, охранявших как зеницу ока свои математические открытия, или исмаилитов на мусульманском востоке, или раввинов, шифровавших особым образом подлинный смысл Торы; примерам несть числа. Сегодняшняя эзотерика ушла в область политики. Знания, накопленные в «старых книгах», уже по сути никого не интересуют, за исключением может быть горстки энтузиастов, да и те, что бьются над расшифровкой какого-нибудь Розетского камня или манускрипта Войнича, делают это из спортивного интереса ради.

Сегодня сам статус знания изменился. Если раньше это было знание о чем-то, и знать что-то было способом его сохранения, включая возможность это знание передать дальше, то сегодняшнее знание – это товар, который нужно продать. Чем выгоднее продал, тем это знание более «достоверно». Это касается и любых теорий, концепций, в том числе научных.

Было бы наивно думать, что и нынешнее научное сообщество более толерантно или открыто, чем, скажем, во времена Галилея. Пожалуй, даже наоборот. История Галилея – это история сложных, запутанных отношений между клириками (Ватиканом), которые не то чтобы не понимали, о чем говорил Галилей или считали это полной ересью, а скорее, как кардинал Роберто Беллармин (отнюдь не мракобес и не невежда, автор одной из первых грамматик иврита), стремились умолчать о некоторых вещах в угоду status quo христианскому мировоззрению на тот период, – и наукой, которую представлял сам Галилей. Беллармин, который раннее осудил Джордано Бруно, проявлял к Галилею откровенную симпатию. Будучи человеком образованным и в известной степени страстным, он прекрасно понимал страсть научного поиска Галилея и всячески старался смягчить ситуацию вокруг ученого. Последнее, чего хотел Беллармин – это инквизиционный суд третьего уровня, т. е. повторение процесса Бруно.

Галилей был романтиком или философом, таким каким его видел Фома Аквинский – homo veritatis (человек истины). Если истина такая, какая она ему представлялась, значит ни мнение Священного Писания, ни самого Господа Бога здесь не играет никакой роли. В отличие от Ньютона или Леонардо да Винчи, которые умело скрывали или шифровали свои истинные взгляды, Галилей этого, насколько я знаю, не делал, что и заставило его в конце концов предстать перед судом. Во все времена единицы отваживались занять такую позицию, дающую максимум свободы, но и толкающую на максимальный риск.

В наши дни все то же самое, только роль инквизиции выполняет сама официальная наука. Если вы не в мэйнстриме, не пишете, как принято и о чем принято, вы не получите места в университетской среде (особенно в Европе), ваши тексты не будут публиковать «хиршевые»[57] журналы, вы станете изгоем. Сегодня нет «Индекса запрещенных книг» (к слову, сочинения Канта попали в «Индекс», а «Майн Кампф» – нет), учрежденного в 1559 году при папе Павле IV, но есть механизмы, которые нежелательных авторов и их сочинения не пропустят в официальную научную печать. Словом, как говорили сорбонские теологи о Кальвине, non esse disputandum cum haereticis[58].

Наукопроизводство превратилось в бизнес. Сегодня та теория верна, в которую вложено большее количество денег, под которую дают больше грантов, на разработке которой занято большее число людей, как на сахарной плантации в позапрошлом веке. Вполне возможно, что если бы Эйнштейну пришлось сегодня заниматься общей теорией относительности, он бы не получил ни цента под это дело.

Как иногда ошибаются пророки и революционеры: Дэвид Купер, наряду с Давидом Лэйнгом, революционером в психиатрии, в конце 1960-х полагал, что в ближайшие двадцать лет произойдут поистине революционные изменения в обществе, и не только в стенах психиатрических клиник. Он считал, что «революция безумия», как и сексуальная революция, всколыхнет западное общество и приведет к радикальной перестройке всех социальных институтов, к их значительной гуманизации и, соответственно, к нашей свободе. Купер, как и Лэйнг, потратили много усилий, чтобы указать обществу на его ответственность перед безумцем, чья патология часто является результатом политического и социального давления. Их надежды не оправдались. Вместо гуманистической перестройки социальных институций мы живем сегодня в мире социального и государственного террора.

Теперь «зачем?» Чтобы ответить на этот вопрос, нужно уяснить суть современного фашизма. Как я уже сказал, сегодня невозможен массовый террор тридцатых, невозможны концлагеря, хотя, например, Джорджио Агамбен считает современную Европу своего рода концлагерем. К слову, сложно не признать, что Агамбен прав, когда говорит о современной политической системе как стремительно разрушающейся, уступающей место «чрезвычайной власти». В поисках собственной легитимности, эта власть объявляет то войну с террором, то борьбу со «странами-изгоями», то еще какое-нибудь развлечение такого же рода. Эдмунд Гуссерль как-то сказал, что Европу может погубить скука. Власть Гуссерля не читала, но она, кажется, инстинктивно понимает правоту его слов.

История имеет ту интересную особенность, что накопленные ею практики никуда не деваются. Они могут менять формы, скорости и направления, но из истории ничего не пропадает в никуда; поэтому, кстати говоря, деление истории на древнюю, античную, средневековую и т. п. не более чем удобный научный консенсус. Скажем, когда говорят, что шумерская цивилизация исчезла – это как раз такой научный консенсус, но исторически некорректное утверждение!

Шумерская цивилизация, как и любая другая, никогда не исчезала, она живет и сегодня, хотя бы в изобретенном ею письме (я имею в виду не оставшиеся клинописные таблички, а письмо как изобретение). Это, кстати говоря, касается не только истории человека, но и истории жизни в целом, несмотря на временные дистанции. Скажем, полые кости у птиц унаследованы ими от динозавров. Согласно современным палеонтологическим исследованиям, именно динозавры передали птицам эту особенность их скелета, благодаря которой они способны летать. Кстати, вы не думали, что «Птицы» (1963) А. Хичкока – это метафора динозавров? Метафорическое выражение нашего очень глубоко спрятанного страха перед этими огромными существами, которые прожили на этой планете значительно дольше нас, и что в один прекрасный момент они могут вернуться и потребовать планету назад.

И.В.-Г. Круто, не думала… Но давайте пока вернемся к «никуда не исчезающей истории». Гостеррор, фашизм и прочие радости… Каковы их нынешние практики?

А.Н. Нацистские лагеря исчезли, вернее превратились в музеи, но практика, в них применявшаяся к людям, изменив формы, осталась и сегодня. Когда вы проходите проверку на терроризм в аэропортах, где вас заставляют раздеться, снять с себя все вплоть до ремня и ботинок, это прямая отсылка к нацизму; если вам нужно получить визу или вид на жительство в США или Европу, а теперь и в Россию, вы оставите свои отпечатки пальцев, не говоря уже о многочисленных фото и т. п. – это переформатированная нацистская практика; подобно тому, как вновь прибывшим заключенным выжигали номер на руке, вы тоже получаете свой номер, идентификационный код или как там это у них называется.

Нацизм в современном сознании твердо ассоциируется с газовыми камерами, Т-4 – программой по стерилизации и уничтожению людей с психическими расстройствами, гомосексуалистов, умственно отсталых, калек и т. д., которой руководил Филипп Боулер. С этим невозможно спорить, но не будет лишним кое-что вспомнить из предыстории этих преступлений. В самом начале 1920-х гг. токсиколог Аллен Мак-Лин Гамильтон предложил применять смертельный газ в качестве способа казни, в 1924 году в США по приговору суда в газовой камере был казнен молодой китайский мафиози, став первым в истории этой страны казненным этим новым тогда и, как писали газеты, «гуманным» способом. Но по свидетельствам очевидцев, его смерть отнюдь не была легкой или гуманной. Идея заключалась в том, чтобы на этом осужденном испробовать действие цианистого водорода, который и был вылит в камеру. В камере было холодно, яд распространялся медленно, приговоренный задыхался постепенно. Позже практика умерщвления газом была принята целым рядом американских штатов, в четырех из них она разрешена и по сей день.

Ранее, в 1895 году доктора Вальтер Рид и Джордж Штернберг одолжили несколько детей из Нью-Йоркского детского дома для проведения медицинского эксперимента: сирот заразили оспой, а затем испробовали на них действие нового препарата против этой болезни. В 1907 году врачи отобрали свыше сотни детей из сиротского приюта св. Винсента в Филадельфии для экспериментов с туберкулином. В 1920-х в Америке начинается евгенический бум. Один из его создателей, Чарлз Дэвенпорт, генетик и специалист по скрещиванию птиц, будучи большим поклонником идей Френсиса Галтона, двоюродного брата Дарвина, ратовал за улучшение рода человеческого путем стерилизации и в ряде случаев уничтожения все тех же слабоумных, людей с серьезными физическими недугами и прочих «дефективных элементов», как он их называл. Чем быстрее Америка от них освободится, тем будет лучше для здоровья нации, – повторял он. Не кто иной как Теодор Рузвельт писал Дэвенпорту следующее: «я согласен с Вами, общество не должно позволять дегенератам производить себе подобных». Тогда же Маргарет Сэнгер, основательница «Американской лиги контроля над рождаемостью» (она же, кажется, первая и употребила выражение «контроль над рождаемостью»), активно выступала за насильственную стерилизацию, а лучше уничтожение «человеческих отбросов» (human waste – английский перевод нацистского термина Ballastexistenzen), к которым она причисляла не только слабоумных, людей с серьезными физическими пороками, но также бедных и людей с «низким коэффициентом развития». В этом Сэнгер была отнюдь не одинока.

Леон Уитни, исполнительный директор Американской Евгенической Ассоциации, призывал к «окончательному решению» вопроса о «бесполезных дегенератах» путем их тотальной экстерминации. Тех же взглядов придерживался Дэвенпорт; он настаивал на необходимости уничтожения всех «социально непригодных» (socially unfit) групп населения, куда включались бедные, алкоголики, преступники всех мастей, эпилептики, слабоумные и даже глухонемые. Ту же мысль повторяли менее известные адвокаты чистого общества: врач-венеролог Пол Поупно, цитрусовый магнат из Калифорнии Пол Госни, банкир из Сакраменто Чарлз Гёте. Кстати, что касается Калифорнии, еще в 1902 году ректор Стэнфордского университета Дэвид Старр Джордон издал брошюру «Кровь нации», где утверждал, что талант, как и нищета, передаются по наследству.

Германия старалась не отставать. В 1920 году психиатр Альфред Хохе и юрист Карл Биндинг опубликовали сочинение «Право на уничтожение жизни, недостойной жизни». В ней авторы отмечали, что кретины и идиоты не имеют права на существование, их убийство – правильное и полезное действие». Хохе рассматривал этих людей как балласт (позже эту метафору будут изображать нацистские карикатуры), от которого нужно избавиться физически, их изоляция от общества недостаточна. Биндинг, со своей стороны, подводил под это юридическое основание и предлагал государству создать комиссии по уничтожению недостойных жизни.

Ранее, в 1895-ом, в том же году, когда Рид и Штернберг начали свои медицинские опыты над сиротами, немецкий врач Альфред Плётц в своей книге «Благополучие нашей расы и защита слабых» писал, что государство должно выносить решение относительно возможности или невозможности для той или иной пары вступать в брак, иметь или не иметь детей и в каком количестве. Больных детей, близнецов или рожденных без полученного на то разрешения Плётц предлагал уничтожать.

Один ведущих немецких психиатров и защитников расовой гигиены Эрнст Рюдин, в 1932 году возглавивший Международную Федерацию Евгеников, еще задолго до своего официалльного признания, выражал большую озабоченность по поводу присутствия в арийском обществе дестабилизирующих элементов – представителей низших рас и людей с больной психикой, коих он и предлагал стерилизовать. Его ученик, Франц Каллманн, занимавшийся психическими расстройствами, в частности, шизофренией, предлагал стерилизовать родственников таких больных, чтобы помешать воспроизведению ответственного за болезнь гена. Программа Т-4, в рамках которой принудительной стерилизации подверглись примерно полмиллиона человек, была реализацией проекта Рюдина.

Подчеркну еще раз: практика принудительной стерилизации началась не при нацизме. Психиатр Пауль Ниче, один из авторов авторитетного тогда многотомного «Учебника психических болезней», который долгое время руководил известной клиникой Зонненштайн (по названию средневекового замка, где она располагалась), еще в 1928 году предлагал (и применял) в качастве терапии психических больных кастрацию и стерилизацию[59].

И что интересно, в период так называемой денацификации посаженный под домашний арест расовый генетик Рюдин был затем скоро отпущен на свободу и никаких серьезных обвинений к нему не предъявили. Он отделался штрафом в пятьсот марок. Посчитайте: одна марка за тысячу стерилизованных человек. Курт Бломе, еще один добрый доктор, проводивший эксперименты с заражением туберкулезом над узниками концлагерей, по большей части над поляками, и вовсе был оправдан Нюрнбергским судом, с него даже штрафа не взяли. Он был одним из главных разработчиков биологического оружия, и после войны спецслужбы о нем не забыли.

В 1935-ом вышла книга французского физиолога, Нобелевского лауреата Алексиса Карреля «Человек – это неизвестное», где автор настаивает на врожденном, биологическом неравенстве людей. Разделение общества на классы, с его точки зрения, не результат социальной и политической борьбы, как считал Маркс, это биологически обоснованная необходимость. Не ищите в среде пролетариата и крестьянства талантливых людей, писал Каррель, вы их там не найдете. Пролетариями в наше время становятся люди со слабой наследственностью и слабыми умственными способностями. В предисловии к немецкому изданию своего труда Каррель, словно передавая послание своим соотечественникам, писал: Германия уже приняла энергичные меры против своих дегенеративных меньшинств. Идеальная ситуация такова, когда каждый подобный, потенциально опасный индивид будет уничтожен (повторю: это сказал не Гиммлер, а Нобелевский лауреат по физиологии и медицине!). Впрочем, это все реминисценции одной и той же темы.

Еще в 1891-ом немецкий уролог Вильгельм Шаллмайер издал сочинение под названием «Относительно физической дегенерации цивилизованного человечества и национализации медицинской профессии», где он упрекал современную медицину за то, что она помогает выживать дефективным и в большинстве слабым элементам общества. Увеличение психических заболеваний Шаллмайер усматривал в неспособности людей адаптироваться к новой быстро развивающейся индустриальной цивилизации, для которой содержание психически больных оказывается слишком дорогостоящим делом. Но решение этого вопроса, писал уролог, простое: всех дегенератов, преступников и эпилептиков необходимо стерилизовать, причем затраты на эту операцию должны покрываться семьями дегенератов и эпилептиков. Надо сказать, что эта экономическая идея не прошла незамеченной.

Программа Т-4 также предусматривала избавление от больных, которые слишком долго (если не ошибаюсь, более трех лет) задерживались на больничной койке. И чтобы общество правильно восприняло оздоровительную деятельность Т-4, участники проекта, помня мысль Ленина, что из всех искусств для них важнейшим является кино, запустили серию фильмов: «Жизнь без жизни», «Душевнобольной» (точные годы выхода не помню, середина 1930-х), где показаны психически больные люди и гуманный способ избавления от них. Больной находился в камере, куда пускался угарный газ, зрители фильма видели через смотровое окно, как больной терял силы, в бессознательном состоянии опускался на пол, и все с ним было кончено. Голос за кадром пояснял, что вот так, без боли и страданий, он обрел вечный покой.

Теперь я вам расскажу историю из современной жизни. 2008 год, тридцатидвухлетний медбрат Вансан Ламбер попадает в автомобильную катастрофу. Будучи в коматозном состоянии, его сначала отправляют в неврологический центр в Бельгии для детального обследования, затем (я опускаю подробности), он поступает в Севастопольскую клинику города Реймса, в отделение, где занимаются пациентами с «минимальным уровнем сознания», как это сейчас называется на медицинском жаргоне. Словом, Вансана Ламбера признали «овощем» (официальная медицинская метафора – «вегетативное состояние»). Когда родители навестили его в больнице, они увидели, что их сын плачет, у него текли слезы. Но если он плачет, увидев нас, спросили они у врачей, стало быть его состояние нельзя назвать «вегетативным»? Ответ врачей был шекспировским: не беспокойтесь, сказали они, это у него конъюнктивит. Две недели Ламбера морили голодом (в прямом смысле слова), две недели он не получал еды; ведь овощ не может пожаловаться на плохое отношение медперсонала, так зачем его тогда кормить… Ответственный врач больницы, д-р Эрик Калижер, объяснил чрезмерно заботливым родителям, что на основе тщательной экспертизы, он дает 99.9 % того, что их сын никогда не вернется в нормальное состояние, а его сознание останется вегетативным.

Прочитав об этом в газете, я обратился к своему знакомому, голландскому нейрохирургу Пиму ван Ломмелю, который на протяжении всей своей долгой карьеры занимался измененными, околосмертными состояниями сознания. Он провел десятки операций, когда по тем или иным причинам сознание пациента казалось «отключено» от внешнего мира, и, если следовать логике «экспертизы», человек казался умершим. Ван Ломмель подтвердил мне, что в подавляющем большинстве случаев такая «отключенность» сознания от мира, кажущееся «вегетативное состояние» пациента абсолютно не означает того, что человек не воспринимает окружающий мир и не реагирует на него. Тело – это, грубо говоря, интерфейс, который может быть закрыт или не работать адекватно, но это никак не означает выключенное или отсутствующее сознание. Но эти тонкости, как вы понимаете, никого в больнице, где лежит Ламбер, не интересуют. Как говорил Иосиф Джугашвили, нет человека – нет проблемы.

Родители Ламбера подали жалобу на врачей в Европейский суд по правам человека, где они указали, что у обыкновенных людей нет сегодня возможности защитить право своего близкого на жизнь. И что же им ответил Европейский суд? Европейский суд им ответил, что, изучив все обстоятельства дела, не нашел в действиях врачей ничего предосудительного. Нет ничего предосудительного в том, чтобы не давать человеку пищу в течение двух недель. В интернете появился сайт, где люди могли ставить свои подписи «за» сохранение жизни Вансана Ламбера, несколько тысяч человек это сделало. Официальная пресса по большей части рисовала портрет несчастного овоща, которому эгоистичные родственники не дают умереть. То есть, и с точки зрения официальной прессы, этого человека, без какого-либо его согласия, нужно лишить жизни, поскольку, ровно по Хохе и Биндингу, его жизнь недостойна жизни.

И.В-Г. И чем все закончилось?

А.Н. Пока ничем. Родители Вансана проявляют невероятное мужество, и только поэтому он еще жив. В январе 2017-го один из родственников направил письмо тогдашнему президенту Олланду с просьбой помешать медленному убийству пациента больницы. Президент ответил, что он в такого рода дела не вмешивается. Этот ответ власти человеку бессильному в фашистской системе меня не удивил, думаю, их тоже. Примечательным было другое: то там, то здесь раздавались голоса, и их было немало, что – внимание! – столь долгое содержание Ламбера в больнице обходится государству слишком дорого. Этот аргумент многими рассматривался как вполне серьезный в пользу решения, на котором настаивают врачи.

И.В.-Г. Так что же такое Европа сегодня? Если одним предложением.

А.Н. Площадка для подготовки к буржуазной революции.

17.08.2018

Смотреть и видеть

Ислам, образы смерти и политика

Диалог с Еленой Петровской

Елена Петровская: На наших глазах Исламское государство превращается чуть ли не в главную международную угрозу. В каком-то странном ступоре мир наблюдает за тем, как почти каждый день устраиваются теракты, как с помощью видео демонстрируются казни, как уничтожаются памятники тысячелетней давности. Именно поэтому хотелось бы построить разговор вокруг этой темы, акцентируя то, что имеет отношение к проблеме изображения и насилия и даже у́же – к снаффу. В памяти также еще свежи события, связанные с бойней, устроенной в редакции еженедельника «Шарли эбдо». И в связи с этим мой первый вопрос: почему радикальные исламисты мстят за изображения Пророка? Откуда берется идея насилия реального за насилие карикатуры, так сказать? И, говоря шире, каков статус изображения в исламе?

Аркадий Недель: Это можно объяснить двояко. Нельзя изображать то, с чем находишься в эзотерической связи. Изобразить Пророка – лишить себя его сакрального влияния. Но это придумал не ислам, а древние евреи. Строго говоря, ветхозаветный запрет на визуальность оказался культурообразующим; по сути, все европейское средневековое искусство (как, впрочем, и готика) было стремлением увидеть то, что нельзя, одновременно сохранить и снять этот запрет. Прорывом становится возникновение перспективы – метафора невидимого Бога.

Другое же, более интересное, объяснение таково: карикатура всегда изображает настоящее, это перформативный акт (невербального) высказывания. Пророк же находится по ту сторону времени, он не может стать таким актом высказывания, не теряя своей сути. Иначе говоря, карикатура лишает джихадиста эсхатологического измерения, и это ему не нравится.

Е.П.: Но что такое запрет на изображение в современном мире, где все насквозь медиатизировано?

А.Н.: Дело в том, что современный медиаобраз построен так, что он не показывает, а слепит. В отличие, скажем, от Рембрандта или Веласкеса, медиакартинка забирает ваше видение, создавая своего рода визуальный тупик. Вам кажется, что вы видите некое изображение, но на деле это изображение суживает ваше сознание до одного (как правило) брутального сообщения. Ваше зрение как бы заворачивается вовнутрь – эффект «бутылки Клейна».

Е.П.: Чем тогда отличается запрет на изображение у древних евреев и в исламе?

А.Н.: Если кратко, то иудейский запрет на изображение связан с трансцендентным. Видеть – это знать, зрение – кратчайшая прямая между субъектом и объектом знания, но эта «прямая» должна быть невидимой, потому что визуальность ограничивает возможность трансцендентного быть данным. Речь идет, понятно, об изображении священного. Нельзя видеть глазами то, что можно видеть только сознанием. Этот запрет не остался с иудеями, его метаморфозы мы без труда находим в культуре европейского Запада: от картин Боттичелли, где скрываемые от глаз, эзотерические темы замещаются аллегориями, до запрета смотреть на Людовика XIV, субъекта абсолютной власти, и многое другое. Что касается ислама, то он, с одной стороны, наследует этот строгий запрет на визуализацию священного и в этом смысле продолжает существовать в иудейской эстетике. Вспомним хотя бы отношение раннего ислама к Аврааму, в котором он считался ханифом (ḥanīf)[60], святым, принесшим людям веру в единого Бога (ханифы уже боролись с идолопоклонством); с другой стороны, мусульманский иконоклазм имеет немало общего, например, с протестантами, разрушавшими статуи в церквях или даже с французскими революционерами, уничтожавшими идолы Старого режима. Можно найти и другие параллели.

Е.П.: Для меня медиаобраз – это выражение отношения, или коммуникации, которая и определяет современный субъект восприятия. То есть в образе важно не «что» (картинка), а то, что он невольно выявляет – коммуникационные потоки, в которые всегда уже включен сегодняшний зритель. Иначе говоря, видим не мы с вами по отдельности, а видим – сразу – все вместе, и вот это «вместе» и является ключевой характеристикой медиаобраза. А вот как используют (или игнорируют) эту составляющую боевики ИГ – вопрос сложный и очень интересный.

А.Н.: Давайте попробуем в нем разобраться. Начну с истории. Примерно пятьдесят тысяч лет назад, если верить современным официальным палеонтологическим данным, произошла интеллектуальная революция, и она не имела отношения к увеличению объема мозга, как это думали раньше. Одновременно возникает искусство, религия, военное дело, язык. Все эти вещи как бы сходятся вместе и образуют своеобразный цивилизационный ансамбль. Английский археолог Стивен Митен придумал этому интересное объяснение: он сравнил ум наших предков со швейцарским армейским ножом, оснащенным клинком и несколькими дополнительными инструментами – отверткой, открывалкой, штопором и т. д.[61]. Теперь представьте, что до определенного момента все эти инструменты хранились и использовались по отдельности, и вдруг, с какого-то момента, по неясным причинам их собрали в один клинок и стали использовать вместе. Иначе говоря, произошло объединение возможностей ума. Это хорошая новость. Плохая же заключается в том, что мы до сих пор не знаем причину такого ментального объединения.

Моя гипотеза, если вкратце, такова: человек открыл смерть как духовный, если угодно – интеллектуальный феномен, а вместе с ней и трансцендентное измерение. Человек осознал, что он qua homo конечен здесь и сейчас, и он стал искать способ продлить свое существование по ту сторону этого здесь и сейчас. Человек осознал время, он еще его не измерял, как мы это делаем сегодня, но он его осознал как некую данность, имеющую начало и конец, как фундаментальную характеристику самого сознания. И человек не захотел с этим мириться. Иными словами, он не захотел умирать бесследно. Вот это восстание против времени и было основным толчком к объединению возможностей ума.

Упомяну еще о двух гипотезах: первая принадлежит Теренсу Маккене, исследователю психоделиков[62]. Он предположил, что примерно тогда же человек открыл и стал использовать растения, в частности грибы, которые приводили к изменению состояний сознания. Те, что в традиционных культурах употребляют шаманы и жрецы для вхождения в состояние транса. Это открытие, давшее человеку возможность побывать в «иных мирах», освободило мощную креативную энергию, которая нуждалась в выходе и каком-то оформлении в виде искусства, религии и т. п.

Вторая гипотеза высказана иммунологом и социальным критиком Барбарой Эренрайх[63]. С ее точки зрения, наши представления о том, что человек, точнее homo erectus, последние три миллиона лет охотился на диких животных и таким образом закрепил за собой статус охотника, неверны. Эренрайх считает, что ситуация была прямо противоположной: человек был добычей, а в охотника он превратился те же самые пятьдесят тысяч лет назад, когда изобрел оружие.

Этот экскурс важен для нашего разговора, потому что так или иначе в определенный момент (можно ошибиться в подсчетах, но не это сейчас главное) формируется цивилизационная модель, внутри которой мы существуем, что-то вроде ментальной кожи. Одним из самых важных элементов в этой модели было трансцендирование смерти: во-первых, осознание ее как особого события, происходящего не там и не здесь; во-вторых, попытка заглянуть после него, то есть увидеть то, что видеть невозможно. Возьмите совершенно разные культуры, например, древних скандинавов, индейцев уичоли, тибетцев или нивхов – вы увидите, что у них все это есть. Ни одна мировая культура вообще не может быть построена без решения для себя этого вопроса.

Теперь смотрите, что происходит сегодня. Когда боевики ИГ показывают вам пленку с записью казни пленника – даже если допустить, что она может быть инсценировкой, – они вам показывают ровно то, чему ваше сознание сопротивляется уже последние пятьдесят тысяч лет: вашу смерть, ее невыносимую банальность. Другими словами, такой показ смерти возвращает зрителя в состояние, когда он был еще только добычей диких животных. Так себя ощущают ИГисты, преодолевающие свой страх палеолитическим насилием.

Другой аспект заключается в том, что снафф показывает именно вашу смерть. Потому что когда вы видите на экране убийство беспомощного пленника или случайно оказавшегося там журналиста, где он попал под пулю или нож, то у вас возникает естественное ощущение того, что вы могли быть на его месте. Наш механизм восприятия таков, что мы не можем видеть и не проецировать себя в увиденное. Когда нам показывают чужую смерть, мы воспринимаем ее как свою. Но весь фокус в том, что, воспринимая ее таким «снаффовым» образом, мы становимся той самой добычей пятидесяти тысячелетней давности.

Е.П.: Давайте проясним: кто такие боевики ИГ и почему для них так важно показать смерть – убить и показать, а не просто жестоко покарать неверного?

А.Н.: Примечательно, что своим центром ИГисты выбрали город Ракку. В конце VIII века его сделал столицей своего халифата Харун ар-Рашид – один из аббасидских халифов, известный своим покровительством поэтов и ученых мужей. Он же построил огромную библиотеку в Багдаде и университет, с чего и начался «багдадский ренессанс». Но было это давно.

Нынешние управители Ракки – это даже не радикальный ислам, как, например, в свое время «Мусульманские братья», идеологами которых долгое время считались Саид и Мухаммад Кутб. Последний, к слову, был вполне образованным человеком, закончил отделение английской филологии в Каирском университете, став затем крупным богословом и публицистом (его сочинение «Джахилия в XX веке» – интересная попытка исламской самокритики).

Если представить, что ИГ не исчезнет в скором будущем и удержит свои территории, то скорее всего он превратится в Камбоджу «красных кхмеров». Мы знаем, как решался в этой стране, скажем, вопрос с интеллигенцией – ее фактически уничтожили. Из обобществленных детей «красные кхмеры» делали свои Freikorps, которые учились пытать и убивать, начиная с раннего подросткового возраста. Человека могли убить, бросить на съедение крокодилам, например, за ношение очков. Дети в ИГ, насколько известно, также проходят «военную подготовку», где учатся убивать на пленных.

Однако, что интересно, уничтожение иудеев и христиан, восстановление женского рабства сочетается в ИГ с открытостью внешнему миру. Если кто-то – и этот кто-то может быть верующим католиком или православным – хочет приехать и поработать на благо ИГ, то ему не будут чинить препятствий. Эта открытость тому, что Вы назвали «коммуникационными потоками», отчасти объясняет и отношение ИГистов к изображению. ИГ не позиционирует себя как замкнутое торговое государство, говоря словами Фихте, или как чучхеобразная Корея, или любой другой «режим-в-себе». Скорее, оно видит себя как Интернетовский сайт, при этом с вполне физическими параметрами, куда может зайти каждый.

Чтобы лучше понять роль визуального у ИГ, давайте на минуту отвлечемся и обратимся к искусству индейцев мочика, живших на севере современного Перу. Мочика известны своими жестокими человеческими жертвоприношениями. И вот что интересно: мочика оставили большое количество эротических изображений на керамике, ныне хранящихся в музее Ларко в Лиме. Там изображены как сцены половых отношений между людьми, так и сцены зоофилии. Антропологи, изучающие эту тему, пришли к выводу, что керамическая эротика мочи-ка метафорична. Она изображает не секс, а скорее плодородие. На мой взгляд, изображенная сексуальность – обратная сторона кровавых жертвоприношений. Энергия убитой жертвы возвращается в виде впрыснутой спермы, таким образом мир удерживается от разрушения. А это для древних перуанцев было самым важным. Не имея Интернета, художники мочика говорят нам своей керамикой: мы все живы и полны сил.

Когда ИГ размещает в Интернете ролики с казнями пленников, оно делает то же самое, только с противоположным знаком. Изображение казни должно отсылать зрителя к якобы скрываемой сексуальности и витальности боевиков. То есть они тоже нам говорят, что живы и полны сил. Недавно в Интернете начали появляться сообщения, что лидеры боевиков используют секс-рабынь, причем в их числе была захваченная в плен американская девочка-подросток.

Журналистка «BuzzFeed News» Элли Холл в своих статьях приводит свидетельства сбежавших из ИГистского рабства езидских девушек, которые рассказывают, что право на насилие над захваченными женщинами (sahabiyat) в ИГ защищено официально ссылками на законы шариата и Коран. Об этом же можно прочитать и в сетевом журнале «Dābiq», названном в честь пограничного города в Сирии, имеющего в истории ислама эсхатологическое значение. Кстати, слово «sahabiyat» в раннем исламе означало «спутницы Пророка», среди которых, если верить истории, были выдающиеся особы. Впрочем, к сегодняшнему положению вещей все это имеет отдаленное отношение, но зато мы сейчас многое узнаем о Западе, о его способности к политическому «остранению» (того же ИГ).

Е.П.: Я бы, конечно, уточнила некоторые позиции. Так, отсылки к антропологии могут иметь лишь метафорическое значение в контексте нашего разговора, потому что мы говорим о явлении сугубо современном, а именно таком, которое связано с появлением и использованием средств репродуцирования (точка отсчета – промышленная современность). В это время меняется и отношение к смерти. Проще говоря, когда вы смотрите ролик ИГ, вы не ставите себя на место казнимого (такую идентификацию каждый по-своему оспорили Батай и Зонтаг; Батай, когда рассуждал о фотографиях китайской казни, попавших на Запад, Зонтаг, когда писала об изображениях страданий вообще). Здесь не может быть ни эмпатии в строгом смысле, ни экзистенциального переживания смерти. Тут имеет место что-то другое. Ужас и завороженность одновременно, причем ужас и завороженность, связанные с тем, что теперь смертью распоряжается не Бог и не Другой, а техника. Технология. Не случайно в западных газетах подробно разбирается технологическая связь этих роликов с голливудской продукцией.

А.Н.: Не думаю, что отсылка к антропологии – только метафора. Мне кажется, любое современное явление, имплицитно или нет, отсылает к своей истории, не может не отсылать. Точнее было бы сказать, современное явление выставляет свою историю напоказ, тем более когда речь идет о религиях откровения, таких как ислам (при всем своем вандализме ИГисты соотносят себя именно с ним). ИГ, как и красные кхмеры, антропологично уже потому, что использует смерть (демонстрацию смерти) как способ воздействия на человека. Боевики включаются в эту игру и требуют к себе внимания тех, против кого они выступают, прекрасно понимая, что без этого внимания они не выживут. Если уж на то пошло, то ролики с казнями – это своего рода инсталляции или «антропоморфизмы» Ива Кляйна, доведенные до вырожденного состояния.

С Батаем и Зонтаг можно поспорить. Впрочем, эмпатия, о которой они рассуждали, не совсем то же самое, о чем говорим мы. В фотографии казни китайского юноши Батая интересовало не страдание или зло per se, а как это может расширить индивидуальный (суверенный) опыт и как этот опыт описать; естественный язык Батай отверг как неспособный это сделать. Речь, стало быть, идет не об эмпатии в обычном смысле слова, а о метаэмпатии, то есть некоем кинематографическом взгляде на событие. Эндрю Макэлхини в своем фильме «История глаза» (2004) попытался смоделировать такую метаэмпатию, а Элен Катте и Брюно Форзани – в «Странном цвете слез твоего тела» (2013). Я не могу согласиться с идеей, что ИГистские ролики похожи на голливудские фильмы. Они отличаются примерно так же, как селфи и вестерн. ИГисты снимают селфи, который может снять любой школьник камерой или даже мобильным телефоном, там нет режиссера, то есть взгляда со стороны – другого глаза. Обмотанные в черное персонажи-палачи показывают, что они ничем не рискуют. Там нет интриги, зритель заранее знает, кто выиграет, что и роднит эту продукцию с детской порнографией. Ребенок, принуждаемый взрослым, не может оказать реального сопротивления, он равен пленнику, на которого наведен десяток автоматов. На своих селфи ИГисты хотят выглядеть храбрами воинами, но они ни то и ни другое.

Именно так, и никак иначе, нужно воспринимать убийство Халида Асаада, археолога, смотрителя античного комплекса в Пальмире, которому был 81 год! По сообщению сирийского ведомства по охране памятников, боевики взорвали храм Баал-Шамин, сооруженный в начале нашей эры в честь хананейского (западносемитского) Баала, бога солнечного света, чей культ уходит корнями в Угарит. Вообще говоря, спокойствие, с которым так называемый просвещенный мир наблюдает за уничтожением собственной памяти, у меня вызывает сильную тревогу.

Е.П.: Раз Вы настаиваете на антропологическом подходе, развернем его в социокультурную сторону. Каково отношение к смерти в исламе? И как пересекаются сегодня два культурных опыта смерти – условно говоря, восточный и западный?

А.Н.: Все зависит, о каком исламе идет речь. Суфийское восприятие смерти близко к тому, как к ней относятся, например, в тибетском буддизме или в учении бхакти, как это видно, скажем, из литературы виджаянагара, возникшей на языке каннада в позднем средневековье; Виджаянагарская империя (современный штат Карнатака), к слову сказать, противостояла мусульманской экспансии с севера Индии.

Сравним две фигуры, которые разделяют почти четыре столетия и разные религии – карнатского поэта, музыканта и философа Канакадасу и суфия Ибн Араби. Канакадаса, помимо поэтического творчества, прославился своими сочинениями-крити (kirtanam) – жанр карнатской музыки (karnāṭaka saṅgītam)[64], основная задача которой, кроме чисто эстетического удовольствия, состояла в том, чтобы приблизить слушателя к религиозному экстазу, помочь ему вслушаться в трансцендентное. После того как он чудом уцелел на войне, Канакадаса полностью посвятил себя музам, став одним из самых утонченных и последовательных адептов идеи бхакти – пути самоотдачи Богу. При этом он еще успел сочинить социальную критику «Сказ о Раме и зернах» (Ramadhanyacharitre), где в аллегорической форме, как позже в «Басне о пчелах» (1714) Бернарда де Мандевиля, изображены общественные пороки и классовая борьба. Социальная критика общества в этом сочинении, несмотря на аллегории, – это все же фасад, за которым скрыта концептуализация бхакти: различие между слабым и сильным, споры о превосходстве и т. п. суть иллюзии. Только оставив их, у человека появляется возможность спастись, уйдя целиком в божественное, которое Канакадаса определяет в тех же терминах, что и Ибн Араби, чья теория единства бытия, или вахдат аль-вуджуд, снимает различия между миром и Богом, что, в свою очередь, оказывается созвучным тому же тибетскому буддизму, например, практике Лонгченпы (1308–1364), да и многим другим.

Если попытаться определить одной фразой, в чем сходство между этими тремя мыслителями, то я бы сказал так: Бога, или высшую истину[65], нельзя знать, не став им/ею. Не зря же Мансур аль-Халладж (858–922) произнес: «Я есмь истина» (anā l-ḥaqq)[66], за что и был обвинен в ереси, а Канакадаса вторит ему словами: «Если и есть кто-то, способный подняться к небесам, это – я» (nānu hōdare hōdēnu)[67]. В «Мекканских откровениях» есть немало мест, где Ибн Араби словно повторяет строфы Канакадасы, а Лонгченпа, видевший весь окружающий нас мир и сам человеческий ум как вре́менное проявление высшего сознания, будто пересказывает суфийского шейха. Надо сказать, что читать «Мекканские откровения» – такое же удовольствие, как читать Пушкина или Мопассана, где сам стиль есть забывание смерти.

Существует, конечно, другой ислам, который принято называть «политическим», но я бы его назвал селфи-исламом, потому что политическим ислам был всегда. В этом селфи-исламе смерть – это не то, что преодолевается высшим напряжением мысли, а то, что становится предметом саморекламы. И тогда это совершенно другая – банальная и скучная – смерть одних ради политического, финансового блага других. ИГисты формируют у своих адептов, в том числе детей, чувство радикальной ненависти ко всему, что хоть на йоту отличается от их идеологии, не говоря уже о «неверных», или иных-своих, например алевитах. Впрочем, наличие у них какой бы то ни было идеологии, пусть даже радикальной, тоже большой вопрос, поскольку даже, казалось бы, правомерное сравнение ИГ со средневековыми ассасинами, подорвавшими могущественное государство Сельджукидов, не так уж очевидно. Последние были аскетами-воителями, а их руководитель Хасан ас-Саббах рассылал шпионов по всему свету с тем, чтобы те скупали редкие книги и манускрипты, содержавшие знания в любых областях – от фортификации до астрологии. Важное отличие ИГ от ассасинов еще и в том, что последние оставались мужским орденом и не вовлекали в свою деятельность женщин и детей, что в исмаилитских терминах – профанирование смерти.

Ваш второй вопрос «Как пересекаются сегодня два культурных опыта смерти – восточный и западный?» нам в двух словах не обсудить. Это огромная тема, и о ней написаны сотни книг. Вы, безусловно, правы, указав на условность деления мира и опыта на восточный и западный. И будет крайне полезно помнить об этом всякий раз, когда мы задумываемся о фундаментальных вопросах прошлого и настоящего.

Дискуссии

Однажды в СССР

Всякий интеллектуальный спор примечателен тем, что по его окончании мы оказываемся к сути не ближе, чем в начале. В этом смысле он не может закончиться, впрочем – и начаться тоже. Получается так потому, что любой интеллектуал, а пишущий по-русски в особенности, ведет подобный спор всю свою жизнь, и не так уж важно, каков его предмет. Юрий Живаго объяснял это большевистскому командиру Стрельникову, чем и произвел на него нужное впечатление. Спор с самим собой, дискуссии с другими, бесконечная поросль вопросов есть, пожалуй, единственный способ, которым живет мысль, то оставаясь в молчании, то возникая в голосе. И с этой точки зрения опубликованная дискуссия ничем не отличается от множества себе подобных; она больше ставит проблемы, чем находит им решения, отсылает к старым вопросам, пытаясь придумать новые, придумывая новые, не замечает их старины, что отнюдь не умаляет их интерес и значение.

Любопытной, да и во многом закономерной, оказалась невозможность говорить о положении дел в славистике, оставаясь внутри этой дисциплины. Одного слависта встречают два философа, все трое объявляют формальную тему разговора, все трое формально договариваются говорить о славистике и… говорят о французской философии, американском университете, о способности мыслить и знать, противостоять или соглашаться с общим мнением, о мужестве не быть вместе с властью, о силе желания писать, читать и говорить на языке, с которым ты родился.

Нам, рискнувшим высказать свои соображения об этой дискуссии, повезло. Как тематически, так и содержательно в ней есть масса материала, из которого каждый может выбрать что-то особенно ценное для него или для нее, близкое ему или ей, его или ее волнующее, важное, приятное и интересное настолько, чтобы об этом написать. Выбрав несколько фраз из беседы, я постараюсь на них отреагировать с максимальной спонтанностью.

Когда Саша Иванов говорит, что: «в 1960-е годы интеллектуалы в СССР пытались противостоять власти на ее собственной территории», он, как мне кажется, верит в действительное существование оппозиции между властью и творчеством, оппозиции, в которой было можно и нужно принимать участие. Да если бы таким противостоянием все могло закончиться, то советская власть осталась бы в памяти потомков одной из самых замечательных политических выдумок цивилизации.

Представима ли власть, которой не должны противостоять интеллектуалы? Да и как в принципе власть может заявлять о себе и отвоевать необходимые ей территории, если ей никто не противостоит (скорее символически, чем реально, однако…)? Такая власть закончится не начавшись, она не будет интересна ни Оруэллу, ни анти-Оруэллу, ни всем тем, кто любит или вынужден себя противопоставлять любой власти. Кстати сказать, в Америке, где работает Драган, как внутри, так и за пределами академии, отношения между интеллектуалами и государственной политикой далеки от идеальных. И нужно быть очень осторожным и уверенным в себе, чтобы позволить публичную критику политики правительства, несмотря на все права, закрепленные в конституции. В противном случае, всегда есть большой риск остаться в изгоях. В Америке это гораздо страшнее, чем в бывшем Союзе (здесь следует учитывать кардинальное различие в идеологиях этих стран).

Противостоять власти в Соединенных Штатах можно в том случае, если сама эта власть в тебе нуждается, если ты сам, в силу тех или иных причин, эту власть представляешь (в самом широком смысле слова). Тогда ты можешь позволить себе диссидентство внутри демократии, способное раскрутить твое неугомонное я до размеров поп-звезды. Пример: Ноам Хомский. Но даже в жизни этого фешенебельного академика был период, когда его политическая активность поставила под угрозу академический комфорт, ожидавший Хомского как лидера американской лингвистики (интересно, что произошло это именно в середине 1960-х).

Возвращаясь к СССР, мне хотелось бы высказать опасение относительно общего мнения о 1960-х годах как о времени реальных свобод и публичных прений с властью. Ни в коем случае не отрицая важность хрущевской эпохи, мне представляется сомнительным, – держа в голове все ту же мысль Иванова, – что 1960-е в СССР позволили интеллектуалам и власти сойтись для какого-либо рода разборок (да еще и в пространстве последней). Случилась иллюзия, вполне желанная иллюзия советской интеллигенции, санкционированная самой властью для поддержания баланса между собой и людьми, способными на ее рефлексию.

Трудно с уверенностью сказать, было ли это результатом специального анализа или просто «гениальная интуиция» Хрущева подсказала ему внести серьезные правки в сталинистскую модель управления, разрешив сделать из идеологии предмет философских, литературоведческих, художественных и прочих спекуляций. В этом заключалось своеобразие революционного фуэте Никиты Хрущева, когда интеллектуальная деятельность вдруг оказалась почти что тождественной социальной практике. Когда с трибуны съезда генсек Хрущев погнал поэта Андрея Вознесенского в Америку как придерживающегося антисоветских взглядов человека, то это уже не воспринималось как реальная угроза интеллигенту со стороны функционера.

Объективности ради замечу, что в поступке Хрущева был свой резон. «Вам дали возможность говорить, так говорите, а не смейтесь над тем, что я не могу этого сказать, скажите мне так, чтобы я понял», – в этом состояло сообщение Хрущева интеллигентской среде. Так или иначе, и на этом я бы настаивал, гуманитарные науки, славистика в частности, заговорили, но заговорили они все на том же, пусть не всегда понятном, но полностью принадлежавшем власти языке. Власть не стремилась войти в диалог с интеллектуалами или, тем более, составить из них себе оппозицию (последнее было бы смешным еще в большей степени, чем нелепым), она требовала поместить ее вовнутрь языка, который потенциально, когда-нибудь, где-то и как-то мог оказаться для нее опасным. Собственно, это и было сделано.

Если понимать славистику не только как анализ литератур на славянских и, в первую очередь, на русском языке, а как исследование истории, языка и ментальности носителей этих языков, людей, на них пишущих, сочиняющих разные тексты, то мы сможем убедиться в их глубинной связи, в их привязанности к режиму, со святой верой в способность ему противостоять (но, по правде говоря, разве это только российский феномен?). В 1965 году появляется книга М. Бахтина о ренессансном карнавале. Современные прочтения этой книги, нагруженные политическим смыслом, правы в одном: всенародный праздник, со своими шутками, игрой, распущенностью, гримасами, и затаенной злобой к политическим структурам, не может быть ничем иным, кроме как способом идеологии отрефлектировать и, если нужно, поправить свою стабильность.

В середине 1930-х антиковед О. Фрейденберг опубликовала монографию, похожую в чем-то на бахтинскую, только в ней изучались греческие и римские праздненства. Позже, покаявшись в ошибках молодости и подвергнув своего учителя Н. Марра публичному остракизму, будучи запертой в умирающем от голода городе, она оставит порядка двух тысяч страниц ненависти, питаемой ею к сатрапу и его стране, чьи праздники она ненавидела всем своим существом. Прав С. Жижек, который, критикуя псевдосредневековый роман У. Эко, говорил о том, что смех не разрушает внутренней политики и не является принципиальным прорывом к свободе. Смех конечен, смеющийся рано или поздно обратит внимание на то, над чем он смеялся. Результаты могут быть самыми непредсказуемыми. Об этом же, но уже в конце 1970-х, вышла хорошо документированная книга французского аналиста Э. Ле Руа Ладури, где рассказывается история одного провинциального карнавала, окончившегося кровавой бойней.

О смехе на Руси писал Дмитрий Сергеевич Лихачев, но его книга мне представляется более сдержанной, менее восторженной по отношению к своему предмету, чем это было у Бахтина. Они оба были слависты в том смысле, что оба писали на русском языке, оба создавали тексты, находясь внутри советской культуры, оба, пусть и по-разному, выстраивали свои связи с миром, подчас очень враждебно к ним настроенному. Бахтин, как А. Крученых, был почитаемым в народе, но официально оставленным в покое автором. Лихачев был на виду, власть его не любила, скорее – боялась. Он слишком много мог о ней рассказать, и как специалист по русской литературе, и как бывший политкаторжанин. Поджигали его дом, преследовали семью (об этом подробно в воспоминаниях И.П.Смирнова «Свидетельства и догадки», 1999), при этом публиковали, давали академические звания. Создается впечатление, что от Лихачева добивались не большей политической лояльности режиму, все-таки открытым диссидентом, как тот же академик Сахаров, он не был, а, скажем так, большего научного внимания к этому режиму. Но не исключено, что именно в силу своей внешней лояльности – но только внешней – Лихачев раздражал власть своей позицией человека «просто» создававшего культуру.

Кому-то везло больше. В. Жирмунский, помимо своих основных германистских штудий, оставил много исследований о русском стихе, которые, наравне с книгами А. Томашевского, М. Гаспарова и Ю. Лотмана, давно уже стали стиховедческой классикой. Прекрасное поле деятельности для того, чтобы как раз не противостоять власти. В этой связи мне кажется большим преувеличением мысль участников дискуссии о том, что занятия русской иконой (Б. Успенский), византийской поэтикой (С. Аверинцев), немецкими романтиками (Н. Берковский, А. Михайлов) или фонетикой русского языка (Р. Аванесов) были способом «борьбы с властью не на ее территории». В этом утверждении, чересчур близким к политике, о которой некогда стало возможным говорить, есть что-то слишком похожее на то, что сама эта власть могла (и, вероятно, хотела) о себе сказать.

«Кого ты больше боишься, меня или Бога, – спросил как-то Сталин одного крупного грузинского клирика и, не получив ответа, ответил сам: «Я знаю, меня! Иначе ты не пришел бы на свидание со мной в гражданской одежде». «Я знаю, вы занимаетесь всякими пустяками (Византией, романтиками, иконами) именно потому, что и помыслить не можете вступить со мной в разговор», – произнесла бы власть, обладай она аутентичным голосом. «Да нет, что ты, нам и впрямь интересны все эти мелочи», ответили бы интеллектуалы, усомнившись в искренности своих слов. В этом заключается парадоксальность российской ситуации (и ее очень большое отличие от, скажем, американской): человек не может исследовать свой предмет, не определив свою позицию в системе, не определившись в этой системе как такого рода исследователь. Причина этому кроется не в набившей оскомину политизации советского общества (американцы или французы политизированы не меньше, хотя и по-другому), а в генетической схожести языка, на котором говорит власть и на котором пишутся книжки о «мелочах». Когда я говорил о зависимости одного от другого, я имел в виду в первую очередь именно такую зависимость, где занятие оппозиции, в ту или иную сторону, не меняет общей картины и не может поэтому считаться релевантной.

Но как бы ни относиться к 1960-ым, то было время открытия возможности говорить, возможности, которая до этого очень долго, пожалуй что сразу после разгона ОПОЯЗа и, заодно, советского психоанализа, была отменена как факт. Говорить стало не только возможным, но и необходимым; власть нуждалась в эскалации своих вербальных сил, нужно было осваивать иные, до того неведомые темы, научиться распознавать коды и знаки, присылаемые из остального мира. В СССР появляются и начинают развиваться новые дисциплины: семиотика, структурная лингвистика, культурология, анализ текста и проч. Все это проникает в славистику, которая удерживает связь со всеми новыми методами.

Появляется школа в Тарту, налаживаются прочные контакты с Москвой, которая не засиживается в девках и заводит роман со структурализмом; на лето последний отбывал в Эстонию. Ю. Лотман и его близкое окружение создали настоящий Вавилон: знатоки Сумарокова и Фонвизина были перемешаны со специалистами по ведийскому аористу, исследователи славянских брачных обрядов с любителями тамильской словесности. Беспрецедентный интеллектуальный винегрет был хорош как в целом, так и своими отдельными ингредиентами. Самым важным оставалось то, что несмотря на невероятный разброс профессиональных интересов (в западной академической среде подобное содружество людей со столь далекими предметами исследований непредставимо), все были связаны между собой не только взаимным обменом информацией, но и освоением новых методов ее передачи. Все учились говорить, говорить по-новому.

Славистика была одной среди равных. Пушкин, Толстой, Гоголь, как, впрочем, Плутарх, Августин или Нон представляли интерес не столько сами по себе, сколько как знаки чего-то иного, невидимого и непрочитываемого без специальной подготовки, нечто скрытого в каждом из таких имен. На поверхности старых предметов возникал новый, их описывающий, язык; реакция стала необратимой. Вчера казавшиеся понятными и доступными тексты Пушкина или Маяковского, Гоголя или Чехова, или даже переводы Новалиса или Пселла превратились в способы коммуникации между исследователями, читателями и политической властью. Всем троим хотелось понять тайный смысл написанного; для этого была необходима иерархия иного плана, нежели существовавшая в стране до того. Первые должны были говорить, вторые слушать, последняя – следить за тем, чтобы процесс протекал без сбоев (и подучиваться на ходу самой). Это были 1970-е. Осмеянные в анекдотах про Брежнева, отсутствие красной икры и умного Рабиновича, эти годы создали крепкий интеллектуальный истеблишмент, чья продукция пользовалась неизменным коммерческим успехом, с которого и началась элитаризация гуманитарного знания (к началу 1930-х годов сама идея элитарного знания была поставлена вне закона).

Обыкновенное чтение авторов, как переводных, так и отечественных, уже никого не удерживало внутри интеллектуального пространства: Слово о Полку без Д. Лихачева не воспринималось, Пушкин читался вместе с Н. Эйдельманом, Гоголь вместе с Ю. Манном, Цветаева и Блок вместе с М. Гаспаровым, Гете с А. Аникстом; книги С. Аверинцева, Е. Мелетинского, Вяч. Вс. Иванова, А. Гуревича раскупались со скоростью Пикуля. На публичные лекции этих людей стекалось народу не меньше, чем на выступления народных, заслуженных и незаслуженых, просто обожаемых артистов Советского Союза.

В дискуссии отчетливо звучала мысль о почтении ко всем этим именам, о том, что своими текстами, выступлениями и присутствием они создали интеллектуальный климат времени. Никто с этим не спорит. Да и к тому же, насколько мне известно, никто из них не (был) обойден ни вниманием со стороны коллег, ни народной любовью. Осторожным следует быть с идеей их антисоветской позиции (я здесь не имею в виду личное отношение конкретного человека к Советской власти). Положение, которое эти люди занимали, и роль, которую они выполняли в том обществе, были устроены никем другим, как властью и тогдашней политикой, частично принимавшей как данность, частично исправлявшей поведение гуманитарной элиты. Как бы Сергей Аверинцев лично ни презирал Советскую власть, он именно при ней сотворил свою чудесную академическую карьеру, не чураясь и подарков от этой власти (премия Ленинского Комсомола за книгу о Плутархе; трудно представить, что такое внимание было бы оказано антисоветчику). Nobless oblige, пребывать нужно было сразу в нескольких местах. Главное, что с Советской властью уже можно было договориться (не всем, избранным). «Ok! Мы тебе дадим возможность опубликовать свои проповеди (книга Аверинцева о византийской поэтике), появиться по телевизору со стихами Мандельштама, с упоминанием, как бы невзначай, каких-то там сирийских мистиков, а ты сделаешь свой язык частью нашего языка, мы будем говорить с теми, с кем нужно, твоим языком, то есть уже не совсем твоим, а нашим общим». Мало кто откажется от такого предложения.

СССР исчез так же внезапно, как и появился. Ненужным стало никому подчиняться, лгать, противостоять, ни с кем договариваться и отвоевывать для себя скромные жизненные места. Каждый получил то, что так давно желал: свободу и право на себя. И тут выяснилось, что замолчавших вдруг оказалось больше, чем продолжавших говорить. Быть свободным – тоже ремесло. Перед славистикой и славистами, как и перед подавляющим большинством гуманитарного люда, встала проблема выживания. Линии жизни исследователей и их академические карьеры складывались по-разному. Кто-то принял новые правила игры, кто-то уехал, кто-то затих и занялся другими вещами, кто-то замолчал навсегда.

В дискуссии поднимался вопрос о зарубежной славистике, об американской в частности. Те, кто приехал «туда», привез любимые книги, – об этом было сказано. Но ведь с любимыми книгами приехали и любимые темы. «Интерес к стране пропал», – общее мнение дискуссии, многих стало читать просто не интересно. Наступили тяжелые времена. На мой взгляд, это не совсем справедливо. В любой эпохе остаются люди, умеющие думать интересно, умеющие интересно писать. Интерес к стране, даже если он и спал, можно поднять, причем с помощью тех же славистских работ. Сегодня в Америке существуют блестящие авторы, книги которых прочитываются не хуже бестселлеровых романов: Б. Линколн, историк, С. Фрэнк, литературовед, И. Паперно, литературовед; в Англии – А. Джондж, историк; в Германии работают К. Штедке, А. Хансен-Леве, Б. Гройс, Игорь П. Смирнов, работы последнего сформировали целую школу психоисторических исследований. Это то, что известно мне, не специалисту в славистике. Не совсем, правда, понятно будущее всех этих достижений.

Кто будет писать и говорить дальше? Среди студентов и аспирантов, выбирающих своей профессией Россию и/или иную славянскую страну, западных студентов и аспирантов в первую очередь, встретишь не так много тех, кто мыслит интересно, кто способен к продуцированию новых идей и концепций. Повинно здесь не только само юное племя. Система университетских правил – европейская в большей степени, чем американская – отдает предпочтение среднему тихому студенту, знающему привычки и пристрастия своего преподователя и послушно идущему им навстречу. В этой ситуации очень сложно быть иным, – славистика не исключение.

И еще одно отличие, о котором невозможно умолчать. На Западе и в Америке, за очень редким исключением, даже самый блестящий профессор-гуманитарий не вырастет в социально значимую фигуру. В определенном смысле исключением была (я подчеркиваю – была) Франция 1960-х – 1970-х годов, когда на выступления Сартра стекались со всех двадцати районов Парижа, когда на Фуко занимали очередь у дверей Коллеж де Франс, когда журнал «Тель Кель» был популярнее «Пари Матч», когда просвещенный монарх Миттеран заступился за арестованного философа Деррида, когда шизоид объявлялся культурным героем.

Все это в прошлом. В СССР же так было всегда, за исключением годов полного удушья. В Америке даже самый читаемый гуманитарный профессор, пусть это будет Рорти или Ролз, не идет ни в какое сравнение по степени популярности со скромным спортивным комментатором или с диетологом, выступающим по воскресным дням. Америка – страна профессионалов; если ты специалист по Достоевскому или Канту, то почему ты должен занимать эфирное время и рассказывать о своей работе миллионам домохозяек, которые с удовольствием посмотрят на другого профессионала, какого-нибудь Эдди Мерфи, а тебя, если ты этого заслужишь, они послушают в аудитории колледжа (Хомский, которого я упомянул в начале, – редчайшее исключение; причем его популярность не имеет ничего общего со его лингвистическими занятиями). Телевыступления Аверинцева, Лотмана или Мамардашвили обсуждались неделями; их ждали, желали, в них видели смысл времени перемен.

Вот уже почти десять лет прошло после смерти СССР. За это время многое поменялось: вкусы, привычки, манеры, привязанности, предметы обожания. Поменялись и культовые фигуры. Если в советскую эпоху (особенно в последнюю его декаду), помимо уже нам знакомых имен, к культовым авторам можно было смело отнести Хайдеггера, Ясперса, Сартра, Ницше, то сейчас эти имена отошли в тень. Делез, Деррида, Фуко, Лакан, а для самых отсталых – Рорти, Хабермас, Витгенштейн являются остовом массового чтения. Французские авторы пришли в Россию с опозданием на тридцать лет; кто-то, как Деррида, даже сумел побывать в Москве, изрядно поудивлявшись стойкому неприятию его «привидений Маркса» (удивиться, правда, можно и тому, насколько Деррида не имел понятия о стране своего визита. Или просто наивность? Трудно верится…).

Вместе с текстами деконструкции, шизоанализа и археологии знания в Россию пришел и постмодерн. Что это на самом деле, знает очень незначительное число его почитателей, но в этом и прелесть. Постмодерн совсем не обязательно знать, гораздо важнее его любить, и уж совсем важно любить тех, кто его делал. Любовь к этому милому, почти родному западному изобретению превратилась в жесткий модулятор практически всех без исключения литературоведческих и философских практик. На этот раз слависты оказались в самом центре игры. Кому как не им участвовать в постмодернистской судьбе своей модернистской страны.

Какая разница, что ты там сочинил за последние тридцать лет, правда здесь, в постмодерне. И нужно следовать общему рабочему настрою: «Подтянемся, ребята! Теперь в наших книгах главное ссылки и цитаты, цитаты и ссылки. Больше ссылок и цитат, товарищ!». Теперь недостаточно написать хорошую книгу о Достоевском, книга должна содержать определенное (лучше большое) количество цитатной массы, играющей в твоем тексте роль дорожных указателей.

Читающий должен знать, что приобрел книжку не зря, что его не обманули, что он на правильном пути: вместе с Деррида, Фуко и Лаканом. Книга его научит правильному к этим именам отношению, а правильное отношение к ним может быть одно – безответная любовь (словом так, как советские люди в свое время любили коммунистическую партию). В недавней книге Паперно о самоубийстве нашли только одну цитату из Фрейда, за что исследовательница и подверглась строгому выговору (считай повезло). Ничего, может быть, исправится.

Настала пора сравнения славистов с теми, кого принято относить к постмодернизму. Читал ли Гаспаров Фуко? Да, вероятно. Ну а что бы изменилось в Гаспарове, если бы он его не читал? Да и прочитав Фуко, пожилой классический филолог и стиховед, судя по косвенным источникам, не разделил радость и восхищение тех, кто ему, вероятно, посоветовал его прочитать. Любопытно, как бы отреагировал Фуко, прочти он Гаспарова. В. Бибихин, можно догадываться, прочитал всего Фуко и всего Деррида, но Гаспаровым при этом он не стал. После смерти Лотмана в его библиотеке нашли книги Р. Барта с дарственными надписями, книги были неразрезанными (устное сообщение Г. Морева). Мне представляется, что таким образом поставленный вопрос некорректен (можно ведь идти дальше, и спросить, читал ли тот же Гаспаров китаистские работы В. Малявина, ведологические книги Т. Елизаренковой, читал ли он Авесту, желательно в подлиннике, и т. п., а Фуко, читал ли он Чедвика, Вентриса, Роде, Дюмезиля, Тойнби…?) Скорее здесь стоит подумать о концептуальной стратегии того или иного чтения, о чтении той или иной книги не как (или не только как) источника информации, а как элемента своей собственной мыслительной стратегии, тем более, когда речь заходит о профессионалах высокого класса.

Иногда, или даже часто, с обстоятельствами приходиться мириться. На столах многих русских специалистов в области славистики появилась масса философской литературы, чья актуальность в странах ее производства сейчас под очень большим сомнением. В России тексты Деррида и Фуко приняты как откровение, во Франции или Америке их сейчас читают в свободное от работы время или не читают вовсе. Идеи и люди, вышедшие из американских факультетов сравнительного литературоведения 1970–1980-х годы (П. де Ман, Х. Миллер, Х. Блум, Б. Джонсон и многие, многие другие), которые, собственно, и рассказали миру о французской философии, покидают сцену и уходят в ими же сотворенное прошлое. Их продолжают цитировать, время от времени им выдают премии, порой даже за еще не вышедшую книгу (как Блуму), но все это больше похоже на прощание с уходящим на пенсию любимым цирковым актером. Ты как бы знаешь, что он на что-то еще способен, веришь в его силы и моложавый дух, но требовать доказательств всего этого ты уже не вправе. Ему нужен отдых, а тебе иллюзия его присутствия.

Потеряв СССР, русская и западная славистика приобрела постмодерн. Его нужно любить, можно (при особой смелости) ненавидеть, подобно СССР, но важно находиться от него в зависимости, противостоять ему или с обожанием подчиниться. Нам поведали, что не существует центра и оригинала, что тоталитаризм был плох, потому что слишком метафизичен, в метафизике никакого проку нет, потому что она слишком тоталитарна, деконструкция хороша, потому что она освободилась – а заодно освободила всех страдавших – как от метафизики, так и от тоталитаризма, а тем, кому плохо с деконструкцией либо метафизичны, либо тоталитарны, а может и все сразу. Идеология постмодерна, в глазах ее авторов, замечательна тем, что она ничего не предлагает взамен: ни логосу, ни фаллосу, ни центру, ни периферии, ни даже письму, последнее находится под реальной угрозой уничтожения (электронно написанный текст не написан в том смысле, который в слово «письмо, написание» вкладывали борцы против метафизики; такой текст исчезает в процессе его написания (см. мою статью о романах В. Сорокина, где речь шла о необходимости разделения текста и письма как двух нетождественных друг другу практик)[68]. Эпоха постмодерна должна, просто обязана стать последней, ее авторы становятся последними авторами, последними философами на земле (а почему бы и нет, были же «первые философы»). Восставать, спорить, анализировать больше нечего. Реальность оказалась целиком симулируемой, оказалась настолько, что ее самой больше почти не осталось. Объявленная святыми отцами никчемной, она больше не предмет приложения серьезных усилий. «Мы были так напуганы этой реальностью – Гитлер, Сталин, алжирская война, борьба коренных африканцев с колонизаторами и т. п., – что решили ее отменить, точнее – ею пожертвовать ради того, чтобы заставить историю поскорее забыть про себя. Так мы спасем и себя, и вас: вы превратитесь в свободных номадов, отправляющих друг другу почтовые открытки (можно с изображением лежащего на кушетке Фрейда или танцующего Рузвельта), мы, проучившие небо и землю за испытанный страх, останемся в будущих книгах и статьях как единственное свидетельство вашей жизни на письме».

Удивительным, еще до конца не обнаруженным способом работает механизм зависимости (пусть в данном случае это будет славистика). Когда СССР был жив, он мешал работать, мешал думать и продуцировать идеи и тексты, в которых очень часто (тайно или явно) он сам был главным предметом исследований; когда же его не стало, то помехой на пути к своему свободному сознанию стало именно это отсутствие. В чем и как проявляется зависимость от отсутствия – вопрос, выходящий за пределы чисто славистского интереса (и не в этом тексте его обсуждать). Но на одной детали мне бы все же хотелось поставить акцент: причину зависимости, от предмета ли, пространства, идеологии или чужой воли, как от отсутствия оных, следует искать не в самих этих вещах, а в нашем желании от них освободиться.

Полемика с игорем смирновым

Об эротике, политике и цинизме

И. Смирнов – Надежда Григорьева

В этот разговор Надежда Григорьева втянула меня зимой 2000 года. Он продолжился осенью 2002-го – по горячим следам государственной травли лучших русских писателей.

Н. Г. Несколько лет тому назад вы читали в Петербургском университете цикл лекций о русской эротической литературе, но почему-то ничего из говорившегося вами не опубликовали. Как бы вы объяснили табу на сцены сексуального насилия на страницах Интернета?

И. С. Время от времени на экран моего компьютера попадают невесть кем посланные картинки с изображением детской попки, в которую воткнута ромашка. Мне предлагают познакомиться поближе с тем, что по-немецки называется Kinder-porno, приглашают в детсад. Разве здесь нет насилия (и не только над ребенком, но и над посетителем Интернета)? Так ли уж табуирован Интернет, не подчиняющийся институционализованному контролю? Вообще же говоря, табу на ряд сексуальных действий отражают собой существующий в историческом обществе запрет на возобновление архаической социокультуры.

Изнасилование тех, кто достиг половой зрелости, и оргии с малолетними вовсе не были табуированы в первобытности, такого рода обычаи разительно отличают сексуальность человека от животной прокреативности. В конечном счете объект, выбранный насильником (я говорю сейчас о сексуально зрелых лицах), ему не важен, и сам половой акт в этом случае полностью освобождается от желания обеих участвующих в нем сторон продолжить род. В изнасиловании (женщины или мужчины, что тоже бывало: на одной западноевропейской гравюре XVI века изображены две ведьмы, принуждающие мужчину к соитию) эротическая сила человека достигает высокой степени чистоты – это ничем не замутненная сексуальность. Она выступает здесь в своей контингентности и чрезвычайной энергичности, не сдерживаемой решением каких-либо утилитарных (прежде всего семейных) задач. Сексуальность как таковая – вот чем является изнасилование.

Н.Г. А каково приходится жертвам сексуальной агрессивности?

И.С. Все зависит от обычая. Если женщина знает, что когда-то она подвергнется ритуальному домогательству мужчин, она вряд ли почувствует себя, после того как таковое произойдет, оскорбленной. В современном обществе с его культом частного, индивидного вмешательство в суверенные права личности распоряжаться своим эротическим телом делается уголовно наказуемым, а тот, кому приходится быть пациенсом этой ситуации, испытывает травматическое чувство отколотости от распространяющейся на социум сексуальной нормы. В «Histoire de la sexualite» (1976, 1984) Мишель Фуко показал, как государство утверждает свою власть, регламентируя сексуальное поведение подданных. Даже распространение в XIX веке scientia sexualis не меняет принципиально положения дел: научный дискурс, посвящающий себя эротическому телу, хочет господствовать над ним, требуя от информантов признаний, подобных тем, что делаются на церковной исповеди, имеющей репрессивную функцию. Власть, по Фуко, всегда проводит «биополитику». Джорджио Агамбен в блестящей книге «Homo sacer» (1995) подхватил эту мысль, заострив ее: государство не оставляет человеку пространства собственно жизни, политизируя ее так, что даже создает концентрационные лагеря, где заключенные вовсе не могут автономизировать свои тела.

Возникает вопрос: не есть ли запрет на изнасилование следствие, вытекающее не только из узаконивания того, что зовется sensus privatus, но и из возникновения государства, которое делает этот акт преступным постольку, поскольку монополизирует (как сказал бы Макс Вебер) насилие, превращая его из Эроса в Танатос? Иными словами, абсолютная центрированность власти в государственных органах непримиримо и, значит, смертоносно противостоит полицентризму человеческой витальности, отчего этатизм и рассматривает эротическое превосходство одних над другими в качестве опасной для себя, конкурентной противовласти.

Н.Г. Прошу извинения за то, что перебила вас. Вы начали говорить о «малых сих» и не завершили эту тему.

И.С. Что касается вовлечения детей в половые игры взрослых, то оно выступает кромешным злом для исторического общества по той причине, что этот меняющийся социум питается ожиданием будущего (in extremis окончательного, апокалиптического – ведь чем дольше ждешь, тем сильнее хочется более никогда не пребывать в этом неопределенном состоянии), тогда как педофилия помещает ребенка – вопреки всей его неотении – в позицию взрослого, совершается там, где должен был бы располагаться убегающий вдаль горизонт (прежде – в домах для посвящаемых в тайны общества), где еще лишь предстоит развитие плоти.

Именно отсюда соблазнение «малых сих» – непростительнейший из грехов для Достоевского, который делал ставку на грядущее Второе пришествие, только и способное, с его точки зрения, изложенной в «Братьях Карамазовых», исправить несовершенных людей.

Сексуальное сношение с малолетними (имеющее глубоко архаическое происхождение, но еще признававшееся и античностью) нейтрализует половые различия, воплощая собой принцип «ебать всё живое». Ибо у детей нет пола, и когда им навязывают его, то антропосексуальность превосходит самое себя за счет того, что более не считается не только с прокреативностью (как при изнасиловании), но, сверх этого, и с разделением подавляющего большинства живых существ на самцов и самок. Даже скотоложество учитывает пол объекта – между тем эротический контакт с ребенком решительно отказывается дифференцировать мужское и женское. Так называемый homo sapiens sapiens, увы мне, экстремален.

Н.Г. Что бы вы могли сказать о прокатывающихся ныне в западном обществе волнах возмущения, вызванных педофилией?

И.С. Они вызывают у меня некоторое удивление. Не потому, что я против закона. Просто дело в том, что приобщение детей Эросу является прямым продолжением той сексуализации ребенка, которую затеял Фрейд вместе со многими своими последователями. Чем менее влиятельным оказывается фрейдизм (а сейчас он как раз переживает потерю популярности), тем более идеи этого учения становятся – в порядке компенсации – человеческой реальностью, заменяющей собой умозрительные построения. Если западное общество приняло тезис об инфантильной сексуальности, то оно обязано, расплачиваясь за свою подслеповатую веру в науку, судить, прежде всего, себя самого, а не отдельных педофилов. Между прочим, в СССР ребенок тоже был подтянут к миру старших, но не в сексуальном, а в героическом амплуа, наследуемом из былевого эпоса, которому известен мотив богатырского детства.

Н.Г. В «удивлении» традиционно видят исток философствования, каковое есть vita contemplativa. Но разве убийства детей после сексуального надругательства над ними не должны вызывать содрогания, отвращения, горького сожаления и прочих естественно-гуманных реакций?

И.С. Должны. Как раз таков всегда и мой первый отклик на сенсации вроде той, которую поставил средствам массовой информации душегуб из Бельгии Дютру, на чьем счету смерть четырех детей, использованных до этого для услады высшего общества. Холодно обдумывать подобные истории я принимаюсь, дабы изжить почти невыносимые негативные эмоции. И вот что мне тогда приходит в голову. Существует внутренняя логика педофилии: если состариваешь ребенка, то приходится доводить начатое до завершения – нести и смерть объекту сексуальных притязаний. Но эта логика не работала в ранних социокультурах, ограничивавшихся символическим умерщвлением инициируемых. Она действует там, где педофилия криминализована, где лицу, склонному к данному виду сексуальности, «растлителю малолетних», нужно заметать следы, где оно нередко загоняет само себя в патологию, пускается в психотическое бегство из социальной среды, отыскивая выход из своей ситуации в ломке закона, становящейся обсессией, персональным ритуалом, раз другого способа подтвердить самотождественность, кроме преступления, у несчастного чудовища нет. Тем более что и все мы, как будто вменяемые люди, пребываем ныне в обсессивной действительности – телесериалов; бесчисленных переодеваний, диктуемых модой; периодических диет; предписанной дантистами троекратной в день чистки зубов; еженедельного джоггинга и ежегодного обследования здоровья у интерниста.

Н.Г. Было бы странно, если бы вы теперь ничего не сказали о «Лолите».

И.С. Один из (многих) смыслов романа в том, что мы не можем вернуться в упоительную архаику, не ведавшую возрастных преград для Эроса. Потерпевший неудачу Гумберт Гумберт атавистичен. Недаром Набоков наделяет его густым волосяным покровом.

Н.Г. У вас был опыт педофилии?

И.С. Если исключить чтение «Лолиты», нет. Сравнивая новое время с первобытностью, я замечаю для себя всю условность наших правил сексуального поведения. Но у истории нет обратного хода. Из этого трюизма следует важный и вовсе не замусоленный вывод: ее нельзя преодолеть телесно, поскольку и наша плоть однонаправленна во времени. Надежда Герберта Маркузе на явление пансексуального рая – пустая фантазия. Если историю и можно превозмочь, то только в ментальном усилии, имеющем ее в качестве предмета.

Н.Г. Вы ставите себя в метаисторическую позицию?

И.С. Ну, да – как головную личность. Но соматически я – в истории. Мне кажется, что нужно рассуждать не о дуализме Духа (души) и тела, как это делает большинство философствующих антропологов, но об иной двойственности человека, принадлежащего истории соматически и вечно недовольного ею в своих мыслях, – ведь она выявляет нашу hie et mine недостаточность.

Н.Г. От «Лолиты» было бы закономерно перейти к тому, что она отрицает, к другой исповеди – Ставрогина, не сразу увидевшей свет, как и роман Набокова.

И.С. Или к бесчисленным иным произведениям мировой литературы, в которых сексуальность выступает в виде противоестественной. Литература – всегда риторична, тропична, осуществляет замещение значений. Ей ничего не стоит обратить в процессе таких субституций Эрос в Танатос, как это сделал, среди прочих, и Достоевский, повествуя о самоубийстве соблазненной девочки-подростка. Именно как писатель (например, в предисловии к «Мадам Эдварде») Жорж Батай утверждал, что amour passion и вообще не обходится без Танатоса, к которому устремляется экстатический, охваченный половым влечением человек, покидающий себя. Пожалуй, мы имеем здесь дело с преувеличением: подстановка смерти на место сексуальности – лишь самый радикальный из разноликих тропов, которые вводит в циркуляцию эстетико-эротический дискурс. Но факт, что словесное искусство – компендиум перверсий. Психопатология позаимствовала не откуда-нибудь, а из литературы представления и о садизме, и о мазохизме. Разумеется, художественный текст может выставлять разные моральные оценки конститутивно свойственной ему тяге к изображению отклонений от биологической и слишком биологической прокреативности. Противоестественное тем более интересует литературу, чем менее она впускает в себя сверхъестественное.

Перверсия – посиюсторонний аналог потустороннего мира. Она несет с собой сверхнаслаждение, подобное загробному воздаянию – сверхжизни. В свой черед извращенный субъект эстетизирует половой акт, олитературивает быт, занимается жизнестроением – тем, что Стивен Гринблат именует «self-fashioning». Не случайно, конечно же, символистско-футуристические экспериментально-тройственные брачные союзы были ориентированы на семейную модель, предлагавшуюся в «Что делать?» (о чем пишут Ольга Матич, Шамма Шахадат и др.), или же на эротическую практику литераторов второй половины XIX века (таких, как Некрасов, Тургенев).

Крайне любопытно то обстоятельство, что идея «большой семьи», фамильярного сталинистского общества (проанализированного Катериной Кларк) была предвосхищена в советском киноискусстве фильмами о menage à trois, снятыми Абрамом Роомом («Третья Мещанская», «Строгий юноша»). Говорю так, потому что главный фильм о «большой семье», «Падение Берлина» Чиаурели и Павленко, подхватывает именно эту кинотрадицию: он тоже, в сущности, знакомит нас с взаимной любовью троих – учительницы, металлурга-воина и Иосифа Виссарионовича Сталина.

Производя qui pro quo, литература доходит до того, что пытается подменить собой и самое культуру. Извращения, как их концептуализовал в «Философии в будуаре» де Сад, – это способ отказа от дальнейшего выстраивания культуры, подлинная революция, которая у него, как и у Руссо (публично признавшегося в юношеской порочности) и у Блока (с его прославлением инцестуозного Катилины), есть восстание природы против «символического порядка» и множащего себя в нем человека. Природе не нужно продолжение рода человеческого. Ролан Барт был первым, кто заговорил («Sade. Fourier. Loyola», 1971) о том, что в своих романах де Сад формирует комбинации из эротических тел по правилам риторики.

Н.Г. Существует ли археперверсия?

И.С. Основоположная перверсия – эксгибиционизм и его собственное Другое, вуайеризм. В некоторых «отсталых» африканских племенах девушки до вступления в брак щеголяют неприкрытым срамом. Эксгибиционизм, таким образом, предшествует в филогенезе началу половой жизни. Тот, кто лишь демонстрирует свои половые органы, отклоняется как от животного поведения, потому что показ гениталий никак не обладает порождающей мощью, не позволяет им проникнуть в тело партнера, так и от всех тех (часто очень замысловатых) эротических церемоний, в которых человек совершает пенетрацию, однако же, вовсе не с прокреативной целью.

Я вспоминаю историю об одном ленинградском поэте-басеннике, который был весьма колоритной фигурой, ходил в шубе до пят, в бобровой шапке… Как-то раз в писательской организации ему предложили быть агитатором на выборах, и он охотно согласился выполнить эту миссию. Он принялся посещать коммунальные квартиры, созывал всех жильцов в общую кухню, долго рассказывал им, даже с некоторым поэтическим вдохновением, о кандидате в депутаты, показывал его портрет, а затем неожиданно распахивал шубу и со словами: «А теперь посмотрим на моего ванечку», – вытаскивал срамной уд свой. Устраненный от агитаторской деятельности, басенник тем не менее не был изгнан из Союза советских писателей.

Европейский тоталитаризм стремился начать национальную или мировую историю заново, и немудрено, что в неофициальном, идиосинкратическом выражении он мог становиться эксгибиционистским, а в официальном устойчиво был явлением массового вуайеризма, как бы любвеобильного созерцания вождей народом – вспомним в этой связи германскую женскую истерию вокруг Гитлера (эротизирован-ную визуальность сталинистской культуры пристально исследует Аркадий Недель). Соматически человек – извращенное животное, а эксгибиционизм, возможно, обнажает не только тайные части тела, но и самое перверсность.

Н.Г. Мастурбация тоже не имеет проникающего в Другого характера. Кстати, почему литература постмодернизма провозглашает основой текстопорождения мастурбацию?

И.С. Онанист так или иначе автопенетрирует. Мастурбируя, вводят палец в вагину или сжимают член в кулаке. Археперверсной такую практику назвать нельзя. Она, напротив того, подражательна, вторична относительно соития двух во плоти. Что до постмодернизма, то он не ограничивается живописанием одной мастурбации. В наделавших много шуму «Элементарных частицах» Уэльбека, панораме сексуального обихода второй половины прошлого столетия, есть сцена, в которой сатанист на sexparty склоняет двенадцатилетнюю девочку к оральному сексу, одновременно отрезая электропилой ногу и половые органы сорокалетнего мужчины. (Думаю, что Уэльбек читал французский перевод «Сердец четырех», изданный «Галлимаром» при посредничестве Семена Мирского: главный герой романа В. Г. Сорокина совершает половой акт после лицезрения некоего Андрея Борисовича, которого пытали, ампутируя ему нижние конечности.) И все же вы, Надя, в значительной степени правы.

От романа Лимонова «Это я – Эдичка» до все тех же «Элементарных частиц» литературное творчество ассоциируется постмодернистскими авторами с мастурбацией (неоднократно предававшийся ей Бруно делается у Уэльбека писателем). Для меня ранний постмодернизм – одна из самых неадекватных и неглубоких эпох в развитии человека (о чем я неоднократно высказывался). Эта культура отказалась от погружения вовнутрь явлений, рассматривая их только на поверхности. В человеческом теле мышление, сложившееся в 1960-е годы, обнаруживает, прежде всего, кожный покров. Глубина не более, чем «складка», как выразился бы Жиль Делез. Может быть, потому эта культура и не желает задумываться о том, откуда что берется, о генезисе и архетипичности, о том, что принадлежит толще веков и недрам психики.

Ранний постмодернизм самоудовлетворен. Дело меняется в позднем: если у Лимонова писатель-онанист – героический стоик, то Бруно из «Элементарных частиц» терпит полнейший жизненный крах. Сорокин – персонификация недовольства писателя самим собой: этот автор издевается над литературой во всем ее немалом объеме.

Н.Г. В чем отличие русской эротической словесности от других национальных литератур, занятых той же проблематикой?

И.С. Античный Эрос существовал под знаком педофилии. Во французском так сильна традиция де Сада, что от нее оказался зависимым и оригинальнейший Батай, который сделал, как уже говорилось, равнозначными Эрос и Танатос, правда, перевернув их соотношение, по сравнению с писаниями своего великого предшественника: смертельно тратит плоть не тот, кого, а тот, кто. В Австро-Венгерской – двухголовой – империи, делившей власть, неспроста, надо полагать, возникли романы Захера-Мазоха, гениально продолженные одним из самых дорогих для меня писателей, Музилем, в «Человеке без свойств».

Чтобы определить немецкую сексуальную культуру, стоит вспомнить «Страдания молодого Вертера». Начиная, по меньшей мере, с Гете, немецкая сексуальность содержит в себе сильнейший привкус самонаказания, отправляемого эротическим субъектом, выдвигает на первый план автокастрацию любовника, готового убить себя, остро переживающего свое бессилие. Германия была воинственной, дабы изжить Вертера в армейской победе над соперником. Русская сексуальность однозначно цинична. Об этом свидетельствует весь наш скоромный фольклор – и сказочный, и былевой, и частушечный.

Откуда берется все наше кощунство, находящее самое отчетливое воплощение в мате – в своего рода философском языке простолюдинов, который может быть универсально приложен к любому феномену (что, как никто иной, понял в одной из статей «Дневника писателя» Достоевский, открывший бесконечность в прагматике слова «хуй»)? Чтобы ответить на поставленный вопрос, вспомним раннего В. Б. Шкловского, который обращался к обсценнейшим «Заветным сказкам», собранным Афанасьевым, чтобы проиллюстрировать понятие остранения. Циничный эротизм странен – и, прежде всего, для того, кто его практикует и исповедует. Половое влечение этого типа всегда наблюдается субъектами с некоторой дистанции, не принадлежит вполне партнерам, отчуждено от участвующих в эротической связи тел ими самими.

Русский человек в постели не принадлежит себе, он старается не столько как-нибудь идентифицировать половую жизнь, сколько бежит от нее (как действующие лица гоголевской «Женитьбы» и набоковской «Защиты Лужина») и относится к ней с изрядной долей иронии, осуждения, насмешки – как к тому, с чем он сам себя не ассоциирует. Цинизм вызывает и гибель Другого. Она при этом воспринимается осквернителем (допустим, Ставрогиным) так, что тот не в силах избыть свою холодность; наш кощунник приходит к раскаянию с непростительным запозданием («Воскресение» Льва Толстого).

Циничный русский Эрос – инобытие такового. Закономерно, что Николай Бердяев писал о том, что подлинно эротична лишь теофилия (представляете себе: он призывал к тому, чтобы мы закручивали болты Богу! а куда вводить-то ему, апофатическому?). Мы уступаем половой акт, в отчужденности от него, Другому – чужаку, сопернику. «Как дай Вам Бог любимой быть другим» Пушкина, или «Так души смотрят с высоты / На ими брошенное тело» Тютчева, или знаменитая сцена «диссоциации» (созерцания собственного мнимого обладания женщиной извне), открывающая «Despair» по тютчевскому образцу, – вот некоторые версии русского Эроса.

Н.Г. В потскриптуме к русской «Лолите» Набоков заявлял, что в русской литературе нет языка, способного передать Эрос, кроме «сочно-похабного».

И.С. Он забыл изысканную эротическую лирику Пушкина, его же «Гавриилиаду», стилистически безупречную анальную поэзию Языкова и многое иное – только для того, чтобы сделать свой автоперевод абсолютной новостью для тайно чаемых им читателей-соотечественников. Если глядеть в корень, Набоков принадлежит ко все той же самой культурной традиции – отчужденной от себя сексуальности. Провозглашая, что у русских нет разработанного эротического языка, он отнимал от нас сексуальную культуру: вот, мол, у французов она есть, а у тех, кто, выпив, затягивает: «Пожааалей же меня, дорогая», – ее нет. Это ошибка, но очень русская, промах человека, цинично мыслящего, оскорбляющего эротическую манифестацию своего ближнего.

Отчужденный от себя, кощунственный Эрос, как ни парадоксально, весьма гуманен. Если мы преобразуем половой акт из прокреативного в перверсный (пусть даже в эксгибиционизм), мы все-таки еще остаемся данниками плоти. Эротоциник телесен по минимуму, он не верит в генерирующую все-власть соматики, сомневается и в ее телекратии. Из шовинистических побуждений мне хочется сказать, что русский в качестве обладателя Эроса – наименее бестиален в этом идиотическом мире, сотворенном человеком. Но тут же я принимаюсь размышлять о соотечественниках как о носителях Танатоса, то миллионами попадающих – по воле правительства – в концлагеря, то тысячами отстреливающих друг друга ради дележа прибыли. Где еще найдешь таких нелюдей? Разве в горных дебрях Меланезии, среди последних каннибалов.

В этом и состоит божественная гармония сего универсума, о которой рассуждал Лейбниц и которую опровергали Вольтер и Достоевский. Избыточная человечность абсурдна – и танатологична. Из-за цинизма в России не мог стать на ноги психоанализ. Он был возможен только там, где Эрос не оторван от его субъекта. В психоанализе (что бы с ним сейчас ни происходило, как бы он ни был ответствен за деяния, совершаемые serial sexkillers, как бы он ни был подчас наивен) сохраняется архаическое начало начал индоевропейской цивилизации, эротизировавшей человека тотально – от рождения до смерти (в которой усопшего сопровождали в дальний загробный путь его жены).

Н.Г. Как вы объясняете происхождение отечественного цинизма? И.С. Право, не знаю, что сказать по этому поводу. В любом случае он был заложен уже в образе Владимира Святого, обладателя многочисленного гарема, с одной стороны, и учредителя христианства на Руси – с другой. Обсценные сказки, вроде «Щучьей головы» или «Посева хуев», крепко держались в народной памяти.

Н.Г. Раз зашла речь о психоанализе, что вы можете сказать об эрогенных зонах?

И.С. У животного эрогенные зоны минимальны – это его половые органы. У человека же практически вся поверхность тела становится так или иначе эрогенной, т. е. обретает глубину, содержание, каковым является желание обладать Другим и быть им обладаемым. Показательно, что к проституткам нельзя прикасаться руками, дабы не возбуждать их. А к генитальной пенетрации они (не животные!) равнодушны, точнее: в силах принудить себя быть индифферентными по отношению к ней. Определение отдельных эрогенных зон на нашем теле чрезвычайно условно.

От кончиков волос и до пяток человек есть половой орган («одни сплошные губы»). Наверное, дело в том, что только человеку присуще предвосхищать свою смерть, уживаться с ней. Из-за чего людям и приходится распространять эротичность, сексуальную чувствительность с половых органов на любые прочие.

Мы боимся неизбежного конца и стараемся усилить присутствие Эроса в нас. Мы как бы мним себя бессмертными с самого начала нашей половой активности. Мы не подлежим исчезновению не только в продолжении рода и в культе предков, но и как индивиды, как особи, у которых нет таких частей тела, что могли бы быть исключены из области эротического, т. е. нетленного. Пусть даже мы чаще разыгрываем передачу генной информации, нежели и впрямь осеменяем вечность, давая жизнь новым поколениям.

То, что называется «Partialtrieb», – выдумка мыслителей первой половины XX века, не умевших ценить данного нам, представлявших себе – в своем негативном антропологизме (расовом или классовом) – современного им человека неполноценным, разглагольствовавших о «генитальной тирании» (Маркузе), которая может быть якобы преодолена только в светлом будущем. От них пошла борьба с фаллогоцентризмом, которую объявили Деррида и феминистки-шестидесятницы – кому? – истории.

В действительности никаких частичных сексуальных влечений у людей не существует. Не надо приписывать нам бестиальность! Какая бы то ни была часть тела, если она участвует в вожделении, по цепочке увлекает за собой плоть человека в полном ее объеме. Более того: мы эротизируем что угодно. Жан-Франсуа Лиотар остроумно сопоставил (в «Economie libidinale», 1974) разные формы хозяйствования с несходными сексуальными практиками: так, нынешняя экономика с ее заемами и обещаниями выплатить кредит оказывается сравнимой с coitus reservatus таоизма, рекомендовавшего отсрочку семяизвержения.

Н.Г. Давайте вернемся к русской сексуальной культуре. Только ли цинична она, как вы утверждаете?

И.С. Есть гигантская традиция русского эротического словесного искусства, которая тянется от фольклора через XVIII век, породивший «Пригожую повариху» Чулкова и барковиану, к романтизму: к «Опасному соседу» Василия Львовича Пушкина, к непристойным стихам его племянника, к юнкерским поэмам Лермонтова. Нового расцвета это искусство достигает в эпоху символизма, у Брюсова, Зиновьевой-Аннибал, Кузмина, в «Царице поцелуев» Сологуба, у Арцыбашева, Анатолия Каменского и т. д. Инерция символизма дает себя знать в авангардистских текстах Андрея Платонова, Пильняка (рисовавшего большевистскую некрофилию), Артема Веселого и многих других писателей 1920-х годов.

Я никак не могу согласиться с мнением Бориса Огибенина (чьи труды я вообще-то высоко ценю) о том, что «…в русской литературе не существует собственно литературного эротического словаря, как отсутствует и соответствующий литературный этикет» («О русской словесности и поэтике непристойного языка» // Любовь и эротика в русской литературе XX века, Bern e. а. 1992). Боря принял на веру самоупоенность Набокова, выкинувшего, видать, из памяти «Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем…». Тем не менее и впрямь известен большой массив русской литературы, как классической, так и неклассической, в котором обнаруживается чрезвычайно осторожный, почти как будто пуританский подход к эротическим эпизодам.

Эрос присутствует здесь, но он не передается впрямую, вещи не названы своими именами. Он скорее подразумевается, чем непосредственно преподносится читателю. Таков Лев Толстой, таков Тургенев – примеры можно было бы множить и множить. Не то чтобы русская словесность страдала ханжеством – сексуальность часто оказывается для нее несказуемой, невыразимой (нераскрываемая тайна особенно сильно воздействует на читателей, которые вынуждены запускать в работу их собственную фантазию).

Сплетение тел не то, о чем следует молчать из-за запрета на высказывания о плотской любви, но то, что никак нельзя обозначить, для чего нет слов. Я бы определил epoche такого рода как наследие, полученное родной литературой от византийско-русского исихазма и – шире – от отрицательного богословия (Дионисий Ареопагит был в высшей степени популярен в Московском государстве в позднем средневековье).

Названная особенность нашей литературы – другая сторона ее циничного обращения с сексуальностью. Перед нами опять же результат остранения сексуальности, ее делегирования Другому, невозможность ее непосредственно и соучастно пережить. Она входит в данном случае не в сферу собственно поэтического, а в ту, которую называют «возвышенным» (первым, кто противопоставил эти области, был, как известно, Кант).

Будучи сублимированными, требования плоти не манифестируемы с помощью приемов художественной выразительности и становятся для литературы неприкасаемым предметом. Итак: в одном плане у нас в наличии резкое снижение Эроса, а в другом – его – до неартикулируемости – возвышение в литературе. Русское сублимирование половой жизни нашло свое философски-теологическое обоснование у Бориса Вышеславцева (в его книге «Этика преображенного Эроса»).

Сталинский период был победой «возгонки» сексуальности, в силу чего она была без остатка вытеснена за пределы культурно допустимого. В 1970–1980-х годах возрождается исконно русское – фольклорное, не византийское – циничное отношение к эротике. Достаточно вспомнить «Тридцатую любовь Марины» Сорокина, где сексуальность загрязняется за счет примешивания к ее описанию фекальных мотивов. Снижение сексуальности Сорокин последовательно проводит во всех своих романах и пьесах – вплоть до «Голубого сала», где гомосексуальный половой акт исполняют Хрущев (active) и Сталин (passive). Это смешная сцена, которая заставляет нас вернуться к первоистокам похабного русского Эроса.

Осень 2002 года: продолжение

Н.Г. Кто бы мог подумать два года тому назад, когда мы остановили нашу беседу на «Голубом сале», что его автор будет обвинен за создание порнографического сочинения? Что случилось со страной?

И.С. Революция кончилась, о чем и известил весь мир новый президент. Несколько раз в СССР крутые повороты государственной политики в сторону обострения гражданских конфликтов предвосхищались кампаниями против литераторов. В 1929 году перед началом коллективизации в прессе был поднят шум по поводу Пильняка и Замятина, опубликовавших – соответственно – «Красное дерево» и «Мы» на Западе.

Прелюдией Большого террора явились газетные выступления против формализма в искусстве, не ограничившиеся одной музыкой. Подавляя независимую от государства общественность, слегка зашевелившуюся во время Второй мировой войны, Жданов затеял – накануне выселения евреев за новую черту оседлости – охаивание Ахматовой и Зощенко. Расставаясь с хрущевским «либерализмом» (крайне сомнительного, впрочем, толка), Брежнев допустил в 1965 году суд над Андреем Синявским и Юлием Даниэлем. Нынешние нападки на Сорокина, естественно, вызывают в памяти только что названный ряд событий. Самый ранний эксперимент в таком направлении был проведен в 1923 году напостовцами, призвавшими большевистскую верхушку разгромить «попутчиков». Но первый блин, как всегда, вышел комом. Троцкий и Бухарин не поддержали новоиспеченных охранителей партийной чистоты культуры, что нашло отражение в постановлении ЦК ВКП(б), обнародованном в 1925 году. Удары по Лимонову, Сорокину, Баяну Ширянову не обещают России в будущем реализации ее либеральных грез. Дай Бог, чтобы «Идущих вместе» постигла участь напостовцев! «Горька судьба поэтов всех времен; / Тяжелее всех судьба казнит Россию». А все почему? Да потому, что литература на нашей родине – позднее и для власть имущих непривычное (до сих пор!) в своей автократии явление.

Н.Г. Вы считаете, что суд над Лимоновым и травля Сорокина – звенья одной цепи?

И.С. Откуда мне знать, как эфэсбешные «конструкторы» планируют репрессии, нацеленные против вольной литературы и независимых издательств, вроде «Ad Marginem», и кто из числа пишущей братии (третьестепенный критик, небось, какой) консультирует этих воинственных бюрократов? Лимонов – радикальный эссеист и своенравный политик. Сорокин – писатель антропологической складки, обличитель не сегодняшних обстоятельств, но человека как такового.

Эти два автора имеют мало общего. Но невольно приходится помещать их в один и тот же контекст, раз за их судебными делами проглядывает некий трезвый расчет, определенная логика воления, шаги алгоритма: нужно вначале ухватиться за «слабое звено» (это выражение внедрил в 1861 году в обиход русской речи революционер Петр Заичневский, распространивший прокламацию «Молодая Россия»), за писателя с организационно-авантюристической жилкой, а затем привлечь к ответу и того, кто наиболее моден среди беспокойной молодежи, – дабы видно было, что пощады не будет никому, каким бы высоким престижем ни пользовался художник и как бы аполитичен он ни был.

Контекст легко было бы расширить: сейчас во всем мире людям искусства приходится отступать с занимавшихся ими позиций или защищаться от нападок. Голливудские кинодеятели, уступая диктату общественного мнения, налагают автоцензуру на брутальные фильмы – во Франции недавно судили Уэльбека за антиисламские высказывания, которые он якобы допустил в своем последнем романе «Платформа».

Н.Г. В ходу и иные концепции происходящего в России. Кое-какие отечественные публицисты утверждают, что чуть ли не Сорокин сам – ради роста своей популярности – и спровоцировал перформансы, компрометирующие «Голубое сало».

И.С. А Лимонов сам себя посадил в тюрьму. И унтер-офицерская вдова сама себя высекла. Зачем было Сорокину раздувать свою славу, когда он и без того был культовой фигурой? С ним в ресторан было без проблем не сходить: только чокнемся по первой, сразу подваливает какой-нибудь отрок в пиджаке фирмы «Boss» и тянет Володю за свой стол – угощать да ублажать. С Ванькой-дураком из Интернета не хочется спорить. Как говорили в Одессе на базаре: себе дороже. Опять же без полемики, протокольной правды ради, приведу цитату из того, что писал из Москвы Дэвид Хоффман в «International Herald Tribune» (Wednesday, July 17, 2002), ссылаясь на не названных поименно местных информантов: «The episode might be seen as another step in Putin’s campaign to impose strict controls on Russian society. But to Moscow authors, the protests had another meaning [все, что ли, авторы заодно?]. They said that the fact that a novel [ «Голубое сало»] was at issue, and not politics or economics [а как порнуха], was a sure sign that literature is making a popular comeback in Russia after a decade of uncertainty». Я готов простить иноземцу восприятие России как чисто экзотической страны, часть населения которой в порыве любви к художествам, несколько, впрочем, садистической, способствует возрождению изящной словесности, всегда пользовавшейся здесь особым почетом. Не могу, однако, понять русских, которые с той же самой неадекватной позиции объясняют то, что стряслось на подмостках нашей культуры. Неужто и впрямь так далеко зашла вестернализация моей родины?

Н.Г. Из всего, о чем вы вели речь во время нашего первого интервью, ясно, что вы не рассматриваете «Голубое сало» и рассказы из сборника «Первый субботник» в качестве порнографии. Имеется ли действительно подсудная порнография?

И.С. Если по-волчьи выть вместе с историей, то следует ответить на ваш вопрос утвердительно. Но вначале стоит привести хотя бы несколько авторитетных мнений насчет порнографии. Подходы к ней колеблются в очень широких и при этом полярных пределах. Многим хотелось цензурировать, т. е. кастрировать, человека, делающего свои сексуальные причуды наглядными или рассказываемыми. К таковым принадлежал, скажем, Джордж П. Эллиот («Against Pornography», 1965), согласно которому «Tropic of Cancer» – это опасное для социальной стабильности отражение политического анархизма и философского нигилизма. Точно так же негативно относился к Генри Миллеру и к анонимно изданной «L’Histoire d’O» знаменитый исследователь трагического искусства Джордж Стейнер («Night Words: High Pornography and Human Privacy», 1965), аргументировавший свою установку тем, что порнография беспардонно вмешивается в частную жизнь, подрывая ее. И в наши дни иногда слышатся голоса, поднятые против живописания не страстной любви, но «овеществленного» (мужчинами) соития полов (Anthony Giddens, «Transformation of Intimacy», 1992). На противоположном полюсе расположено эссе Сьюзен Зонтаг «The Pornographic Imagination» (1966).

Зонтаг идет вслед за Батаем, защищая самую смелую эротическую литературу на основе того, что этот словесный материал доставляет читателям не эрзац полового наслаждения, но удовлетворение, испытываемое нашим сознанием, сущность которого трансгрессивна. Два года спустя после появления статьи Зонтаг Энтони Бёрджес напишет о том, что порнография педагогична – и не более того («What is Pornography?»). Оценка, отстаивавшаяся Зонтаг, возобладала в современности.

Между обозначенными крайностями мы найдем и немало да-нет, адресованных сексуально откровенным художественным произведениям. Не буду приводить все известные мне примеры. Ограничусь лишь одним. Ф.М. Кристенсен («Pornography: the other Side», 1990) и осуждает порнографию (поскольку она делает людей всего лишь сексуальными объектами, сужает наше содержание), и деконструирует борьбу с ней – как желание запретителя контролировать действия возможного сексуального соперника.

Н.Г. Вы, конечно, на стороне Зонтаг?

И.С. Не совсем так. В нашем первом диалоге я сказал вам, что нашим телам некуда деться из истории. Поэтому они обязаны быть включенными в corps social, в коллективную плоть, управляемую законом. Есть Уголовный кодекс. Он предусматривает наказания за ряд половых преступлений – за изнасилование и за совращение малолетних. Если в кинофильмах или Интернете такие действия присутствуют во всей их неподдельности, не как разыгранные, но как картинки, за которыми стоит реальность, то производители подобной видеопродукции подлежат наказанию. Литература же – сугубое воображение, за которым нет действительных тел. Она не порнографична вовсе. Преследовать Сорокина могут лишь люди, чья эротическая фантазия столь неумеренна, что не способна отделить себя от фактичности.

Н.Г. А разве нельзя определить порнографию по мере ее воздействия на реципиентов? Скажем, Артем Веселый в эпопее «Россия, кровью умытая» описывает коллективное изнасилование, а кто-то из его читателей, заразившись эстетической силой этого (и впрямь недюжинного) повествования, возьмет да и отправится ночью в парк на поиски жертвы своего сексуального самоволия.

И.С. Этот критерий очень ненадежен. Одних упомянутая вами сцена заворожит, других оттолкнет. Если у индивида есть предрасположенность к садизму, то он, возможно, и получит от нее толчок к противоправному поступку. Но тогда нужно наказывать не писателя, а помещать заведомого садиста в психбольницу. «Голубое сало» же – со всей карнавальностью этого романа – и совсем не подпадает под понятие литературы, пропагандирующей преступную сексуальность. Как-то трудно представить себе, что Явлинский, прочитав у Сорокина о Хрущеве и Сталине, примется пежить Зюганова, чью, похоже, розовую сперму затем торжественно внесут на серебряном блюде в Думу.

После Интервью:

Дорогой Игорь Павлович!

Вчера я получил Ваше с Надеждой Григорьевой интервью, которое с интересом прочитал. Вслед за этим пришла мысль написать по его поводу несколько строк.

Когда в изнасиловании Вы видите возврат к архаическим формам сексуальности, то с этим не поспоришь, за исключением, быть может, одного аспекта. В самих архаических обществах ритуальная дефлорация девочек (Африка, Океания, напр.), когда за ней наблюдает большая (если не вся) часть взрослого населения, или же это происходит в специально подобранных для этого местах, скрытых от остальных, не есть, на мой взгляд, изнасилование, то есть – насилие над женским телом и его желанием. Девочка в таком обществе будет изнасилована в том случае, если ее не допустят к этому ритуалу (с юношами все то же самое: обрезание, увеличение пениса, принуждение к ритуальному убийству и т. п.).

Если говорить о женщине, то в архаическом обществе она, пожалуй, с момента начала регул, становится объектом, над которым совершаются те или иные насильственные действия (с точки зрения стороннего наблюдателя). У абелам (Новая Гвинея) женщинам запрещено приближаться к амбарам с ямсом; считается, что это может принести неурожай. Женщины также не могут полоть и убирать ямс, поскольку, как объясняется, «женщина плоха, она – вульва». Женщина отводится от сакрального продукта, ее биологическая недостаточность маркируется серией запретов. У абелам и ряда других папуасских народов нечистоплотных женщин содержат в «менструальных хижинах», где их месячные менее опасны для окружающих. У нага воины стремятся захватить женские головы вражеского племени, считая, что это принесет им удачу и плодородный сезон. Женщина плоха, но одновременно она обеспечивает процветание племени. Ей нужно многое запретить, и тогда она принесет пользу.

В любой культуре существует бесчисленное количество ограничений, особенно для женского тела и его сексуального поведения, которые, по моему мнению, направлены на сохранение каузальной структуры мира. У турок беременная женщина не может убить змею (табуированный объект), поскольку ее будущий ребенок обязательно родится с непомерно длинным языком. Женщина во время менструаций не может совершать жертвоприношения, – практически универсальное правило, – поскольку жертвенный объект не будет ритуально чистым (в Ветхом Завете это правило сообщается левитам, а его нарушение может вызвать катастрофы). У африканских бамбара женщина во время регул не имеет права готовить пищу для мужа, в противном случае он рискует отравиться. Ашанти считают, что прикоснувшись к нечистой женщине, мужчина рискует погибнуть на войне. У игбо западного берега Нигера женщине запрещалось накапывать корни ямса (похожий запрет, как мы видели, у папуасов), ей следовало обратиться за помощью к соседке.

Если женщина избежит насилия со стороны социума, ее настигнет кара небесная. Такова позиция цивилизованного общества. В Житии новгородских святых Иоанна и Лонгина сообщается, как некую женщину поразила молния за то, что она во время месячных решилась переступить через их могилу. Христианство, однако, религия прощения, и стоило незадачливой бабе покаяться в содеянном, она тут же была излечена. Нечистоплотной нельзя было заходить в церковь, – ее место в притворе. Нарушение этого правила влекло достаточно суровые наказания: от ста до шестисот земных поклонов в течение месяца; за принятие причастия во время регул полагался пост, как правило, от одного до трех лет.

Любопытно, что менструирующее тело таким образом приравнивалось к первому классу кающихся – «плачущим» (из четырех названых – stationes penitentiales), согласно канонической классификации Григория Неокессарийского. «Плачущими» были объявлены грешники, которым не разрешалось входить в храм, которые должны были проливать слезы на улице, прося входящих молиться за их грехи. В Белоруссии женщина старалась не смотреть на обнаженные тела, так как менструальная нечистота могла вызвать у другого сыпь. Входя в баню, женщина в период регул должна себя маркировать каким-нибудь восклицанием или фразой (типа «Мое при мне, а ваше при вас!»), чтобы не заразить окружающих. И несть таким примерам числа.

Архаическая структура мира (и не только архаическая) сохранится в будущем при том условии, что люди наложат строгие ограничения на свое поведение в настоящем. Насилие над женским телом, как и над мужским, оказывается каузально необходимым. А раз так, то насилие в мире мифов и ритуалов не есть то же самое, что насилие на улицах Нью-Йорка или Москвы. Наше цивилизованное сообщество, дополнил бы я Ваши рассуждения, наказывает насильников не столько потому, что они плохо себя ведут per se, сколько потому, что их насильственные действия над другим не имеют каузальных оснований.

На мой взгляд, насилие над непосвященным, о чем Вы тоже упоминаете, того же плана, что и насилие над женщиной. Непосвященный потому и непосвященный, что не подвергся насилию, которого он ждет и которое сделает его «настоящим человеком», членом сообщества. У многих народов, например у Йоруба, страшным наказанием является отсрочка инициации в состояние взрослого, особенно для мужской части населения. Как известно, невзрослым, то есть еще не «изнасилованным», запрещено потребление многих видов пищи, участие в тех или иных ритуальных представлениях и проч. (прежде всего военных), что компенсируется разрешением всяких вольностей, настрого запрещенных инициированным (игры с гениталиями, которых у детей как бы нет).

Строго говоря, устанавливается баланс между строгостью культуры, без которой никакой социум не выживет, и волей к жизни, волей биологической (отдадим должное Шопенгауэру). В ком больше биологии, тот строже ограничен в правах на культуру, и наоборот. На этом балансе держится другой (частный) экономический принцип: каждый социум стремится к установлению в своих границах определенного объема удовольствия и способов его потребления. Удовольствия в социуме должно быть столько, чтобы каждый его член был вынужден его зарабатывать. В этом смысле вполне уместно сравнить сексуальное насилие с производством фальшивых денег; оба действия наказуемы, и настолько серьезно, именно потому, что они несут в себе опасность превращения человека из уже культурного в биологического, возвращая его в состояние биологической вольности и потребления незаработанного им удовольствия. Не случайно в цивилизованном мире изнасилование малолетними не наказывается (или почти не наказывается), а изнасилование малолетних наказывается вдвойне. Насилуя девочку или мальчика, культурный человек не только отказывается от культурности, но еще оказывается тунеядцем, потребляющим не им заработанное.

Я помню, как на одном из уроков этики семейной жизни преподаватель нашей школы поучал нас, что оральный секс есть буржуазное извращение, неуместное в советской семье. Я даже готов с этим согласиться, поставив, однако, вопрос: почему? Ответил бы я так: советское общество и советская семья в частности были метакультурны. Советское общество было культурно по отношению к буржуазной культуре; другими словами, культуру буржуазную оно воспринимало как свое биологическое (историческое) прошлое. Отсюда и запрет на сексуальные практики этого прошлого.

Легко возразить: в старые времена на Руси запретов на неконвенциональное сексуальное поведение было не меньше. Достаточно вспомнить церковный памятник XIV в. – «Правила о верующих в гады», – где автор гневно осуждает тех мужей, которые позволяют женам на свой вкус менять коитальные позиции, либо отдаваться иным «пагубным» практикам любви. За нарушение чистоплотного коитуса супруги наказывались длительной епитимьей.

Покаянная литература вплоть до нового времени осуждает фелляцио и куннилингус, хотя предпочитает о них говорить редко; онанизм воспринимался как нечто гадкое и противоестественное, кажется, до петровских времен, а содомиты преследовались беспощадно во все без исключения эпохи. Как мне видится, все это лишь подтверждает высказанную выше мысль: культура в настоящем выстраивается через биологизацию прошлого, что эквивалентно «плохому и нечистому» культурному поведению. Хорошая культура та, где предшествующие свободы ограничены, а интимное поведение субъектов получило общественную огласку.

Одним словом, изнасилование (к нему же – извращение), не инспирированное властью, наказуемо, помимо прочего, потому, что оно нивелирует огромные усилия любого общества по созданию строгих культурных лимитаций, защищающих его от природы и безмерного гедонизма.

Один из механизмов жесткого контроля над удовольствием распространен вплоть до сегодняшнего дня в той же Африке, я говорю о клиторидэктомии и инфибуляции, которые ментально и физически подготавливают женщину к браку. Американский феминизм объявил этот ритуал чудовищным, его практика (в Сьерра-Леоне, к примеру)[69] была приравнена к геноциду. Женщина лишается права на оргазм, ее тело редуцируется к чистой функции. Культура в таких социумах строится хирургически, вырезаются, казалось бы, ее биологические основания. Жительницы Сьерра-Леоне одним своим существованием спорят с Райхом, показывая, что человек достигает апогея культуры без оргазма. Это интересный момент, поскольку, как мне представляется, Райх прав в том, что в западной цивилизации такой вид наслаждения во многом определяет ее культурную историю. Вспомним ренессансную Англию хотя бы, где оргазм был метонимическим замещением короля.

Можно ли называть клиторидэктомию, а вместе с ней и обрезание насилием над женским (и мужским) телом? Как человек неафриканский, эмоционально я готов присоединиться даже к феминисткам, но тогда нам нужно признать, что создание культурных ценностей в любом случае требует изнасилования тела (хлысты создавали альтернативную версию христианства, оскопляя себя). Если мы согласимся с тем, что культура создается таким образом, а причина ее создания есть нежелание человека мириться со своим прошлым, то африканка культурна так же, как культурен русский хлыст, как культурен монах на Шри-Ланке, отказавшийся от сексуальных забав, и многие прочие, вплоть до героев де Сада, которые культурны в том, что отказались от самой идеи наслаждения. Северин у Мазоха тогда получается совсем биологическим существом, отказываясь от функции взрослого мужчины. Вы могли бы возразить, указав мне на то, что во всех обществах культура строится из своего рода прибавочных действий, в нашем обществе это уже давно обсессия (косметический ремонт лица, тела, татуировки, маникюр, похудание, проч.). Причем, если продолжить тему изнасилования, то как раз все это вполне есть сознательная или нет провокация потенциального насильника.

Отчасти так. Но дело еще и в другом: все эти легитимные манипуляции с телом заменяют современному человеку отсутствие несравненно более жестких способов контроля над ним (рабский труд, самоистязание, паломничество, концлагеря, телесные наказания и т. п.). Иными словами, косметическая работа с телом есть смягченный вариант его экономического (культурного) принуждения и приспособления к социумным требованиям. Лучший пример, тело Майкла Джексона, которое он переделывает и отбеливает на протяжении всей своей карьеры. Тут дело отнюдь не в недовольстве собой или желании понравится еще больше. Джексон насилует самого себя, напоминая всем остальным о том, что наш мир продолжает испытывать культурную недостаточность.

Джорджио Агамбен в своей «Homo Sacer» (1995), на мой взгляд, слишком следует Фуко, делая акцент на невозможности человека в условиях государства автономизироваться. Ведь возможен и другой вопрос: а так ли велико желание человека к автономности, как это обычно декларируется? В конце концов, почти никто в западной истории, включая большевиков, не отказался от государства радикально (оставим в стороне различные малочисленные секты). Разве государство придумали не те, кто впервые ощутил сильную тягу к автономизации?! Концлагеря в минувшем столетии были не местом, а методом антропологических опытов над культурным человеком. Перед ним была поставлена задача выжить вне истории, оставаясь культурным. За лагерной проволокой выживал лишь тот, кто мог сделать из себя культурного до предела. Блох исследовал обряд обрезания на Мадагаскаре (Bloch M. From Blessing to Violence. Cambridge: Cambridge University Press, 1986), где мужчина всегда оказывается перед необходимостью совершать насильственные действия из-за своего статуса.

Когда Фрейд оповестил мир об инфантильной сексуальности, он вряд ли мог предположить, что его открытием будет пользоваться средний класс. Если ребенок сексуален, то почему бы его не сделать культурным. Педофил в данном случае выступает как своего рода трикстер, навязывая ребенку избыточное для него культурное поведение. Дютру не столько сам наслаждался насилием над детьми, сколько торговал порнопленками с изображением своих жертв. Если он ими торговал, значит их кто-то покупал. Клиенты этого деляги платили ему за прибавочный продукт культуры. Они же ездили в Таиланд или на Филиппины, где за минимум долларов получали азиатских нимфеток, а порой просто детей малых. Западное общество ужаснулось, оно осудило Дютру и всех тех, кто пользовался его продукцией. Почему это произошло? Почему подобного Дютру никто бы не заметил, а тем более не стал бы осуждать, скажем, в эпоху Просвещения?

Мой ответ таков: дело не в самой монструозности деяний бельгийца, сколько в том, что своими занятиями он продемонстрировал читателям газет и зрителям теленовостей биологическую экспоненту их культуры. Взрослый человек не помнит свое природное прошлое, он с годами забывает свою беспомощность. Дютру напоминает ему об этом, истязая его в качестве другого ребенка. Что же до Просвещения, то такие как Дютру ему были не опасны, поскольку сама эпоха вела себя подобным образом. Зато просвещенные европейцы осудили Гийома Рейналя, бросив в огонь его «L’Histoire philosophique et politique des établissements et du commerce des Européens dans les deux Indes» (1770), где он отважился написать правду о колониальном опыте своего времени. Мучения детей, правда другого континента, были не редкостью.

Ваше предложение спросить с Фрейда за действия sexkiller’ов соблазнительно, но я все же не решаюсь ему последовать. Крафт-Эббинг описал массу случаев сексуального насилия, затем убийства жертвы, что имело место задолго до психоаналитических открытий. В конце концов, серийный убийца существовал всегда, проникнув и в литературу, и в историю (вряд ли Чикатило был большим знатоком Фрейда). Сексуальный маньяк, убивающий других, делает это из-за того, что он не в состоянии видеть в себе биологического человека. Эротическое составляющее серийных убийств, если допустить таковое, в том, что убийца всегда претендует на свою культурную сверхценность, он требует от общества признать за ним его антиприродное начало.

Мне представляется справедливой начертанная Вами «история бедствий» писателей в России от Пильняка и Замятина до Сорокина. Отличие последнего, пожалуй, в том, что его не то, чтобы осудили зазря, его попросту не поняли («идущие вместе» читатели, если предположить, что они на самом деле прочли этот текст). Прежде чем высказать свое мнение о романе, я позволю себе краткую историческую ремарку. Акция «идущих вместе» собрать книги недостойных писателей и обменять их на достойных, применяя при этом силу, не нова.

В самом начале XIX века комиссар полиции Луи-Николя Виолет занялся приблизительно тем же самым, совершая со своими подчиненными рейды по парижским книжным лавкам. Комиссар искал продукцию, которая, с точки зрения блюстителей морали эпохи, не соответствовала высокому духу их эпохи. «Идущие вместе» составили список недостойных авторов, Виолет такой список не только составил, но и распространил его среди низших и средних полицейских чинов (пробудив у последних, сам того не желая, любопытство к изящной словесности). Комиссарский список открывали имена де Сада и Андре-Робера де Неркия (ныне совсем забытого). Чуть раньше этих событий, в конце XVIII века, во французской полиции был создан особый «департамент по делам морали», откуда и проистекала инициатива полицейского надзора за литературой.

Важность создания этого департамента, как и деятельности Виолета, заключается в том, что это была первая попытка в новой истории заставить писателя нести уголовную ответственность за свою продукцию. Если согласиться с тем, что приход к власти Владимира Путина завершил третью русскую революцию в ХХ веке, как установление наполеоновской империи завершило революцию французскую, то «идущие вместе» вполне историчны, правда, сами того не подозревая.

Теперь о самом предмете спора. «Идущие вместе» обвиняют Владимира Сорокина в создании порнографического романа. По их мнению, Сорокин писатель недостойный (обмениваемый), поскольку в своем тексте он исказил историческую правду, причем исказил при помощи непотребных сцен. Исказил? Да, пожалуй, ибо скорее всего Никита Хрущев не вступал с Иосифом Сталиным в педерастическую связь. Но меня в данном случае интересует не степень искажения исторической правды, а то, почему обвинение, предъявленное писателю, является столь неадекватным его статусу, тем более принимая во внимание все им написанное. Почему бы «идущим вместе» не обвинить Сорокина, скажем, в несправедливости к русской литературе, в непочтении к классическим именам («Роман»), в недооценке роли рабочего класса («Тридцатая любовь Марины»), в пропаганде каннибализма («Пир») или, что самое простое и очевидное, в непочтении к режиму? Не секрет, что в Европе практически любой опытный писатель, сочинявший порнографическое произведение, преследовал тайные или явные политические цели. Если учесть, что Россия сейчас страна западная, во всяком случае в терминах политики, то подобное обвинение выглядело бы максимально правдоподобно.

Кто предшествовал «порнографу» Сорокину? Итальянский ренессанс, Винали сочиняет свою «La Cazzaria» (1525–1526), где в качестве персонажей действуют Хуи, Пёзды, Яйца, безошибочно прочитываемые современниками поэта как аллегорическая критика папства и епископата. Неоплатоник Пьетро Аретино публикует «Ragionamenti» (1536), выдержавшей массу изданий на английском и французском языках. В форме философского диалога – не полемизирует ли Аретино с Джордано Бруно? – старая шлюха (Нанна) объясняет молодой девице (Пиппе) секреты отношения полов. Вывод таков, что предшествующее знание и научный опыт никуда не годятся, поскольку они не могут решить загадку человеческой натуры, придуманной богами. Церковь так же беспомощна, она учит смирению и воздержанию, а людская похоть, между тем, неистребима. Нанна не видит пользы в науках, искусстве и философии; у славных мужей нет мудрости, которой ее наделила природа и которую природа спрятала у нее «между ногами». В Англии во времена Генриха VIII порнографическая сатира делает своим объектом католиков, отказывая им тем самым в праве на социальную и религиозную идентичность. В Голландии эпохи Просвещения церковь уцелела от нападок порнографов лишь потому, что занимала специфическое положение и не была связана с государством напрямую.

Во Франции, в самый пик абсолютизма, публикуются два произведения, напоминающие по жанру философские диалоги: «Школа для девочек» (1655) и «Академия женщин» (1680). В первом беседуют две кузины – Фаншон и Сюзанна – об управлении мужчинами и способах получения телесных наслаждений. Фаншон девственна, Сюзанна имеет сексуальный опыт. О политике и религии девицы почти не говорят, однако все их рассуждения никоим образом не соответствуют канону абсолютистской морали. Главная идея такова, что никакие социальные ограничения не могут подавить желание получать удовольствие. Сразу же после выхода в свет властям удалось изъять почти все экземпляры книги, после чего началось судебное разбирательство с целью обнаружения подлинного автора. Подозревались в первую очередь двое: Мишель Мийо и Жан Ланж, заплатившие издателю за публикацию. Жан Ланж получил большой тюремный срок, а Мийо подвергся символической казни, его мумию повесили на площади. В «Академии женщин» бисексуальная мать, мальчики и всякого рода брутальные типы делятся своими сексуальными тайнами и сокровенными желаниями. Как и в первой книге, здесь нет прямых нападок на систему, но сочинение от этого не менее опасно.

То, о чем можно рассказать на тайной исповеди, нельзя рассказывать в книгах (оба текста стали популярны во время Реставрации в Англии). В период Фронды (1648–1653), когда парламентарии и высшее сословие выступили против монархии, во Франции появляются множество «мазаринад» – памфлетов и пьес, смеющихся над распутной королевой-матерью Анной Австрийской и ее фаворитом кардиналом Мазарини. В Англии были свои авторы, критиковавшие социальные стандарты. Лучший пример – Джон Клеланд и его роман «Фанни Хилл. Мемуары женщины для утех» (Memories ofa Woman of Pleasure, 1748–1749), написанный в Бомбее, где от первого лица ведется рассказ о невинной провинциалке, попавшей в дорогой бордель – с чиппендейловской мебелью[70], сочетавшей черты готики с недавно открытым англичанами «китайским» стилем, – и пережившей там много эротических приключений. Клеланд, по его собственному признанию, хотел написать роман о проституции и сексуальности, избежав пошлости (очень сложная задача сама по себе). Не исключено, что роман Клеланда – литературный ответ «Опере нищего» (The Beggar’s Opera, 1728) Джона Грея, в которой один из разбойников риторически вопрошает: «Разве мы более бесчестны, чем остальная часть человечества?» Разве распутница или проститутка более бесчестна, чем остальные женщины, занятые только думами о Христе, короле и муже? – основа протестантской морали. С позиции сегодняшнего дня, Клеланд несомненно заслуживает войти в пантеон самых смелых английских умов, вместе с Дэвидом Юмом и Джоном Беркли. Если последние бросили все силы на исследование индивидуального сознания, то Клеланд с не меньшей отвагой исследовал индивидуальную чувственность.

История Фанни – одновременно история языка, который учился выражать самые острые (и запретные) ощущения, доставляемые плотской любовью. Даже сегодня многие из нас не готовы свободно говорить об этом; мы не замечаем, как, описывая или думая о таких наслаждениях, пользуемся метафорами и сравнениями, и не только потому, что нам «не хватает» языка, а потому что боимся показаться непристойными. В Англии середины XVIII века «непристойной» была сама мысль о наслаждении, тем более женском. И хорошая протестантка Фанни, погружаясь в эту непристойность, открывает для себя скрытые аспекты галантного века. Протестантизм, в еще большей степени, чем католичество, развивает в своих адептах культуру стеснения и подозрения к изображению, направляя взгляд во внутрь. Греховны не только телесные удовольствия, но само тело, которое в идеале изымается из поля визуального.

Так, например, оральные ласки не описываются впрямую, но в целом ряде мест даются через метафоры, которые играют в романе роль нарративных штор – читателю предлагается самому их отодвинуть. Позже, впрочем, художник и карикатурист Томас Роулэндсон (1756–1827) отодвинет эти шторы своими многочисленными эротическими гравюрами, изображающими сцены минета и куннилингуса.

Идеология либертинов XVIII столетия очень многим обязана философии материализма, пришедшей после того, как Декарт различил в человеке два мира, связанных между собой очевидностью эго. Природа во всех ее формах и проявлениях не ошибается, а природной механике подчиняются все тела во всех своих состояниях. Сексуальное поведение людей также подчиняется ее законам, а раз так, то людям нечего стесняться.

Избыточность стеснения показал Маркиз де Сад во всех своих текстах. Фуко назвал его политическим памфлетистом, спровоцировав многих писать о Саде как о скрытом сопротивленце режиму. Ближе к истине, на мой взгляд, Лин Хант, которая прочитывает тексты Сада как доведенный ad absurdum реализм. Писатель действительно растрачивал ресурсы реалистического письма (к слову сказать, в этом конкретно Сад и Сорокин близки; последний ведь тоже поставил перед собой задачу лишить реализм способности писать). Однако, Сад интересен не столько свой стойкой политической позицией, что, безусловно, вызывает восхищение, сколько своим картезианством, впервые примененном в построении романа.

Большинство русских «непотребных» текстов отличаются от западных, по крайней мере, в одном: они не политичны. Они не направлены ни против режима, ни против религиозных институций. Героем таких стишков и рассказов, разуметься, может стать какое-нибудь государственное лицо или клир, но не потому, что автор эротического произведения критикует его действия (в России для этого находились иные способы; например, басня). Даже вполне авторская эротика, сочиненная А. Олсуфьевым, Д. Горчаковым, А. Дьяковым, Н. Гербелем или юнкером М. Лермонтовым не ставит, на мой взгляд, политических целей. Авторы создают контрэтикет, который оспаривает, пусть в рамках утопии, этикет официальный. Если в том же XIX столетии в России воспитанная барышня должна была демонстрировать застенчивость, на которую кавалер отвечал учтивостью, то контрэтикет изменял их ролевые отношения. Ей хотелось не только учтивости, но и телесной грубости, а ему ее похоти без границ. Утопичность таких отношений, предлагаемых контрэтикетом, в том, что они остаются в области воображения и не требуют реализации в реальности. Об этом знает и он, и она. И еще одна особенность русских эротических текстов (в первую очередь фольклорных) – они смешные. Часто, особенно в стихах, актантами выступают гениталии. Они ведут себя как люди, замещая собой людей, которые могли бы переживать конфликты мира, сказочного и всем известного.[71]

В романе Сорокина нет порнографии хотя бы потому, что там нет политики. Я берусь утверждать, что в «Голубом сале» нет ни одной эротической сцены, быть может, за исключением концовки, где, наподобие сказки о волшебном горшке, описывается растекание мозга Сталина. Парадокс всего романа в том, что мы видим не написанное в нем и не видим написанное. Стоит быть более внимательными: возьмем сцену, где Хрущев трахает Сталина. Мы воображаем себе бывшего генсека Никиту Хрущева, бывшего генсека Иосифа Сталина сомкнувшихся в педерастическом акте. Мы это воображаем, называя сцену порнографической.

Вспомним еще раз, что есть порнография. При всех различиях в определении этого феномена, при всем различии в отношении к нему, нельзя не признать, что любое порнографическое изображение (визуальное или словесное) есть изображение реального. Более того, цель любой порнографии лишить меня воображения в принципе. Когда, вычислив мой электронный адрес, какой-нибудь порносайт присылает мне картинку с изображением женского рта, измазанного спермой, то меня лишают возможности (и необходимости) воображать. Авторы картинки мне показывают то, что, с их точки зрения, я на самом деле хочу видеть и испробовать, пусть в виртуальном пространстве.

Мне присылается реальное, которое за меня вообразили и выдали мне в качестве моего воображаемого. Отобрав у меня воображение, меня столкнули с объектом непосредственно. Мне нечего воображать, а значит стесняться себя как воображающего, стесняться воображения и прислушиваться к нему как к своего рода индивидуальной цензуре. Таким образом я исключаюсь из истории, поскольку отсутствие стеснения присуще только человеку без истории (еще или уже). Непосредственное столкновение с порнообъектом лишает меня как субъекта моей историчности, как и принадлежности к истории коллектива.

Когда в конце 1980-х Френсис Фукуяма провозгласил конец истории, и это предложение было воспринято в тот момент со всей серьезностью, то лишь потому, что его слова были обращены к нашему порнографическому сознанию, для которого конец истории прежде всего связан с неспособностью вообразить эту историю в качестве объекта. И все же, «конец истории» не совсем точный термин. Правильнее, с моей точки зрения, было бы признать тот факт, что история больше не воображается; она сама по себе превратилась в некое подобие порнообъекта, с которым современный человек установил непосредственный контакт.

В романе же Сорокина, включая названную выше сцену, нет ни единого места, где писатель бы действовал наподобие производителей порнопродукции. Хрущев, трахающий Сталина, – это гротескный обман, отсутствие реальности как таковой. Из этого, скорее, напрашивается только один вывод: нам никогда не узнать истинных отношений между этими людьми, они оба, а быть может и вся эпоха в целом, останется нашим воображаемым навсегда.

О кино. Ответ Игорю Смирнову (продолжение)

Говоря о немом кино: очевидно, что его исток (и главную составляющую) нужно искать в балете. Не буду цитировать немые фильмы, которые Вы прекрасно знаете. Отмечу только, что почти вся их «жестика» – повтор дягилевских постановок, где партии Нежинского, Павловой и проч. разобраны по кускам.

В более общем плане, если забыть о зрителе, присутствие коего в немом кинематографе слабее, чем в звуковом, то немое семиотически тождественно архаическому социуму, где жест безоговорочно наделен функцией власти. Поэтому, скажем, Ленин кинохроник – это архаический вождь, Ленин в звуковом кино – капризный инфант («Ленин в Октябре»), нуждающийся в постоянной опеке. В звуковом фильме жест очень часто дублирует слово, то есть, по сути дела, снимается микрофильм в фильме. Не потому ли сталинские фильмы конца 1930-х, где жест полностью превращается в дублера, так скудны на любовные сцены, а те, что есть, за редким исключением, неестественны? Дело, как мне представляется, не только в пресловутом ханжестве, но и в самих картинах. Любовь – это жесты, а в 1930-х она превращается в звук, следующий шаг – порновидео. Порнография тем и примечательна, что она лишает жест его знакового содержания. В порнографии жест ничего не значит, поэтому у нее нет зрителя, есть только соучастник.

Этим, на мой взгляд, объясняется «онемечивание» фильмов 1960-х, о котором Вы пишете. Происходит возвращение к эротике, слово приглушается. Замечу вместе с Вами, что тот же эффект имеет место в японском кино, где эротическая жестика, читай – символика, вводится одновременно с освобождением кинематографа от театральной диктатуры. Ранние японские фильмы – это фактически электронная версия театра Но и полная зависимость от его принципов, как, например, мгновенная, кажущаяся неестественной, смена эмоционального состояния героев, чего, к слову, не знал европейский театр. Индийский, бенгальский (вероятно, и прочие) кинематографы также переносят театр в двумерное пространство, полностью сохраняя театральную эстетику.

Практически во всем кино 1960-х присутствует любовная история в самом широком смысле, следовательно – интим, отсюда – больше жестов и меньше слов. В этом плане «эротизм» шестидесятых не только предмет изображения, но и прием. Наугад: в «Девяти днях одного года» М. Ромма первая сцена – интим, мужская рука ласкает женскую. Производственная и любовная линии идут параллельно, практически евклидова геометрия. Кстати говоря, этот фильм – один, наверное, из лучших примеров режиссерской авторефлексии. Сцена поломки ядерного реактора в начале фильма, когда ученые ходят по институту, спрашивая друг друга о случившемся, практически воспроизводит сцену в Кремле, когда ЦК ждет приезда Ленина, затем проводит собрание уже с Лениным вместе. Эпизод в клинике, когда сестра просит лечь облученного Синцова, а тот, не слушаясь <sic!> и требуя карандаш, продолжает обсуждать с молодым коллегой научные вопросы, безошибочно отсылает к больному Ленину, который не слушает заботливых врачей.

Рискну утверждать, что существуют фильмы не для зрителя, или не для зрения, что, понятно, снижает их кинематографичность, заставляя задуматься, нужно ли идти в кино. Недавний пример – «Границы контроля» (2009) Джармуша, – где при помощи картинок медленно пишется некий «текст», смысл которого я должен угадать. Смотря такой фильм, я начинаю его «читать» или quasi-читать, возвращаясь в свое субъективное состояние, чего происходить не должно. Различие между читателем и зрителем состоит в том, что первый не видит то, что читает – функция литературного текста – ослепить, – последний видит то, что не видит, когда смотрит (грубо говоря, в реальности), что, к слову, и делает из нас субъектов. Он находится вне сферы видения по определению.

Более сложная проблема. Вы остаетесь с идеей кино как нарратива, мне же это кажется нерелевантным, и вот почему. Нарратив, по своей природе, обращен в будущее, ибо предполагает читателя или слушателя; при этом любой нарратив, будь это «Повести временных лет» или романы Ф. Дика, рассказывает о том, что было. Это «было», даже если оно еще не произошло исторически, имплицитно самому акту рассказывания (поэтому самая невероятная придумка sci-fi может произойти, поскольку она уже наличествует). В кино нет «было», как и времени в принципе, ибо нет нарратива, направленного в будущее. Зритель не «будущее», а часть самого фильма, часть, которая видит целое (о чем Вы пишете) или больше, чем она сама. Сама возможность такого видения делает время бессмысленным, точнее – дисфункциональным. Дисфункция времени – фундаментальная составляющая кино, поскольку время есть передача информации по частям в линейной последовательности. То, что мы, сидя в зале, воспринимаем как время, есть время фильма – сеанса, – а не время в фильме. Время восприятия киноленты мы ошибочно принимаем как киновремя. В определенном смысле, фильм построен как «потоки Риччи» (метрический инструмент дифференциальной геометрии), которым не столько измеряют римановы многообразия, сколько задают правила их построения в quasi-времени. В потоках Риччи вы – Господь, задающий правила движения мировой поверхности.

Строго говоря, кино – это метаискусство, метаживопись, своего рода гностицизм для масс. От начала и до конца в фильме мы узнаем – «узнаем» в обоих смыслах, видения и познания – весь мир целиком, всю историю, что уже само по себе есть религиозная фикция. Кино-гностицизм особенно дорог Голливуду. Идея happy end’а, противостоящая «Страшному Суду» с его неясным концом, предлагает, на мой взгляд, киногностическое решение христианской эсхатологии. По-другому, например, у М. Сена в «Женитьбе» (1960), где концовка фильма оставляет нас с несколькими возможными вариантами. Более того, знание того, что конец непременно счастливый (очередная дисфункция времени) не есть историческое знание и это не знание искусства, у которого нет знания, отличного от истории. В кино зритель знает то, что знает Господь, следовательно ни o какой истории речи не идет. Римэйк – который в Голливуде занимает чуть ли не половину всей продукции, – пример закадровой негации прошлого. Старых фильмов не существует; настоящее их пересматривает, переснимая. Впрочем, это именно касается не только Америки. Прошлое изобретается, но только как эстетический объект. В другом бенгальском фильме Т. Синха «Однажды была страна» (1977) врач изобретает лекарство, позволяющее пациентам видеть свое прошлое, которое оказывается не таким, каким его сохранила память.

Чтобы закончить с историей: Вы сравниваете «Гражданина Кей-на» с «Великим гражданином», что, разумеется, оправдано, но я бы еще предложил другое сравнение – с «Клятвой». Картины структурированы одинаково, показана история от и до. Разница лишь в том, что первая история трагическая, вторая – успешная. По сути же это две личных истории, вернее – истории двух персонажей, создавших quasi-истории; «quasi» – потому что у обеих мы видим конец, а значит заканчиваемся вместе с ними. У «Кейна» есть еще один морфизм – «Гиганты и игрушки» (1958) Масумуры.

Если бы зрители в кинотеатре умерли за мгновение перед тем, как включат свет, это было бы идеальной, с точки зрения кинематографа, концовкой, лучшим сценарием, который только можно придумать. Впрочем, и в этом случае не обошлось бы без сложностей, поскольку умершие в кинотеатре зрители не смогут посмотреть кино еще раз. С двумя названными фильмами спорит «Гражданин» (1952) Р. Гхатака. Блестящая «оттепельная» лента индийского кино, сопоставимая с «Летят журавли». Как и последний, «Гражданин» полон многоплановой символики. В отличие от «Клятвы» и «Кейна», здесь дается история одного – случайно взятого – человека без (или вне) истории.

Кино – это ведение войны с реальностью, электронный поход против последней, что, наконец, получило свое концептуальное оформление в трех «Матрицах», чем и вызван успех трилогии. В сущности, когда кино приобрело звук, само кино это изменило в меньшей степени, чем зрителя (на чем готов настаивать). Звук отобрал у человека еще одну его способность. Легко представить, что скоро фильмы приобретут запах, зрители смогут ощущать физические переживания персонажей (скажем, для простоты, оргазм при любовной сцене). Кино втянет человека в свою фикцию целиком, фиктивным станет самое восприятие фильма. Прагматика кино очевидна: в определенный (исторический ли?) момент зритель должен перестать воспринимать его как фикцию. Не забыться, будучи увлеченным интригой, эстетикой, визуальными эффектами и т. п., а именно перестать воспринимать его как предмет искусства.

Как я Вам уже говорил, я не считаю кино искусством. Или, в более мягкой форме: оно искусство еще на какой-то недолгий период. В этом плане компьютерные игры идут впереди кино. Последняя версия Hitman’a – одноименный фильм, значительно уступающий по сюжету, вышел год спустя, – графически, не говоря о всякого рода накрутках, сделана так, что вы рождаетесь «там», внешнего мира для вас не существует.

Кажется вполне естественным, что еще через пару-тройку десятилетий человек будет рождаться сначала в кино, а лишь затем появляться в родильном доме. В конце 1920-х гг., как раз при смене киноэпох, квантовая механика поставила под сомнение существование объективной реальности, точнее – существование реальности в качестве объективной данности, кино поставило под то же сомнение существование реальности субъективной (не было ли оно вообще продолжением квантовой революции в смысле радикальной смены онтологии?).

Сновидение толкований

Сон рассматривает мир в странном идеалистическом свете, часто прорисовывая рассматриваемые им вещи с глубоким пониманием их сущностной природы. Земные красоты, открывающиеся нашему взору, изображаются с небесным великолепием, а мы сами оказываемся в королевском сане. Ежедневные страхи оказываются ужасающих форм, а всякого рода шутки и забавы приобретают неописуемую остроту.

Зигмунд Фрейд

«В дискуссии принимали участие…» – так обычно заканчивалась какая-нибудь умная передача по телевизору или радио, посвященная проклятым и, благодаря этому проклятию, выжившим проблемам современности. Мы с этой фразы свое размышление начнем. В дискуссии, на которую нам предложена честь отреагировать, принимали участие два человека: философ Вадим Руднев и его филологический коллега – Алексей Плуцер-Сарно. Говорили о главном, о самом главном, – о литературе. Точнее – что она есть такое? чем она есть? и в чем? Никаких сомнений нет в том, что нужно обладать немалым мужеством и решительностью, силой характера и волей, если угодно, чтобы вот так просто собраться и заговорить об этом предмете. У Вадима и Алексея, несомненно, все это есть. Правильной, на мой взгляд, оказалась и форма дискуссии, указавшая (и в какой раз!) на преимущества непосредственного трансфера перед скрытым состязанием нарциствующих профи.

Но как бы то ни было, вопрос поставлен. Что будем считать, а что не будем – литературой? И что принять за точку отсчета (в этом, надо полагать, и состоит вся сложность): где – и как – отыскать ту точку, с которой можно отсчитывать степень «литературности» того или иного текста? Или же ее нет? то есть нет как таковой. Или она все-таки есть, но как серия, как серия точек (плавающих означающих, – сказал бы Ж. Лакан), или плавающих и означающих, или не то и не другое…? Так организуются метафоры (всегда через постороннее слово): текст – океан (море, залив, юнгианская водица); точка, где берет свое начало литература, – днище лодки, буйка, плота (последнее лучше, так как полностью касается воды).

Наложением одной поверхности на другую рождается эффект плавания, – одно держится на поверхности другого за счет суперпозиции (мат. термин, используемый французскими геометрами, означающий совмещение двух поверхностей). Сама же она не видна; суперпозиция делается невидимой благодаря рождаемым ею эффектам, – в данном случае это плавание, во время которого чудесным образом скрываются обе поверхности (воды и днища). Или вот другой пример. Когда мы надеваем очки, наши глаза касаются линз, но это касание не поверхностей, как в первом случае, а пространств, лежащих между ними (метафора касания сохраняется).

Поверхности могут соприкасаться и без всяких видимых эффектов: земля с воздухом, с ветром, с небом… И пожалуйста, горизонт, образующийся от соприкосновения земли и неба, чего, как мы знаем, никогда не происходит на самом деле. От этого псевдосоприкосновения, однако, образовалась стойкая метафора (кто подсчитает сколько раз она употреблялась в литературе? философии, истории, политике…? Э. Гуссерль, относившийся крайне критически к проникновению «литературностей» в «строгую науку», сделал горизонт одним из центральных понятий феноменологии). Так мы все не замечаем, или не хотим замечать, как оказываемся в соприкосновении с той же метафорической поверхностью языка, которую сами и производим (сказав так, я создал очередную метафору или вышел из нее? и не понять…). Ну а если стать «строго научными» до конца, по завету Гуссерля, и констатировать: акт мышления соприкасается с актом языка, или чуть иначе – поверхность акта мышления касается поверхности языка.

Метафора касания снова сохраняется, но при этом несколько проясняется способ ее производства (при том, что мы пока еще там, внутри/«внутри»). Она производится нашим неподдельным интересом к возникновению того или иного предмета, к его сущности, к точке отсчета (и проч.) Какова суть этого предмета? сущность этой вещи? где точка отсчета, с которой начинается… (все, что угодно) литература? Мы не замечаем, как метафора уже возникла, как некий акт мысли уже возник в метафоре; мы не замечаем того, как мысль исчезает в метафоре, исчезает почти бесследно. Не успев родиться, человек уже достаточно стар, чтобы умереть, – поучал своих слушателей немецкий средневековый мистик. Не успев коснуться языка, мысль уже оказывается исчезнувшей в метафоре (а мы обманутыми ее, этой мысли, присутствием).

Исчезновение мысли в метафоре есть прямое доказательство ее, метафоры, производства, нашего с ней соприкосновения (написав это, я уже «совершил» такое соприкосновение). Поставив вопрос о сущности вещи, о том, что она есть – что есть литература (озадачиваются наши спорщики)? – мы тотчас делаем ее недосягаемой.

Выставленной в вопросе потусторонним «что есть», сущности уже не суждено раскрыться перед нашим интеллектуальным оком, явиться нам когда-нибудь во всей своей полноте. Здесь бы мог выручить Гегель, предложивший версию копулы, вечно загораживающей свой объект; но эта «тирания языка» (выражение Соссюра) лишь алиби, которое мы сами себе изобретаем (и с его помощью изобретаем идею сущности).

Миф для Гегеля был первичным проявлением самосознания Абсолютного Духа, он еще не понимал себя, но… (изобретение, миф, первичность, – все это проясняется вместе с вопрошанием о сущем), но с его помощью Дух пытался заглянуть в самое себя и ответить себе, что он есть такое. Итак, «что есть», – миф, изобретающее себя бытие, сон, интерпретирующий собственное повествование, – оказывается потусторонним тому, что есть. Почему? Ясно почему: способ, которым «что есть» касается сущности предмета, таков, что им в этот предмет вносится отстраняющая эту сущность метафора (и для нас почти неуловимая). Она и портит весь праздник творения.

Сущность предмета откликается на наше к ней вопрошание не иначе как эффект касания этого «что есть» с предметом, эффект, спровоцированный суперпозицией вопроса по отношению к предмету (вещи, явлению, событию). Иными словами, сущность, о которой спрашивает фраза «что есть», отделяется от предмета метафорой своего собственного существования. Отделаться от нее сущности не удается, так как она сама (даже) не есть метафора; она – метафора «есть», эффект соприкосновения фразы со своим смыслом. Нельзя избавиться от того, чем ты (по сути) не есть, однако можно избавиться от своего отсутствия там (в том), где ты есть; вопрос о сущности демонстрирует наши перманентно возобновляющиеся попытки избавления от отсутствия в тех предметах, вещах и явлениях, которые мы рассматриваем в качестве существующих.

Вопрос о сущности литературы эффективен в том плане, что указывает на наше в ней отсутствие (вопрос-знак, как же это важно!). Эффект, вызываемый таким «что есть литература», противоположен смыслу, который там заявлен: с сущностью литературы можно справиться, ее можно понять, но при условии, если сама литература будет задана в границах проявленного к ней интереса. Мы видим начертанный на стене городского дома текст, – пример, с которым в своем диалоге работают наши друзья, – видим базовую лексику этого текста, легко догадываемся о его референте (он тот же, что и его автор). И само собой спрашивается: а литература ли это? А если нет, то что (же)? Как нам с этим обойтись? Что сообщает эта городская «граффити» всем, кто на нее смотрит и заботливо интересуется ее предназначением? Означает она отнюдь не то, что в ней написано. Настенная граффити в принципе не предназначена для ответа на вопрос типа «что есть…» И не исключено, что и сама литература к этому не слишком приспособлена. Не следует забывать, что только силой воображения и несгибаемой волей своих неистовых поклонников, – да еще и метафорическим касанием сущности литературы, – литература является нам исключительно в формах ответа на бесконечное «есть…?».

Фактом своего наличия на стене граффити и есть этот самый вопрос, в котором «есть» всегда неизменно присутствует и руководит всем ходом исследования. В граффити «что есть…» метафорически убивается, но эта смерть временна; «что есть…» возвращается к жизни всякий раз, когда идущий мимо читатель такого текста (Руднев, Плуцер-Сарно, они вместе, etc.) задается вопросом о его бытийных основах. Такой текст прежде всего рассчитан на подобное любопытство. У него нет другого предназначения, кроме того, чтобы переадресовать вопрос о своей сущности тому, кто ее искренне пытается в нем отыскать. Друзья попадаются в расставленный автором капкан, точнее не автором, а современным городским риши, передающим вверенный ему священный текст тем способом, который ему кажется наиболее безопасным (для текста, подчеркнем).

Живо интересуясь статусом настенной надписи, мы не замечаем, как расшифровываем заданную этой надписью метафору: «что я есть такое?», «что я означаю?», и т. п. Наше касание сущности граффити дает эффект ее смысла, – и здесь мы в капкане во второй раз. У граффити нет смысла, и нет той сущности, которую мы хотим в ней отыскать; точно так же она ничего не сообщает, хотя и создает впечатление насыщенного информацией текста. Но мы не перестанем заблуждаться, как это делают наши собеседники, и никуда не продвинемся, если и в дальнейшем, не без нарциссического кокетства, будем разделять подбрасываемую настенными надписями иллюзию. Трудно, – жалуется Плуцер-Сарно своему собеседнику, – правильно классифицировать текст, повествующий о неких телесных драмах, которые произошли (или не происходили) с некими участниками этих драм.

Как понять, хорош текст или плох, талантлив или бездарен, литературный он или антилитературный, где, к примеру, слова «хуй» или «жопа» лексически доминируют над всеми остальными? Для решения этой нелегкой задачи все средства хороши: филологическая экспертиза, контекстный анализ, синтаксис, стиль, и всякое такое, чем обычно промышляет филология. И в конце концов, граффити оказывается сложнее, чем сам вопрос о литературе. Или пуще того: последний не решается без первой. Граффити не отпускает; зачаровывает и не дает успокоиться, ее нераскрытая сущность делает немыслимым простое чтение литературы на бумаге. Фигуры, оставленные анонимными ришами, невольно сравниваются с фигурами других поэтов (или прозаиков), успевших оставить свой след с помощью типографской краски.

Из чего состоит граффити? иными словами: чем сильна ее иллюзия? Или как мы отыскиваем ее сущность? Чтобы оценить степень литературности этого письменного феномена, эту литературность нужно выявить, вынести из текста или ее туда внести. (Так мы и поймем что есть литература). Оставив детали в стороне, скажем: текст, начертанный на стенах домов и дверях общественных уборных, освобождает своего читателя от отсутствия того, что в нем написано. Чтение такого текста, а тем более поиск ему места среди литературных жанров является, пожалуй, таким же напрасным занятием, как записывание балетной партии при помощи фонетических значков. Под чтением я имею здесь в виду поиск аутентичного содержания, смысла, который мы привыкли извлекать из любого текста. Нам могут возразить, указав на опыты французских писателей 1970-х гг. (Ф. Соллерса, П. Гийота, например), где текст изгонял смысл и как бы воспринимался сам по себе. Лучшее, что в таком случае можно посоветовать – это очень внимательно прочитать эти романы, на это не рассчитанные. Да, так граффити… Они задают вопрос о себе, а мы, их читающие, повторяем вопрос вслух и пытаемся его решить. И ничего не получается… Как во сне. И очередная загадка: почему во сне любой вопрос, любая проблема, действие или попытка что-то завершить терпят неудачу? Все усилия тщетны, самые простые желания не выполняются? Фрейд: бессознательное, кодирующее реальность в терминах невозможного, чтобы рассказать нам – всего лишь – чего же мы хотим на самом деле, что мы есть такое (в реальности).

Сон – граффити бессознательного, (не исключено) но с чем мы остаемся в этом случае? Впрочем, и это не последний вопрос. Можно поинтересоваться: не является ли сон литературой? И если да, то к какому жанру или литературному регистру мы его отнесем? (Чем это хуже вопроса о литературных достоинствах граффити?) О чем повествует сон? Об одном и том же, всегда – о невозможности. Каждую ночь, на протяжении всей жизни, по многу часов кряду, мы читаем (или пишем) рассказ о невозможности, о том, чего нам никогда не суждено достигнуть. Каждую ночь нам говорится: все попытки это сделать окончатся полным провалом, желание невыполнимо… трудитесь, пока не пришло время умереть.

Сизиф не может устать, ему никогда не надоест втаскивать на гору свой камень. Сизиф и по сей день остается самым веселым героем, придуманным архаическим сознанием; он смеется даже тогда, когда не может этого сделать; он смеется, когда все плачут, страдают, умирают, или хуже того – надеются. Альбер Камю ошибался, сочинив в своем эссе героя, разматывающего свой рок. У Сизифа нет рока, нет у него и надежды, и славы у него тоже нет, у него есть невыполнимость желания, спасающее его отсутствие в реальности. Нет, он не устанет; у него и времени хватит, и сил, и терпения; ему не нужна надежда, он смеется над теми, кто надеется. И вот результат: «бедные философствующие зазнайки, несчастные педагоги, остроухие забияки с уродливыми женами и льстивыми любовниками», – мог бы подумать Сизиф, – «бедный Сократ, отравленное пугало, изобретатель собственной смерти… сам во всем виноват…» Он, речистый честолюбец, хотел запугать моралью тех, кто ее придумал! Глупец, загнавший в свой желудок яд, так и не понял главного: его отравили не из-за боязни, не из-за зависти или мести, а из-за того, что он был невесел со своими согражданами, невнятно шутил, а следовательно, позволил себе усомниться в невыполнимости желаний. А все, кто невесел – должны быть отравлены! – такова воля Зевса, так хотят греческие философы (постсократики), говоря терминологично.

Мораль: вопрошать о бытии можно только улыбаясь в его сторону. К слову, в этом ошибка и наших дискутантов. В споре о сущности литературы они не показали себя достаточно веселыми, чем и заслужили злые нападки со стороны коллег. Но в нынешней Москве за невеселость не травят, вернее, за нее не отравляют; психоаналитик и филолог остаются жить (и пусть они будут счастливы) под чутким присмотром своих критиков.

Превратившись в предмет обсуждения, литература в который раз доказала свое бессмертие, свою невозможность умереть, поражающую всех, кто ну хоть однажды пытался помыслить ее возможный конец. Отчего так получается – не знает, видимо, никто. И почему нельзя убить литературу и автора так, чтобы больше не возвращаться к этой проблеме? Единственное «хмммм…» на это, пожимание плечами. И как так, что, констатируя их смерть, мы (вместе с ними) вновь лихо продляем им жизнь, оставаясь до конца биологичными? Говорим: «умри», продолжая писать, – отменяем смертный приговор. Никакой логики! И смерть не приходит, и желание писать не пропадает, и наша вечная любовь к невыполнимости торжествует. Опять, как во сне. И мы продолжаем…

Конечно, и Сизиф, и Сократ, и все эти закавыченные фразы суть метафоры наших продолжающихся ошибок. И даже не метафоры в строгом смысле слова, а тот материал, от которого мы хотим избавиться. А избавление совершается только в одну сторону: от отсутствия к бытию. И ничего так не избавляет от отсутствия, как фраза «что есть…», неведомым образом сохраняющая логику ошибки, на которой она строится. «Что есть…» никогда и никуда не отсылает, она служит избавлению от отсутствия, которое иногда можно заметить в любом бытии; и в конечном счете мы оказываемся вовлеченными в исследование того, в чем такое отсутствие нам удается отыскать (чтобы затем от него избавиться).

Преследуя настенные надписи своих современников, литературные эксперты пытаются понять не принадлежность граффити к словесности, а собственную к ним принадлежность. Устроить граффити филологическую экспертизу, а то и психоаналитическую разборку, что является актом их «осмысления», отнюдь не означает заинтересованности в бытии этих письмен. За этим, скорее, видны попытки отыскивания себя в граффити, своего отсутствия на этих исписанных стенах и туалетных дверях, схватывающих внимание читателей волшебной независимостью своего положения.

Им безразлично, глубоко безразлично, куда и когда, и кто именно подарит им смысл их существования. Но что конкретно мы ищем, прочитывая эти надписи с аккуратностью, свойственной набожным чтецам священных книг? Неужели наивное ожидание ответа на «что есть…»? (или такая любовь фольклору?) «Non!», – как сказала бы Анжелика, окажись она в гневе. И была бы права. Интерес к граффити связан с идеей избавиться от вечного «что есть…», преследующего наше сознание бесконечным количеством метафор. Переадресуя «что есть…» нам, настенные письмена избавляются от этого неблагополучного груза, а мы, растревоженные шансом проделать новую полевую работу, смело беремся за анализ загадочной реальности. И сделав это, попадаем в безусловную зависимость от текста (ведь сказал философ «ничего, мол, кроме текста у вас нет»). «И не будет», – говорят туалетные писатели, как бы продолжая эту мысль.

Сожалеть, верно, следует о том, что нет никакой возможности организовать международный симпозиум с участием сочинителей поэзии и прозы на стенах и дверях общественно полезных заведений. Представить на секунду, сколько томов могло бы выйти из печати после такого рода конференции. Была бы написана подлинная Книга жизни, о которой мечтали многие (от Декарта до Ясперса и Малларме). Но этому не бывать. И не только из-за исключительной трудоемкости такого предприятия. Его принципиальная нерешаемость состоит в том, что вся эта текстуальная масса не подлежит авторизации, она не может быть приватизирована ни одним авторским именем, ни множеством имен; у этих текстов нет и никогда не будет ни автора, ни авторов. У них могут быть только читатели, которые не становятся их авторами. Чем это объясняется? Уж точно не качеством письма или скверной грамматикой фраз. А все тем же, на самом то деле. Непринадлежностью этих текстов к бытию. Их (нашим в них) нереагированием на вопрос «что есть…», верифицирующим онтологию всех прочитываемых текстов. И больше всего раздражает бессознательное авторское величие, которым мы все наделены, независимое существование этих текстов, их невозможность быть непрочитанными.

Рассуждая о граффити, задумаемся еще над одним любопытным фактом: почему практически всегда для них выбираются такие плоскости, как стены домов, двери общественных сортиров, лифтов, парадных, или перила, сиденья в вагонах метро, автобусах и т. п. И потом: почему среди жанров граффити в абсолютном большинстве оказывается либо порнография, либо политическая информация с противоположным официальному курсу содержанием? Один ли легкий доступ к указанным плоскостям объясняет выбор? Вряд ли. Рискнем предложить другое решение (по порядку).

Все перечисленные выше плоскости являются в сознании людей метафорической репрезентацией невыполнимости желания, бесконечной отсрочки его выполнения (как во сне). Эти плоскости – метафоры власти; они создают саму власть, делают ее осознанной в той мере, в которой она отвергается граффити-бессознательным.

Дверь, стена – вертикали узкого и неудобного помещения: общественный туалет, телефонная будка, кабинка для автоматической фотографии, лифт. Человек оказывается там один и на короткое время; в этих местах ему нечего делать, кроме непосредственного выполнения тех целей, ради которых они изобретены. В общественный туалет человек заходит по нужде, в таком месте он не ищет никаких особых соблазнов; отзвонив, телефонную будку сразу покидают; в лифте, за исключением детей, соскучившихся по лунопарку, никто не задерживается (всегда есть опасность в нем застрять). И тут важен факт транзитности этих мест, невозможности в них задержаться. Этим, замечу, надписи в таких местах радикально отличаются от всех тех книжно-журнальных форм литературы, к которым мы привыкли и в которых мы литературу мыслим.

К книге, журналу, письму (пусть личному) мы возвращаемся, зная как и куда можно вернуться. К граффити, начертанному на двери вокзального туалета, никто и никогда не возвращается (не берем в расчет всякого рода случайности). Чем это важно? Тем, что текст, к которому нельзя вернуться, теряет качества текста; к нему неприменим вопрос «что есть…», поскольку само наличие такого «текста» этот вопрос эксплицирует во вне, где он решается в текстах (диссертациях, диалогах, интервью, студенческих опусах, коллективных трудах), бесконечных по своей природе.

Невозвращение к этим плавающим по вертикальным плоскостям надписям, их вечное шатание по поверхностям, превращается силой нашего же сознания в метафору невозможности, доминирующую над нами в своей несокрушаемой форме «что есть…». Вопрошая, то есть сочиняя текст о не-тексте, мы каждый раз оправдываемся: «– к какому типу литературы нам бы это дело отнести?»; или – «эти текстики, с матерщиной и часто монструозной грамматикой, тоже ведь заслуживают профессиональной экспертизы». Забываем мы, однако, одну деталь: как только настенная проза или сортирные стихи оказываются внутри записной книжки Плуцер-Сарно, а потом попадают под размысляющий взгляд его коллеги, то ни о каких граффити речи больше не идет. Другими словами, как только граффити лишается метафоры невозможности, приобретаемой ею на «своем месте», она в то же мгновение превращается в обыкновенный текст, с которым у нас давно установлены прочные связи. В этом смысле, все граффити похожи на сон: то, что рассказывается во время сна, совсем не то же самое, когда этот рассказ записывается на бумаге или пересказывается психоаналитику. Сон, как и граффити, сам создает условия для своего восприятия; повествование сна прочитывается только в нем самом (им самим), все остальное – интерпретация, создание вокруг него вторичных и n-тичных текстов.

Смысл сна связан с реальностью тем же способом, что и текст граффити с граффити: найденный смысл остается смыслом реальности (а не сна), текст – текстом граффити, а не (самим) граффити. Оба до нас доходят универсальным путем метафоры. Смысл сна («что есть мой сон?») делает сон невозможным; тут срабатывает киркегоровское «либо – либо», когда мы должны выбирать. Либо сон, либо его смысл; соответственно, либо граффити, либо ее текст. Если вкратце: смысл сна есть метафора этого сна, способ его передачи в реальность, о которой он уже «высказался».

Заставляя сон высказаться о реальности еще раз – открыть свой смысл – мы его имитируем, пытаемся пережить первичный эффект сновидения, получить нам нужную информацию. Мы обращаемся со сном как с пойманным разведчиком, пытаемся его расколоть, выпытать все, что он знает о нас самих. Но если с разведчиком это иногда удается, то со сном эта практика неправильна. Раскалывая его, мы получаем от него не информацию о нас, а информируем его о себе. Сон ничего не знает того, чего мы сами о себе не знаем; ловушка, в которую мы попадаем с этим разведчиком, та же, что и с граффити у исследователей уличных жанров. Ища в нем смысл, мы наделяем сон теми возможностями, которыми он не обладает: сообщить о реальности то, что, как нам кажется, он не договорил в первый раз.

Перейдем ко второй части проблемы. Почему граффити порнографично и/или политично с обратным знаком? Нам скажут: протест, инстинктивное отторжение режима, молодежный бунт в тихих и безобидных формах, проч. в таком духе. Не следует торопиться с такими выводами. На Западе и в США, да как уже и в России, порнография и свобода политической риторики, а то и обе в одном целом, ограничены, разве что, бездарностью своих производителей, – никаких других ограничений у них нет. И могут ли граффити поведать нечто такое, чего бы мы уже не почерпнули из журналов с глянцевой обложкой и колонок утренних газет? Хуже, граффити кажутся просто избыточными по отношению ко всем этим журналам и газетам. Так что же? Наш ответ: механизм производства всех этих «протестов» идентичен механизму сна (мы снова их сопоставляем): нам рассказывается о том, что нам хорошо известно, с чем мы живем, чем загружена ежедневная реальность.

Зачем? Затем, что рассказывание (вторичное, а потом и бесконечное) того, что уже известно, создает необходимую для нас иллюзию поражения невозможности, которая является единственным содержанием этого рассказывания. Сон и граффити (пока мы там), рассказывая о невозможности, отменяют ее своим на нас воздействием, фактом своего наличия, касанием с нами. Но отмененное возвращается к нам всегда, когда мы начинаем выяснять, куда оно пропало. Вот почему, просыпаясь или усаживаясь в кресло перед психоаналитиком, мы задаемся вечным «что есть…?» Этим вопросом, как при помощи волшебных слов, мы возвращаем себе невозможность, снова делая ее победителем. Поэтому и сам вопрос «что есть…» не связан, как бы нам того ни хотелось, с предметом вопрошания. «Что есть…?» направляет нас именно к невозможности, которая (вроде бы) утрачивается, когда мы о ней узнаем. «Что есть…?» – это вопрос о возвращении к тому, что мы утратили, когда об этом узнали.

«… как вернуться к отсутствию осмысленного бытия?», – спрашивают нас увиденные во сне граффити.

Инцест, игра, прорыв

Размышления о книге Габриэля Мокеда «Избранные вариации»

Наиболее продуктивная техника современных критических толкований состоит в том, чтобы обнаружить в произведении нечто, ускользнувшее от внимания автора. Как мало, оказывается, он знает самого себя!

Р. Моррис

Сартр любил задавать вопрос: «что есть такое литература?», он никогда не пытался отделаться от соблазнительной риторики самого вопросительного предложения, и поэтому в его ответах всегда оставалась недосказанность, которая часто побуждает читателя сползти взглядом к концу текста. Сартр всегда оставался в выигрыше. Попробуем же расширить его вопрос, включив в него дополнительную лексику, и скажем так: «что такое литературная ткань, литературная лента?» или, что вообще есть текстовой континуум, длящий себя так, как длит себя жизнь с помощью акта сексуального насилия? В подобном вопросе из поля нашего зрения чуть было не выпала одна мельчайшая деталь, которая, как правило, всегда теряется в открытости смысла самого вопроса. Очевидность происходящего всегда ослабляет поле притяжения того, что происходит. Дело в том, что в этом вопросе зависает глагол «быть», намекающий на то обстоятельство, что литература, как и сам текст, прежде чем они должны чем-то быть, уже что-то есть. В таком намеке скрыто свое обаяние, обаяние неподдельного господства вспомогательной функции.

Это господство осуществляется так же, как осуществляется господство первичного инстинкта над телом, его не видно, когда тело находится во всеобщем режиме поглощения, перемещения, дыхания и коммуникации, но инстинкт тут же дает о себе знать, когда тело, спрятанное за очевидностью предназначения, выпрямляется и смещается к месту своей идентификации, к тому языку, который стремится отстранить тело в сторону всеобщих значений, туда, где тело, как и сам текст и все, что с ним связано, монтируется в бесконечное полотно типографской машины, не ведающее своего начала и неспособное закончиться, а только продолжаться, продолжаться даже там, где уже наметились протертые места от постоянного использования. В этом, пожалуй, настоящая активность психической константы: тексты сращиваются в единый текст, литеры превращаются в литературу, звуки вырастают в неименную субстанцию голоса, желания бесконечно повторяются, превращаясь в книгу условных рефлексов. Психический акт напоминает архитектурную конструкцию, искривленную как внешне, так и внутренне настолько, что названия отдаленных частей произносятся не громче, чем произносят имя властителя в маргинальных зонах большого города.

Текст как территория, где все обнаруживается, но ничего нет, как территория бесконечной трансмутации психических актов, которые принимают форму то складок, то пружин, то протертостей, куда можно провалиться, но откуда нельзя выпасть, все время пытается означать место своего присутствия, место, где некогда произошла мутация безраздельного господства функции связки, которая раскалывает субстанцию смысла пополам и, сама, оставаясь неидентифицируемой открытостью фантазма, навсегда блокирует всякую возможность сращивания частей. Такое место мутации захватывает именно своей открытостью, своей абсолютной невозможностью заполненности, накопления, остановки, своей органической неприязнью к пропорциям и большим формам.

И вообще, господство связки лишь тогда становится самое собой, когда не пропадает вкус к пространственным процедурам, к затерянным местам, к степному воплю, что, однажды вырвавшись из глотки варвара, застревает в извилинах уха, так и не достигнув мозга. В конечном счете, все это есть само текстуальное полотно, и то, чем оно не является, все равно принадлежит ему, относится к нему как к своему настоящему, стоящему в присутствии того, что называется и означивается как конвенциональное место психотерритории, фигуризации психического действия и самого сознания, вмещенного в тело увиденного действия или прочитанного сюжета. Глаз и ухо всегда остаются теми архитектурными компонентами, которые выдают абсолютную власть бесконечной вместимости.

Что же до субъекта, то о нем можно сказать только, что он существует и, следовательно, что он «есть» и «не есть», и когда он «не есть», он, может быть, существует в большей степени, чем когда он «есть». Здесь следует не оступиться, так как именно в такой игре завуалирована интрига психических мутаций, протекающих, как может показаться, в рамках принятых законов. В этой игре рискнем сделать ставку на глаз.

Настоящее пространство существования не знает глагола «быть», так как функция «быть» не в том, чтобы приписать вещи определенное место в существовании, а в том, чтобы это место освободить, и в таком освобождении места внутри пространства существования, «быть» функционирует подобно денежному знаку, и, подобно последнему, демонстрирует свою предопределенность к бесконечной растрате, к растрате, которая бы заполнила все и вся, растрата, которая бы покрывала каждую точку территории, но при этом оставалась бы тем, что всегда представляет. Эта совершенная предоставленность является сутью психотекстуальной археометрии, и заодно, сутью функции связки, последняя, повторим, имеет место везде и всегда, но не в смысле загромождения, а в том, что она представляет себя как место, не знающее предела, как нечто, что намеренно лишает себя «быть» с тем, чтобы всегда существовать.

Примечательный ход: лишить себя присутствия таким образом, чтобы затем стать бесконечной телесностью самого пространства и реализоваться в привычных конструкциях языка, где присутствие, идентифицируясь с собственным смыслом, теряет свое глобальное значение. Итак, задача археометрии текста – привести в равновесие предмет и смысл так, чтобы предмет потерял свое значение как некоторое место в пространстве, и позволил бы самому психическому акту войти в тотальность игры с тем, чего уже нет и, одновременно, с тем, чего никогда не бывает, но чье чудо отсутствия уже безраздельно господствует над играющим сознанием в рамках тех тоталитарных законов, которые установлены голосом пространственной истерии. Глаз проиграл. За вспомогательной функцией связки он не разглядел всеобщего правила повиновения.

Так открывается парадоксальная экономия связки: бесконечное заполнение во имя абсолютной вместимости и открытости, бесконечное расточительство во имя тотального господства. Эта экономия сцепляет наши психические структуры, замещая одни смыслы другими, расходуя энергию глаза на слежку за перемещением предметов и тел, за внешними изменениями текстуальных режимов, среды присутствия, и, тем самым, увлекает сознание на археологические уровни постоянной самоидентификации. Но именно на этих игровых, археологических уровнях всеобщей экономии сознание идентифицируется уже не со случайной структурой смысла, или, точнее, с продуцирующей системой смыслов, а с самим режимом игры. И в этом случае, конвенциональный психический акт, то есть распределение значений в открытом пространстве существования, трансформируется в дискурс безумия, сознание теряет возможность идентифицировать предмет и тело со смыслом таким образом, чтобы дать возможность смыслу оставаться как место присутствия, и тогда старая парадигма экономии господства приходит в негодность.

Поэтому в дискурсе безумия происходит незапланированное расширение археометрических зон психотерритории, это расширение происходит за счет того, что сознание, заместившее собой саму структуру игры, становится на путь тотальной экономичной растраты, отсутствие значения, или знак без возврата, который раньше был прерогативой глагола-связки, теперь стал неотъемлемой частью самого сознания, глобальным принципом его работы. Безумие увеличивает текст изнутри, его бесконечность более не выставляется наружу как открытость и незаполненность, идентификация тел со смыслами заменяется на интериоризацию бесконечных пространств; безумие растрачивает текст уже не как деньги, а как сперму, как то, что имеет определенные границы и связано с необходимостью поставки, но отнюдь не как нечто, что самим фактом своего присутствия предопределяет место другому. Вот почему функция безумия прямо противоположна функции глагола-связки, ее экономия работает в обратном направлении.

Скажем проще: безумие, в отличие от глагола-связки, не заполняет пространство существования и открытости так, чтобы предоставить место определенному значению, а стремится сделать такое значение полностью нетранспортабельным, и свою заполненность – непредставимой. Безумие, замещающее собой глагол-связку, совершает акт дискурсии над территорией отсутствия – функция отсутствия сравнивается с определенным телесным актом, который разрушает саму природу отсутствия и лишает ее абсолютной неуязвимости открытого. Экономия безумия избыточна по отношению к экономии функции связки, в этом кроется их полная несовместимость.

Подытожим сказанное: сумасшествие – зафиксированный сдвиг в геологической структуре сознания – это всего лишь складка на полотне, опечатка в тексте, знак, не имеющий референта, знак без возврата. Благодаря этому безумие не считается с формальной экономией глагола-связки, оно всегда прорывается к плазматическому уровню самого существования и, с точки зрения конвенциональной системы знаков, оно экономически невыгодно.

Субъект безумия сливается со своим местом, здесь происходит типологическая реформа. Если в обычной знаковой системе место означает субъект, делает его таковым самим фактом принадлежности себе, то в дискурсе безумия все наоборот.

Субъект означает место, которое в силу этого означения и является субъективным, т. е. семиотическая процедура как бы меняет направление движения на обратное. Так или иначе, но субъект безумия неэкономичен в рамках системы господствующих знаков, и посему сама система вовсе не прочь его уничтожить. И в тот момент, когда господствующая система с полным правом защищает свои экономические интересы, она навеки пропадает в незримой бесконечности прошедшего, как пропадает время, захваченное ходом часовой стрелки.

Вопрос, который Габриэль Мокед ставит в своих «Вариациях»[72], сводится к следующему: возможна ли литература без связки? или, как вывести литературу в пространство чистого акта, освободив ее тем самым от господства инцестуозного письма. Под «инцестуозным письмом» я понимаю такое письмо – литературное или философское – которое неминуемо редуцируется в текст, растворяется во всеобщей текстуальной среде, уничтожающей автономность любого акта письма и превращающей его в элемент анонимной игры бесконечного числа текстов. Дело в том, что именно это письмо характеризует вообще всю метафизическую преемственность письма, разворачивающую господство своего унитарного присутствия.

Напомним, что именно инцестуозное письмо, или то, что принято называть «метафизичностью Запада» (с моей точки зрения, значение этого термина уже основательно стерлось и носит порой чисто символический характер), породило в эпоху постмодернизма такую дискурсивную практику как деконструкция, работа которой начинается именно с признания того факта, что не существует ничего, кроме всеобщей текстуальной игры, игры, которая, в первую очередь, устраняет субстанцию автономного акта письма и выводит любой литературный или философский акт на поле всеобщего означающего. Деконструировать можно начинать только тогда, когда осуществлено тотальное господство связки или связочной игры.

Перефразируя Жака Деррида, можно сказать: нет ничего кроме связки – литература, философия, идеология и риторика пересекаются в едином связочном пространстве тотального текста. Но, избегая террора фиксации означивающих границ, практикуя деконструктивную дискурсию, они неизбежно устанавливают господство анонимных текстуальных структур, утрируя, в известной степени, инцестуозный характер Западного мышления. Эта ситуация знакома Мокеду.

При всем его большом интересе к деконструкции и к литературной теории в целом, он, насколько мне представляется, не стремится следовать такой практике, его литература, как она существует в «Вариациях», это попытка нахождения границ тотального текста и прорыв в иную сферу, в сферу экзистенциального акта, или акта письма, не оставляющего после себя никакого осадка, акта – нередуцируемого к тексту.

Но как конкретно можно испытать подобный экзистенциальный акт письма, сравнимый, может быть, только с переживанием оргазма или ужаса, после которого ничего не остается, кроме смутного представления о некоем невозвратимом или пропавшем событии? Как преодолеть пространство текста и войти в пространство письменной экзистенции, в котором тело писателя станет неразличимо с практикой письма? Мокедовские «Вариации», как я их вижу, являются подобным опытом, приглашающим читателя поучаствовать в смелом эксперименте, в эксперименте, который вряд ли удастся повторить или, тем более, имитировать как его автору, так и кому-либо со стороны. В строгом смысле слова, текст «Вариаций» нельзя даже прочитать или пересказать, его нужно пережить телом и экзистировать (точнее: ин-зистировать) в свое собственное сознание, чтобы, отказавшись от всех внешних означающих, от инцестуозного давления текстуальной среды, само сознание превратилось в некую вариативную фигуру, свободную от господства связки.

Текст Мокеда предполагает известную мутацию ментального аппарата, но отнюдь не его деконструкцию. Слово «мутация» не должно пугать. Ведь речь идет об опыте, об эксперименте, а не о генной процедуре, и если кто-то пожелает, то всегда сможет вернуться или просто отказаться от насилия над своей невинностью. Но кто проследует до конца, до условного конца, конечно, вряд ли будет жалеть. Здесь важно то, что пред(по)лагаемый эксперимент не несет насильственного характера, это опыт удовольствия, где никто никого никуда не ведет и не заставляет идти. Читатель движется сам, он ни с чем не связан, я подчеркиваю – «не связан», он абсолютно сам по себе, гораздо больше, чем киплинговская кошка или как язык в соллеровской «Драме» (1965).

В тексте Мокеда читатель идентифицируется со своим собственным телом, со своим удовольствием, выведенным из-под контроля метафизической системы языка и знаков. Это существенная черта его прозы. Поскольку такое выведение из системы сравнимо, быть может, с интимными эротическими фантазиями, трудно поддающимися контролю со стороны общественной этики и воспитанного благоразумия. Трудно найти человека, который бы не впадал в «грех» безудержного фантазирования, и если да, то вряд ли может не вспомнить пережитый прорыв к чистому удовольствию от свободы и страха, и того чувства сладковатого преступления, за которым никогда не следует наказание или общественная обструкция.

Не побоюсь сказать, что чтение «Вариаций» толкает к экспериментальному безумию и, насколько это словосочетание покажется странным, к полному и строго автономному переживанию такого безумия, к наркотическому удовольствию от него, к оргазмическому ужасу перед невозможностью наказания. Здесь, в какой-то мере, Мокед скорее следует интеллектуальным установкам Жиля Делеза, который, совместно с радикальным психоаналитиком Феликсом Гваттари, разрабатывал метод вхождения в пространство безумия, переживание альтернативной разуму ситуации и, в конечном счете, как писал Фуко в предисловии к их книге, к изгнанию внутреннего фашизма, который находится в сознании каждого и осуществляет радикальный контроль над поведением рассудка. Именно такой фашизм, с точки зрения авторов, устанавливает знаковые границы нашего восприятия действительности так, что само это восприятие не является непосредственным общением с миром, а строго регулируется семантическим каноном среды.

Как удается автору «Вариаций» приблизиться, если не осуществить в полной мере, к радикальному прорыву из пространства текста в сферу чистых актов, к территории деинцестуализированного письма? В отличие от Сартра, Мокед не проясняет статус литературы, не вводит в ее практику сартровскую социальную активность, его способ отличен от способа французского экзистенциалиста, хотя мокедовская философская деятельность проходит далеко не без влияния Сартра.

В своих «Вариациях» Мокед изменяет сам характер письма, разрушая его основные метафизические установки. Например, автор заменяет семантическую систему, в которой так или иначе привык оставаться читатель, на систему телесных и чувственных переживаний. Аллюзии и события, имеющие место в тексте, вытесняются растянутыми метафорами и различного рода деталями, создающими фантазм реального действия, в то время когда никаких реальных (в литературном смысле) событий там не происходит. Текст превращается в некую запись или регистрацию феноменально переживаемых и воображаемых действий, тех действий, которые также никем не совершаются и никому не предназначены.

Текст трансформируется в открытое писание, в диффузную среду актов телесности. Скажем так: акт письма сливается с самим актом письма. Он существует не для того, чтобы указать и/или оставлять след, акт письма существует для того, чтобы существовать. Существование письма дает возможность присутствовать самому акту письма.

Если вы захотите сказать, о чем написаны «Вариации», вы попадете впросак, так как сказать, о чем эти тексты, означает уничтожить ценность самого эксперимента и завуалировать интенцию автора. Они не о чем – они как! В этом, мне думается, есть суть мокедовского опыта. Дать своему читателю и сообщнику пережить то, что способен пережить сам автор, но, в то же самое время, предостеречь читателя от возможности рассказать об этом, перенести свои переживания в иную сферу, или украсть эти переживания из сферы самого письма. Автор «Вариаций» как будто говорит: никакая трансплантация мистического и органического опыта письма невозможна, в противном случае она приведет к истерическому нивелированию пережитого. Из письма нельзя вырваться, не потеряв экзистенциальное обладание этим опытом, и в этом коренное отличие акта письма от статистического присутствия в тексте, чей модус есть само это бесконечное присутствие. Поэтому привычная метафизическая связка, инцестуозная игра текстуальных парадигм, мутируется в «Вариациях» в метафору резерва, выход из которого возможен только в пространство непредсказуемых акций, в сферу само(псевдо)стоятельных процедур, в идентификацию феноменов переживания с телесной протяженностью. Посмотрим как об этом-это пишет-переживает сам автор: «по сути дела его ни разу не бросали в его характерном одеянии в решающий бой, по сути дела его и его характерное одеяние ни разу не бросали в решающий бой, не задействовали в подлинных испытаниях, во всех их аморфных возможностях. Он всегда оставался в резерве, в надежном месте, не слишком далеко, откуда можно было наблюдать вблизи, откуда ему разрешено было наблюдать вблизи непрерывно движущиеся линии фронта, исчезающие построения вероятностей, возникновения опасностей перемен и их затухание. Он в своем характерном одеянии больше всех подходил для этого боя построений, для плотно прилегающего движения вдоль маршрутов вероятностей, для знания водоворота опасностей и для умышленного забвения оного. Он не бахвалился. Он не бахвалился»[73].

О чем идет здесь речь, я не знаю. Я не знаю, что имеет в виду автор, когда говорит о бое и резервисте, о «маршрутах вероятностей» и одеянии, поскольку все, что происходит со мной – это телесное переживание актов письма, не ведающих или означающих ничего. Но именно такое ничего есть сама сложная экзистенциальная ситуация, в которую нас вводит письмо Мокеда. Ситуация, где все происходит, но ничего не означает, ситуация, в которой телесное присутствие вещей преобладает над семантическими пластами знакомой и обжитой системы. В этом, пожалуй, сокрыто то самое разрушение риторики смысла, обязательного семантического порядка, привязанность к которому означает нашу глубинную нужду в фашизме, о чем говорил Фуко, и что так скрупулезно пытались изгнать из Западного мышления Делез и Гваттари.

Откуда появляется эта нужда в фашизме? Вопрос, который тоже интересует Мокеда, и он по-своему пытается понять феномен такой нужды. Из чего она вырастает? Она вырастает из нашего инстинкта тотализировать дискурс желания и превратить его в инстанцию господства, или по-другому: объект желания замещается актом господства, где структура самого объекта становится необязательной, ее вполне может заместить фантазм присутствия. Фантазматическое присутствие того, чего желаешь, стирает акт желания и открывает перспективу тотального террора, в котором существует современное сознание. В чем же отличие этой ситуации?

В чем мы видим тотальность террора? Пожалуй, в том, что желание без объекта структурируется не как негация, скажем, гегелевского типа, а как некое поле, где происходят мутации сознания современного человека: если не существует объекта желания, то субъект теряет прерогативу индивидуального выбора, в этом безобъектном пространстве он инцестуализирован.

Единственное, что ему остается – это фекалии господствующего текста. Эти фекалии как раз создают фантазм присутствия, и именно они призваны симулировать утраченный объект желания и обеспечивать субъекту связь с абсолютной властью, которая способна идентифицировать субъект с тем, что не существует в реальности, со смыслом субъективного желания.

Желание современного человека, обладающего инцестуализированным сознанием, не имеет объекта, такое желание равнозначно растянутому самоубийству, самоубийству без результата. Проще говоря, субъект более не желает, он идентифицируется с тем, кто желает его, он не пытается восстановить объект желания, он, напротив, стремится уничтожить следы того, что этот объект у него был. Читаем: «Уничтожив явные следы своего пребывания, он сжег все бумаги и начал всерьез готовиться к неудаче и отступлению. Ему доподлинно было известно, что будет вынужден отступить, отступить в момент неудачи последней атаки, такой последней, что не упомнить, когда это было, в прошлом ли месяце, либо прошли годы»[74].

Так как сама история есть история уничтожения объекта, желание без объекта, означающее онтологический сдвиг в сознании современного человека, отнюдь не является исторической случайностью или ошибкой.

Смысл этого сдвига в том, что структура желания перестает быть индивидуальной, она больше не принадлежит отдельному субъекту, эта структура становится функцией господствующего дискурса. Этим, я думаю, можно в определенной степени объяснить то, что Фуко обозначил как нужду в фашизме, нужду в защите от того зияния, которое образовалось на месте утраченного объекта, место, которое исторический рассудок инстинктивно заполняет правом принадлежности к телу и языку господина.

Потеря объекта желания, как мне кажется, является сюжетом текстов Мокеда. Несс, основная фигура «Вариаций», – это тот, кто потерял объект своего желания. Он не пытается его найти и восстановить. Несс живет в феноменально отфильтрованном мире, мире без объектов, но в том мире, где повсюду слышится голос господина. В этом голосе не чувствуется привычная телесность, он везде присутствует, но его нигде нет, а история самого Несса есть история ответа и попытка идентификации с этим голосом. Однако эта попытка обречена на провал, она зависает в бесконечности самого проекта; тотальность, в которую стремится войти Несс, не существует в реальности, она присутствует, но у нее нет сущностных характеристик. Несс постоянно сталкивается с тем фактом, что его тело фекально и принадлежность тела к миру фантазматична. Субстанция тела редуцируется к телесному акту, к акту письма, к попытке дефекализации жизненного пространства. Попробуем посмотреть внимательней.

В «Вариациях» мы вряд ли найдем привычные фигуры персонажей, описание или сюжет. Все это присутствует, но присутствует в нетекстуализированном виде. То есть, привычные структуры литературного текста заменяются на фетиши, вырванные из своего привычного семантического поля. Если я не ошибаюсь, Мокед где-то говорил о семантико-эротическом способе построения литературных текстов. Думается, что он имеет в виду тот способ письма, который он демонстрирует в своей новой книге. Когда любое значение приобретает характер чувственного опыта, имеющего значение (sic! умышленная тавтология) только в момент этого опыта, только как его бытийное существование. Существование, превращающееся в акт события и в событие акта. Со-бытийное существование. В этом и есть актовость самого письма.

Итак, каковы эти фетиши, которыми оперирует автор? Они разнообразны: некий резерв, бои, направления, одежда, Несс, рубаха Несса и т. п. Между ними не существует метафизической связи, их связь эротическая или – эротизированная актами письма, присутствием тела, пишущего организма. Как-то французский романист Гийота, сам любивший различного рода литературные эксперименты, обмолвился, что процесс письма носит для него чисто органический характер.

При чтении «Вариаций» убеждаешься в известной правоте этих слов. Если не дано знать, о чем написанное, то, естественным образом, обостряется чувственное восприятие слов и вещей, попадающих в поле глаза. Наступает даже своего рода раздражение от нагроможденных повторений, наступает, я бы сказал, физическая усталость от той заброшенности в абсолютно несвязанное и неидентифицируемое пространство, где автор разворачивает свою странную образность, атакующую читательское восприятие. Мы попадаем в непривычную зону безвластия, заостренных ощущений, пробуждающих физиологический страх перед происходящим, перед тотальной невозможностью исторической фиксации времени и места событий.

Событийность без истории, вне истории, событие, не застревающее в тексте, есть тоже своеобразная техника разрыва инцестуозной связи. Фетиш без значения, вернее, без значения-связки, деметафизированный фетиш, который выбрасывается самим актом письма, но вне его не существующий. Эту парадоксальную ситуацию Мокед предлагает, как видно, чтобы лишить письмо субстанциональной основы, чтобы остаться и попробовать задержаться на уровне актуального события или, еще точнее, в самом событийном акте, который был бы не захвачен никакой семантической зоной, никаким клише, никакой аллюзией, фиксируемой историческим сознанием. Вот почему необходим фетиш, вот почему его присутствие замещает собой конвенциональную дискурсивную структуру; короче, чтобы заместить значение феноменальным переживанием, необходима, так сказать, материальная база, которую фетиш и предоставляет.

Поэтому не стоит пугаться непонятности и неузнаваемости имен и героев, появляющихся в «Вариациях»; их функции, данные автором, не совсем обычны: разобрать привычные знаковые конструкции и вызвать интимные дологические переживания и те телесные ощущения, которые сопровождаются не статистическим присутствием в тексте, а некоей кочевой детерриториальностью, чувственностью, которой, наверно, обладали дети степей: чжурчжэни или кидани, еще не прирученные великой цивилизацией к стабильности и статическому восприятию вещей. Отсюда, пожалуй, образ Несса, странного героя греческих мифов, голого тела в рубахе, фетиш сверхчувственной персоны, фетиш, который обыгрывается Мокедом во многих местах книги. Французский философ Левина говорил о Нессе как о герое порыва, устремленности к другому, но в этой устремленности и остающемся.

Несс – это кочевой грек, излюбленная метафора Мокеда, отсылающая, по-видимому, к похороненному культурой ощущению несвязности и какой-то первобытной свободы, или к ощущению вкуса такой свободы, к напрочь забытому ощущению тела. Послушаем автора: «когда была предложена рубаха Несса, человеку в рубахе Несса уже ведомо было все, что следовало ведать об условиях сделки, от ее столь неизбежных оговорок и вплоть до ее не менее оговоренных неизбежностей. (…) Ведь когда его пальцы впервые ощутили сияющую ткань рубахи Несса и охватили ее в устрашенном сомнении, изо всех сил возжелал он ощутить всю полноту касания и отблеск ее света на своей коже, нагой, трясущейся и мерзкой, на своей коже, нагой, трясущейся и прекрасной, подвластной законам тяготения многих кож»[75]. Почему под одеждой, пускай это единственная туника, так явно и так физиологически отчетливо просвечивает нагота, голая кожа человеческого тела, вызывающая почти что онтологическое ощущение боли?

Я думаю, что дискурс кожи, органическое переживание ее существования и существования в ней, уничтожает значение самой рубахи. Она не сокрывает, а открывает тело, рубаха представляет тело глазу, рубаха есть акт чувственности, акт страха и удовольствия, фетишизация события выброшенности героя в галактику несвязного существования. Рубаха Несса – это не знак одевания или защищенности героя, скорее, это усиление его одинокого свечения перед жизнью. В своей рубахе Несс выглядит еще более голым, рубаха – негатив, проявляющий порнографические детали нессового существования: «мерзкая и прекрасная кожа» не эстетический параметр, а модус переживания конкретного события, со-бытия разрыва и бунта против величия авторитетов.

Порой создается впечатление, что письмо Мокеда прорывается к архаическим слоям еврейской герменевтики, основанной на глубоком переживании материала, на абсолютно органическом слиянии с ним. Талмудический текст недостаточно прочитать, ему нужно следовать, им нужно быть, техника еврейской герменевтики учит тому, что акт понимания и акт действия суть одно и то же. Туника Несса может быть символом того талмудического чувства закона, следование и стояние перед которым было описано Раши.

Еврейская герменевтика, говоря в общем, изучает то, как человек способен действовать и мыслить самостоятельно, чтобы не находиться в подчинении у авторитета. Отсюда иудаистская культура комментария, где каждый учится действию понимания, понимающему действию. Любой открыт перед законом как перед миром, в котором его зависимость трансформируется в возможность самостоятельного видения, герменевтический акт любого лица всегда открыт и свободен, священный текст все оставляет в движении, в бесконечном движении к пониманию, которое не может быть окончательным, а всегда остается только как акт и как действие. В этом любопытное сходство мокедовского эксперимента и традиции; возможно, что подобное сходство тоже является одним из энигматических свойств такого письма. Так или иначе, письмо всегда стоит дороже текста.

Повторим: Несс – бунтарь, Несс – одиночка, Несс – трансгрессор, в каком-то смысле, даже пророк батаевского типа, то есть человек оголенный до предела, растворенный в вопле развергшегося безумия, и тот, кто сумел превратить собственную чувственность в гносеологическую технику или просто в способ прорыва на территорию лишенного власти смысла. Или, по-другому, сам Несс является чистым актом письма, который всеми силами пытается совершить автор, и не столько совершить, сколько войти в него, задержаться в нем, стать плотью действия, что не имеет ни последствий, ни остатка. Такое действие ниспровергает время – нет ни прошлого, ни будущего, ни настоящего – время существует там, где есть зазор между актом и значением, у мокедовского Несса этого нет, в жизни героя-фетиша сам акт есть значение, смысл любого поступка редуцирован к ощущению его тотальной невозможности, невоспроизводимости, потому как, строго говоря, поступок не произошел и действие не случилось, а то, что произошло, оказалось не более, чем фантазматической реальностью настоящего.

Уничтожение зазора между актом и значением оказывается самой болезненной процедурой, которая может встретиться на пути чтения этих текстов. Но процедура необходимая. Автор четко осознает тот факт, что для того, чтобы вырваться за пределы инцестуозного круга – пересечь зоны всеобщего господства текста – необходимо стяжение дистанции между актом и значением, так как именно эта дистанция, такой метафизический разрыв, удерживает наше сознание внутри дискурса подчинения и зависимости от ирреального желания господина.

Желание господина всегда умещается в пространстве между актом и значением, оно всегда имеет смысл для акта действия, проще говоря, оно всегда значимо, но никогда не ощущаемо – впрочем, сокровенный смысл господина заключается именно в увеличении дистанции между актом и значением, в замещении ощущения смыслом. В своем эксперименте Мокед пытается найти противоядие этому, он не увеличивает разрыв между ними, а сближает расстояние между одним и другим, трансформируя риторическую ткань литературы в технику самого письма. После такой трансформации любая риторика выглядит абсурдно, она выставлена напоказ и разоблачена как противное и мешающее телесному освоению природы письма.

Рубаха Несса и есть как раз такая мутированная риторическая фигура. Вместо конвенционального значения, которое она должна иметь: показать защищенность героя, его силу или слабость, красоту или гротесковость ситуации и прочее, она сближает его с телом, ее присутствие на нем раздевает Несса, вводит его в архитектуру непознаваемого пространства, Несс не знает, где он и куда он идет, он не знает, кто его посылает и зачем. Стремление надеть рубаху, почувствовать ее ткань означает эротическое освобождение его телесности от давления среды смысла, бегство от господства каких бы то ни было означающих структур.

Проведем любопытную параллель. В фильме Паоло Пазолини «Теорема» (1968), в одном из последних кадров, герой, Паоло, раздевается догола для того, чтобы освободиться от данной ему власти. У Пазолини эротическое освобождение осуществляется через раздевание. Чтобы освободиться от власти, выйти из-под контроля знаковой системы, нужно раздеться, но это не означает, однако, что голый герой находится вне всякой системы господства. Одежда – это способ скрыть дискурс сокровенного желания, способ понравиться и уцелеть, когда ничего другого не осталось. Или: удачно вписаться в систему власти, чтобы остаться незаметным, слиться с универсумом, превратиться в фигуру удобную для истины, но для этого необходимо следовать моде, хорошо зарабатывать и быть послушным.

Истина никогда не меняет своего костюма. Рукава ее одежды всегда длиннее рук, пальцев не видно, а голос согрет мягкой тканью рубашки из стопроцентного хлопка. Раздеть истину означало бы ее потерять, или никогда не увидеть – не уничтожить (не открыть, как мы часто говорим, прибегая к метафорическому – чуть было не сказал «метафизическому» языку), то есть раздевание, в таком случае, сигнифицирует не приобретение, а потерю – нечто совсем противоположное тому, что происходит, например, в акте сексуальной идентификации.

Раздеть – значит потерять, или приобрести что-то, что совсем не ищешь. В этом скрыт известный парадокс функционирования власти. То, что кажется вполне понятным и привычным, приобретает или, скажем, одевается в другой смысл. Акт раздевания всегда означает власть, точнее, ее присутствие за твоей спиной – твой способ приобретаемости себя в поле власти, но нельзя требовать того же от нее. Раздевая, власть тебя приобретает, делает своей законной собственностью и, в то же самое время, она лишает тебя возможности обладать ею. Одеваясь, ты получаешь право пользоваться ее услугами, поправляя свой галстук перед зеркалом, ты подтверждаешь свою заключенность в метафору господства, свое неотъемлемое право всегда предстать в голом виде в момент террора.

Риторика террора, всегда проживающая на территории метафизики, свидетельствует: человек и власть никогда не смогут соблюсти синхронность в раздевании и одевании. Власть – это то, что одето, переплетено и выучено наизусть.

Хорошо одеваться это значит ничего не иметь, быть всегда наготове и побаиваться собственных сновидений, вытирать пот со лба после тяжелого сна, любить, избегая заглядываний в твои окна. И если ты понимаешь архитектуру, она приносит тебе спокойствие и уверенность в том, что твой платяной шкаф, занявший противоположное место от кровати, хранит костюм, в котором все предусмотрено, он есть твой единственный способ вписаться в архитектуру всеобщего места: брюки, жилет, пиджак с одной пуговицей, но не по недосмотру, а, скорее, по необходимости, чтобы в любое мгновение механическое движение руки смогло бы привести тебя к основанию твоего тела.

Вдыхать и верить

Уже несколько лет в Европе все пакеты сигарет продаются только с надписями, упреждающими об опасности курения: «Вы умрете от рака легких», «Ваше либидо станет слабым», «Вы понизите силу ваших сперматозоидов», «Вы сделаете своих детей больными», «Курение убивает» и т. п. В большинстве своем все эти сообщения эсхатологичны, они говорят о том, что будет; их авторы, осознанно или нет, играют роль пророков, ветхозаветных или христианских. Когда Амос восклицает: «Они ненавидят обличающего в воротах и гнушаются тем, кто молвит правду», он утверждает безупречную истинность своих высказываний. Он требует от слушателей веры в то, что именно он обладает подлинным знанием о грядущем. Апостол Павел, сказавший: «как в Адаме все умирают, так во Христе все оживут»,[76] также хочет, чтобы ему поверили. Вместе с возникновением больших религий, возникал и вопрос о необходимом основании веры – о принятии эсхатологического видения мира. Чаще таким основанием являлось чудо, которого ждали от прорицателя или поводыря. Если не чудо, тогда сам акт высказывания, его суггестивная сила могли стать основой для веры.

Вера – это высказывание, которое вам что-то обещает, хорошее или плохое. Пророк передает это обещание из будущего, знанием коего он наделен высшим существом. Все без исключения большие религии построены на таком обещании, которое отдельные личности передают из будущего в настоящее. Человек верит обещанию, обманывается и верит, снова обманывается и снова верит, потому что оно не только основано на времени, идущем вперед, но и само основывает время. Конечность человеческой жизни на земле превращает время в религиозный параметр, который в явном или скрытом виде присутствует повсюду. Когда пачка Marlboro обещает нам раннюю смерть, мы ей верим, верим, потому что на самом деле пачка, словно Амос, говорит о нашем грехе и неминуемой расплате за него. Мы верим обещанию кандидата в президенты снизить налоги, голосуя за него. Налоги повышаются, но мы продолжаем верить, что в следующем году, когда где-нибудь закончится война и нефть упадет в цене, налоги снизят. Marlboro и президент – две инстанции, продолжающие строить мир в эсхатологическом измерении, давая нам время исключительно в своих обещаниях.

Вера обещаниям делает нас современными, нужными сообществу, а те, кто не верит в обещания, автоматически исключаются из игры. Христианский мир начался с обещания, которое делает этот мир современным благодаря тому, что обещание еще не исполнено. Любая современность состоит из обещаний, которые не исполняются, особенность нашей современности состоит в том, что она сама есть своего рода исполненное обещание. Отсюда ее двусмысленность: возникнув на руинах больших идеологий, как давно ожидаемая победа над мировым злом, современная эпоха оказалась лишенной профетического содержания. Строго говоря, ей нечего обещать и нечего предложить.

Современность – анти-интеллектуальна, при этом демократична. В такой демократической форме сегодня существуют коллективные страхи, инициированные тотальной безыдейностью западного общества.

Европейского человека пугают исламом. Менеджер в банке или шофер такси сегодня знают, откуда грозит опасность. Они это знают так же точно, как знали люди в XIV веке, что евреи служат дьяволу и воруют христианских детей. Тогда им об этом рассказывали святые отцы, сегодня им про ислам рассказывают полуграмотные политологи. Но человек верит этим рассказам, потому что каждый день на улицах видит отряды полиции.

Большие религии похожи на империи, они распадаются на множество мелких, реальных или виртуальных, носителей веры, которые, в свою очередь, могут собраться в систему для передачи последней. Мы живем в эпоху сборки такой системы. Если когда-то религиозное совершенство Средних веков сменилось на ренессансный оккультизм, а случилось это по той причине, что схоластическая апофатика исчерпала свои возможности – Бог достиг максимальной степени непознаваемости (или интеллигибельности), – сейчас религия воплощается на бесчисленных поверхностях, казалось бы, плохо приспособленных для передачи веры. Ренессанс искал трансцендентное знание внутри самих вещей, в наше время основы веры возникают снаружи, что радикально инфантилизирует современного человека. Инфант, как ему положено, находится под присмотром взрослых, роль которых играет политика. Она учит его правильно говорить, читать правильные книги, правильно бояться.

Воспитанием чувств современного человека занимается политика, что хорошо объясняет его антикреативность. Ничего не создавая сама, политика всегда использует концепты культуры. Цель политики не столько в том, чтобы определить врага, как писал Шмитт, сколько поставить себя вне суждений; иными словами, занять место божественного.

В этом смысле современная глобализация есть наследница средневековой концепции человечества как единого мистического тела, управляемого одним правительством (unicus principatus). Идею создания политической церкви, одной для всего мира, Запад не оставлял никогда. Нынешнее столкновение Запада с исламом – это столкновение политики и религии, а не двух разных религий, политик или совсем разных режимов. Что бы о нем ни писали, ислам еще не мыслит политикой, а Запад уже не мыслит религией – в этом их фундаментальное различие. Когда президент Буш объявляет войну терроризму, даже используя термины, вроде «крестового похода», он сообщает о своей политической программе, а когда шейх Насралла призывает правоверных к джихаду, он выступает в качестве теолога, разъясняющего определенную доктрину.

Политика похожа на деньги, она заменяет собой то, на что оказывается нацеленной. Когда политика говорит о добре, зле, истине и т. п., она заменяет собой все эти понятия, лишая их смысла; добро и зло политики – это знаки чего угодно. В религии это знаки запретного для человека знания.

Повторим: сегодня в западном мире религиозная система собирается на поверхности, как в форме кратких дискретных сообщений, разрушающих, кстати, тотальный текст постмодернизма, так и с помощью имиджей. Флакон шампуня, этикетка на майке, говяжья вырезка, баннер в Интернете, реклама билета на самолет, газетная заметка о сильном дожде в Румынии, манекенщица из Elite, сладкий юноша в очках Cerutti, e-mail от Clayton Lacy, предлагающий похудеть за десять долларов – места сборки новой веры. Мы верим шампуню, который обещает придать блеск волосам, мы верим качеству говядины, верим самолетной компании, гарантирующий отличный сервис, верим витрине магазина и дорогим очкам. Мы верим, потому что все эти тексты и картинки, по сути, эсхатологичны, они говорят, что с нами будет, если только мы пойдем их путем. Наша жизнь станет красивой, удобной, респектабельной. Подобно апостолу Павлу, короткими сообщениями реклама говорит, что нам нужно делать, чтобы достичь совершенства. Но если Павел обещал людям бессмертие, то сейчас им обещают успех.

Успех занял место тела Христова, в котором соберутся лучшие, чтобы проживать жизнь, отличную от остальных. Лучшие те, у кого социальный успех, кого видно на поверхностях и кто сам становится поверхностью веры. Рассмотрим один пример – Зинедин Зидан. После победы на чемпионате мира по футболу в 1998 году, парень из Алжира становится идолом французской нации, несравнимым по популярности с другими известными выходцами из Алжира. Зидана приглашают в телепередачи, он на обложках журналов, его голос звучит по радио, объекты с его изображением множатся в геометрической прогрессии. С ним дружат политики и журналисты, он находится под патронажем Ширака. Когда на кубке мира в 2006-ом Зидан ударил головой Матерацци, как считается, за оскорбление своей матери, президент республики защитил футболиста, сыграв роль его квази-отца. После инцидента песенка про удар головой становится хитом, который тут же покупают в Америке. Зидан – это успех в чистом виде, совершенная поверхность современной религиозности.

Если в Средневековье фигурами культа становились мученики святые, в XX веке ими были тоталитарные вожди, затем интеллектуалы, то сегодня эта роль достается спортсменам и певцам. Последние, будучи свободны от всякой высшей миссии, которая была у ветхозаветных пророков, у христианских апостолов и у интеллектуалов, не говорят, а лишь демонстрируют, как и положено поверхностям, что будет с каждым в случае успеха. Они обещают не словами, а своим присутствием в медиальном времени.

Как дети, мы смотрим сказку, в которую верим. Самые успешные писатели сегодня те, кто сочиняет сказки – Дж. Роулинг, П. Коэльо, Д. Браун, А. и Л. Вачовски. Их издают астрономическими тиражами, экранизируют, превращая литературную фантазию в реальность. Гарри Поттер уже давно стал реальным персонажем. Миллионы читателей считают его своим братом или другом, о его приключениях пишет пресса, коллеги Роулинг просят не убивать Гарри в конце книги.

Изображения волшебника можно встретить везде; подобно Ленину в Советском Союзе, Гарри Поттер смотрит на нас отовсюду – с афиш в метро, с обложек книг, из Интернета, с пакетов мюсли – он живее всех живых. Коэльо пишет сказки для взрослых, его герои находят путь к истине мистическим способом, или в любви, время которой, подобно скорости света, имеет предел. Шестидесятимиллионный тираж триллера Брауна «Код да Винчи», помимо простоты языка, коротеньких глав и закрученного сюжета, объясняется, на мой взгляд, еще и тем, что Браун выдает вымысел за истину. Он заставляет нас поверить, что святой Грааль, о котором в юности узнают из поэмы Эшенбаха, на самом деле существует и кому-то даже удается его отыскать. Конфликт Брауна с католической церковью во многом придуман журналистами и его издателями, но это не исключает того факта, что книга действительно могла разозлить клириков, если кто-то из них ее прочитал. И не потому, что писатель раскрыл глаза на правду о Спасителе, который был нормальным мужиком, имел семью, а потому что позволил себе рассказать свою сказку, отличную от официальной.

Распятая на кресте Мадонна также вызвала массу негодований. Ее критикуют за вольное обращение с христианской символикой. Певица, имитирующая Христа, заменила своим женским телом тело Бога, как бы продолжив рассказ Брауна о подлинной роли женщины в доктрине Иисуса. Обращение поп-культуры к христианской тематике не случайно, чтобы закрепить коммерческий успех, нужна вера адептов, для этого необходим сюжет, выходящий за рамки обыкновенных развлечений. Случай Мадонны особенно интересен. Выросшая в католической семье «с изнасилованным чувством первородного греха», по ее собственному признанию, которое остается на всю жизнь, будущая дива восстает против культуры отца. Она защищает сексуальную свободу, свободу женского тела от католической догмы – основной мотив ее зрелого творчества, – идентифицируясь скорее с Марией Магдалиной, чем с Богородицей. Если первая леди христианства была блудницей, то пусть торжествует добродетель такого греха; Мадонна приглашает к себе в постель мужчин всего мира, замещая своим лоном лоно церкви.

Но если Мадонна играет с сакральным на своем поле, то датская газета Jyllands Posten на чужом. Опубликованные газетой карикатуры на пророка Мохаммеда стоили Дании сожженного посольства и бури возмущений по всему исламскому миру. Карикатура – это интерпретация, вернее аллегория интерпретации, то есть субъективный взгляд на объект, который этот взгляд создает. Карикатура редуцирует общее к частному – этим достигается комический эффект. Понятно, в случае Мохаммеда такая редукция невозможна. На датский выпад ответила ассоциация «Иранская карикатура» и газета «Хамшахри», которые организовали карикатурную экспозицию о холокосте, посчитав, что именно он является сакральным западным объектом. Провокация, которая не удалась. Западный мир не вышел на демонстрации протеста, равно как и не устроил нечто подобное на своей территории, и не потому, что Запад более выдержан или индифферентен, а потому что его сакральное не существует в форме одного конкретного объекта, как Мохаммед. Оно, следовательно, не нуждается в физической защите простых верующих.

Трилогия братьев Вачовски «Матрица» – сказка о прекрасном рыцаре Нео, совершающем подвиги в кибернетическом пространстве. Фильм, пожалуй, оказался самым успешным в жанре стимпанка (англ. steam + punk) – научная фантастика, моделирующая мир, который в совершенстве освоил технологию паровых машин (У. Гибсон и Б. Стерлинга «The Difference Engine» 1992). Многие произведения стимпанка стилизованы под Викторианскую Англию и эпоху раннего капитализма с городским пейзажем и резкими социальными контрастами. К «панковому» компоненту стимпанка относят «низкие человеческие качества» – похоть, гнев, тщеславие, корысть, зависть и проч. Среди недавних фильмов в этом жанре: «Immortel» (2004) режиссер Э. Билаль, где на фоне древнеегипетских пирамид в футуристическом Нью-Йорке 2095 года судят бога Хора; в «The Chronicles of Riddick» (2004) режиссер Д. Тухи воинственная раса Necromongers высаживается на землю, чтобы уничтожить всех людей. Стимпанк показывает, как добро побеждает зло, и так будет всегда. В «Матрице» нет паровых машин, но есть футуристический мир, где герою удается победить свою судьбу. Самое интересное в этом жанре – совмещение времени. Суд над египетским богом в Нью-Йорке снимает время как параметр существования, делает время онтологически бессмысленным, упрочивая при этом нашу веру в сообщения, которые эти фильмы несут.

Другое увлечение современных людей – сериалы. Их смотрят, пересматривают, их героям сопереживают как своим детям или близким друзьям, их ругают и любят. В России параллельно идут сразу несколько сериалов, некоторые длятся уже несколько лет и насчитывают более двухсот серий. Любой сериал состоит из того же материала, из которого состоит жизнь: любви, зависти, ненависти, обмана, денег и т. п. Масса персонажей, много сюжетных линий, их пересечения, профессиональная актерская игра превращают сериал в параллельную реальность, придуманную, но подлинную. Время каждого эпизода максимально приближено к реальному времени. Этот неореалистический прием, использованный в двухстах сериях, дает эффект не только платоновского узнавания, но полного вживания в предмет искусства, чего, к слову сказать, требовала немецкая эстетика начала XIX столетия. И все же главное в сериале – его продолжение, то есть обещание рассказывать дальше. Самый известный в истории сериал, пожалуй, «Тысяча и одна ночь», чья нарративная модель подобна кристаллу. Идея того, что за очередной серией последует другая, ведет к бессмертию.

Мы живем в полицейскую эпоху, когда слово скрывает мысль, которая несвободна сама по себе. Мысль, лишенная всякой креативности. Жизнь прекрасна. Опасности, хоть и существуют, они далеко и есть кому нас от них защитить. Вечный инфант – новый вид западного человека – сделал свой последний сознательный акт: он отказался от мышления. Как инфанта он хочет, чтобы его защищали. Реклама защищает от неудачного выбора, маленькая, но стабильная зарплата – от страха оказаться на улице, отпуск – от риска перетрудиться. Репортажи о террористах и голоде в Африке – защищают от идеи, что мир по эту сторону экрана в чем-то плох.

Инфантильное сознание современной религиозности не знает смерти, точнее отказывается от этого знания. В этом состоит парадокс нашего времени. Репортажи о локальных войнах, террористических атаках, жертвах СПИДа или стихийных бедствиях, словом, постоянная информация о смерти, далекой или близкой, делает ее ирреальной. Сегодня послушать сводку о погибших при взрыве в Багдаде это то же, что выкурить сигарету. В обоих случаях человек узнает о смерти, считая ее слишком удаленной от него. Иногда он дает себе слово не курить и не смотреть телевизор, и тогда, забравшись на диван с романом Брауна, узнает истину.

Гламур – производная капитала, он возникает при необходимости выхода капитала наружу. По сути гламур – это эстетизация капитала, (как он себя воспринимает). Гламурное сознание – это сознание полного достатка и удовлетворенности… Гламурное сознание существовало во все времена, включая сталинскую эпоху.

О коммунитаризме

На перепутье современных идеологий

Коммунитаризм имеет давние традиции, его идея уходит в незапамятные времена, когда еще человек эпохи палеолита и неолита размышлял над тем, как лучше организовать жизнь свою и своих сородичей. Доисторический человек понимал, что для более успешного выживания ему необходимо в первую очередь учитывать интересы сообщества, а не конкретного индивида.

О коммунитаризме в широком смысле слова, как модели управления людьми, размышляли греческие философы; Платон (428–348 до н. э.), ставивший общественные интересы выше частных, а счастье полиса выше счастья отдельного гражданина, допускал применение насилия, если того требует общее благо и стабильность государства. Неравенство граждан и сословий, с точки зрения Платона, нормальное положение вещей, так как все люди разные и одарены разными способностями. Главная задача граждан – это использование своих способностей и дарований во благо всех. Ученик Платона Аристотель (384–322 до н. э.) продолжил эти размышления, он сформулировал следующий тезис: с формальной точки не столь существенно, кто именно управляет полисом-государством (один человек или многие), важно то, что это управление приносит общее благо. Поэтому Аристотель допускал в качестве правильных форм управления монархию, аристократию и политию.

Полития – власть большинства, когда управляет средний класс в интересах всего общества в целом. Кроме того, Аристотель сформулировал концепцию четырех главных добродетелей (αρετή): мудрость, мужество, благоразумие и умеренность. Политию Аристотель считал лучшей и одновременно наиболее труднодостижимой формой организации общества, так как при ней сохраняются все четыре добродетели.

Основная идея коммунитаризма состоит в следующем: первичным, фундаментальным элементом социальной структуры является не человек с его личными, эгоистическим интересами, как считают теоретики либерализма (например, Д. Ролз), а группа в широком понимании этого термина (семья, клан и т. п.); интересы группы приоритетнее интересов индивида. Главный аргумент коммунитаристов против либерализма таков: эго, индивидуальность, которая так важна для заинтересованных лишь в самих себе индивидов (self-interested), защищаемых Ролзом и близкими ему либералистскими авторами, есть не более чем фикция, потому что даже эта индивидуальность, как и личные интересы, целиком формируется группой, в которой находится человек. Эти группы могут меняться, и тогда личные интересы тоже меняются. Как пишет Макинтайр, «решая то, как строить наши жизни, мы становимся носителями определенной социальной идентичности… то, что хорошо для меня должно быть хорошо и для остальных, принимающих на себя эту роль»[77].

В отличие от коммунитаристов, либералистские теоретики во главу угла ставят личность (person) и ее интересы; как пишет Ролз, ««я» предшествует целям, которые он определяет»[78]. Главным принципом связи между личностями, следуя Ролзу, объявляют социальную справедливость (social justice) или справедливость как честность (justice as faireness). Общество рассматривается либералистами как поле игры, что-то вроде шахматной доски, с определенным набором правил, эти правила заданы изначально и они неизменны; меняются только игроки, то есть личности и институты, участвующие в игре. Цель такого общества-игры заключается в том, чтобы каждый имел возможность выиграть, извлекая для себя максимум выгоды, но при этом не нарушая правил.

Честность – обязательное условие для игрока, который, преследуя свои собственные интересы, дает остальным играть на тех же условиях. Игрок, по Ролзу, рациональное существо, способное оценить и предвидеть последствия своей деятельности. Три главных качества игрока: рациональность, самозаинтересованность (self-interestedness) и равенство с остальными. Так, согласно либералистской концепции, сообщество есть функция от личных интересов, а справедливость – это проекция изначальной «честности» (faireness) в общественную практику.

В споре с либералистами коммунитаризм предлагает отказаться от такой идеи справедливости. Если не индивид, а сообщество является первичным, фундаментальным принципом управления людьми, то установление неизменных правил и приципов всеобщей справедливости попросту не нужно. Во-первых, такие правила не выдерживают исторически и социально меняющихся сообществ, а то, что такие изменения происходят постоянно – неоспоримый факт. Справедливость вчера может оказаться несправедливостью сегодня, когда в мире возникают новые факторы. Справедливость требует постоянной актуальной корректировки, и поэтому не может рассматриваться как нечто универсальное и данное раз и навсегда. Во-вторых, сообщество или группа, например, семья, где главным является общее благо (common good), вместо универсальной справедливости практикует принцип всеобщего участия или то, что один из теоретиков коммунитаризма Майкл Сэндел назвал «политикой общего блага». Он же, споря с Ролзом, настаивает на том, что эго, индивид не первичен по отношению к своим целям, а идентичен с ними. Таким образом, если для либералистов общее благо – это результат деятельности индивидуальных игроков, преследующих только собственные интересы, то для коммунитаристов общее благо – цель, которая диктует модели поведения для индивидов. Как об этом пишет современный исследователь Уил Кимлики, «коммунитаристское государство может и должно воодушевлять людей на то, чтобы они рассматривали идею добра как относящуюся в первую очередь к жизни сообщества в целом и не принимали идею добра, которая идет вразрез этому»[79].

Поскольку коммунитаризм ставит под сомнение ноеобходимость существования априорных правил и универсальной справедливости, указывая на историчность, а значит меняющийся характер сообщества, то одной из важных задач для коммунитаризма остается следующая: как определить то, что является сообществом? Определить сам предмет своей теории?

Рискну предложить следующую формулировку: сообщество – эта структура, которая креативна, жизнеспособна, способна к развитию и достижению эффективных результатов до тех пор, пока все члены данного сообщества могут коммуницировать между собой. Иначе говоря, пределы коммунитарного сообщества определяются коммуникационными связями между его членами. Как только такие связи нарушаются, структура перестает быть коммунитаристской.

Соответственно, не всякий социум может быть назван сообществом в коммунитаристском смысле слова, а лишь тот, в котором коммуникационные связи между его членами установлены и работают, опять же, на идею общего блага. При этом очень важен и языковой аспект коммуникации: язык, на котором говорят члены данного сообщества, должен быть языком общего понимания, где каждый говорящий находится в равной языковой позиции. В таком языке не может быть уровней доступности, как, например, в разного рода авторитарных государствах или в политических войнах, когда власть, и только она одна, устанавливает смыслы языковых единиц, задавая жесткие правила и одновременно иерархию в коммуникации. Один современный пример: слово «санкции», которые стали применять против России. Быстро превратившись в один из самых распространенных терминов нынешнего политического жаргона, этот слово заставляет всех россиян, субъектов «санкций», чувствовать себя в поле власти, о которой они практически ничего не знают. «Санкции» – означает власть, которая находится далеко за пределами сообщества, в котором это слово производит какие-то смыслы.

Коммунитаристской теории, как и любой другой, приходится сталкиваться с реалиями современного мира, и их невозможно игнорировать. То, что коммунитаризм с самого начала стремится включить меняющийся мир как данность, является скорее его преимуществом.

Так, один из крупных современных философов, симпатизирующий коммунитаризму, Аласдер Макинтайр, автор книги «После добродетели» (1981), считает, что либералистские универсальные принцпы, берущие свое начало от эпохи Просвещения, потерпели поражение, и проблема морали требует нового решения. Концепция Макинтайра основана на представлении о том, что современное общество культурно разнообразно и, следовательно, в современных западных странах одной из важнейших проблем (и для политиков в том числе) становится проблема организации совместного сосуществования различных моральных установок, которые порой противоречат друг другу. Отсюда целый ряд нерешенных задач: сохраняющиеся различия в мультикультуралистском мире, дискриминация, насилие и многое прочие. Согласно Макинтайру, следует уже открыто признать крах рациональности как единственного поля ведения моральных споров, начатых Просвещением и в наше время продолженых Ролзом, и вернуться к аристотелевской концепции четырех добродетелей. И в этом коммунитаризм должен сыграть важную роль, так как именно он спорит с теориями либерализма, пытаясь по-своему ответить вызовам современного мультикультуралистского общества, например, решить проблему «плавающей идентичности», как я это называю.

Против Макинтайра и его коммунитаристского подхода, с идеей возвращения к Аристотелю, выступил канадский теоретик Уилл Кимлика, одновременно последователь и критик Ролза. Автор теории американского мультикультурализма и мультикультурного гражданства, Кимлика считает, что в настоящее время в Америке, в условиях развития разнообразия национального представительства, расовой принадлежности, сексуальных предпочтений, образовательных различий, политических разногласий и религиозных идентификаций как раз утверждение принципов либерализма, в том числе и в роулзовской интерпретации, является залогом стабильности и процветания американского общества.

В своих многочисленных текстах о «либеральном равенстве» Ким-лика утверждает, что Роулз связывает идею справедливости с равной долей общественных благ, но при этом вносит важное дополнение, а именно: мы относимся к людям как к равным, если устраняем не все неравенства, а только те, которые причиняют кому-либо ущерб. Если некоторые неравенства приносят всем пользу, способствуя развитию общественно-полезных талантов и видов деятельности, то каждый считает эти неравенства приемлемыми для себя. Согласно Кимлики, неравенства допустимы, если они улучшают мою, равную с другими, долю, но они недопустимы, если посягают на долю, которая «положена мне по справедливости».

Эта тема развивается у Кимлики и в его теории мультикультурного гражданства: наличие у индивидов неравных долей социальных благ считается справедливым, если индивиды заслужили эти неравенства, то есть если эти неравенства являются результатом выбора и индивидуальных действий. Неравенство в природных способностях и социальном положении являются незаслуженными.

Вывод из рассуждений Кимлики, что в известной степени сближает его с коммунитаризмом, таков: наша принадлежность к определенной расе, полу, классу и т. п. не является нашей заслугой. Нашей заслугой могут быть только достижения в обществе равных возможностей.

Американский политфилософ, главный редактор политического журнала Dissent и автор известной книги «Справедливые и несправедливые войны» (1977) Майкл Уолцер поддерживает главный принцип коммунитаризма. Он считает, что нет никакой необходимости в создании универсальной теории справедливости уже потому, что не существует, кроме как на уровне чистой абстракции, универсального общества. Важнее разобраться, говорит Уолцер, как каждое отдельное сообщество решает само для себя проблему всеобщего блага. Социум лишь тогда может считаться таковым, когда он ставит и предлагает конкретные решения этой задачи.

Другой социальный теоретик, Майкл Сэндел, автор книги «Либерализм и границы справедливости» (1982) считает, что мы являемся коммунитаристами самим фактом своего рождения: первый коммунитаристский опыт – это наша семья, затем образовательные институции и прочее. Он предлагает интересную идею: постулируя неизбежность или врожденность коммунитаризма, Сэндел считает, что следует говорить лишь о степенях свободы внутри коммунитаристского сообщества или, в его терминах, «покрова незнания» («покров незнания» – это степень моей вовлеченности в то или иное сообщество без ясного осознавания этого факта). Как и многие коммунитаристы, Сэндел рассматривает справедливость как избыточный параметр социальной жизни, важнее, настаивает он, как в семье, сохранять чувство привязанности, любви, желания решать любые конфликты, используя все тот же принцип общего блага.

Социолог и известный практик коммунитаризма Амитай Этциони, бывший президент Американской Социологической Ассоциации, основатель международного Общества развития в сфере социоэкономики, известен своими работами в области социологии организации, социоэкономики, коммунитаризма, социальной и политической философии. В 1990-х гг. Этциони стал создателем коммунитаристского движения в США и основал Коммунитарную Сеть – организацию для распространения идей движения, для поддержки моральных, социальных и политических оснований общества. Пафос его основных трудов в том, чтобы тщательно выстраивать баланс между правами и обязанностями, самостоятельностью и порядком.

Его работы посвящены социальным проблемам современной демократии, в них он отстаивает коммунитарность как своего рода компенсацию чрезмерному индивидуализму. В книге «Дух общности: права, обязанности и программа коммунитаризма» (1995) Этциони видит в коммунитаризме альтернативу, способную освободить жизнь в семье и школе от репрессии над личностью. Главная идея в том, чтобы через возникающие конфликты формировать общество согласия, то есть пытаться создавать новую форму общественного договора, о которой писали Руссо и Моралли, где бы не было проигравших или ущемленных.

При этом Этциони не считает, что современные средства государственного надзора угрожают приватной сфере и жизни отдельной личности. С его точки зрения, индивидуальные права и устремления должны быть защищены, но они должны быть внутренне согласованы с интересами сообщества. Этот взгляд резко критикует современный американский философ Ричард Рорти, рассмотрев в коммунитаризме Этциони, возможно не без причины, версию современного либерализма и опасность возникновения нового «Большого брата» (Хилари Клинтон, Барак Обама, Джеймс Камерон – сторонники «Большого общества»).

Возможен ли глобальный коммунитаризм сегодня?

Пример виртуального коммунитаризма: википедия, идеология которой была разработана Джимми Уэйлсом. Придуманная им виртуальная кнопка «править» изменила сознание: аристократы-профессора оказались с теми же правами, что и обычные пользователи. Вполне себе коммунитаристская революция в виртуальном пространстве.

Уэйлс посещал школу, основанную на методе Марии Монтессори (1870–1952), итальянского врача и педагога, которую сравнивают одновременно с Джоном Дьюи и Антоном Макаренко. Суть метода состояла в том, что ребенок в школе самостоятельно выбирает для обучения дидактический материал и время, которое он готов на него потратить. В известном смысле, википедия построено как архаическое сообщество, где нет денег и рекламы, а существует только обмен натуральными продуктами, в данном случае знанием.

Итак, основные принципы коммунитаризма:

1) Сообщество первичнее, фундаментальнее индивида. То, что мы называем индивидуальность, «я», формируется сообществом и вне его является пустым и бессмысленным;

2) Универсальная справедливость, изначальные правила, моральные нормы являются по сути фикцией или чистой абстракцией, и поэтому от них следует отказаться;

3) Сообщество – это социально изменчивый объект, поэтому его ценности и принципы, на которых оно основано, так же меняются в ходе социальной эволюции. Главная проблема достижения общего блага решается не установленными априори правилами, а с учетом конкретного социального и исторического контекста.

4) Сообщество – это структура, в которой все ее члены могут коммуницировать между собой.

Библиография

Макинтайр А. После добродетели: Исследования теории морали. Пер. с англ. В. В. Целищева, Москва: Академический проект; Екатеринбург: Деловая книга, 2000.

Ролз Дж. Теория справедливости, Новосибирск: Изд-во НГУ, 1995.

Рорти Р. Случайность, ирония и солидарность. Перевод с англ. И. Хестановой, Р. Хестанова, Москва: Русское феноменологическое общество, 1996.

Etzioni F. The Spirit of Community: The Reinvention of American Society. New York: Simon & Schuster, 1994.

– New communitarian thinking: persons, virtues, institutions, and communities. Charlottesville: University Press of Virginia, 1995.

Frazer E. The Problems of Communitarian Politics: Unity and Conflict. Oxford: Oxford University Press, 1999.

Kymlicka W. Multicultural Citizenship: A Liberal Theory of Minority Rights. Oxford: Oxford University Press, 1995.

– Contemporary Political Philosophy: An Introduction. Oxford: Oxford University Press, 1990.

Sandel M. Liberalism and the Limits of Justice. Cambridge, UK New York: Cambridge University Press. 1998.

Walzer M. Just and Unjust Wars, New York: Basic Books, 1977.

«Тощий народ». Французы против полицейского государства

Восстание желтых жилетов вызывает одновременно радость и грусть. Грусть – потому что может быть упущен хороший шанс перемен, шанс сменить вялотекущий гостеррор, который правит во Франции последние десятилетия. Но все спонтанные народные восстания, о чем еще писал Ленин, обречены на провал. У желтых жилетов нет в руках ни четкой программы, хотя нельзя сказать, что такой программы нет в принципе, ни лидера. Все так называемые оппозиционные политики, типа Марин Ле Пен или Жан-Люка Меланшона, которые очень переживают за свой народ по телевизору, и не думали выйти с ним на улицы. Очевидно, и сегодня это стало очевидным вдвойне, что это не оппозиция, а проплаченные говорилки, которые никогда не помышляли о реальных переменах.

Многие задаются вопросом: неужели незначительное поднятие цен на топливо могло спровоцировать такую реакцию? Нет, конечно. Дело не в топливе. Это не более, чем повод. Признаться, меня рассмешил комментарий телеведущего Дмитрия Киселева, который увидел за этими выступлениями режиссуру американского правительства. Это-де таким образом президент Трамп среагировал на идею Эммануэля Макрона создать европейскую армию. Смешно, правда?

Если представить себе некую мировую политическую иерархию, то Макрон в ней – менеджер среднего звена, кем он является и по сути. Даже если предположить, что Трампу не понравилась идея европейской армии, то было бы вполне достаточно одного звонка, и Макрон бы тут же взял под козырек.

Макрон закончил Национальную школу администрации (ENA), чтобы было понятно – это аналог советской Высшей партийной школы (ВПШ), где готовили кадры для работы в горкомах и обкомах партии. В ВПШ главным образом преподавали марксизм-ленинизм, причем преподавали его полуграмотные агитаторы сталинского призыва; в ENA преподают похожий бред, только с учетом современных реалий, такие же полуграмотные «политологи». Главная задача: уничтожить в слушателях даже намек на самостоятельное мышление. Любой шаг в сторону, любое высказывание, которое не соответствует нынешней пропаганде, поставит крест на карьере. Затем он поработал в банке Ротшильда, занимаясь инвестициями. Говорят, вполне удачно. Но государство – не банк, логика управления им совершенно иная, однако ни Макрона, ни его друзей это не беспокоит. Он мыслит в категориях: вкладчик – прибыль, спрос – предложение; государство – клиентура, из которой надо извлечь максимум дивидендов.

Макрон – поклонник теории Йозефа Шумпетера (1883–1950), одной из ключевых фигур австрийской экономической школы, – построенной во многом на концепции «созидательного разрушения» (schöpferische Zerstörung), которую он заимствовал из книги Вернера Зомбарта «Война и капитализм» (1913). В «Капитализме, социализме и демократии» (1943) Шумпетер, следуя за Зомбартом, утверждает: движение экономики вперед зависит от новых потребителей, ввода новых товаров, методов производства и, главное, технологических инноваций. Инноватор – стержень структурных перемен в любой индустрии, он не боится разрушить старое, чтобы потом построить новое. Он созидает через разрушение, но при этом сама система всегда стремится к состоянию равновесия, т. е. к такому состоянию, когда максимум вовлеченных в систему производителей и потребителей находят ее справедливой, – настаивает экономист, отсылая нас к старой схоластической идее, что справедливость есть равновесие[80] – справедливое распределение (νεμητικον δίκαιον, iustitia distributiva), – о чем писал еще Аристотель в своей «Этике».

В идее «созидательного разрушения» нет ничего неестественного, так функционирует не только социум, но и во многом мир природы (класс животных, которых называют паразитами – инноваторы в природе). Также нет ничего плохого в том, что Макрон (теоретически) ратует за «разрушительно-созидательную» экономику. Проблема в другом, и Макрон не может этого не понимать: в условиях тотального этатизма и полицейского режима, в котором уже очень долгое время находится Франция, подобного рода экономические процессы едва ли возможны, они неизбежно натолкнутся на бюрократические препоны, что все время и происходит. Нельзя забывать, что Зомбарт, писавший свою книгу накануне Первой мировой войны, ориентировался на совершенно другое общество, нежели современная Франция. Кроме того, Шумпетер, развивавший эту идею, был учеником другого крупного австрийского экономиста, Ойгена фон Бём-Баверка (1851–1914), одна из основных идей которого заключалась в том, что экономическая система должна быть основана на бережливости и общей полезности (отсюда же его теория субъективной ценности), т. е. когда настоящее поколение не живет в кредит, тем самым отнимая будущее у своих детей, а, напротив, сберегает накопленные блага для следующего поколения. Во Франции все происходит с точностью до наоборот, нынешний президент этого даже не скрывает.

На президентских выборах г-н Макрон позиционировал себя как внесистемный кандидат, что само по себе звучит анекдотично. Во время предвыборной кампании Макрон выпустил книгу под названием «Революция» (2016), в которой выпускник ENA и banchero Ротшильдов предлагает французскому народу «демократическую революцию» (хороший сюжет для пьесы Ионеско) и которая читается, даже стилистически, не иначе как пародия на «Мою жизнь» (1928) Муссолини. Впрочем, почему бы и нет? Как однажды сказал Дуче в 1919 году, на учредительном собрании «Итальянского союза борьбы»: «Мы позволим себе роскошь быть одновременно аристократами и демократами, революционерами и реакционерами…». По сути книга Макрона – это растянутая на двухстах страницах демагогия о равенстве шансов, европейских ценностях, «общем доме», вызовах времени, экологии, свободе предпринимательства и т. п., не имеющая ничего общего с реальными проблемами людей в этой стране. А когда люди пытаются о них заявить, то власть делает так, чтобы эти заявления оставались не более чем шумовым эффектом. Примеры: в воскресенье 16 декабря в Париже были перекрыты около сорока станций метро; Елисейские поля, где должно было состояться очередное выступление, оцеплены; у журналистов и фоторепортеров A2PRL (Агенство печати и радио), у независимых журналистов отбирали технику, заставляли уничтожить фотоматериалы – как в случае Вероник де Вигери, чей фотоаппарат полицейский пообещал сжечь[81], – а непокорных забирали в участки для «особого дознания».

Бунт желтых жилетов – это бунт людей, доведенных системой до полного отчаяния, и дело не в конкретном Макроне – он очередной момент в долгой истории презрения класса чиновников и политических мажоров к обыкновенным французам. Французы – законопослушный, точнее законочестивый народ, и чтобы они вышли на улицы бунтовать против власти, нужны экстремальные обстоятельства. Почему такие обстоятельства возникли? Их глубинные причины не в дне сегодняшнем. Во время революции 1789 года во Франции произошло очень важное метафизическое событие: Бог был заменен Законом, тело Христово – телом Левиафана. Именно с тех пор французов приучили относиться к закону как к Богу, недаром наблюдательные китайцы называют эту страну «государством закона» (fǎ guó), и следуя этой логике, налоги во Франции, которые удерживают экономику в тисках с мировым рекордом 47 % ВНП, – это насильственная евхаристия. Сейчас мы наблюдаем за тем, как это «этатическое тело Христа» терпит крах.

Крах, потому что политический цинизм во Франции достиг уровня СССР позднего Брежнева с его лозунгами «Вперед, к коммунизму!», «Народ и партия едины» и проч. Когда в своем интервью еженедельнику «Le Point», уже будучи на посту президента, Макрон заявляет: «Европа погрязла в бюрократическом вмешательстве… В то же время все согласны, что Левиафан должен их [людей] защитить»[82], то возникает вопрос, как это сочетается с обещанной ранее «демократической революцией»? Оставаться под защитой Левиафана и делать демократическую революцию – это примерно, как пытаться согреться в морозильной камере. В том же интервью: «мы – страна завоевателей…», – говорит президент Республики, – и в минувший понедельник, несмотря на многочисленные устные и письменные протесты, без всякого референдума, подписывает «Маракешский договор», по которому будет увеличено количество иммигрантов против воли 80 % французского народа (официальная статистика).

«Страна завоевателей», где миллионы живут на минимальную зарплату, а огромное количество пенсионеров впроголодь, открывает свои двери людям, прокормить которых она сможет только очередным увеличением налогов и сокращением бюджетных средств на медицину и образование. Последнее и без того превратилось в заидеологизированную фабрику по производству посредственностей (это касается в первую очередь гуманитарных дисциплин). Не случайно требованиями желтых жилетов, среди прочего, было исключить идеологию из образования и критически пересмотреть деструктивные и дискредитированные методики обучения.

Бунт желтых жилетов очень похож на восстание итальянских чомпи (чесальщиков шерсти) в 1345 году, которые тоже громили лавки, кидали камни в правительственные войска и требовали улучшения условий труда. Это была борьба «тощего народа» (popolo minuto) с «жирными пополанами» (popolo grasso), классом обеспеченных горожан, принадлежавших во Флоренции к определенным цехам, в сущности к процветавшим корпорациям. Желтые жилеты – это именно popolo minuto, восставшие против жирных пополанов-чиновников, получающих огромные зарплаты, часто освобожденные от налогов. Другая, более близкая к нам аналогия, – 1905 год в России, несостоявшаяся революция, массовые стачки рабочих и отсутствие ясной экономической и политической программы, сейчас даже не так важно, насколько она будет потом воплощена в жизнь.

Мой прогноз: если в ближайшие три-пять лет не произойдут радикальные перемены, и государство не уступит часть той социальной территории, которую оно занимает, то есть даст возможность людям самим решать пусть не внешнеполитические, но как минимум социальные, человеческие вопросы (образование, браки, изгнание идеологии из сфер общественной жизни…), то серьезный гражданский конфликт неизбежен. В России понадобилось двенадцать лет, чтобы революция произошла. У французов столько времени нет.

Дональд Трамп и американский постмодернизм

В одном из своих интервью Славой Жижек сказал о Дональде Трампе буквально следующее: «Трамп – это настоящая катастрофа, его избрание означает разложение публичной морали». Если это политический анализ, то он, мягко говоря, ниже среднего, так что будем считать, что Жижек просто хотел рассмешить слушателя. Смешно, когда постмодернистский автор пытается быть моралистом. Но если все же предположить, что Жижек серьезен, то можно лишь удивиться, насколько человек, часто бывающий с лекциями в США, прочитал американскую ситуацию глазами выпускника кафедры научного коммунизма в доперестроечном МГУ.

Впрочем, словенский философ далеко не одинок в своем непопадании в цель, когда речь идет о нынешнем американском президенте. Так, в книге «Опасный случай Дональда Трампа» (2017)[83], под редакцией судмедэксперта Бэнди Ли, собраны мнения двадцати с лишним психиатров и психологов, которые утверждают, что ментальное состояние президента Америки вызывает серьезное опасение и что мы имеем дело с законченным нарциссом и социопатом. Сама Ли ранее заявляла о том, что Трамп балансирует на грани умственного помешательства и не может быть лидером сверхдержавы. Рони Джексон, лечащий врач президента, выступая в Белом Доме перед представителями прессы, всех успокоил: за исключением легкой близорукости, здоровье его пациента в полном порядке и он проживет еще уйму лет.

Как бы то ни было, парадокс заключается в том, что все суждения о Трампе как о политике (и человеке) не имеют смысла или, скажем мягче, неполны по той причине, что Трамп – не политик, а литературный персонаж, точнее даже – литературное произведение, и в политику он пришел не столько из бизнеса, сколько со страниц культовых романов или как отдельный роман, смоделированный в первую очередь с «JR» (1975) Уильяма Гэддиса и «Бесконечной шутки» (Infinite Jest, 1996) Дэвида Фостера Уоллеса. Между выходом этих двух романов – два десятилетия, в которые и умещается «золотой век» американского литературного постмодернизма; в этот же период Трамп создает свой основной капитал, реальный и символический.

Разумеется, за это время было создано немало авангардных романов: «Радуга земного притяжения» (1973) Томаса Пинчона, который подытоживает то, что можно было бы назвать «Америка как жанр»; «Женщины и мужчины» (1987) Джозефа Макэлроя, который отвечает Пинчону, описывая Америку на микроуровне, потому что у Пинчона это геометрическая, эзотерическая конструкция; «Туннель» (1995) Уильяма Гасса, где происходит еще большее интровертирование нарратива – рассказ профессора истории в американском университете о его жизни в нацистской Германии; «Любовница Виттгенштейна» (1988) Дэвида Марксона – о женщине, считающей себя последним человеком на Земле. Но для того, чтобы понять, почему Трамп сегодня президент США, нам важнее первые два романа, которые стоят ближе всего к нашему герою.

Итак, мой первый тезис: Если «Аватар» Джеймса Кэмерона – это самый кассовый (но не первый)[84] в истории кино фильм в 3D, то Дональд Трамп – последний и самый кассовый американский постмодернистский роман, написанный в 3D. Более того, это новый тип литературы, когда произведение совпадает с главным персонажем. Кроме того, между «JR», «Бесконечной шуткой» и Трампом существуют формальные сходства, они заключаются в том, что все три произведения очень объемны, если не сказать избыточны. «JR» построен как семисотстраничная полифония, похожая на вагнеровскую в «Гибели богов» (в романе много музыкальных аллюзий), где крайне сложно уследить за тем, кто говорит. В нескончаемом диалоге, или точнее – полилоге, где стирается грань между речью персонажей и авторским текстом, читатель должен сам угадать говорящего, становясь тем самым частью этого эксперимента. Трамп тоже объемен, а скорее избыточен, если о нем судить с политической точки зрения. Застройщик помпезных зданий в Нью-Йорке, президент строительной компании «Trump Organization», основатель «Trump Entertainment Resorts», специализирующейся на гостиничном и игорном бизнесе, на протяжении десяти лет владелец конкурса «Мисс Вселенная», камео в телесериалах, исполнительный продюсер и десять лет ведущий реалити-шоу «Кандидат» на канале NBC, президент США.

Как и в «JR», Трамп говорит сразу несколькими голосами и, как и в романе Гэддиса, у него нет авторской речи или она спрятана настолько хорошо, что читатель «Трампа» ее не распознает. Любой голос Трампа – это голос одного из персонажей этого произведения, чей текст всегда открыт, потому что каждый раз мы должны угадывать, кто с нами говорит.

Это с одной стороны. С другой – нерелевантно, как это обычно делают политические аналитики, обвинять Трампа во лжи на том основании, что сегодня он сказал одно, завтра – противоположное, сегодня он друг России, завтра – враг; сегодня он называет Ким Чен Ына «человеком-ракетой и психом», а завтра – «великой личностью» и т. п. Трамп в этом не более лжив, чем герои «JR», где звонки по телефону школьника JR, стремящегося сделать деньги на грошовых акциях (penny stocks), обсуждающего какие-то школьные дела, сливаются с разговорами с банковскими служащими в некий неразделимый и едва понятный полилог.

Отсюда мой второй тезис: язык Трампа, как и подобает постмодернистскому роману, устроен таким образом, что доводит политическое высказывание до своего предела, делая его бессмысленным и смешным. В «JR» безусловно присутствует юмор, который начинаешь замечать пройдя сотню страниц. Работа с языком у Гэддиса в чем-то напоминает работу с языком у Владимира Сорокина, например, в «Очереди» (1983) или «Тридцатой любви Марины» (1984), где происходит постепенная нейтрализация речи различных персонажей в безликую языковую массу – в язык без носителя. Если Сорокин таким образом сводил счеты с удушливым языковым пространством СССР, то Гэддис берет в кавычки американский мир, с его идеологией обязательного успеха, достижением своей мечты и т. п., который в романе превращается в словесный конвейер, не производящий никаких смыслов. Замечу в скобках, что Гэддису ответит венгерский режиссер Дьёрдь Палфи фильмом «Икота» (2002), где за все время произносят буквально пару предложений, и вся картина состоит из шумов деревенской жизни.

Третий тезис: Трамп делает смешным политический язык, а саму политику развлечением. И это тоже важный аспект американского постмодернистского романа: все то, к чему мы привыкли относиться серьезно, даже с известной долей благоговения, оказывается более или менее веселым анекдотом, закадровым смехом в комических сериалах. Именно Уоллес в своем романе, который написан не без оглядки на «Форест гамп» (1986) Уинстона Грума и «Уловку 22» (1961) Йозефа Хеллера, – где смех над американскими клише-ценностями уже становится лейтмотивом, – предсказал приход во власть такой фигуры, как Трамп. Или не предсказал – создал, потому что, оказывается, в Америке, как и в России, литературный текст может создавать реальность.

«Бесконечная шутка» – сложный объемный текст (более 1000 страниц), имеющий фрактальную структуру – бесконечное самоподобие частей целому, – сам Уоллес его сравнивал с треугольником Серпинского; в нем 388 ссылок, у которых еще есть свои примечания, аморфный сюжет и нелинейное время повествования. Действие романа происходит в фантасмагорической Америке будущего, где оказываются слиты США, Канада и Мексика. Корпорации получают право делить время и покупать годы, называя их именами наиболее известных пищевых, медицинских и прочих товаров: Воппер (сорт гамбургера), Tucks Medicated Pad (пластырь от ожогов), ширпотребное мыло и т. д. Нарративные линии романа, их четыре, переплетаются в форме некоего сериала, который не заканчивается и должен развлекать публику, что становится все труднее, поскольку развлечение требует постоянной смены картинок, как в рекламе. Тем в романе несколько: теннис, квебекские радикалы, планирующие государственный переворот, наркотики, алкоголизм, элитные студенческие клубы, насилие, терроризм, – и все это по сути ничем не отличается от рекламных роликов, продающих очередной сорт гамбургера, мыла или женских прокладок.

Индустрия развлечения заходит в тупик, поскольку то, что она продает, оказывается скучнее политических новостей, но и они уже мало кому интересны. Организация Североамериканских Наций (Organization ofNorth American Nations), официальное название суперстраны, устроена так, что людям интересно не содержание конкретного события или передачи, а ее продолжение, т. е. чистый перформанс. Английская аббревиатура названия суперстраны – O.N.A.N., прозрачный намек на библейского Онана, который, согласно тексту, предпочитал проливать семя на землю, нежели оплодотворять овдовевшую сестру своего брата. Онанизм – сериал без результата, развлечение без содержания.

Уоллес в своем романе ставит очень русский вопрос: что нам делать со всей этой мировой скукой, имеющей разные имена – реклама, политика, наркотики, борьба с терроризмом и т. п., но одну и ту же природу? Ответ приходит от Трампа – до президентства которого писатель не дожил, покончив с собой в 2008 году, – развлечение должно стать не досугом после или вместо работы, а самой работой, самой жизнью, тем более политической. Поэтому, как в свое время в Европе был жанр романа воспитания, Трамп – это роман развлечения. И как все новое, многие, воспитанные на классической литературе, его не воспринимают.

Кто-то говорит, что он напоминает Рейгана и сильную Америку, которой удалось выиграть Холодную войну, другие подчеркивают его непотопляемость как бизнесмена. Кто-то говорит о нем как об успешном шоумене, эдаком новом Финеасе Барнуме, умеющем привлечь к себе внимание толпы и т. п. Но все эти суждения неточны. Трамп, повторю, это новый, и возможно последний, жанр постмодернистского романа.

Хилари Клинтон проиграла ему не потому, что периодически падала в обморок и выглядела на фоне крупного Дональда немощной старушкой, а потому что была предсказуема, а значит скучна. Коллапс либеральных ценностей, а он происходит сегодня на наших глазах, превратил политику как искусство серьезного и основательного в искусство развлечения. А развлечение отличается от серьезного занятия, как минимум, двумя вещами: во-первых, оно не терпит длительности, главный принцип развлечения – быстрая смена ситуации; во-вторых, в развлечении отсутствует моральный принцип (что так напугало Жижека).

Почему, на мой взгляд, Трамп – это интересный роман? Потому что в нем удивительно сочетаются две вещи: с одной стороны, он как никто другой, пусть в гротесковой форме, отвечает либеральной идее свободного индивида, идея, умершая de facto, но фантом которой продолжают еще эксплуатировать. Трамп – предприниматель, шоумен, человек, который реализует свои мечты, он, проще говоря, присутствует в избытке, как товары широкого потребления. В то же самое время, Трамп настоящий в том, как он превращает клише-ценности и скуку в развлечение, десакрализуя власть при этом умело используя американскую идеологическую догматику. И такая десакрализация власти необходима, чтобы ее увидеть как бесконечную шутку.

Эстетика Северной Кореи. Ким #3

В одной из школ Пхеньяна, которую посетил Ким Чен Ын, в специальном зале под стеклом хранятся два стула, на которых посидел «любимый и уважаемый руководитель» (официальный титул Кима); на карте школы красными стрелками отмечена вся траектория его пути по школе, не говоря уже о куче его портретов на школьных стенах. Такого не было даже при Сталине. Кто-то скажет: это тоталитаризм в его наиболее чистом виде, тоталитаризм, доведенный до высокого искусства. Но я не уверен, что именно это слово подходит для описания ситуации в Северной Корее.

Ким Ир Сен – «пожизненный президент страны», его место не может занять никто, он сам является местом, откуда происходит или, говоря словами средневекового философа Плотина, эманирует власть. Можно сказать и по-другому: Ким Ир Сен в массовом сознании, точнее – в сознании той части населения страны, которая не подвергает все это сомнению, похож на знаменитую кошку Шредингера: он жив и мертв одновременно. С одной стороны, он лежит в мавзолее, люди кланяются его памятникам – от молодоженов и пенсионеров до трехлетних детей; с другой стороны, правильная точка зрения та, что Ким Ир Сен не умер, он продолжает находиться здесь и сейчас, вместе со всеми. Он не может умереть. Примерно такой же статус и Ким Чен Ира, он, среди прочего, «отец народа» (인민의 어버 이), «солнце нации» (민 족의 태양), «солнце социализма» (사회주의 태양), который, как правило, всегда изображается со своим отцом, его забальзамированное тело тоже разместили в мемориальном мавзолее «Кымсусан», рядом с телом отца.

Ким Чен Ир – двуприроден, он принадлежит одновременно миру небесному и земному. Согласно официальной биографии, второй Ким родился на священной горе Пэктусан, а его появление на свет сопровождалось рядом чудесных явлений, как двойная радуга. После смерти первого и второго Кима массовая истерия скорби может быть сравнима только с ожиданием конца света в Европе в позднем Средневековье. Огромные толпы людей кидались на землю в плаче и реве, ревели дикторы телевидения в прямом эфире, плохо скорбящих наказывали. Похороны Сталина на этом фоне кажутся тихим семейным прощанием с любимым дедушкой.

Если проводить параллели (котрые всегда чреваты неточностью), два Кима схожи с Отцом и Сыном в христианской традиции. Но вот проблема: третий, нынешний Ким Чен Ын, тоже обожествленный персонаж. Его появление на публике, в любом месте (пример со школой) вызывает религиозный экстаз, хотя этот последний Ким находится у власти не так давно. А стиль жизни, например, второго Кима был далек от христианского святого, как, впрочем, и любого другого. Он любил коньяк «Хеннеси», французские вина, чья огромная коллекция находилась в погребах его резиденций, черную икру, суп из акульих плавников, американские боевики, сладости, ночные попойки. К слову сказать, не случайно, что между третьим Кимом и Трампом, несмотря на предшествующий «трэш-ток», кажется, все же возникли определенные симпатии, пусть и эфемерные. У них, как ни странно, есть что-то общее даже на уровне эстетики – у обоих аляповатые прически, телесная грузность, открытый интерес к женщинам, известная кинематографичность в поведении. Известный поворот Ким Чен Ына в сторону публичности и личной политической эстетики заметили во время его апрельской речи в 2012 году под названием «С энтузиазмом пойдем к полной победе, высоко держа знамя Сонгуна» (선군의기치를더높이 추켜들고최후승리를향하여힘차게싸워나가자), приуроченной к столетию его деда. В этой речи третий Ким позиционировал себя уже не как тень Кима 2, а человека со своим лицом, к которому следует побыстрее привыкнуть, и не только северокорейцам. Это лицо с ежиком отличалось от двух предыдущих тем, что устанавливало, кроме политической, эстетическую программу.

Ким 3 – главный герой сериала «КНДР», где зрители и остальные актеры суть одно и то же. Когда Дональд Трамп пришел в Белый дом, то Ким Чен Ын, надо думать, увидел в нем не только коллегу, но и партнера по мировой съемочной площадке. Не исключено тоже, что северокорейский руководитель видит в Трампе отца, которого он бы хотел иметь, и по-сыновьи называет его «слабоумным стариком».

В христианской традиции, на что обратил внимание историк Жак Ле Гофф, обожествление, канонизация человека при жизни была запрещена еще в средневековье. Основная причина заключалась в том, что никто при жизни не мог иметь абсолютного авторитета, живой человек не мог обладать сверхъестественными способностями, к которым Средневековье относилось всегда с определенным подозрением. Надо признать, что это было умное правило. В Северной Корее есть багровая бегония, которая называется «Кимченырия» и фиолетовая орхидея «Кимерсения» и, вероятно, скоро появятся и «Кимченыния». Обожествление властителей – отнюдь не новая практика, она существовала у многих народов и во многих царствах древности. Например, парфяне называли своих монархов «брат Солнца и Луны», что напоминает северокорейский солнеченый культ Кимов. Портреты двух Кимов висят повсюду, в большинстве пхеньянских квартир этот диптих играет роль своеобразного алтаря, особенно в домах социально успешных граждан.

Ким Чен Ир был большим любителем и теоретиком кино, которым он увлекся еще в ранней молодости. Он сам писал сценарии, непосредственно участвовал в съемочном процессе, патронировал актеров, которые ему нравились, написал книгу «Об искусстве кинематографа» (1973) и даже выкрал (по одной версии) южнокорейскую актрису Чой Ын Хи и ее мужа Син Сан Ока, которые в течение восьми лет работали на северокорейскую киноиндустрию. Сан Ок снял несколько фильмов, продюсером которых стал Ким Чен Ир, самый успешный из них – «Пульгасари» (1985), вариант корейской «Годзиллы», картина о чудовище, помогающем батракам.

Ким Чен Ир сменил стиль правления своего отца в том плане, что его политика во многом стала напоминать съемки фильма, а страна – съемочную площадку. У хорошего режиссера в фильме не бывает случайных кадров, актеры не могут нести отсебятину, все просчитано до самых мелочей, то же происходило в Корее второго Кима. Актеров, не справлявшихся со своей ролью, снимали со съемочной площадки и отправляли постигать собственные ошибки, как это однажды произошло даже с Сан Оком.

Если верить интервью, которые брали западные журналисты у простых корейцев, самая большая их мечта – это увидеть «великого маршалла (бойца)» (위대한 원수님) в жизни, лицезреть его присутствие. А когда это случается, особенно, если человек находится в толпе, с ним и со всей толпой случается экстаз, похожий на тот, который испытывали средневековые монашки, когда им удавалось визуализировать Христа, или добропорядочные немки времен нацизма, когда видели фюрера. В таком квазирелигиозном экстазе есть что-то очень женское: желание отдаться объекту своего культа.

Тоталитаризм (если уж употребять это слово) в своей глубинной природе женственен. Воинственная маскулинность нацизма с его изображением атлетических тел, устрашающая символика СС, северокорейская военная эстетика с роботообразными солдатами, демонстрирующими мощь своей страны, и проч., все эти экстатические практики, весь этот эксгибиционизм имеет много общего (антропологически) с женским типом поведения, когда женщина, чтобы понравиться и спровоцировать мужчину на ее завоевание, показывает свою неприступность. В одном из павильонов, где проходила ежегодная национальная выставка цветов, одна из участниц сказала, что силу корейского оружия мы изобразили тысячами цветов.

Триллер как психоанализ. Заметки о южнокорейском кино

За последние двадцать лет кино в Южной Корее превратилось, по Ленину, в «самое важное из всех искусств». Первоклассное качество фильмов практически во всех жанрах, огромные инвестиции государства в киноиндустрию, блестящая игра актеров, уходящая корнями в классический корейский театр, как, к слову, и в России, вывело эту страну в авангард мирового кино сегодня. В этих заметках я хочу остановиться, очень кратко, только на одном жанре: кинотриллера.

В начале сформулирую несколько тезисов.

Тезис первый: любой триллер построен как цитата, он всегда отсылает к чему-то другому, выходит из себя. Триллер никогда не самодостаточен, как и человек, отсюда наш интерес к триллерному жанру.

Тезис второй: убийство – это тоже цитата или отсылка к иной реальности. Убийство (преступление) – это «клик» в гиперцитатном пространстве кинематографического сознания. То, что показывает триллер (его содержание) симметрично тому, что делает сам фильм-триллер – ищет разгадку самого себя (ищет себя как преступника) в референциальном поле жанра.

Тезис третий: больше касающийся Южной Кореи: триллер – это психоанализ без психоаналитика, виртуальная кушетка, на которую приглашается зритель.

Тезис четвертый: самоидентификация южнокорейской нации происходит через кино, а именно через триллер. Почему? Потому что фундаментальным (ментальным) состоянием южнокорейцев является поиск некоего метафизического преступника в самих себе, поиск своей глубинной, в том числе и политической, мотивации, своего подлинного «я», которое еще не явило себя миру в полной мере.

Фильм «Мать» (2009) реж. Пон Джунхо рассказывает историю непутевого парня, вернее даже аутиста или хикикомори[85] Юн Дочжуне (Вон Бин), мать (Ким Хе Чжа) которого постоянно выручает его изо всякого рода неприятностей. В конце концов он обвинен в убийстве школьницы, но мать начинает свое расследование. Мать, которая тоже, вероятно, не вполне адекватна (на что намекает первая сцена фильма с элементами сюрреализма), любит своего сына до боли и психического изнеможения, она готова не только начать собственное расследование, но и совершить любое преступление ради того, чтобы ее сын остался на свободе. Постепенная – впрочем, как посмотреть – метаморфоза матери из ангела в монстра, переходящего любые границы ради спасения сына – триллерная ситуация, в которой мастерски раскрывается «я» матери, такое ее «я», о котором мы не подозревали. Для зрителя сложность заключается в том, что картина одновременно дает ему право побыть и матерью, и сыном. И, как в хорошем психоаналитическом сеансе, зритель сам должен определить, кто он на самом деле. Впрочем, в одном из своих интервью режиссер дал подсказку: актриса Ким Хе Чжа, сказал он, у нас в стране – аллегория материнства. Критик Дарья Горячева верно провела параллель с «Подменой» (2008) К. Иствуда, однако, в отличие от американской ленты, в корейском триллере никто не стремится вернуть status quo, отдать матери ее ребенка.

Ответ ленте Пон Джунхо – фильм К. Долана «Я убил свою мать» (2009), в котором шестнадцатилетний художник Юбер (Ф. Арно) отстаивает свое «я» перед матерью, которую он одновременно любит и ненавидит. Любящая мать, замученная работой и надломленная уходом мужа из семьи, не в состоянии показать свои чувства. Доллан снял «Мать» наизнанку.

«Я видел дьявола» (2010, 악마를 보았다) реж. Кима Чжи Уна сюжетно относится к числу фильмов-мести: у специального агента Ким Су Хён (Ли Бён Хон) маньяк (Чхве Мин Сик) жестоко убивает жену, тот берет отпуск за свой счет и принимается за поиски убийцы, которого он находит достаточно быстро. Но быстрая расправа над убийцей – не в планах мстителя. Избив его, он заставляет его сожрать чип, по которому агент отслеживал все передвижения убийцы. Далее начинается игра, которую Фрейд описал в «По ту сторону принципа удовольствия» (1920). Агент то отпускает (отбрасывает) убийцу от себя, то нагоняет, избивая с каждым разом все более жестоко. В этом фильме речь идет о другом типе отношений «преступник-мститель», его модель ближе к той, которую описал Гегель в своей работе «Феноменология духа» (1806), модель износа одним субъектом другого.

В фильме нет загадки в том смысле, что зритель все узнает сначала: кто? зачем? Интрига состоит в другом: каким образом? Вопрос следующий: почему нам интересно то, что мы уже знаем? И чего на самом деле мы хотим узнать, досматривая такой триллер до конца? Отвечу так: нам интересно, поскольку месть мужа убийце своей жены построена как самоанализ, когда герой выживает зло из своего сознания другим, еще более изощренным злом. То, как это происходит и к чему может привести – настоящий триллер сознания, преодолевшего любые внутренние препятствия.

«Никто не выжил» (2013) Р. Китамуры отвечает картине Кима Чжи Уна, однако изменяя ее идею: если в корейской ленте смерть убийцы растянута во времени игрой в адовы муки, то у Китамуры маньяк (Л. Эванс), выбрав себе в качестве жертвы миловидную студентку Эмму (А. Клеменс), устанавливает с ней более сложные отношения. Убивая всех, кто попадается ему на пути, маньяк не только оставляет Эмму в живых, но и защищает ее. Чувства девушки к последнему тоже амбивалентны: ее ненависть к нему настолько сильна, что она становится притягательной. Однажды, порезав себе горло, он дает ей возможность оставить его истекать кровью, но Эмма спасает его способом, которому он же сам ее научил. Если у Ким Чжи Уна мститель постоянно выигрывает у своей жертвы, то у Китамуры маньяк, у которого нет даже имени (анонимное зло), старается уравнять шансы жертвы, что делает их игру более непредсказуемой. В корейском фильме архаический охотник остается самим собой, в картине японского режиссера он превращается в идущего на риск азартного игрока.

«Олдбой» (2003) – вторая часть «трилогии о мести» реж. реж. Пака Чхан Ук («Сочувствие господину Месть», 2002), «Сочувствие госпоже Месть», 2005 год). В основу сценария фильма легла одноименная манга японских авторов Гарона Цутии и Нобуаки Минэгиси. Мелкий предприниматель по имени О Дэ Су (Чхве Мин Сик) в день трёхлетия своей дочери по пути домой напивается и оказывается в частной тюрьме, которая находится (как позже узнает герой) на «седьмом с половиной» этаже. Камера состоит из комнаты и санузла, в ней есть телевизор, но нет окон. Вскоре из теленовостей О Дэ Су узнает, что его жена убита, и главным подозреваемым в преступлении является он, так как в квартире найдены его свежие следы. При помощи металлической палочки для еды герой пытается проделать в стене отверстие, но в тот день, когда ему удаётся, наконец, просунуть руку на улицу, его усыпляют и отпускают. Он приходит в себя на крыше жилого дома, куда его принесли в огромном чемодане, и решает отомстить своим похитителям. Главный для него вопрос: что же с ним произошло? На следующий день О Дэ Су и Ми До приезжают в школу под названием «Вечнозелёная», где раньше учился О Дэ Су. В выпускном альбоме он находит фотографию своего похитителя – его зовут Ли У Чжин (Ю Чжи Тэ), и у него есть сестра по имени Ли Су А (Юн Чжин Сео). Наконец, О Дэ Су вспоминает день, когда он стал свидетелем того, как Ли У Чжин и Ли Су А занимались любовью на школьном складе. Он рассказал об увиденном своему приятелю Чжу Хвану, и на следующий день об этом говорила уже вся школа. Не в силах вынести это, Су А покончила с собой. Ли У Чжин рассказывает Дэ Су о том, что нанял гипнотизера, который дал О и Ми До установку полюбить друг друга. У Чжин открывает Дэ Су и другую страшную тайну: Ми До – на самом деле дочь О Де Су, которую он не видел уже много лет. План У Чжина сработал, и теперь отец и дочь оказались в такой же ситуации, что и когда-то он с сестрой.

«Олдбой» – фильм с великолепно закрученным сюжетом, который тоже можно отнести к поджанру «кинематографа мести», но в отличие от картины Кима Чжи Уна, в «Олдбое» анализируются социальная жестокость табу и социума как такового, где запрет и мнение посторонних важнее чувств. Но фильм оказался масштабнее, чем просто критика социальности – он ставит вопрос о том, является ли месть культурным или биологическим феноменом? В случае Южной Кореи это особенно интересно, поскольку в этой стране много католиков, и католицизм вполне уживается с буддизмом – и в обеих религиях месть отнесена к области трансцендентного, к области «воздаяния», что плохо согласуется с реалиями современного общества, где времени ждать такого воздаяния уже почти ни у кого нет. «Олдбой» – это одновременно и антикатолическое, и антибуддийское высказывание против самой модели ожидания, которое предполагает бесконечное время. И кроме того, картина добавляет к нашему определению триллера новый аспект: модель триллера устроена как память, вернее – вспоминание. Смотря триллер, мы не узнаем ничего нового, но вспоминаем нечто, что когда-то знали и не могли бы вспомнить.

В «Новом мире» (2013) реж. Парк Хун Джона, инфильтрированный в криминальную структуру полицейский (Ли Джон Дже) становится правой рукой босса. Он хочет поскорее закончить игру, но, получая очередные задания от своего начальника (Чои Мин Сик), полицейский продолжает жить двойной жизнью. Игра заходит настолько далеко, что полициейский становится подлинным главарем мафии, беря все правление в свои руки. Медленная, но радикальная метаморфоза – об этом фильм, в чем-то схожая с «Матерью». Зритель может догадаться, что так оно в конце концов и произойдет, и поэтому вся интрига не в том, что будет (конец ожидаем), а произойдет ли это или нет – превратится ли воспоминание в будущую реальность? У «Нового мира» был свой предтеча: фильм Ж. Дассена «Воровское шоссе» (Thieves' Highway, 1949), где шофер Нико Гаркос (Р. Конте), мстя воротиле из Сан-Франциско за своего изуродованного отца, сам превращается в крупного дельца, теряя любовь. Похожее превращение происходит с сыщиком из «Элемента преступления» (1984), который, чтобы выйти на след преступника, сам им становится. Фильм фон Триера – иная версия комедии «Невезучие» (La Chèvre, 1981) Ф. Вебера, где очень невезучую дочь президента крупной компании, похищенную в Мексике, находят путем такого же невезучего клерка из бухгалтерии, с которым случается серия похожих неприятностей. Теория, придуманная штатным психологом компании.

Обратная модель «Признание убийцы» (2012) реж. Чона Бён Гиля. После того как истекает срок исковой давности за убийства, которые он совершал, Ли Ду Сок (Парк Си Ху) издает автобиографию с описанием всех его убийств в мельчайших подробностях. Детектив Чхве (Джонг Джае Йонг), который расследовал убийства Ли пятнадцать лет назад, снова начинает преследовать его, и Хан Чжи Су, потерявшая свою дочь по вине Ли, жаждет мести. А в это время появляется другой убийца, ставя под сомнение то, что Ли Ду Сок действительно является серийным убийцей.

Отвлекаясь от корейского кино, закончу упоминанием одного интересного полупсиходелического триллера. Это фильм «2046» (2004) реж. Вонг Карвая, являющийся продолжением истории писателя Чоу Мо-Вана (Тони Люн Чу Вай) из «Любовного настроения» (2000). Чоу возвращается в Гонконг после нескольких лет, проведённых в Сингапуре. Он заселяется в дешёвый отель, где сначала хочет снять комнату 2046, поскольку этот номер напоминает ему о прошлом, но это оказывается невозможно, и Чоу селится в соседний номер, 2047. Большая часть фильма рассказывает об отношениях Чоу с постояльцами номера 2046. Чоу, работавший ранее журналистом, в Гонконге зарабатывает на жизнь писательским трудом. Для своих книг он использует людей из реальной жизни: владельца гостиницы, женщин, постояльцев номера 2046. В книгах Чоу реальность переплетена с фантастикой.

Сюжет «2046» в чем-то сопоставим со «Сталкером» (1979) А. Тарковского, где трое человек, один из которых тоже писатель, бродят по Зоне (место падения огромного метеорита), стремясь попасть в некую комнату, где исполняются заветные желания. Однако, добравшись до комнаты, никто из троих в нее так и не входит. В «2046» также есть комната, номер гостиницы 2046, но в отличие от «Сталкера», в номере постоянно кто-то живет. Чоу не столько сталкер, сколько наблюдатель и участник событий, происходящих в гостиничном номере, которые во многом его собственное сознание. И это последнее отличает его от хичкоковского наблюдателя, например, в фильме «Окно во двор» (1954), где фотограф Эл Би Джеффриз (Д. Стюарт), после перелома ноги, безвылазно сидит в одной из квартир дома в Гринвич Виллидж. Если Джеффриз наблюдает за тем, что происходит на его глазах, но без его непосредственного участия, то Чоу наблюдает и участвует, причем его участие во многом само(психо)аналитическое.

Если подытожить: триллер в южнокорейском кино играет сегодня роль глубинного самоанализа в национальном масштабе, его роль значительно большая, чем у литературы или тем более философии. Этот факт мне говорит вот о чем (повторю): на каком-то метафизическом уровне, возможно, еще плохо описанном или плохо поддающемся описанию, Южная Корея, страна чуть ли не с самой низкой преступностью и с одним из самых высоких уровней жизни, страна благополучия, находится в поиске своего преступления, которое бы определило ее подлинную сущность.

Примечания

1

Бессмертные смертны, смертные бессмертны.

2

Я нашел приют у смерти.

3

Истину говоришь, о Анатолий!

4

Loew E. Heraklit im Kampfe gegen den Logos. Wien: Jahresbericht K. K. Sophiengymnasiums in Wien (II. Zirkusgasse Nr. 48), 1908.

5

Автором этой книги, вышедшей в 1923 году, является Мартин Бубер (1878–1965). Немецкий и еврейский философ, ученик Вильгельма Дильтея, испытавший влияние Ницше, он исследовал хасидизм, религиозную мистику и считается одним из теоретиков сионизма. Задолго до Эммануэля Левинаса, Бубер защищал диалогическое мышление. Основная тема – человек в присутствии другого, момент переживаня другого, – которая также разрабатывается у его коллег: Франца Розенцвейга и Ойгена Розеншток-Хюсси.

6

Словоблуд.

7

Прочитанный на Всемирном философском конгрессе в Афинах (4–10 августа 2013).

8

«Можно ли что-то найти на Земле?» (Из ацтекской поэмы жанра Незахуалькойотль)

9

Заинтересованным читателям я мог бы посоветовать, в первую очередь, работу М. Люэ (M. Lühe) «Плоские паразитические черви. Трематоды».

10

В 1897 году издавшего книгу «Социализм в опасности», в которой выступил с критикой немецкого социализма.

11

Имеется в виду книга Э. Канторовича «Два тела короля: Анализ средневековой политической теологии» (1957). Прим. ред.

12

Высший политический орган в Спарте, который формировался исключительно из членов влиятельных родов. Прим. ред.

13

é. kur (шум. город – [это] гора, горный дом). У слова kur богатая семантика, здесь: «земля, страна, гора», что соответствует аккадским erşetu, mātu, šadû. Энлиль, первый сын бога неба Ана, по своему статусу и функции сопоставимый с египетским Хором или с Тупа (Tupã) у индейцев гуарани (Прим. – А. Н. ). Далее все примечания, кроме специально помеченных, редакции.

14

Steinert U. Aspekte des Menschseins im Alten Mesopotamien. Eine Studie zu Person und Identität im 2. und 1. Jt. v. Chr. Cuneiform Monographs 44, Leiden-Boston: Brill, 2012.

15

Пусть гибнет мир, но торжествует закон (лат.)

16

Теория искусственного интеллекта, разрабатывалась учеными из Массачусетского технологического института во главе с Марвином Ли Минским. Эта теория попыталась объяснить интеллект как продукт взаимодействия не обладающих интеллектом составляющих. Так, Минский отмечал, что он был вдохновлен попыткой создать машину с компьютерным управлением, использующую для игры в детские кубики манипулятор и видеокамеру. (Прим. ред.)

17

Sigal S., Verón E. Perón o muerte. Los fundamentos discursivos del fenómeno peronista, Buenos Aires: Legasa, 1986.

18

Читающих по-корейски я отсылаю к интересному исследованию Ким Ки Сона: 김기승, 조소앙이 꿈꾼 세계:육성교에서 삼균주의까지 (지양사, 2003) / Воображаемый мир Джо Со Анга: От опеки за сиротами до самгюна (2003) (прим. АН).

19

Франсуа Кенэ (1694–1774), французский мыслитель, экономист, физиократ. Рассматривал господствующие в мире законы как установленные Богом. Человек, по причине неправильного использования данной ему свободы воли, строит свою жизнь в несоответствии с этими законами, что и является причиной его страданий. Согласно Кенэ, личные и общественные интересы находятся в постоянном противоречии друг с другом.

20

R. Kjellén. Staten som livsform (Государство как форма жизни, 1916).

21

Stephen M. Walt, «Alliance Formation and the Balance of World Power»// International Security 9 (4), Spring, 1985.

22

Alaa A. H. Abd Alaziz, «Balance of Threat perception And the Prospects of NATO Mediterranean Dialogue»// Report to NATO Academic Affairs, June 2013.

23

Andreas M. Bock, «If you compress the spring, it will snap back hard»: The Ukrainian Crisis and the Balance of Threat Theory»// International Journal: Canada’s Journal of Global Policy Analysis 70 (1), December, 2014.

24

Cooper R. «The New Liberal Imperialism» // The Guardian, Sunday 7 April 2002.

25

Европейская Служба Внешнеполитической Деятельности. Ведомство Европейского союза, образованного в результате Лиссабонского договора 1 декабря 2009 года.

26

В таких книгах, как «Космическая раса» (1925) и «Индология» (1926).

27

См.: его работу «Don Gabino Barreda y las ideas contemporáneas» (1910).

28

Гвидо фон Лист (1848–1919), австрийский мистик, ариософ, оказавший влияние на оккультные течения в Германии в первой трети ХХ века. Йорг Ланц фон Либенфельс (1874–1954), австрийский монах, журналист, основатель расистского журнала «Остара».

29

Фредерик Джэксон Тёрнер (1861–1932), американский историк, библиотекарь. В 1893 году опубликовал статью «Значение границы в американской истории», где изложил основные постулаты своей теории, ставшей популярной в конце XIX века.

30

Существует, как минимум, две основные этимологические гипотезы: согласно первой, название происходит от протодравидийского mēl-u-kku «западный», давшее в санскрите слово mleccha «чужой, пришелец» (по предположению финских лингвистов Аско и Симо Парпола), соответствующее тамильскому mēṟkku «западная сторона»; другая гипотеза отождествляет шумерское meluḫḫa с дравидийским mēl-akam «высокая страна». (прим. А.Н.)

31

Плененная Греция сама пленила грубого победителя и принесла искусства в дикий Лаций (лат.)

32

Город, расположенный на правом берегу реки Тамбрапарани, на юге Тамилнада.

33

Тамильские авторы называют цифру вдвое больше (прим. – А.Н.)

34

Русский перевод: Крушение цивилизации (1910).

35

См.: Mumford L. «Utopia, the City and the Machine», in: Utopias and Utopian Thought / ed. Frank E. Manuel, Boston: The Riverside Press Cambridge, 1966, 3-25. (здесь и далее, кроме оговоренных случаев, прим. ред.)

36

Два иероглифа, означающие «дом» и «колонну» (прим. – А.Н.)

37

Настоящее имя: Эдуар-Анри Авриль (1849–1928), французский художник, иллюстратор, известный своими эротическими рисунками.

38

Акт, принятый английским парламентом в 1534 г., по которому мог быть осужден любой человек, так или иначе критиковавший короля.

39

См.: Kamps I., Melissa L. «Utopian Ecocriticism: Naturalizing Nature in Thomas More’s Utopia», in: Early Modern Ecostudies. From the Florentine Codex to Shakespeare / ed. I. Kamps, K. L. Raber, Th. Hallock, New York: Palgrave, 2008, pp. 1 15–130.

40

К слову, Вилсон написал «Историю американского народа» (1902) в пяти томах. Позже, Уинстон Черчилль ответит ему многотомной «Историей англоязычных народов» (1956/58), а Маннинг Кларк, отец известного советолога Катерины Кларк, в это же время будет работать над своей шеститомной «Историей Австралии». Все три «Истории» – литературные утопии или, как отозвался журналист Малком Эллис о труде Кларка, «история без фактов». Все три автора, поклонники идей Просвещения, видели свою задачу не в том, чтобы рассказать историю своего народа, а в том, чтобы вывести этот народ из Истории, вручив ему бразды правления миром. (прим. – А. Н.)

41

Психосексуальная субкультура, основанная на эротическом обмене властью и иных формах сексуальных отношений, затрагивающих ролевые игры в «господина» и «слугу».

42

Подробнее об этом см.: Miquel P. Les guerres de religion, Paris: Fayard, 1980.

43

См.: Soboul A. Précis d'histoire de la Révolution française, Paris: Éditions Sociales, 1975. Vovelle M. La Mentalité révolutionnaire: société et mentalités sous la Révolution française, Paris: Éditions sociales, 1986; он же La chute de la monarchie (1787–1792), Paris: Seuil, 1972; The Revolution against the Church. From Reason to the Supreme Being, trans. by A. José, Columbus: Ohio State University Press, 1991. Также: Aftalion F. L'économie de la Révolution française, Paris: Hachette, 1987.

44

Об этом: Todeschini G. La banca e il ghetto. Una storia italiana, Roma: Laterza, 2016.

45

Gross K. Shylock is Shakespeare, Chicago & London: University of Chicago Press, 2006.

46

Jones Th. O. The influence of Marsilio Ficino (1434–1494) on Elizabethan literature: Christopher Marlowe and William Shakespeare, Lewiston-New York: The Edwin Mellen Press, 2013. Т. 2, с. 813 и далее. Также: Beitchman Ph. Alchemy of the Word: Cabala of the Renaissance, Albany: SUNY Press, 1998.

47

Banes B. The Provocative Merchant of Venice, Chicago: Malcolm House Publications, 1975.

48

Подражание Христу.

49

Nuzzi G. Vaticano Spa: Da un archivio segreto la verità sugli scandali finanziari e politici della Chiesa, Milano: Chiarelettere, 2009. См. также его книгу Peccato originale: conti segreti, verità nascoste, ricatti: il blocco di potere che ostacola la rivoluzione di Francesco, Milano: Chiarelettere, 2017.

50

Tilly Ch. From Mobilization to Revolution, New York: Random House, 1978, p. 214.

51

Не путать с Льюсом Пауэллом (1844–1865), заговорщиком, совершившим покушение на госсекретаря США Уильяма Сьюарда и впоследствии казненном (прим. А. Н.)

52

Всем интересующимся этой темой я рекомендую книгу Эдвина Дикенса (Edwin Dickens): The Political Economy of U.S. Monetary Policy, London—New York: Routledge, 2016.

53

На языке эскимосов означает большую пресноводную рыбу, живущую на мелководье. Окаменевшие останки тиктаалика были обнаружены в арктической части Канады.

54

По имени сенатора Джеймса Бакли (J. Buckley) и секретаря сената США Фрэнсиса Валео (F.Valeo).

55

Padover S. K. The Revolutionary Emperor: Joseph II of Austria, London: Eyre & Spottiswoode, 1967.

56

Об этом см. Martin X. Voltaire méconnu. Aspects cachés de l'humanisme des Lumières (1750–1800), Paris: DMM, 2006.

57

Индекс Хирша – наукометрический показатель, предложенный в 2005 году американским физиком Хорхе Хиршем из Калифорнийского университета первоначально для оценки научной продуктивности физиков.

58

Никаких диспутов с еретиками (лат.)

59

См.: Handbuch der Geistskrankheiten / Hrsg. O. Bumke, Bd. IV, Berlin: Springer, 1928. S. 60 et passim.

60

Отсюда ханифийя (ḥanīfiyyah) – доисламский монотеизм, возникший в Аравии под сильным влиянием иудаизма и отчасти христианства. В Коране ханиф Авраам имеет имя Ибрахим, а Пророк Мухаммед как бы исторически возрождает его дело.

61

Mithen S. The Prehistory of Mind. London: Thames and Hudson, 1996.

62

McKenna T. Food of the Gods: The Search for the Original Tree of Knowledge. New-York: Bantam, 1992. Можно также напомнить о теории Джулиана Джейнса (Jaynes J. The Origin of Consciousness in the Breakdown of the Bicameral Mind. Boston—New—York: Houghton Mifflin, 1976), которая отказывает древнему человеку в сознании в нашем смысле слова, приписывая ему звуковые галлюцинации, якобы им управлявшие.

63

Ehrenreich B. Blood Rites: Origins and History of the Passions of War. New-York: Metropolitan Books, 1997.

64

Общая композиция крити состоит из паллави (pallavi), или рефрена, анупаллави (anupallavi), второго стиха, иногда читтасвары (chiṭṭasvara), бессловесной композиции, и обязательного чаранама (charanam), заключительного длинного стиха.

65

На санскрите:  (paramārtha), по-тибетски:  (don-dam bden-pa).

66

Аль-Халладж имел в виду идею «хулул» (от глагола ḥalla – вселяться), что в суфизме синонимично понятию «иттихад» – единения, слияния с Богом, не признаваемого ортодоксальными суннитами и шиитами.

67

В оригинале: .

68

Недель А. «Доска трансгрессий Владимира Сорокина» // Митин Журнал, 56, 1998, с. 247–287.

69

Интересно, что даже юношеская революция ничего не изменила, когда к власти в этой стране пришел 27-летний Валентин Страссер.

70

Томас Чиппендейл (1718–1779), английский краснодеревщик, виртуозный изготовитель мебели эпохи рококо и раннего классицизма. В 1754 году опубликовал книгу «Руководство для дворянина и краснодеревщика» (Gentleman and Cabinet Maker’s Director), в которой представлено около четырехсот видов мебели.

71

Вот только один стишок из бесчисленного количества ему подобных: /… Хуй сел на муде/ И поплыл по воде,/ Догнал пизду на железном мосту./ Бил, бил, колотил,/ Всю пизду разворотил./

72

Первая книга «Вариаций» вышла у автора в 1979 году, в издательстве «Папирус», в Израиле. В Санкт-Петербурге, в 1993 году появился перевод этой книги, осуществленный Исраэлем Шамиром. Габриэль Мокед, «Избранные Вариации» (Ассоциация «Новая Литература», Санкт-Петербург, 1993). В 1995 году израильское издательство «Кибуц Меухад» выпустило второй сборник, продолжающий любимые темы автора. Мои наблюдения будут касаться обоих сборников. Все ссылки на русское издание книги.

73

Мокед Г. Избранные Вариации, стр. 31.

74

Там же. С. 49.

75

Там же. С. 3.

76

Ап. Павел 1-ое Посл. к Коринф. 15:22.

77

MacIntyre A. After Virtue: A Study in Moral Theory, London: Duckworth, 1981, р. 204–205.

78

Rawls J. A Theory of Justice. Cambridge, Massachusetts: Harvard University Press, 1971, p. 560.

79

Kymlicka W. Contemporary Political Philosophy: An Introduction. Oxford: Oxford University Press, 1990, p. 220.

80

Подробнее об этом: Kaye J. A History of Balance, 1250–1375. The Emergence of a New Model of Equilibrium and its Impact on Thought, Cambridge: Cambridge University Press, 2014. С. 76 и далее.

81

См.: https://www.francetvinfo.fr/economie/transports/gilets-jaunes/infofranceinfo-gilets-jaunes-une-vingtaine-de-photoreporters-et-journalistes-independants-vont-porter-plainte-pour-des-violences-de-la-police_3100937.html

82

Emmanuel Macron: le grand entretien// Le Point, 30 août 2017.

83

Lee, Bandy X. The Dangerous Case of Donald Trump, New York: Thomas Dunne Books, 2017.

84

Первым анаглифическим (3D) фильмом была «Сила любви» (1922) реж. Н. Деверич и Г. Фэйролл.

85

Хикикомори (яп. 引 き 篭も り) – буквальное значение: «нахождение в уединении, самоизоляция», – японский термин, обозначающий молодых людей, отказывающихся от социальной жизни и стремящихся к крайне уединенному образу жизни. Такие люди не имеют работы и живут на иждивении родственников. Термин изобрел психотерапевт Тамаки Сайто. См.: Zielenziger M. Shutting Out the Sun: How Japan Created Its Own Lost Generation, New York-London: Nan A. Talese, 2006.

Content

Аркадий Недель
Оптимальный социум. На пути к интеллектуальной революции

Предисловие

Манифест философии

Часть I

Тема

More philosophico

Индоевропейский философский класс

Ab ovo

Нарциссы

Часть II

Политика и бытие. Бытие политики

Политический человек

Человек

Вокруг «Манифеста»

Диалог с Анатолием Ахутиным

О знании, смерти и человеке (Продолжение разговора)

О докладе академика А. А. Гусейнова «Философия как этический проект»

Интервью

Парижские тайны С Александром Гольдштейном

Против течения С Ириной Гольдштейн

Оптимальный социум С Ириной Врубель-Голубкиной

Бесконечность С Ириной Врубель-Голубкиной

Узкий мир С Ириной Врубель-Голубкиной

Утопии Беседа Ирины Врубель-Голубкиной с Аркадием Неделем

Европа нашей мечты Беседа Ирины Врубель-Голубкиной с Аркадием Неделем

Смотреть и видеть Ислам, образы смерти и политика Диалог с Еленой Петровской

Дискуссии

Однажды в СССР

Полемика с игорем смирновым Об эротике, политике и цинизме

Осень 2002 года: продолжение

После Интервью:

Сновидение толкований

Инцест, игра, прорыв Размышления о книге Габриэля Мокеда «Избранные вариации»

Вдыхать и верить

О коммунитаризме На перепутье современных идеологий

Библиография

«Тощий народ». Французы против полицейского государства

Дональд Трамп и американский постмодернизм

Эстетика Северной Кореи. Ким #3

Триллер как психоанализ. Заметки о южнокорейском кино

Примечания