Елена Фанайлова, Аркадий Недель

Нежелательный контент. Политическая власть в эпоху возникновения новой антропологии. Монография

© А. Ю. Недель, Е. Н. Фанайлова, 2021

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2021

Предисловие #1

В этой книге собраны тексты программы «Свобода в клубах» с участием философа Аркадия Неделя в период 2018–2020, она выходила в видеоверсии, тексте и звуке на сайте Радио Свобода и в эфире телеканала «Настоящее время». Проект «Свобода в клубах» Радио Свобода существовал почти двадцать лет, он держался до карантина. Мы начали записываться в старых литературных заведениях типа «ОГИ» в начале нулевых, потом следовали за партнерами, в том числе в Питер, Варшаву, Ригу и Киев. Собираться в клубах этой весной сделалось некорректно из-за COVID-19, ныне история программы закрыта.

Аркадий стал практически моим alter ego в рассуждениях последних двух лет: мы говорили о том, как выглядит и звучит дух времени, о философии и поп-культуре, говорили о скрытых для русского общества интеллектуальных фигурах Европы, о политическом популизме, интимности и публичности, и даже – о ужас – о порнографии как важном общественном медиа.

Когда я перечитываю эти беседы, то думаю, как глубок и сложен был мир маленького клуба «Перелетный кабак», названного в честь Честертона, существовавшего как пространство художественной свободы в центре Москвы, с его галереей, книжным магазином и выставочным залом. С баром, где нам наливали кофе и виски. Куда на все эти разговоры и записи приходили самые разумные люди Москвы, эстеты и независимые интеллектуалы, любившие арт-директора «Кабака», галериста Максима Боксера. В наших беседах также приняли участие: Михаил Алексеевский, Андрей Архангельский, Тимур Атнашев, Анна Быстрова, Леонид Гозман, Дмитрий Доронин, Гасан Гусейнов, Михаил Велижев, Сергей Зенкин, Алексей Зыгмонт, Александр Марков, Анастасия Маслова, Анна Наринская, Павел Пепперштейн, Петр Сквечиньский, Юрий Чайников.

Аркадий Недель своей харизмой объединил многих из этих людей и придал новый смысл проекту. Его интеллектуальный темперамент поддерживал нашу общую историю человеческих сомнений, политических размышлений, эстетической правды. Мне жаль, что этот формат более невозможен, но сегодня мы можем зафиксировать в транскриптах ход мысли современного философа и его собеседников.

Елена Фанайлова

Предисловие #2

Существует расхожее мнение: если ты не интересуешься политикой, то политика заинтересуется тобой. Отчасти это верно. Серьезно я заинтересовался политикой в 2004 году, когда отправил письмо Карлу Роуву, главному политическому советнику бывшего президента США Джорджа Буша-младшего, с некоторыми идеями, которые, как я считал, должны были помочь переизбранию Буша на второй срок. Тогда мне казалось, что Буш – лучший из всех претендентов. Роув был человеком креативным, хотя, как и все политтехнологи, не любил конкуренции и все же отнесся к моему письму с вниманием. Одна из основных идей состояла в следующем: предложить избирателю символический контраст и тем самым сыграть на архаической оппозиции «самопожертвование vs. праздность». В 2004-ом все еще хорошо помнили историю Билла Клинтона и Моники Левински. Президент Клинтон был обвинен в сексуальной связи со стажеркой из Белого дома и лжи – несмотря на вещественные улики, сперму на платье Моники, Клинтон отрицал какую бы то ни было интимную связь между ними. Президенту грозил импичмент, произошел громкий международный скандал, который на долгие месяцы стал центром новостной гравитации.

23 марта 2003 года рядовой первого класса Квартирмейстерского корпуса армии США Джессика Линч была ранена и взята в плен в ходе вторжения сил коалиции в Ирак. Война в Ираке началась за три дня до этого и закончилась 9 апреля того же года, когда американские войска вошли в Багдад. По сообщениям СМИ тех лет, операция по освобождению Джессики заняла неделю и закончилась успешно. Линч происходила из простой семьи с весьма ограниченными финансовыми возможностями, ее старшему брату, Грегори, пришлось прервать обучение в колледже из-за необходимости зарабатывать деньги. Сама Джессика задумалась о службе в армии после знакомства с армейским вербовщиком, который посетил ее школу. Потом случилось 11 сентября, атака на башни-близнецы в Нью-Йорке, и решение было принято.

Освобождение Линч из иракского плена широко освещалось, СМИ писали о героической девушке и ее спасении, заодно восхваляя и доблесть американской армии. В целом нормальная пиар-кампания, в которой не хватало последнего звена – сравнения. В письме Роуву я предложил сравнить две символические пары: Клинтон-Левински и Буш-Линч, сперму на платье у одной и кровь на военной форме у другой. В ноябре 2004 года Буш был переизбран на второй срок.

Эта книга возникла почти из воздуха, как порой возникают некоторые интересные, смелые идеи и проекты в самых различных областях. Журналист Елена Фанайлова как-то пригласила меня выступить у нее в передаче, речь шла о цинизме в нашем обществе и о том, насколько мы готовы его принимать ради той или иной цели, ради защиты себя от неудобных вопросов и собственного социального комфорта. Разговор во многом получился личным, кое-кто из моих собеседников говорил не о цинизме вообще, а о своем отношении к нему и тех жизненных ситуациях, где им приходилось быть циничными – по своему желанию или вопреки ему. Признаюсь, мне тогда не показалась эта тема такой уж важной. Цинизм, как агрессия, ложь, нетерпимость и многое прочее, – часть нашей жизни, и будучи живыми людьми, не лишенными многих недостатков, что само по себе, скорее всего, достоинство живого и несовершенного, мы в каких-то обстоятельствах не можем обойтись без того же цинизма или лжи. Вопрос – в масштабе.

Я не вижу ничего плохого в здоровом цинизме или легкой бытовой лжи, которые иногда могут здорово улучшить ту или иную ситуацию, сохранить добрые отношения с близким человеком или помочь преодолеть неприятную ситуацию. Жизнь без лжи вообще – невозможна, хотим мы того или нет она присутствует в мире, причем необязательно в мире глобальном, где совершаются большие дела, влияющие на судьбы миллионов людей. Цинизм, ложь похожи на ростовщиков, если последние вам одалживают деньги, на которые вы покупаете будущее время – не зря Фома Аквинский осуждал ростовщичество именно за торговлю будущим – то здесь, за счет дистанции с объектом цинического отношения или лжи, вы одалживаете дополнительную власть над ним. Если деньги ростовщика продлевают вашу экономическую свободу, то власть цинизма или лжи увеличивают вашу свободу социальную. Интрига заключается в том, что в обоих случаях необходимы пропорции и чувство меры.

У ростовщика нельзя занимать слишком много денег на долгий срок, потому что проценты будут слишком велики, и сама процедура займа потеряет смысл. Цинизмом и ложью нельзя пользоваться слишком много и часто, они не должны превратиться в modus vivendi, поскольку в этом случае разрушат цель, ради которой были использованы.

Сегодня, однако, мы наблюдаем разрушение этих пропорций во многих сферах, и прежде всего в политической. Не то что бы раньше политики говорили правду – они ее не говорили почти никогда, придерживаясь того мнения, что она не нужна народу, народу нужна мифология – но в наши дни политический цинизм из средства превратился в цель. В эпоху социальных сетей, цифры и дистанта политическое ростовщичество достигло глобальных масштабов. Такими ростовщиками стали не только политики, но и обычные (или по найму) люди, пользователи или те, которых называют лидерами мнений. Кто угодно может высказать в сети «правдивую информацию», некий факт, запустить фейк, который будет воспринят как относящийся к реальности. Хотя точнее было бы уже говорить не о высказывании, так или иначе относящемся к реальности, а о реальности, относящейся тем или иным образом к некоторому высказыванию. Иными словами, в медиа и сетевой среде реальность приобретает смысл, когда она начинает соотноситься с тем или иным высказыванием, «правдивой информацией», заявлением и т. п. Возьмем, к примеру, историю о «дворце Путина», о котором мы узнали из условного расследования Ал. Навального. О существовании этого строения в Геленджике было известно примерно с 2007 года, и оно мало кого интересовало за исключением разве что местных энтузиастов. В фокус же всеобщего внимания дворец попал только тогда, когда оппозиционер объявил его путинским, соотнеся реальный объект со своим «правдивым высказыванием» о нем. Дворец стал реальностью, будучи закавычен словом «Путин». Или по-другому: фильм о дворце сделал реальностью высказывание оппозиционера о богатстве российского президента, используя для этого в том числе эстетические фейки.

Надо все же быть эстетическим слепцом и полностью не ощущать стиль Путина, чтобы поверить в наличие «золотых ершиков», но это было необходимо для полноты создаваемой реальности. Золото не просто означает роскошь и богатство, оно имплицитно указывает на греховность своего владельца. Внутри иудео-христианского мировоззрения, где находятся и владелец дворца, и зрители фильма, золото отсылает к библейскому золотому тельцу, которым плохие евреи Ветхого Завета решили заменить Бога.

Золото может быть на храмах или во дворцах, принадлежащих всем, как Эрмитаж или Исакиевский собор, страна может иметь золотой запас, тоже народное достояние, но греховно его иметь в личном пользовании. «Золотой ершик», придуманный авторами фильма и выданный как факт президентского быта, в плане хюбриса – от греческого ὕβρις – «гордыня, самолюбие» – хуже тельца, потому что является не предметом поклонения, а средством для очистки человеческих экскрементов. На символическом уровне, нам показывают богатого человека, который спускает золото в унитаз – акт абсолютной, бессмысленной траты.

Фильм «Дворец для Путина» (2021) – пример того, как работает политическое ростовщичество: в долг даются самые радикальные символы богатства, вдобавок они помещаются в греховном регистре безудержного растрачивания этого богатства. Низведение золота до отходов создает «хюбрисную» эстетику, чтобы вызывать у зрителя предчувствие скорой перипетийи (греч. περιπέτεια) – смены существующего хода вещей и неотвратимой расплаты – νέμεσις. Ростовщик, в данном случае авторы фильма, в качестве немедленной прибыли получают ожидание зрительского немесиса, освобождая для себя пространство социальной свободы.

Сказанное выше относится к фильму Ал. Навального и не означает моего хоть сколько-нибудь позитивного отношения к его нынешней ситуации. Тот факт, что Навальный сейчас находится в лагере и не может заниматься своей деятельностью, как бы критически я к ней ни относился, является большой ошибкой. Для политического климата в стране, да и с точки зрения высшей справедливости, было бы гораздо лучше, чтобы Навальный находился на свободе.

В этой книге будет затронуто много разных тем: от принципов, на которых строится современный язык власти, до порнографии и ее освобождающей – или, напротив, порабощающей – силе в обществе. В наших беседах с Еленой Фанайловой мы старались преодолевать табу и «правила приличия», которые бы нам мешали обсуждать те или иные вопросы. Не всегда наши точки зрения совпадают, редко они совпадают с другими собеседниками, участниками дискуссий, но в разговоре каждый мог высказать, что он считал нужным, и чувствовать себя свободным.

Вторая часть книги состоит из моих статей и выступлений на самые актуальные темы наших дней, чаще всего политические. Мало у кого вызывает сомнения, что сегодня политика стала не только глобальной, но и тотальной. Она во многом заменила культуру, которая давно превратилась в скучное примечание к политическому тексту, религию – теряющую собственный язык и поэтому десакрализовавшую самою себя, и гуманитарную науку, стратегии которой более не существуют без жесткой привязки к конкретным политическим контекстам. Все это заставляет думать и искать решения: не для того, чтобы сделать лучше самое политическое, а в первую очередь, чтобы не превратиться в антропоидного раба.

Ну и чтобы начать с приятной ноты – моя искренняя благодарность всем нашим собеседникам, разговор и спор с которыми превратился в настоящее интеллектуальное удовольствие.

Аркадий Недель

Диалоги в клубе «Перелетный кабак»

Говорит власть

Язык политики и власть языка. Как говорит с народом власть и каким образом разговаривает с нею народ? Лингвистическая, визуальная, смысловая, символическая, антропологическая составляющие языка политики. Рациональное и иррациональное в речевых формулах и знаках власти. Укорененность языка политики в мифологии. Эсхатология и утопия как базы политической речи.

Политики говорят не своим языком и обещают будущее, но их настоящая цель – удержание власти. Власть присваивает речь общества и управляет сознанием подвластных.

Приемы религиозной риторики в современной пропаганде и телевизионной полемике. “Транс низменного говорения” российских центральных телеканалов, останавливающий критическое мышление зрителя. Публичный язык Владимира Жириновского как прототип языка Владимира Путина.

Язык подчиненности и формирование языков гражданского сопротивления.

Обсуждают: Аркадий Недель, философ, писатель, профессор МГЛУ; Дмитрий Доронин, социальный антрополог, преподаватель Школы актуальных гуманитарных исследований РАНХигС; Гасан Гусейнов, лингвист, автор книг “Нулевые на кончике языка” и “Язык мой – Wrack мой”; Михаил Велижев, филолог, культуролог, и Тимур Атнашев, политолог (ВШЭ).

Елена Фанайлова: «Говорит власть: языки и символы современной политики». Сегодня мы будем беседовать о лингвистической, смысловой, символической, антропологической и визуальной составляющей языков, которыми власть говорит с народом, сама с собой, сама внутри себя, и о языках, которыми народ пытается говорить с властью.

Как вы лично ощущаете, каким языком власть разговаривает с вами?

Дмитрий Доронин: В первую очередь – это язык мифа. Идеология очень слабо отделима от мифологии.

Аркадий Недель: Язык власти всегда заимствованный – у литературы, истории, мифа, фольклора, кино… Власть умеет конвертировать все эти дискурсивные практики в языковые. Кроме того, власть всегда говорит языком будущего, она всегда хочет продать нам будущее. Власть во многом действует как ростовщик: будет хорошо, если вы проголосуете за меня; будет лучше, если вы сделаете то-то и то-то.

Елена Фанайлова: Я не уверена, что это так. Власть желала бы говорить со стороны будущего, но образа будущего не создает. Это даже не миф, а просто вранье, если говорить о политических обещаниях, политических кампаниях.

Аркадий Недель: Разумеется, но дело не в том, насколько это правда или неправда, а в том, насколько она использует будущее время. Власть всегда приглашает нас в будущее, как бы сама себя позиционирует в будущем времени. Кандидат в президенты любой страны говорит: «Проголосуйте за меня – и будет замечательно! Будет лучше, чем сегодня». Ведь действующий президент в любой стране всегда в этом смысле в более слабой позиции, чем конкуренты. Власть всегда обещает, и это очень мощный антропологический механизм.

Елена Фанайлова: Она не предлагает, она обещает.

Аркадий Недель: Это связано с эсхатологией. Если мы живем в христианском мире, да и в мусульманском тоже, а это проект, мы живем в проекте, в ожидании будущего.

Дмитрий Доронин: Согласен, власть говорит о будущем, но при этом она использует язык прошлого. Чтобы говорить о будущем, нужно иметь некий футуристический будущий язык. Тем, кто занят властью, сделать это довольно сложно, это не их профиль. Они говорят о будущем, но используют старые мифологемы. Вы неслучайно обратились к эсхатологии, а я еще вспомнил бы утопию. Власть не только обращается к эсхатологии, власть обращается к утопии. Здесь мы имеем мифологему в чистом виде, потому что обещание лучшего будущего – это воспоминание о Золотом веке, о самом прекрасном. Мы видим массу примеров, когда идут отсылки к волшебным временам прошлого, когда с нами, с нашим народом, с нашей страной все было хорошо, и там-то мы и должны оказаться.

Аркадий Недель: Но в сегодняшней России празднование великой Победы – это все-таки прошлое.

Елена Фанайлова: Или вакханалия вокруг фигуры Николая II, или Россия до Первой мировой войны.

Аркадий Недель: Во Франции это Французская революция, которая была не менее кровавой, чем большевистская, только об этом нельзя говорить. Прошлое переносится, и мы должны вернуться к Золотому веку, но, опять же, это мощный эсхатологический момент.

Дмитрий Доронин: Я сказал бы еще, что идет обращение через перетолкования к предыдущим успешным образцам. Чтобы обещать что-то, нужно опираться на то, что имело успех.

Михаил Велижев: В России главным политическим языком, исключая период советской власти, был язык религиозный, который предполагает в значительной степени иррациональность. Конечно, сентиментальность, чувственное слияние власти с подданными. Я не вижу тут больших изменений, могу только сказать, что религиозная риторика, которая служила власти в XIX веке, и сейчас является значительным, важным элементом политической риторики. Может быть, сейчас она чуть проще, чем была раньше.

Тимур Атнашев: Есть риторика, направленная на широкую общественность, и она, так или иначе, носит черты упрощения, пропаганды, и, скорее, воздействия чем взаимодействия. Задача в том, чтобы что-то донести, убедить, сгладить, успокоить или возбудить, но это довольно целенаправленное воздействие. На следующем этапе это выливается в телевизионную пропаганду в широком смысле, с тех пор так и остается. Полемика сегодня ставит цель не получить симпатии тех или других, а произвести воздействие на людей, и это управляемый процесс, если говорить про массовые каналы коммуникации.

Михаил Велижев: Язык политики меняется сильно, в том числе благодаря интернет-технологиям. Интернет дает совершенно новые возможности популистским партиям, поскольку утерянная с афинских времен, с более поздних рефлексов тяга к прямой демократии неожиданно может воплотиться благодаря возможностям интернета.

Тимур Атнашев: Интернет в меньшей степени способствует полемике в классическом смысле, как способу интеграции разных точек зрения и конкуренции за некоторую центральную симпатию, а ведет к фрагментации дискуссии. Люди разговаривают с тем, с кем им комфортно это делать, и отключаются от конкурирующих точек зрения. Представительская демократия сводится к тому, чтобы говорить из разных перспектив и завоевывать сердца условного центрального избирателя. То, что мы точно видим: это относительно новая ситуация, она может закрепиться, в Западной Европе пока это удается. В Германии обсуждается вопрос беженцев, есть люди, которые решительно не согласны, есть люди, как Меркель, которые поддерживают необходимость работы с ними, но это не раскалывает коммуникацию так, что больше никто ни с кем не общается, это не переходит в разрыв коммуникаций.

Елена Фанайлова: Интересен тезис о том, что в основе политической риторики лежит религиозная риторика. И другая мысль состоит в том, что, когда общаются сильные мира сего, одна из их целей – дипломатия, а вторая – произвести впечатление на массы. Собственно, переговоры Кима и Трампа во многом о последнем. Это история про пиар с двойным селфи.

Дмитрий Доронин: Я сказал бы, что риторика не только религиозная, это вообще язык мифологических образов. Набор символов, который нам демонстрировался на телеэкране, это символы «большого отца», государя, это не обязательно связано с религией, хотя он может быть преемником Бога, это символика врага или друга, и так далее.

Елена Фанайлова: То есть это устроено более сложным образом? Хотя религиозная вертикаль тоже имеется в виду, с фигурой отца, проповедника, и с народом, который внимает и не особо возражает.

Аркадий Недель: Религиозный язык присутствует, потому что он является фундаментальным, учитывая, что религия в широком смысле старше любых мифов, это, как минимум, 45–50 тысяч лет. Вера рождается у людей в эпоху, когда возникают первые похороны человеческого существа. Все остальное – это производные ветви, включая политический язык, который, на мой взгляд, самый слабый, потому что у него нет практически ничего, кроме заимствований. Если из политического языка изъять все заимствования, то он окажется голым королем, в нем будет пустота, почти вакуум.

Елена Фанайлова: Смыслы должны оставаться в политическом языке?

Дмитрий Доронин: В этом контексте логичнее говорить не о политическом языке, а о политической речи. Именно речевые высказывания, речевые акты имеют то, что ученые называют целеполаганием, то есть: зачем это сказано. Политическая речь, как любая речь, имеет целеполагание, очень глубокую форматику, и здесь используются, конечно, и средства религиозного языка, и мифологического языка, может быть использован научный язык, научный дискурс.

Аркадий Недель: Это было сказано только для одного – для взятия власти и для удержания власти. Никакой другой цели у политического языка нет и быть не может. Понятно, деньги, еще какие-то интересы, но в целом в любой стране, при любом режиме, будь то монархия, демократия или что-то еще, это о власти. Я разделял бы политический язык и политическую речь. Политическая речь – это событие здесь и сейчас, в настоящем, и она использует не только религиозные, но и политические термины, фигуры, метафоры и прочие вещи. Языковые фигуры – не политические по своей природе, они заимствованные.

Если еще говорить о религиозности, возьмем пример из нашего недавнего прошлого. Сталинская Россия, сталинский Советский Союз – это же было чисто религиозное государство. Дело даже не в том, что Сталин учился в духовной семинарии, был отчасти мистиком. Сталин построил религиозное государство средневекового типа. Там были святые, например, пионеры-герои, аллеи славы, все эти люди, которым поклонялись при жизни, которые совершали героические подвиги, им ставили памятники, о них слагались легенды. Потом были еще космонавты. Не говоря о том, что марксизм – это христианская ересь, идея коммунизма – это христианская ересь, потому что там есть эсхатология. Маркс вывел Бога из своей системы, но на его место поставил будущее, коммунизм, время, Маркс сделал религию из будущего времени.

Гасан Гусейнов: Мы исходим из возможности властных людей формировать некий специальный язык, с помощью которого они, власть, управляют сознанием подвластных. Это одна сторона. Но есть и другая сторона, и в этом коварство языка. Он несет в себе некое противоположное устройство. В тот момент, когда кто-то узурпирует руководящую функцию, и даже немножко раньше, в сознании людей неизбежно начинает складываться язык сопротивления, потому что человеку присуще сопротивляться. Даже если он социально является низменным быдлом, биологически он все равно остается человеком. И как человек, он не может не стремиться к свободе. Но это стремление к свободе в условиях, когда сверху кто-то узурпировал руководящий язык, может приобрести уродливые формы. Почему, например, в позднем Советском Союзе или в нынешнем речевом обиходе огромного большинства так называемых простых людей господствует матерная речь, сквернословие, бранная речь, с чем власть, кстати, успешно играет? А потому, что человеку присуще желание сопротивляться, он не хочет, чтобы его считали манипулируемым существом, и как язык сопротивления, возникает брань. Человек может на словах поддаваться этому новому языку власти, но в действительности внутри этого обыкновенного, подвластного, покорного человека зреет язык гнева.

Елена Фанайлова: Когда Гасан Гусейнов говорит о языке гнева и гражданского сопротивления, о бранном слове у людей, которые считают себя абсолютно деполитизированными, в уме возникают и лозунги 1968 года, типа «запрещается запрещать» (там были и гораздо более радикальные высказывания), и девиз «белоленточного» движения «вы нас даже не представляете». Последнее, что я видела, это протесты антифа против задержаний на протестах и пыток в Питере. Что мы скажем о языке, которым народ пытается говорить с властью?

Аркадий Недель: Я не согласен с тезисом Гасана Гусейнова о том, что существует противоположное устройство языка. Мне кажется, что Гасан в этом смысле романтик, считающий, что язык – божественное устройство, которое нас не предаст, не оставит в тяжелую минуту. Если бы это было так, то у нас не было бы многочисленных примеров: Средневековье, сегодняшняя Северная Корея, все эти режимы, где высказывания народа не существует. Даже если в языке есть противоположное устройство, то его очень легко переформатировать, или просто оттуда изъять.

Елена Фанайлова: При помощи телевизора?

Аркадий Недель: При помощи чего угодно – проповеди, телевизора, масс-медиа и так далее. Практически из любого народа в очень короткие сроки можно сделать послушное стадо или, по крайней мере, людей, верящих в то, что есть власть.

Елена Фанайлова: В народе есть много недоверия к власти. Расщепление, как говорят социологи: люди одобряют Путина, но не доверяют ему.

Дмитрий Доронин: Гасан Гусейнов говорил о языке протеста. Язык власти – это и язык подчиненных власти, и язык протеста – частный случай ответа тех людей, которые взаимодействуют с властью. Поэтому я еще раз подчеркнул бы, что в нашей беседе идет речь не столько о языке, сколько о речи, о коммуникациях, когда власть разговаривает с подвластными, и что в итоге получается, какие цели она ставит. Недавно у нас с коллегами была небольшая дискуссия о концепции общественного договора, и они считали, что в голове у наших сограждан она содержится на некоем сознательном уровне. На мой взгляд, это спорно, и вряд ли политическая рефлексия граждан дорастает до концепции общественного договора. Когда мы приезжаем, например, в Республику Алтай, встречаем чистой воды мифологему – плохие бояре и хороший царь.

Это мифологема, которая основана на обыденном восприятии. Язык подчиненных – не всегда язык протеста, это частный случай, причем часто маргинальный. Во многих случаях язык власти изобретается не самой властью и спускается подчиненным, а власть использует уже имеющийся язык обычных людей. Творцом языка власти во многом являются сами подвластные, сами подчиненные. У власти находится та или иная личность, и народ это интерпретирует. Народ должен как-то использовать власть, и, если мы имеем на Алтае или в Туве шаманов, мы 100 %-но будем иметь рассказы о том, как шаманы лечат президента или еще кого-то великого. То есть конкретные люди в глубинке, используя ситуации и знаки, которые посылает окружающая реальность, используя алтайские, марийские или русские мифологемы, переваривают то, что с ними происходит. А еще рядом находится Китай, и они постоянно боятся, что Китай к ним может вторгнуться, все это запускает разные страхи и мифологемы.

Аркадий Недель: Власть, конечно, использует язык народа, но я радикализировал бы ваш тезис и сказал, что народ всегда говорит языком власти, у народа в этом смысле своего языка нет. Взять тот же Советский Союз: посмотрите, как даже диссидентское движение, люди, которые были против власти, использовали ее язык. Народ, как подчиненный, читает газеты, смотрит телевизор, ходит в кино, и все это, так или иначе, языковые каналы, по которым власть разворачивает себя и учит народ. И здесь огромный парадокс. Вы, даже будучи в той или иной степени в оппозиции, вынуждены говорить с властью на ее языке, поэтому вы находитесь в проигрышной позиции. Чтобы выиграть, нужно придумать новый язык или метаязык, на котором вы будете говорить с властью. Здесь идут очень мощные и сложные семиотические игры.

Дмитрий Доронин: С моей точки зрения, не существует жесткого, фундаментального разрыва между языком власти и языком народа. Вы сказали, что у народа нет политического языка. Если посмотреть на власть как на отношения доминирования и подчинения, как ее рассматривают Фуко, Бурдье и так далее, то политический язык, язык власти, отношения с властью есть везде, ими пронизана жизнь людей. Если мы приедем в любую деревню, то увидим там иерархичность в социальных отношениях, социальные институты или их зачатки, мы видим отношения доминирования, структурации, управления. Язык государственной власти (а мы, видимо, пытаемся именно о ней говорить), конечно, является преемником всех предыдущих языков власти, поэтому разрыва нет. Как, например, христианство ничего нового в языке не придумывает, оно как бы добавляет к старому языку новые интерпретации.

Елена Фанайлова: Мы поговорили с Гасаном Гусейновым про один объект его исследований – это Владимир Вольфович Жириновский с его политической речью, его риторикой и его эмоцией.

Гасан Гусейнов: Конечно, очень интересно наблюдать за этим языком. Если придерживаться теории заговора, то можно сказать, что это такая чекистская проба пера. Сначала посмотреть, как это «зайдет» населению, этот язык, хлесткий, грубый, предельно циничный. И оказалось, что он хорошо «зашел». Этот язык, к сожалению, стал маркой русской властной политической речи. Людям кажется, что политика в целом – это грязное дело, и политик должен быть таким циничным, грубым, должен, в общем, «нести пургу», он имеет на это право. Это, конечно, страшное дело, потому что большинство людей, не задумываясь о том, что происходит с их сознанием в условиях такого отношения к языку, страшно пострадают от этого уже на протяжении следующего поколения, и сейчас страдают. Люди находятся в измененном состоянии сознания. Кстати, Жириновский, чтобы начать так говорить, тоже себя заводит и переходит в измененное состояние сознания. Изучать этот язык страшно интересно. Как сказал Глазков, «я на мир взираю из-под столика. Век двадцатый – век необычайный. Чем столетье интересней для историка, тем для современника печальней». Так что эта история интересна нам как исследователям, но печальна для нас, как для современников нынешнего языка.

Аркадий Недель: Язык Жириновского груб не более, чем те грубости, которые мы себе позволяем, только не на телевидении, не на массовой сцене, а, скажем, в кафе с друзьями, на кухне, дома. Жириновский расширяет пространство домашнего говорения до официального политического, и это само по себе интересно. Никакого транса там нет. Когда Сталин говорил своим вкрадчивым голосом, и никогда плохого слова не говорил, он говорил почти по-домашнему, – все были в гораздо большем трансе, чем от Жириновского. У нас есть масса политиков, которые говорят совершенно другим языком, чем Жириновский, что с не меньшим успехом привлекает людей. Один из смыслов политической речи – лишить вас хотя бы на время этой речи, критического мышления. Если она с этим не справляется, это плохая политическая речь, она не достигает своей цели – взять или удержать власть.

Дмитрий Доронин: Согласен, что основная функция политической речи – доминирование. Очевидны параллели между телеведущими, Жириновским и сказителями, людьми, уходившими в измененное сознание. Сказитель, конечно, не помнит наизусть весь свой эпос, это невозможно, и существуют разные объяснения, как это происходит. Одно из объяснений – теория Пэрри-Лорда: в голове у человека есть некий сценарий, некие ключевые элементы, которые он, начиная сказание перед аудиторией, разворачивает, нанизывая на эти ключевые элементы весь свой рассказ. У Жириновского, у телеведущих есть определенная программа, которой они фактически объясняют все. Объясняющая концепция – к чему должен прийти русский народ, к чему должна идти Россия, и на этот костяк они как бы нанизывают события, которые произошли сегодня. Здесь нет ничего нового, люди до появления телевизора таким образом обменивались новостями, получали представление о том, куда должен идти их народ, куда их должны вести правители. Неслучайно сказители говорили на пирах, и так далее. И в Жириновском мы видим такого персонажа – трикстера, шута, который немножко нарушает нормы, использует маргинальный политический язык, а не его официальную версию, это такая антиречь, во многом смеховой, абсурдный язык. И все это является способом, вместе с тем, одомашнивания большого сложного мира. И нужно все это рассказать так, чтобы было понятно человеку, который живет где-нибудь в Воронеже и сидит перед телевизором.

Аркадий Недель: Согласен во многом, но сказители, в отличие от политиков, не преследуют цели взятия и удержания власти.

Дмитрий Доронин: Язык власти, речь власти – это не только разговоры между народом абстрактным и государством, это и постоянная конкуренция, отношения подавления, подчинения, доминирования конкретных групп. В Республике Алтай есть религиозная группа – несколько сотен человек, которые критикуют власть, занимают антибуддистскую позицию, стоят на своих традиционных религиозных представлениях, и им запрещают выступать где бы то ни было, а часть их печатных текстов зафиксирована как экстремистская литература. Им нельзя говорить на конференциях, на народных собраниях, их не пускают, но они говорят: «Среди нас есть народные певцы-сказители, с музыкальными инструментами, и мы можем петь горловым пением, давайте мы споем благословление вашему мероприятию». В этой ритуальной ситуации им не могут отказать, и вдруг они начинают петь не просто про Алтай, но и про то, куда их Алтай катится, куда катится страна, они в эту старую мифологическую форму горлового пения вкрапляют критику продажной местной власти, которая продалась Китаю, еще кому-то. Это еще один маргинальный пример, когда язык изобретается народом в пику власти. Сопротивление власти – это тоже разговор, коммуникация с ней. Нельзя разделять язык протеста и язык власти, одно не существует без другого, одно порождает другое. Мне мои информанты говорят: «А ты знаешь, почему их никогда не запретят? Потому что тогда не с кем будет бороться». Отношения взаимной игры, подавления, на это выделяются деньги, это как бы свои домашние диссиденты, которые имеют свою допустимую речь протестующих, свое «оружие слабых», по Скотту.

О Милане Кундере

Как политическая травма повлияла на творчество одного из крупнейших европейских писателей?

Пражская весна, политическая и творческая активность Милана Кундеры. Советские танки в Праге как главная историческая травма Кундеры. Писатель в Чехословакии и после эмиграции. Явная и тайная жизнь героев Кундеры. Мотивы скорби и крушения надежды в его прозе.

Политическое измерение Кундеры: он отрицает политику в писательском методе, но постоянно занят ее существованием в ткани бытия.

Героини Кундеры и женственность (чувственность) его письма. “Писатель стеснения и неуверенности”. Чехословацкий и французский период Кундеры. “Искусство романа” и “Торжество незначительности”.

Бродский и Кундера как политические и литературные антиподы. Что значит быть гражданином проигравшей страны?

Обсуждают: Анна Наринская, критик, куратор; Павел Пепперштейн, художник, писатель; Аркадий Недель, философ, писатель; Томаш Гланц, славист, критик, университет Цюриха; кинокритик, главный редактор журнала “Искусство кино” Антон Долин.

Елена Фанайлова: Милан Кундера в контексте 1968 года. Этот великий европейский писатель чешского происхождения, пишущий на чешском и французском, представляется мне крайне важной фигурой для всего европейского культурного мира, человеком принципиально важным по своим технологическим приемам и мыслям. Он, по моему впечатлению, не остается только в ХХ веке, но дает пищу для ума и сейчас. За что вы любите этого писателя и человека?

Анна Наринская: У меня две причины его любить. Одна – чисто ностальгическая. Когда мне было лет 14, это был еще расцвет советской власти, моим родителям их иностранные друзья привезли книжку на английском языке «Невыносимая легкость бытия». И вдруг я в первый раз увидела, как можно на это посмотреть извне. Ситуация тайной свободы, которая тогда была в Советском Союзе для интеллигенции, поскольку никакого смысла ни делать карьеру, ни иметь с государством хоть какие-то отношения нет, и ты свободен и политически, и коммерчески. Заработать денег ты не можешь, поэтому сидишь на кухне и обсуждаешь Льва Шестова или Эллу Фицджеральд, совершенно не важно, что – ты занят тем, чем хочешь. Кундера посмотрел на это для меня тогда внешне: это был первый раз, когда я поняла, как эта жизнь выглядит. Второе: там есть просто такой прогон, который я до сих пор помню: какой-то не главный герой, а другой, он меломан, слушает Баха и «Белый альбом» «Битлз», и для него это равнозначные явления культуры. И вдруг я, девочка, воспитанная в иерархической системе, где была великая классика и все другое, чем надо пренебрегать, почувствовала, что это так. Конфликт великого и человеческого – для меня очень важный конфликт. Этот человек разговаривает со мной.

Павел Пепперштейн: Я люблю Милана Кундеру прежде всего за то, что он чех, поскольку мне чехи нравятся. Я в Чехии довольно долго жил и застал Чехословакию эпохи нормализации, как это называлось на политическом языке тех времен, которые он часто описывает из позднесоветского времени, после 1968 года. Специфическая атмосфера, которая хорошо передается в его произведениях. И хотя Кундера об этом не пишет, там был своеобразный и необычный уют, который пропитывал чехословацкую позднесоветскую реальность, и одновременно он присутствует (или мне чудится) в прозе Кундеры.

Елена Фанайлова: Присутствует, конечно. Кундера – великий бытописатель, причем не на предметном уровне, а на антропологическом. Он описывает, как человек соприкасается со средой, с материалами, с воздухом, с улицами, кафе и простынями в своем доме.

Аркадий Недель: Язык Кундеры, с одной стороны, бытописание, а с другой – это почти астральное проникновение в глубокие, очень сложно вербализуемые, чувствительные пласты. Когда я занимался чешским, я удивился: неужели на чешском языке можно написать такое? Это потрясающе. Неужели чешский язык выдерживает такую прозу? Я сравнил бы Кундеру с Платоновым, который занимает, видимо, то же место в стилистическом мире. И более неожиданное сравнение – с японской средневековой прозой X–XI веков. Митицунано хаха, «Дневник эфемерной жизни», где описание глубоких личных переживаний, ощущений, которые практически не вербализуемы и не поддаются описанию.

Ей это удавалось, и Кундере это тоже удавалось. Я сказал бы, что Кундера – женский писатель.

Анна Наринская: У меня напрашивается Сэй-Сенагон или что-то в этом роде, очень похоже. На уровне манифеста он это заявляет в «Торжестве незначительности”, прекрасный текст. Я противник эйджизма в литературе, и мне ужасно нравится, что он такой старый, и так прекрасно пишет, в этом нет никакой усталости. Эта книжка очень похожа на фильмы Эрика Ромера. Ромер снимал в 80 лет, снимал про молодых, все его герои очень молоды, и у Кундеры в этой книжке нет ни одного его ровесника. Эта книга для меня – манифест близкой мне мудрости. Хотя, если бы я перед Кундерой произнесла бы слово «мудрость», он плюнул бы мне в физиономию, для него это совершенно ненавистное определение. Он говорит буквально то, что вынесено в название: что важного и неважного нет. Человек не стесняется и находит в себе силы так декларативно это описать. Это важные, замечательные, нужные сейчас слова.

Аркадий Недель: Я думаю, когда ты работаешь на таком уровне чувственности, ощущений, возраста нет и быть не может. Он описывает 20-30-летних, и себя таким ощущает. Возраст появляется на поверхностных уровнях ощущений. «Бессмертие» – это путеводитель по европейской литературе, совершенно разные вещи, в том числе телесные.

Елена Фанайлова: Я сказала бы, что он, возможно, не женский писатель, но это тип женской перцепции.

Аркадий Недель: У него женская глубина.

Анна Наринская: Есть распространенное утверждение, по-моему, Вирджиния Вульф это говорила, и не только она, что романом может считаться только текст, где описана женщина. Описать женщину со всеми демонами в ее голове, со всей ее неоднородностью – это задача. А романы Кундеры – это и есть женщины, с этим я совершенно согласна.

Аркадий Недель: Радикализирую это утверждение. Его роман – это женское тело, с которым что-то происходит, а он исследует повороты, ощущения, импульсы, реакции на внешний мир, омоложение и старение.

Антон Долин, кинокритик: Он пришел в мою жизнь со страниц журнала «Иностранная литература», это была «Невыносимая легкость бытия». Меня поразило сочетание нескольких, как мне казалось, несочетаемых вещей. Автор может одновременно рассказывать историю про узнаваемых, интересных нам персонажей, за которых мы переживаем, ждем, что с ними произойдет, испытываем к ним отвращение или любовь, и одновременно с этим говорить с нами, но это не лирические отступления Пушкина в «Евгении Онегине». Он разговаривает с нами, растворяясь в этих героях и в прозе, обращая зрителя на самого себя, подставляя ему зеркало. Это зеркало вызывает у читателя, зрителя рефлексию иного уровня, чем рефлексия вокруг персонажей и этого переживания. То, что другим писателям удавалось только за счет привнесения отступлений, ухода в сторону, у Кундеры странным образом находится внутри цельного текста. Кундера невероятно интересный, его интересно читать, за его мыслью интересно следить. Это увлекательность не за счет спуска смысла на более примитивный уровень. В этом отношении, кажется, у него есть только один такой брат в литературе – это Умберто Эко (в его прозе, а не в научно-популярных трудах). Высокий постмодерн подарил нам таких писателей, способных говорить увлекательно об очень сложных вещах, не упрощая их и не поступаясь увлекательностью.

Елена Фанайлова: Кундера считал своим любимым предшественником Франсуа Рабле. Он говорил о том, что его привлекают романы не классического, толстовского типа, а странным образом сочиненные романы, в которых есть и история, и отступления, и некоторое безумие героев. Именно это и делает настоящую литературу.

Антон Долин: Кундера не только написал несколько упоительно прекрасных романов, но и посвятил всю свою эссеистику теории романа. Для него роман есть высшее достижение европейской цивилизации, роман для него начинается с «Гаргантюа и Пантагрюэля» и «Дон Кихота». Тогда форма романа еще не устоялась, еще не было толстовского, диккенсовского, флоберовского, бальзаковского романа. И он с противоположной точки спектра, где роман уже закончился, изобретал его заново, будучи таким же свободным по отношению к жанру, каким были и Рабле, и Сервантес, и Дени Дидро. Его «Жак-фаталист» – любимейшая книга Кундеры, которую он превратил в пьесу. Вспоминаю прекрасное определение, которое Рабле дал себе сам, разумеется, в шутку: в переводе Любимова это называется «извлекатель квинтэссенции». Кундера – извлекатель квинтэссенции, в этом он наследует великим пересмешникам прошлого. Еще одна важная вещь и про Сервантеса, и про Рабле, и про Дидро, чего часто нет у великих писателей XIX века: это невероятное чувство юмора.

Аркадий Недель: По поводу отношения к классике, Рабле – да, но там был еще и Гете, там много важных для него персонажей. Романы Кундера еще и музыкальные.

Елена Фанайлова: У него музыкальное образование, он какое-то время работал в этой области.

Аркадий Недель: У него бетховенская стилистика, при том, что это роман-тело. Кундера не психологический писатель, у него нет описания, и в этом смысле он порывает с классикой.

Елена Фанайлова: Поговорим про контекст 1968 года. Меня интересует в Кундере то, чего почти нет в русской литературе, кроме, может быть, «Доктора Живаго» Пастернака, когда герой живет в ткани политической истории. Вроде бы личная драма героя, его эротическая история, но ты понимаешь, что подкладка – это политическая история.

Анна Наринская: Я не совсем согласна: у нас есть Домбровский, другие писатели, тут важно восприятие. Многие читатели думали не о том, о чем мы сейчас рассуждаем, а о том, насколько это рифмуется с советской жизнью, насколько это воспроизводит взаимоотношения человека с государством, для многих людей это было ужасно важно и новаторски. Приличный писатель в Советском Союзе не опишет информатора сочувственно. Например, у моих родителей на «Шутку», когда они впервые ее прочли, была прямолинейная реакция: можно ли вообще интересоваться миром этого человека? Я говорю о людях, которые ненавидели советскую власть, жили в тайной свободе, внутренней эмиграции. Эта книга была поразительна для меня тем, что она побеждала это их предубеждение. Была похожая реакция на книгу Джонатана Литтелла «Благоволительницы», когда многие говорили: почему мы должны хоть на минуту интересоваться психологией этого кошмарного эсесовца, стрелявшего в евреев в Бабьем Яру? Мне кажется, здесь вопроса правильности или неправильности не существует, а существует вопрос – летит или не летит. У Кундеры точно летит. Для меня сила искусства меряется возможностью пробивания брони этих людей, очень жестоких, потому что они всю жизнь прожили в абсолютном отказе. У Кундеры здесь есть востребованность, потому что он очень рифмуется с нашим опытом.

Елена Фанайлова: Политическая его ветка, связанная с 1968 годом, это примерно пять романов на чешском, и дальше он к этому обращается во французской части.

Павел Пепперштейн: 1968 год можно считать антропологическим событием, он его так и воспринимает. У меня это вызывает аналогию с мультиками Миядзаки, где всегда присутствует атомный гриб, он может быть в жутком виде или, наоборот, в виде прекрасного дерева. Таким же образом 1968 год постоянно присутствует, перенаряжаясь в разные одеяния, в романах Кундеры. Он возвел эту национальную травму в ранг травмы личной, что сделали одновременно с ним очень многие чехи. В этом смысле, несмотря на переезд во Францию, несмотря на переход на французский язык, он во многом национальный чешский писатель. Есть несколько возможных мотивов для этой травмы. Прежде всего, конечно, крушение одного из самых интересных политических проектов, которые возникали в ХХ веке.

Елена Фанайлова: Вы имеете в виду коммунистический проект глазами Дубчека, глазами молодых коммунистов, которые приходят в это время к власти?

Павел Пепперштейн: Леволиберальный, социалистический проект, чтящий свободу личности, свободу высказывания. Другое крушение, не менее важное для чехов, это крушение надежды и любви к России. Это эдипальная травма, потому что тот гигантский организм, которому к 1968 году уже, как минимум, лет 200 делегировались надежды, упования, который совсем недавно оправдал эти надежды, освободив от фашистов, вдруг совершил невероятно подлый, отвратительный поступок, предательство. Тема предательства – центральная тема Кундеры, более того, это центральная тема для чехов вообще.

Елена Фанайлова: Вспоминаю знаменитую полемику Кундеры и Бродского, который завязал ее в 1985 году, после эссе Кундеры. Кундера написал небольшое предисловие к «Жаку-фаталисту», к той интерпретации, которую он делал на театре. Среди прочего он говорил о том, что отказался от театральной интерпретации Достоевского, поскольку сентиментальная агрессивность и худшие национальные качества этого писателя не позволили ему им заниматься. Бродский разражается разгромной статьей, где говорит, что сочувствует Кундере, когда он встречается с русскими танками, но русская культура не отвечает за носителей военной машины. Бродского это раздражало невероятно. В интервью Адаму Михнику, когда тот затрагивает эту тему, он даже называет Кундеру «чешским быдлом», что вырывается из контекста и используется сейчас неоимперцами – вот какой наш Иосиф молодец. Это очень неприятный момент в истории литературы, но очень важный, он говорит о многих комплексах как Кундеры, так и Бродского.

Анна Наринская: Сравнение Кундеры и Бродского – очень важное, не только из-за этой значительной интеллектуальной полемики истории ХХ века. Для Бродского важно облагораживающее влияние культуры. Не нравящаяся мне и, кажется, обманчивая часть его нобелевской лекции о том, что если бы тираны читали Достоевского, они были бы не таковы. Во-первых, это неправда чисто фактически, а во-вторых, это какое-то слюнтяйство, которого Кундера абсолютно лишен. В его книге «Нарушенное завещание» тоже много романтизма и преувеличений, но при этом у него очень трезвое отношение к роли литературы. При всей открытости Кундеры и магии его книг, у него есть трезвое понимание, что книжки значат. В этом смысле он гораздо более современный писатель, чем Бродский.

Аркадий Недель: Бродский уезжает в Америку, Кундера отправляется во Францию, он из одной проигравшей страны переезжает в другую, в общем, проигравшую европейскую страну. Для Кундеры в известном смысле история в 1968 году заканчивается.

Елена Фанайлова: Он перестает давать политические комментарии. Кроме того, что в 1980 году, когда его обвиняют в сотрудничестве со спецслужбами, ему приходится отвечать.

Аркадий Недель: И здесь он берет на себя совершенно непосильную задачу – прочувствовать, я даже сказал бы, отчувствовать политическое. В 1968 году перед Кундерой встает понимание того, что от политического никуда не деться, оно вонзается в человеческое, и человеческое не уберечь от политического даже путем литературы. Единственный способ – построить мембрану из литературного текста, которая смягчила бы, по крайней мере, удар. Я думаю, с этим Кундера продолжает жить с 1968-го по сегодняшний день. Задача гигантская, сложная для любого писателя, потому что политическое по своей природе антилитературно и античеловечно.

Томаш Гланц: Милан Кундера очень занят политической тематикой, хотя позиционирует себя как писателя, который занят чисто антропологическими и художественными приемами. Он искренний сторонник Бахтина, которого уважает, как мы знаем из его эссеистики, именно как теоретика, показавшего, что у романа нет одной правды. В этом плане Кундера, безусловно, даже антиполитический писатель, поскольку он отказывается видеть политический посыл в художественном тексте. Но есть и более тонкие измерения правды, и одна из таких правд состоит в том, что он занят политикой практически во всех своих произведениях. Даже его последний роман содержит размышления о сталинизме, где герои в Париже вспоминают детали из эпохи Большого террора в Советском Союзе. Что касается его романов, которые возникали в Чехословакии, там это есть однозначно. Его первый роман «Шутка» был издан в 1967 году, он совпал с самым политизированным этапом жизни Кундеры. Он сделал осознанный выбор, уйдя от комментирования политических событий после эмиграции, не принимал больше участия в общественной жизни. Это потому, что он понимает позицию автора художественного текста как отдельную от самого произведения. Это очень правильно для политического восприятия литературы, поскольку политическое чтение не является некой редукцией литературного процесса на мнение самого автора. Мнение автора не важно, и даже содержание произведения не важно, а важно именно политическое измерение, некая политическая ткань, и возможность читать текст политически, даже когда он рассказывает о чем-то совершенно на первый взгляд не политическом. В этом плане Кундера очень любопытен. У него на заднем плане всегда такие мотивы, как эмиграция, выбор политической позиции, измена. В этом можно увидеть и параллели со скандалом, касающимся его молодости, который несколько лет назад ошеломил весь литературный мир. Наша задача, как читателей, находить к этому пути, которые были бы этим темам и приемам адекватны. Кундера в высшей степени эротический писатель, его тексты насыщены эротикой и сексом. Мне кажется, что в части чешской критики времен самиздата произошло несправедливое недоразумение, когда в том числе на основе и этого, его отношение считалось неуважительным к диссидентам, которые, в отличие от него, остались в Чехословакии. Были сформулированы упреки, что Кундера пишет не литературу, а китч, поэтому там много секса, все пишется для западного читателя, чтобы все было понятно, поверхностно и красиво. И это недоразумение, поскольку, если внимательно читать роман «Невыносимая легкость бытия», на основе которого эти упреки были сформулированы, становится понятным, что китч не является результатом творческого приема, он является темой Кундеры. Китч в плане восприятия ситуаций, в плане речевых актов, китч в плане ситуаций, которые повторяются в литературе, это занимает Кундеру в высшей степени. Но обвинять его в этом, как в неком грехопадении, это по отношению к автору – не на уровне его произведений.

Елена Фанайлова: Для меня это вопросы его свободы – политическое и неполитическое, эротический писатель или нет, китч как прием.

Анна Наринская: Поскольку нет определения, что такое – политический писатель, мне кажется, именно Кундера – подтверждение того, что любая хорошая литература политична. Поздний Кундера, его политичность, заключается в отрицании политичности. В романе «Торжество незначительности» нет рассуждений о сталинизме, но есть рассказ про сталинское сборище, где все вожди сидят, и самым важным на этом сборище является простатит Калинина. Это все про незначительность, и это еще какой-то вызов. Он говорит, что мы должны понять: они сидят за столом, Сталин подпишет сейчас приказ, люди будут расстреляны, но в этот момент самое важное – это простатит Калинина. Конечно, чешские диссиденты осуждали его – и за текст, и за то, что он не стал во Франции рупором чешских страданий, а стал писать на французском, и так далее. А он этим романом декларирует: вы хотите, чтобы я сел, наморщил лоб и говорил о преступлениях сталинизма, а я буду говорить про простатит Калинина. Поздний Кундера, после «Шутки», находится в серой зоне между прямым политическим заявлением и абсолютно осознанным отказом от него, и это и есть самое интересное и политичное, потому что мы все в этой серой зоне находимся.

Елена Фанайлова: Я рассматриваю политическое здесь как широкий вызов на ответы времени. Я думаю о политической истории, как ее определял Чеслав Милош: как человек в нее входит, как реагирует на нее своими внутренними эмоциональными щупальцами.

Павел Пепперштейн: Мы в этом разговоре сталкиваемся с неопределенностью понятия политического, и эта неопределенность есть главное политическое событие, с которым приходится иметь дело. Кундера, как настоящий гуманистический писатель-терапевт, предупреждает о том, какие могут быть тяжелые последствия.

Аркадий Недель: Томаш сказал, что можно тексты Кундеры читать как политические, но это ошибка, все с точностью до наоборот. Политическое считать человеческим – это задача Кундеры. Критиковать Кундеру за эротизм – это потрясающая слепота. Очевидно, что Кундера берет эротику в союзники для того, чтобы победить политическое. Эротизм в текстах Кундеры для того, чтобы сбалансировать, чтобы человеческое победило политическое, которое он пустил в свою литературу, даже не пустил, а которое ударило после 1968 года. Кундеровский эротизм – это фактически борьба с 1968 годом.

Анна Наринская: И в «Невыносимой легкости бытия» это конкретно описано.

Павел Пепперштейн: Это было характерно для чешских форм протеста против вторжения 68-го, когда парочки демонстративно целовались и лапали друг друга на улицах.

Анна Наринская: Если есть за что поругать Кундеру, то за то, что это у него сделано очень схематично. Он говорит, что есть серый, давящий мир, чаще всего мир политики, мир диктатуры, а иногда просто жизнь невыносима, а вот есть некое начало, которое тебя раскрепощает, делает другим. Но он на этом останавливается.

Елена Фанайлова: Любовный нарратив Кундеры всегда отравлен. Разрешима ли вообще коллизия политического и художественного Кундеры? Мы можем его критиковать с этой точки зрения, или он уже памятник?

Павел Пепперштейн: Я вообще нередко испытываю желание кого-либо критиковать, и мне нравится восхищаться. Кундерой получается восхищаться в зависимости от настроения. Сказать, что меня перепахали его произведения, не могу. Мне запомнилось общее состояние от произведений Кундеры, оно кажется мне приятным, гуманным. Что касается любви, есть такое прекрасное слово «озабоченность», и мне нравится в Кундере эта честная озабоченность, как у подростка, в этом есть что-то жизнеутверждающее. Конечно, любовь прекрасна, но и озабоченность тоже прекрасна.

Анна Наринская: Про озабоченность нам сообщает любой клип Мадонны, а про любовь постмодернизм нам запретил говорить. Умберто Эко в предисловии к «Имени розы» постулировал, что сказать «я вас люблю» невозможно. Мне не нравится этот подход, и я вижу, что Кундера немножко в эту сторону. Это то, что мне в нем не нравится. Он не говорит, что этого нет, но он говорит, что это нельзя сказать. Это дикая важность мысли, дикая важность думания как занятия.

Аркадий Недель: Критиковать писателя, у которого получилось создать хорошую литературу, не имеет смысла. Я всегда воспринимал Кундеру как писателя стеснения и неуверенности. Возможно, потому, что он переехал из Восточной Европы в Западную и как бы должен оправдаться, почему он там нужен, актуален, доказать французскому истеблишменту, французским читателям, что то, что он говорит, важно. Во всех его романах, которые я читал, даже в моем любимом «Бессмертии», этот мотив стеснения есть. И мне не хватает радикальности. Если говорить о сегодняшнем дне, радикальная мысль – это единственное, что может изменить ситуацию и в России, и в Европе, и где бы то ни было.

Метаморфозы публичности

Понятие публичности в политическом и историческом развитии обсуждают общественный деятель Леонид Гозман и философ Аркадий Недель.

Публичность: исторические трансформации понятия и его метаморфозы в медиа и социальных сетях. Появление приватности и публичности в историческом времени. Публичность: политическое и гражданское поле. Общественная дискуссия, сфера коллективного, ясность и гласность. Публичный музей и библиотека, публичный судебный процесс, публичная казнь и публичный дом.

Демократия и негативные аспекты публичности. Работает ли представление о “лидере мнений” сегодня? Кризис публичности и субъектности: актер и зритель меняются местами. Каждый владелец смартфона хочет стать звездой, или Свобода воли в веке новых технологий.

Почему анонимность больше не антипод публичности? Референдумы и голосования: публичные и анонимные аспекты, манипуляции под видом публичных процессов.

Елена Фанайлова: Публичность – это открытость, доступность, коллективность, гласность, прозрачность, ясность. Публичными бывают судебные дела, музеи. Дискуссии бывают общественными. Казалось бы, все признаки демократии в слове «публичность» налицо, история у этого понятия довольно старинная, почтенная, ее обычно связывают с греческими полисами, с фигурой Платона. Но есть ли в этом определении что-то подозрительное для вас, из-за чего публичность оказывается не только достижением и благом, но и вызовом, проблемой?

Леонид Гозман: Я вспомнил, что Цинцинната Ц. в «Приглашении на казнь» Набокова осудили за страшное преступление – непрозрачность. Его приговорили за это к смерти. Мой уровень публичности очень скромный, но это означает резкое снижение приватности. Очень долго человечество шло именно к приватности, когда появились свои постели, свои комнаты и так далее, это было не всегда. Многие описывали Средневековье или античный Рим как место, где человек не оставался один, он все время был на людях. Сейчас все пошло обратно, к публичности. Везде стоят камеры видеонаблюдения, есть программы распознавания лиц. Вы можете в любой момент оказаться не анонимным, это может нарушить планы человека. Это неоднозначные процессы.

Аркадий Недель: Как у любого большого социального феномена, здесь есть и позитивная, и негативная стороны. Но публичность родилась вместе с интимностью. Человечество все время пыталось найти сферы интимного, приватного, и чем дальше, тем больше. Но публичность, как и интимность, – это средство коммуникации. Потому что публичность самая разная, от публичных казней на площадях во время Французской революции, до выступлений по телевизору, митингов, театра и прочего.

Елена Фанайлова: До ристалищ, спортивных состязаний и, извините, публичных домов.

Аркадий Недель: Но это немножко другая публичность.

Леонид Гозман: Доступность. Это тоже доступность. Вы можете пойти смотреть публичную казнь, в публичный дом, на публичную дискуссию.

Аркадий Недель: В публичности необходимы два игрока – тот, на кого смотрят, и тот, кто смотрит. Она всегда строилась на диалектике. В последние пять-десять лет публичность радикально меняется. Если я в Фейсбуке, в Твиттере или Инстаграме, то непонятно, кто я – актер, вышедший в публичное пространство, чтобы на меня посмотрели, либо зритель, который на все это смотрит. Селфи – это тоже публичность, это феномен нашего времени. Еще 30 лет назад не было средств, чтобы я сам из себя делал публичного человека.

Елена Фанайлова: Человек сам предъявляет себя публике, ставит себя на пьедестал, чего раньше не было.

Леонид Гозман: Если акробат на улице 300–500 лет назад показывал, что он умеет, это было то же самое. Это было всегда, сейчас изменились масштабы.

Елена Фанайлова: Тщеславие – вечное человеческое качество, и поиск одобрения у социума.

Аркадий Недель: Сегодня большой Социум поставлен под вопрос. Тот Социум, который был в античности, в Средневековье, в Новое время, даже в ХХ веке, сейчас распадается на бесконечное количество микросоциумов. Каждый Фейсбук, каждое селфи, каждый Инстаграм – это микросоциумы.

Леонид Гозман: Социумов всегда было много – был высший свет, офицерское собрание, еще что-то, и некоторая часть жизни людей происходила без пересечения с другими социумами. Сейчас можно сделать себе мир, когда я выбираю себе френдов, исключаю других, кого-то баню, кого-то приглашаю к себе в друзья. В результате есть лента, где есть люди, разделяющие, условно, мои политические взгляды. Здесь я провожу 30 минут в день, 10 часов в день, эта лента презентирует мне мир. Это ненастоящий мир, это я его сделал. Если у меня не включается рефлексия, а она включается мало у кого, то мне кажется, что все люди так думают. А другому кажется, что все люди думают так, как он. В результате мы резко убираем обратные связи с реальностью, потому что общаемся только с отобранным кругом. Я создал себе мир, он мой, я в него верю, и это самое ужасное. Люди всегда общались со своими – создавали себе миры, но они, по крайней мере, четко понимали, что есть и другие миры. В перестроечное время был мир «Знамени», «Огонька», а был – «Нашего современника», журнала «Москва», и так далее.

Аркадий Недель: Когда были миры, разделенные между «Нашим современником» и журналом «Октябрь» или «Новым миром», там были реперные точки. Я знал, когда читал «Новый мир», какая литература хорошая, а какая нет, я знал, как относиться к литературе, печатающейся в «Современнике», я знал, что рассказы, романы, выходящие в «Октябре», такие-то, у меня были ориентиры. Я более или менее знал, где добро, а где зло. Сегодня этого не существует, потому что в социальных сетях любое мнение авторитетно, точно так же, как любое мнение неавторитетно. И любая аргументация не проходит. Я это испытал на себе, когда были дискуссии в журнале «Сноб».

Леонид Гозман: Во многих эффективных системах, культурах сочетаются демократические и аристократические механизмы.

Елена Фанайлова: А что такое аристократический механизм?

Леонид Гозман: Это то, что люди не равны. Постоянно идут дискуссии о языке, можно ли говорить так или нет. Кофе – это он или оно? Можно ли говорить «ложить»? И прочее. Язык меняется, он не может стоять мертво, но признание речевых практик в качестве нормы языка не может решаться голосованием, должна быть группа аристократов, то есть авторитетов, членов академии, которые выносят это решение.

Елена Фанайлова: Примерно с той же идеей выступает социолог Григорий Юдин, который говорит, что не может решаться голосованием вопрос, например, об автономии или территориальной принадлежности без предшествующей объемной дискуссии, где эксперты должны высказаться, и тогда уже всеобщая демократия может сработать.

Леонид Гозман: Никакое решение не может приниматься голосованием без предварительного обсуждения, ни про территориальную целостность, ни про то, строить здесь храм или сквер, ни про то, кого выбирать в муниципальный совет. Без предварительного обсуждения демократия не работает.

Елена Фанайлова: Это примеры со знаком «плюс». Публичность – это способ обсуждения. Мы не находимся в космосе, не находимся в нарциссическом, детском и регрессивном пространстве Фейсбука.

Аркадий Недель: Фейсбук – это не публичное пространство.

Елена Фанайлова: Это парадоксальная мысль. Все думают, что публичное. Поясните.

Аркадий Недель: Публичное пространство предполагает живое социальное общение, а не мой выбор удобных и приятных мне сюжетов и людей в этом мире. Здесь я выбираю френдов, 99 % из которых непонятно кто, это люди, которые могут вообще не существовать, это могут быть аватары, и я создаю мир под себя, я в нем режиссер. И я в этом мире живу, это грезы, это не публичность. Публичность предполагает критику, влияние на общество, а в частном Фейсбуке, если он не принадлежит раскрученной звезде, нет социальной значимости, нет высказывания.

Леонид Гозман: Фейсбук не является публичным, потому что публичное – то, куда можно зайти каждому. Публичная дискуссия, публичный дом, театр, демонстрация, митинг, что угодно. Это публичное пространство, я могу туда прийти. Многие звереют, и я отношусь к их числу, когда запрещают куда-то выходить, потому что Красная площадь, Манежная площадь, бульвары – это все публичное пространство, я имею право туда прийти. Есть мой дом, куда я могу никого не пускать, есть чужие дома, куда могут не пускать меня, но есть общее публичное пространство, куда может прийти каждый из нас, куда меня не могут не пускать. Я могу закрыть от всех мой Фейсбук, могу запретить размещать что-либо на своей странице. И многие люди, имеющие примерно столько же подписчиков, сколько и я, это запрещают. Так что публичность Фейсбука очень разная, моя страничка – публичная, каждый может зайти на нее, я очень редко баню, потому что хочу сохранить хоть какую-то репрезентативность и публичность.

Елена Фанайлова: Леонид, ваша публичность находится во вполне недружелюбном мире. Вы ходите на телеканалы, которые не разделяют вашу демократическую точку зрения. Как вам живется с этим видом публичности?

Леонид Гозман: Прекрасно. Я только боюсь, что продолжение этого вида публичности не зависит от меня. Достаточно звонка шестого помощника тринадцатого ассистента из Кремля на каналы – меня не будет нигде. Может быть, это случилось уже полчаса назад, я не знаю.

Елена Фанайлова: Меня больше беспокоит какой-нибудь зритель, который решит с вами повстречаться.

Леонид Гозман: Я, наверное, плюнул бы давно на все это дело, потому что ничего, кроме разных социальных и довольно серьезных неприятностей, резкого снижения моего социального статуса, доходов и прочее, я с этого не имею. Но каждый день, несколько раз в день ко мне подходят люди – на улице, в метро, в электричке, в зале ожидания аэропорта, за границей, где угодно, – жмут руку, благодарят, просят не сдаваться, просят сфотографироваться, иногда просят автограф. Но главное, что они благодарят. Я был в стоп-листе, меня нельзя было показывать в телевизоре, но осенью 2008 года они приняли другое решение, и за все эти годы у меня не было ни одного негативного контакта на улице.

Аркадий Недель: То, что Леонид присутствует в телевизионном пространстве, это и есть публичность, это и создает публичность. Если бы там были только Жириновский и Хинштейн, публичности не было бы.

Елена Фанайлова: То есть мы говорим сейчас о том, что публичность – это еще и настоящая дискуссионность, с разными взглядами.

Леонид Гозман: Нет, это не дискуссия, дискутировать с Жириновским и Хинштейном – это искать пульс на протезе, никакого смысла. Или вы думаете, что я там хочу убедить в чем-то ведущих? Нет, я пытаюсь обратиться к людям через экран, и я обращаюсь через экран не ко всем, а к людям одной крови. Моя сверхзадача именно в этом. Иногда получается, иногда нет, это другой вопрос. Я говорю (не важно, что обсуждается – Америка, Украина, выборы): ребята, вы не одни, нас много, не все спились, не все уехали, не все под плинтусом, и вы не бойтесь. Я говорю, обращаясь к президенту по Первому каналу, в прямом эфире: «Господин президент, уходить пора, вы уже 20 лет сидите, как в Африке». Я это говорил совсем недавно, и меня никто не трогает.

Аркадий Недель: У меня есть колонка на «Снобе», и я написал текст, фактическое обращение к президенту России, что Ивана Голунова необходимо отпустить, перечислив, почему это надо сделать. Я хотел бы, чтобы Путин дал указание, и Голунова отпустили бы немедленно. И то, что он это сделал, так или иначе, это невероятная победа. Многие даже не понимают, насколько было важно, чтобы это произошло. Когда я опубликовал этот пост, мне многие писали: ты идиот, ты к кому обращаешься, зачем, что это такое… Было огромное количество непонимания.

Елена Фанайлова: Я вспоминаю многообразные, многосторонние дискуссии на НТВ «классического» периода. Сегодняшние так называемые дискуссии – публичность ли это, демократия ли это? Сколько от реальной публичности в современном российском телевизоре? Мне кажется, это выборка редакторов, которая похожа на выборку в Фейсбуке, когда формируется некое сообщество, думающее одинаково.

Леонид Гозман: Большинство из тех, кто участвует во всех этих дискуссиях, не верит вообще ни во что. У меня был прекрасный разговор с одним из наиболее ярких еще недавно представителей национал-патриотического крыла, он мне говорит: «Эти, которые со мной, врут, им дадут завтра команду – и они будут славословить Гайдара, а Путина, наоборот, в дерьмо опустят. А с вашей стороны что?» И назвал совершенно справедливо пару имен, «либералы по вызову». И говорит: «А что мы с вами тут делаем? Может быть, вообще надо все это бросить?» Я говорю: «А вы можете бросить?» – «Нет». – «И я не могу». – «Но нельзя же погибнуть в этом бессмысленном бою». – «А куда мы с вами денемся». А потом началась программа, и это был первый эфир, когда он лично на меня не наезжал. И это человек из очень немногих с той стороны, который верит в то, что говорит. С нашей стороны тоже многие «либералы по вызову». И публичность там вся такая, там нет и не может быть дискуссии. Они заранее знают, каким должен быть вывод, завершающие слова, они подготовлены заранее. Более того, они могут в завершающих словах обвинять меня в том, чего я не говорил.

Аркадий Недель: Это не только российский феномен, везде так.

Елена Фанайлова: Кризис не только публичности, но и кризис демократии?

Аркадий Недель: В России, при всем этом, какие-то публичные дебаты интереснее, чем на Западе. Во-первых, из-за политкорректности. Во-вторых, из-за того, что в той же Франции, которую я хорошо знаю, дебаты вообще закончились, и политические, и философские, любые. Не о чем дебатировать!

Елена Фанайлова: А «желтые жилеты» с Макроном разве не дебатируют в поле публичности?

Аркадий Недель: «Желтые жилеты» сошли на нет, они могли действительно что-то сделать только первые две-три недели, может быть, даже взять власть, и Макрон сильно испугался. Но у них не было лидера, не было нормальной политической программы, и они были очень разрозненны. «Желтые жилеты» – это Россия 1905 года.

Елена Фанайлова: Благодаря публичности мы это знаем. Публичность – это еще и открытость знания, это документация, это работа с архивами.

Леонид Гозман: Которые у нас закрываются, и это фантастика.

Елена Фанайлова: И конечно, это способ коммуникации.

Леонид Гозман: Отказ от приватности – это объективная вещь, мы говорили про камеры наблюдения и так далее. Но это и добровольная вещь. Я спрашивал своего приятеля, зачем он опубликовал в Фейсбуке фотографию рыбы, которую они пожарили в фольге, а он говорит: «Не знаю, может быть, это кому-то интересно». Я не могу этого понять. Может быть, это поколенческие различия, но у меня протест против этого, я не хочу говорить о своей личной жизни.

Аркадий Недель: У меня тоже.

Елена Фанайлова: Вы не хотите быть участниками общества потребления?

Леонид Гозман: Я не хочу никому рассказывать, что я заказывал сегодня в кафе на ужин.

Елена Фанайлова: Наш разговор показывает, как бессознательное по-новому проявляется в этих новых коммуникациях. Суперэго растворилось, то есть моральный авторитет расплющился по всем гражданам, которые выкладывают свои лабутены, рыбу, ужины, любовниц, что-то еще…

Аркадий Недель: Вспоминая «15 минут славы» Энди Уорхола, думаю, что каждому хочется хоть чем-то кого-то удивить, чтобы на него обратили внимание. Сегодня людям, которые не пишут, не выступают по телевидению, в театре, не подключены к классическим публичным сферам, тоже хочется привлечь к себе внимание. Вся мировая идеология построена на том, что если ты о себе не заявляешь, если о тебе никто не знает, то тебя нет. Это Кант, Ньютон или другие люди могли себе позволить себе сидеть в кабинете и писать, и раз в пять лет выдавать что-то, не беспокоились, знает их кто-то или нет. Сегодня этого нет, сегодня ты мертв, если у тебя нет лайков. И сегодня интимность растворена в этой публичности, и она мало кому нужна.

Леонид Гозман: Все на продажу. Раньше это касалось очень узкой, профессиональной, группы. Большинство людей все равно живут не так, они живут нормальной повседневной жизнью, но это расползается все больше и больше.

Елена Фанайлова: Когда появляется приватность? Это греческие полисы?

Аркадий Недель: Я думаю, это древний Ближний Восток. В палеолитической семье было 30–40 человек, они шли в поисках пищи, убивали какое-то животное, что-то с ним делали. Если были какие-то ритуалы, то это уже была публичная сфера. Когда неандертальцы, которые то ли у умерших, то ли у убитых высасывали мозг, это делалось коллективно, это была первая публичность. Мы не знаем точно смысл древних ритуалов, все реконструкции очень приблизительные, но 30, 40 и более тысяч лет назад это была публичность. Если говорить об историческом времени, то думаю, это древние Шумеры и Египет, где эти вещи возникают.

Елена Фанайлова: Когда приватная сфера становится ценностью?

Аркадий Недель: На самых ранних этапах развития истории.

Леонид Гозман: Когда своя кровать возникает?

Аркадий Недель: Это зависит от исторической ситуации и общества. Когда большевики начали уплотнять население, в 20-е годы, какая там кровать?

Леонид Гозман: В 1990 году был один из моих первых выездов на Запад – на конференцию в Израиле. И там нас, незнакомых людей, расселяли по двое в гостинице, а чтобы жить в номере одному, надо было доплатить. Я не могу сегодня представить себе конференцию, когда вас расселят по двое.

Елена Фанайлова: Как быстро все изменилось…

Леонид Гозман: От шумеров прошло уже много времени, и нормы сильно изменились.

Елена Фанайлова: Это еще и бедность, и правила общежития. Публичность очень связана с репрезентативностью, с изобразительностью, со спектакулярностью. Когда мы говорим о публичности, Великая Французская революция приходит на ум. Когда народные массы выходят, как актор, на политическое поле.

Аркадий Недель: Я думаю, что одно дело – реальная, активная, телесная публичность, а другое – имагинативная, как она войдет в историю, для этого существует Эйзенштейн, монументальное искусство и прочее, где это все изображено, как это должно ваше сознание воспринять. Эйзенштейн же гениально понял, как нужно создать видеоряд революции, когда ничего подобного не было, мы знаем, как на самом деле все это происходило. Великие исторические события не могут происходить в небольшой комнате, за чашкой кофе. Хотя мы знаем, что так оно обычно и бывает.

Леонид Гозман: Интересно, что в Эрмитаже экскурсовод всегда рассказывал: «Вот октябрьская лестница, по которой отряд революционных матросов поднялся туда.» В Эрмитаже никогда не рассказывали так, как было у Эйзенштейна, а рассказывали, как было на самом деле: они прошли с улицы Миллионой, тогда Халтурина, через боковой вход. Мой знакомый еще в советское время работал на «Леннауч-фильме», и они с приятелем захотели сделать фильм о Зимнем дворце, в котором рассказывали о том, как матросы поднялись по лестнице, и фильм был немедленно запрещен. Они пробились к Толстикову, председателю обкома, и говорят: «Василий Сергеевич, это же правда», – на что Василий Сергеевич Толстиков ответил: «Никто не может лишать народ мифов». Есть тенденция расширения публичности, и это идет сверху, она возникает тогда, когда от широких народных масс что-то начинает зависеть, когда появляются ораторы, когда важно, пойдешь ты штурмовать Бастилию или нет. Пока все стабильно, разговаривать с тобой не о чем, а когда появляются формы народного волеизъявления, политической демократии, рынка, тут нужен диалог, нужно вовлекать в него огромное число людей.

Аркадий Недель: Реклама отрицает свободу воли, потому что она – это фактически идеология сегодня, это стальная публичность, в которой невероятная концентрация времени.

Елена Фанайлова: И концентрация властных дискурсов.

Аркадий Недель: Фактически реклама не оставляет мне выбора, она сделала так, что я не могу это не купить.

Леонид Гозман: Но потому к вам и обращаются, что вы можете купить, а можете не купить. Исходно все-таки у вас есть свобода воли, а я, как продавец Трампа, продавец Честерфилда, неважно, чего, хочу эту вашу свободу подавить и заставить вас что-то сделать. Пока у вас нет свободы воли, на вас глубоко наплевать.

Елена Фанайлова: Каковы перспективы публичности? Все дальше, выше и шире? Или все бессмысленнее и спекулятивнее?

Леонид Гозман: Я надеюсь, что качнется в обратную сторону, и будет опять борьба за приватность, но эту приватность надо будет обеспечивать техническими средствами. Обеспечить ее техническими средствами можно и сейчас. Например, вы можете оставить свой телефон, платить не кредитками, а только кэш, изменить внешность, надеть темные очки, и тогда система распознавания образа вас не узнает. Что-то будет идти в этом направлении, потому что ощущение себя на подиуме крайне утомительно и, в конечном счете, патогенно. У человека должен быть выбор, у него должна быть свобода быть публичным и быть не публичным.

Аркадий Недель: Частная сфера, безусловно, нуждается в защите, чтобы за нее боролись. Но кроме средств, о которых сказал Леонид, важны и внутренние вещи. Если я буду высказывать интересные, нетривиальные мысли, идеи, вести себя нетривиально, тем самым я буду расширять сферу приватности. При этом сегодня имеет место растворение обычной приватности в публичности, и публичность в цифровой, квазисоциальной сфере занимает 95 % социального пространства. Мы не рабы, у нас есть способы защищаться, вне всяких сомнений. В конце концов, создавать другую публичность.

Об интимности сегодня

Интимность в понимании социологов, культурологов и философов. История термина и понятия. Существовала ли интимность в античном мире? Каковы ее признаки в культуре романтизма? Постфрейдистская психологическая наука и представления об интимном.

Интимное пространство тоталитарных обществ. Диктаторы как «отцы народов». Интимность как понятие, противоречащее и государству, и гражданскому обществу. Интимность как спектакулярность.

Интимность и детство. Интимность и смерть. Интимность и сексуальность: найдите десять отличий.

Светлая и темная стороны интимности как конструкта идентичности. Интимность: сохранится ли она в современном мире?

Обсуждают: Аркадий Недель, философ и писатель; Анна Быстрова, дизайнер, модельер, бренд ROZA; Анастасия Маслова, философ, доцент МГЛУ и психолог Ольга Маховская.

Елена Фанайлова: Интимность – это понятие, которое разрабатывается в современной социологии, философии и психологии, и вовсе не только в связи с сексуальной жизнью человека. Начнем с того, как вы лично для себя его определяете. Я с удивлением обнаружила, что не существует статьи этого понятия в Википедии, редкий случай. Есть определения, есть масса разнообразных статей из трех дисциплин, о которых я сказала, и видимо, есть культурологический подход.

Аркадий Недель: Интимность – это социальное понятие, оно не имеет непосредственного отношения к любовным, сексуальным практикам. Интимность – это одно из пространств, встроенных в социальное тело.

Елена Фанайлова: Это не слишком ожидаемый ответ, потому что в обыденном сознании слово «интимность» склеено с сексуальностью, хотя это далеко не так, а часто вообще не так.

Аркадий Недель: Интимность – это пространство якобы личной свободы, которая разрешена социальным телом. Я не могу дать точное определение интимности, потому что интимным может быть очень многое. Это парадоксально, но, например, сталинский СССР – это была попытка создания социального интимного пространства, где Сталин был «отцом народов», одновременно бесконечно удаленным от своего народа, все были братьями, товарищами. Официальная пресса публиковала какое-нибудь письмо колхозницы и одновременно статью Николая Ежова, и это было в одном пакете. Это была попытка создания интимного пространства в социальном масштабе, в мега-масштабе. Я бы сказал бы, что интимность – это сфера, встроенная внутрь социального тела.

Анастасия Маслова: А не является ли это противоположным той интимности, которую Советский Союз из себя представлял? Ее носителем может быть только человек, сознающий глубину своей души, святое пространство в своей душе, не только тела… Интимность – святое пространство тела, внедрение в него, и определенные ассоциации с этим. А именно пространство души, которое ассоциируется с сохранением этого и с некой святыней. И интимные отношения будут связаны с общением душ друг с другом: кого я могу пустить туда, кого не могу, и могу ли я пустить самого себя – возникает и такая проблема. И интимность и социальное – возможно, здесь даже есть борьба, противоположность, это как общество и личность. Конечно, это оксюморон: возможно ли в Советском Союзе создание социальной интимности. Если и была попытка, то безуспешная, невозможно это сделать.

Елена Фанайлова: Какое-то время это была успешная попытка. Слово «интимность» у меня в самоопределении вызывает протест. Оно вообще вне моего лексикона. Я могу сказать, что «безумно люблю» человека, но пользоваться терминологией интимности в отношениях мне, пожалуй, не придет в голову.

Аркадий Недель: Потому что это слово из социального словаря, из словаря государства.

Анна Быстрова: Я, Лена, ваш антипод. Если есть интимофобы, я, наверное, скорее, интимофил. С одной стороны, это здорово, мне это приносит огромное количество эмоциональной радости и ощущение от жизни, для меня все цвета ярче, звуки нежнее. С другой стороны, я нередко сталкивалась со своими же мужчинами – интимофобами. Потому что, как выясняется, сексом заниматься гораздо безопаснее, чем любовью. У меня был личный опыт, когда секс на высшем уровне, и химия была потрясающая, но у меня было ощущение, что это слесарь-водопроводчик, который приходит со своим чемоданчиком, поставит его, и мы пообщаемся. При этом ему казалось, что мы родственные души, мы оба интересуемся восточной философией и так далее, но после его ухода я видела, что он «забрал чемоданчик» с собой. И было ощущение пустоты. Я со своей интимофилией часто открываю свои границы, нарушая чужие, сама того не ведая. Для меня это нормально, а человек может быть в шоке.

Аркадий Недель: Секс не повод для интимности. Интимность не тождественна сексу, это что-то совершенно иное. Это в первую очередь доверие.

Елена Фанайлова: Это вопрос доверия всегда.

Анна Быстрова: Доверия и доверчивости. Без эмпатии не может быть интимности. А некоторые люди лишены эмпатии априори.

Елена Фанайлова: Я прочитала об эксперименте, когда психологи сажали двух незнакомых людей близко и просили их пообщаться 15 минут, эти люди расставались друзьями. Расстояние между людьми уменьшается, это вызывает у них симпатию друг к другу, желание общаться. Остается ли это надолго – вопрос. Мы делали передачу о книге Казимежа Мочарского «Разговоры с палачом», и там в одной советской камере оказались польский офицер Армии Крайовой Казимеж Мочарский, готовивший покушение на Юргена Штропа, и Штроп, который был палачом Варшавского гетто. Эти люди были вынуждены прожить в очень интимной ситуации 240 дней. Они были врагами, Штроп признавал, что Мочарский относится к победителям, уступил ему главную койку в этом помещении. Это уникальный текст, в том числе про интимность.

Аркадий Недель: Советская власть породила не один пример, когда в камере оказывались палач и его жертва – следователь и тот, кого он до этого пытал. И они не выясняли отношения, а строили какую-то коммуникацию, но я не назвал бы это интимностью. Я не уверен, что замкнутое пространство по умолчанию является интимным. Более того, даже постель не обязательно является интимным местом. Люди могут находиться в одной постели, заниматься любовью, сексом, чем хотят, но при этом остаться чужими. Пространство здесь не обязательно играет решающую роль. Может быть открытое пространство, какой-нибудь концерт рок-звезды или фестиваль, где полмиллиона людей собираются вместе, и это интимное пространство, и чувствуется единение и доверие. В такой ситуации все начинают любить друг друга, потому что что-то происходит на уровне метапространства, коллективной чувственности.

Анна Быстрова: В английском есть слово «togetherness» – «вме-стество».

Елена Фанайлова: Существуют волшебные переписки ХХ века. Ингебор Бахман и Пауль Целан – это один из примеров такой интимности, когда люди живут в разных странах, в разных пространствах. Или Кафка и Милена Ясенская.

Ольга Маховская: Интимность связана с темой любви и сексуальности. И если про любовь, это от Байрона, а если про сексуальность, это конец XIX-го – начало ХХ века, когда заговорили в открытую, нашли слова, как про это говорить. Это связано с историей психоанализа и его предшественников. Что касается бытового употребления, то слово «интимность» из салонных разговоров, это не тот язык, на котором описывают свою по-настоящему интимную жизнь крестьяне. У этого слова разные пути и способы выживания. Слово «интимность» активно употребляется психологами, но когда мы говорим о влиянии новых технологий на психику человека, о теме нарциссизма, то интимность и публичность поменялись местами. Те вещи, которые скрывались и считались постыдными, обсуждаются широко и подробно, и даже личный опыт обсуждается с другими, чужими людьми. Социальные страхи, страх бедности, зависть, ревность уходят в тень, и я думаю, что так будет всегда, социальное и интимное будет меняться местами. Психика построена как система противовесов, и не хватит объема оперативной памяти, чтобы осознавать все. Что-то становится более достоверным, что-то – более осознанным. И это болтание между чувственной достоверностью, попыткой осознать, что с тобой происходит, и полной осознанностью потери достоверности происходит на моей памяти всегда. Поэтому у интимности большое будущее, и я думаю, что язык описания интимного будет меняться, как и само содержание.

Елена Фанайлова: Для психологов история вопроса начинается с развитием науки психологии. Но некоторые философы говорят нам, что интимность как понятие возникает еще в античности.

Анастасия Маслова: Я понимаю свою интимность, исходя из философской традиции. Само слово «интимо», «интимате» в переводе с латыни означает – внутреннее, сердечное, глубинное, то есть то, что содержит мою основу жизни, и туда я мало кого пущу. И вопрос: смогу ли я докопаться до собственной интимности? Это, скорее, генуинное, определяющее меня начало, но здесь уже никакой аллюзии к сексуальности нет, это духовное понятие. Здесь возникает любовная ветвь: интимные отношения – это очень глубоко душевные отношения. И доверие, и откровение. Интимный опыт был у Августина, когда к нему пришло откровение, у него произошла метанойя, и он принял христианство. Это интимный акт молитвы, это настолько интимно, соединение с Богом. Есть любовная связь, и любая религиозная практика – это интимная практика. Здесь тоже есть момент коллективности. Коллективная интимность в религиозной практике. Здесь духовное первично, а телесное вторично. И тут вопрос о границах – моя интимность, чужая интимность, граница телесной и духовной интимности. Слово «интимность» приобретает полисемантичное основание, которое применимо, в принципе, к любой практической стороне жизни человека. Даже моя работа может пониматься как проявление моей внутренней интимности. Но опять-таки: я могу проявить свою интимность, но кого я могу впустить в свою интимность – здесь может быть связь только в одну сторону. И касательно истории: я думаю, что с самого начала возникновения культуры человек исходил из представления о трансценденции своей интимности к понимаю чего-то сакрального и высшего. Это и есть первичная интимная связь с первоначалом.

Елена Фанайлова: Интимность в античном мире – это Катулл и вся поэзия этого периода.

Аркадий Недель: Эротическая поэзия. Но является ли она интимной – большой вопрос.

Елена Фанайлова: Я думаю, что она интимна в смысле своей спек-такулярности. Ведь социологическая теория говорит нам о том, что интимность как социологический конструкт требует своего предъявления.

Аркадий Недель: Интимность можно создать, интимностью может быть все, что угодно. То, как я пью воду из стакана, может быть интимно. Я не хочу, чтобы на это смотрел кто-то другой. Античность – не знаю, и социологический подход мне не очень близок, они сразу начинают делать какие-то датировки. Люди, жившие в античное время, были точно такими же, как и мы, в общем и целом, с поправками на ситуацию. Я думаю, что если говорить о возникновении не понятия, а феномена, то надо отлистать страницы истории сильно назад – к переходу, когда человеческое стадо стало делиться на семьи, неважно, какими они были. Я думаю, что когда палеолитическим (или еще раньше) женщине и мужчине вдруг захотелось уединиться, тогда и возникло интимное пространство. Мы не знаем, занимались ли они сексом при всех или все-таки уединялись. Скорее всего, они куда-то уходили. Примерно в то же время возникает понятие трансцендентного, божественного и так далее. Это эпоха, когда человек вдруг осознал то, что он смертен. Смерть – это очень интимный акт. Никто не может за тебя умереть, ты умираешь сам.

Анна Быстрова: А как же – «на миру и смерть красна»?

Елена Фанайлова: Это о каком-то героическом поступке, здесь главное – «на миру».

Аркадий Недель: Это не смерть, это самопожертвование. Интимность возникает очень и очень давно. Скорее всего, вместе с осознанием смерти, с возникновением идеи Бога, потому что смерть и Бог – это одна и та же идея, только с двух сторон. Почему, зачем человеку понадобилось интимное – интересный вопрос. У животных нет интимного.

Анастасия Маслова: Возможно, чтобы выжить. И в культурном, и в физическом смысле. Именно наш род – «хомо сапиенс» – выжил благодаря тому, что мог укрыться от опасности.

Елена Фанайлова: Я могу себе представить, зная историю искусств, как развивается интимность, начиная с эпохи романтизма, как это все движется в XIX веке. Например, есть немецкие исследования про то, что в немецком театре на рубеже XIX–XX века происходил бум интимности. Вероятно, о венских кафе можно говорить, как о пространствах новой интимности. Как это проявляется в дизайне?

Анна Быстрова: Я начинала свою карьеру с того, что шила со своей командой индивидуально, у меня было ателье. Интимнейшие отношения. Портной для заказчика – это практически как врач. Когда женщина раздевается, она все рассказывает, и что происходит в семье. Поэтому я в прямом и в переносном смысле видела их всех, вплоть до титулованных особ, голыми. И одевая конкретную женщину, я реализовывала ее интимность. Мне надо было подойти, разгадать ее, при этом присовокупить что-то, чтобы она себя увидела в каком-то свете и полюбила. Иногда это бывало очень сложно, и обязательно нужно было найти в ней что-то по-настоящему красивое, влюбиться в это мне, потому что только оттуда я могла черпать творческий ресурс. Иногда этого не находилось вообще. Когда я основала свой дом моды, переехала в Англию, эти мучения закончились. Теперь, создавая свои коллекции, я уже раздевалась, получается, я являла миру свою интимность, я показывала, что я есть. И больше всего я раскрылась – я еще дизайнер интерьеров, – когда создала свою квартиру, сделала ее так, как хотела. Каждый, кто хорошо знает меня, заходил: «Аня, это ты». А сейчас покупательница говорит: «Я купила бы, но как я буду в ней жить? Это Анина квартира, здесь она вся»…» Там было: смотрите, сколько у меня знаний, смотрите, чем я увлекаюсь, и так далее. То есть квартира продавалась как бы со мной.

Аркадий Недель: Одежда, мужской пиджак или женское платье – это интимность или публичность?

Елена Фанайлова: Публичность. Но какая-то доля спектакулярной интимности в этом проявляется. Это твое представление о красоте, о твоей социальной роли, это социоактерская история, в этом много от личности человека.

Аркадий Недель: Надевая пиджак или брюки, я посылаю сигнал обществу. Отсюда следующий вопрос, который тоже меня занимает: существует ли страх интимности?

Елена Фанайлова: Конечно.

Аркадий Недель: А в каких формах? Например, можно заниматься сексом, оставаясь интимно не включенным. Это страх?

Ольга Маховская: Я сказала бы, что есть период комфортной интимности – это детство, когда у нас интимные отношения с мамами. Интимность – это совпадение чувственного опыта. Мы пережили что-то вместе, мы увидели вместе жука, и это нас потрясло, мы вместе ели куриные ножки, и это было так весело и здорово, что это не передать, и мы знаем об этом. Но с возрастом интимность становится дискомфортной и рваной, то есть превращается в счастливые эпизоды. И мы ищем возможность продлить это очарование, ищем партнера, потому что интимность рождается из редкой чувственной близости. Как ее воспроизвести – неизвестно, но мы все переживаем этот опыт, и потом по нему тоскуем.

Елена Фанайлова: Ольга уверена, что детство формирует наши первые и основные представления о том, что такое интимность. Эти общие переживания с мамой, с папой могут быть любыми, но это яркие вещи, которые потом мы хотим воспроизвести с партнерами. И страх интимности рождается от того, что люди это делают по-другому, чем делали наши родители.

Аркадий Недель: Несовпадение, да. И это классический психоаналитический, фрейдистский подход. Но детство тоже разное. До трех с половиной – четырех лет ребенок не знает, что такое интимность. Запрос на интимное пространство возникает у него примерно в то же время, что и идея смерти. В этом возрасте ребенок начинает спрашивать, умрет ли он, что будет после смерти и так далее, и одновременно пытается определить собственность, «это мое». И здесь не только отношения с мамой и папой, а что-то большее. Возникновение интимности совпадает с социализацией. Когда ребенок становится социальным, когда он начинает воспринимать себя как отдельную личность, которую нужно уважать, любить и давать ей свободу, в этот же момент возникает интимность. То есть социальное и интимное связаны.

Анастасия Маслова: Без социального интимное невозможно, бессмысленно. То же самое, как этика, – Робинзону Крузо не нужны законы, как поступать с другим, пока не появляется Пятница, и ему нужно регулировать свое поведение. В этом смысле интимность встроена в социальное.

Аркадий Недель: Я отчасти согласен с вами. Но Адам и Ева жили в раю в социальном или интимном пространстве?

Анастасия Маслова: В интимном.

Аркадий Недель: Социального пространства не было.

Анастасия Маслова: Это была досоциальная интимность.

Аркадий Недель: Социальное пространство возникает в момент грехопадения?

Анна Быстрова: Да, пока не появился змей.

Елена Фанайлова: И мы подходим сейчас к пониманию негативной стороны интимности.

Ольга Маховская: Это тайна, скрываемая связь с миром, табуированная, ограниченная страхами. Это смыслообразующая часть личности, и эта связь настолько важна, что связана с большими рисками потери идентичности. Но интимность и сексуальность сегодня не совпадающие категории. Люди легче меняют сексуальных партнеров, а больше дорожат банковскими счетами. Не готова обобщать, я не провожу исследования интимности, и это было бы очень трудно, думаю, это даже невозможно – такой социологический опрос… Я не раз изумлялась, когда возникают утонченные эротические отношения у человека с вещью, или человек любит собаку больше, чем жену. Я думаю, что психика человека во многом универсальна и всеядна, и в эту зону интимного может попасть все, что угодно. Это то, о чем человек с огромным трудом может говорить с посторонним, и то, что связано с его представлением, кто он есть на самом деле. Я сказала бы, что это тайна, теневая часть психики.

Елена Фанайлова: Ольга сказала, что речь идет о страхе вплоть до потери идентичности. И интимность предъявляется в обществе очень театральным, очень спектакулярным образом. Ты не можешь прямо предъявлять свою интимность, и это тоже предмет общей договоренности, возможно, не вполне осознанной.

Анна Быстрова: Год назад в метро был сексуальный акт, их подвергли жутчайшему остракизму: как им не стыдно? А на самом деле идет речь об “оскорблении чувств верующих”, было стыдно, получается, публике. Парень с девушкой едут навстречу на эскалаторе и целуются – мне это неприятно. Я считаю, что в социуме должны быть условности, водораздел.

Аркадий Недель: А в Иране, например, мужчина и женщина не могут даже держаться за руки, не говоря уже о поцелуях на публике. Можно пойти дальше и сказать, что мужчина и женщина должны держать дистанцию. Я не вижу ничего плохого в том, что пара целуется в метро, на эскалаторе, это проявление жизни.

Елена Фанайлова: Когда вы говорите «не вижу ничего плохого», это ваша моральная оценка. А Анна говорит об «оскорбленных чувствах», о тех бессознательных, недоработанных вещах, которые возникают у народа.

Аркадий Недель: А почему другие стоящие на эскалаторе должны быть оскорблены этим невинным действием? Это зависть?

Елена Фанайлова: Это идентификация. Разные чувства возникают, когда человек идентифицирует себя с целующейся парой, может быть масса самых разных смыслов. На этом во многом основано неприятие гомосексуальности. Я вспомнила еще один прекрасный пример – флэшмоб «Я не боюсь сказать». Это охватило Восточную Европу, женщины описывали ситуации сексуального насилия. Эти вещи маркированы как интимные. Стыдно и страшно предавать их паблику. Это связано с нашей интимностью?

Аркадий Недель: Это вызов социальности. Секс и все, что с ним связано, до сих пор табу, это стыдно, это зона умолчания. Хотя о сексе написано книг больше, чем о Второй мировой войне.

Елена Фанайлова: Это постфрейдистская социология, философия, психология.

Аркадий Недель: Это один из самых трендовых сюжетов современной научной и околонаучной литературы. Это самая популярная практика в истории человечества, вместе с едой.

Елена Фанайлова: Есть еще третья, напомню формулировку «ешь, люби, молись». Я не могу есть на людях. Для меня это интимный акт, отношения с едой.

Аркадий Недель: И молись – может быть.

Елена Фанайлова: «Не бывает атеистов в окопе под огнем». Даже человек, который думает, что он далек от трансцендентного и не верит в высшие силы, в ситуации, когда в его жизни возникает прямая угроза, будет взывать к чему-то, что спасло бы его. Россия остается довольно консервативным пространством, тем более в свете общего неоконсервативного тренда. Поколение, которое сделало русскую сексуальную революцию, с недоумением смотрит на своих детей, которые говорят в 18 лет: «Мама, я хочу замуж…» Непонятно, откуда это архаическое представление. Сохранится ли интимность в современном мире и в будущем?

Анна Быстрова: Безусловно, сохранится, но уйдет в подполье. В эпоху одновременной глобализации общества и его же цифровизации, я наблюдаю это и по своим детям, и по себе, и так далее, асексуальность набирает обороты. Люди в этом живут, я лично знаю таких людей, яркие, интересные личности, но, видимо, они эту энергию сублимируют в другие явления, проявления себя в жизни. Думаю, что самую большую интимность люди сейчас реализуют перед монитором своего компьютера.

Анастасия Маслова: Здесь две параллельные линии интимности. Линия душевности, которая, скорее, элиминирует, чем нарастает, получается, интимность никуда не девается, она настолько прочно сидит, что это и есть центр человека, она была, есть и будет. А что касается не духовного, а соматического, межличностного, межполового, любовного состояния, то здесь вопрос. С теми тенденциями, которые сейчас возникают на Западе, некая импотенция общества, и эмоциональный интеллект, который должен реагировать на все, должен развиваться, но он ослабляется. Человек становится менее сенситивным и не-чувственным из-за этого монитора. Я думаю, будет трансформация, но останутся люди, которые будут сохранять исконную человеческую чувственность.

Аркадий Недель: Интимность выживет. Если нет, то не выживем мы. Это во-первых. Во-вторых, чтобы это случилось, нам нужно сражаться за нее. Она должна вести борьбу с тотальной социальностью, которая сейчас наступает. Фейсбук – это антиинтимность, все просматривается. Это гиперпубличность: я как бы сижу у себя дома, и все пронизано. А защищаться и сражаться можно только тем способом, который я для себя считаю приемлемым: заявлять о себе, говорить. Интимность должна приобрести язык, голос, на котором она сможет на равных говорить с социальностью. Говорить не языком социального, который ей навязан, а собственным, и сделать этот язык главным. И только тогда интимность сможет победить. И, соответственно, мы сможем выжить.

Его правильные взгляды на все: Лешек Колаковски

10 лет со дня смерти философа Лешека Колаковского и его книга «Разговоры с Дьяволом» по-русски «Мои правильные взгляды на всё» – книга Колаковского, ходившая в позднесоветском самиздате. Лешек Колаковский, критик тоталитаризма, поляк и гражданин мира. Марксист, католический философ, рационалист, политический активист и противник коммунистических властей. Политический эмигрант 68 года, профессор Оксфорда, деятель «Солидарности» и сотрудник Радио Свободная Европа.

Автор классического труда «Основные направления марксизма» и книг по религиозной философии. Колаковский и Гуссерль. Где находятся пределы познаваемого? Философ и публицист между Честертоном и Чораном. Европейский ум и польская идентичность.

Родители Колаковского в оккупированной Варшаве: как список отца о спасаемых евреях чудом не достался гестапо.

Что может Бог и чего не может Дьявол? Относительность милосердия и границы справедливости. Книга «Разговоры с Дьволом» вышла в Петербурге в издательстве Яромира Хладика.

Обсуждают: директор Польского культурного центра Петр Сквечиньский, переводчик книг Колаковского «Разговоры с Дьяволом» и «Небесный ключ» Юрий Чайников, философ и писатель Аркадий Недель, переводчик, журналист Александр Бондарев (Париж) и издатель Колаковского, поэт Игорь Булатовский (Санкт-Петербург).

Елена Фанайлова: Мы будем разговаривать сегодня о «Правильных взглядах на все» Лешека Колаковского – великого философа, литератора, мыслителя, определяемого источниками как польско-европейско-английский. Он родился в 1927 году, в 1943-м потерял отца, в 1945-м вступил в коммунистическую партию: заканчивалась Вторая мировая война, и коммунизм казался части Польши проектом, открывающим будущее. В 1956 году во время знаменитых октябрьских событий он выступает с критикой схемы социализма и будущего коммунизма, предлагаемой Советским Союзом, с программной речью, которая звучит для всего польского общества. В 1966 году он публично подводит итоги десятилетия, за что его выгоняют с возглавляемой им кафедры современной философии в Варшавском университете, и в 1968 году, с началом антисемитской кампании в Польше и нового периода реакции, вынужден эмигрировать. Он уезжает сначала в Америку, потом работает в Оксфорде долгие годы. Он всегда был политическим активистом, входящим в структуры, которые затем объединились с «Солидарностью». Он возвращается в Польшу во времена демократических перемен. Он награжден немыслимым количеством премий, в частности, Джона Клюге, это первая премия Библиотеки Конгресса, учрежденная в 2003 году, она дается за те достижения, за которые нельзя наградить Нобелевской премией. Это человек, две главные интеллектуальные страсти которого – марксизм и религия, и это, казалось бы, совершенно несовместимые вещи. Он считается одним из главных мыслителей, переосмыслявших марксизм, и одним из крупнейших религиозных философов ХХ и начала XXI века, наследником католической традиции. Самое удивительное: неизвестно, принял ли он крещение. Это человек, про которого можно снимать огромный фильм-биографию, его жизнь – не только интеллектуальный триллер, но и политический. Колаковский не скрывал, что он – человек действия прежде всего, и эта нотка всегда видна в его критике чужих философских построений. Он интеллектуальный авантюрист, и это фигура, недооцененная в России. Вышли в переводе Юрия Чайникова «Разговоры с дьяволом», в Питере издавался «Небесный ключ», в начале 2000-х выпустили «Семнадцать «или» и другие эссе», его работы, посвященные истории религии и коммунистической критике. Но все-таки Колаковский не стал здесь философской поп-звездой. Кто для вас Колаковский?

Аркадий Недель: В первую очередь мировой мыслитель, всю свою жизнь искавший свое место в пространстве и во времени. Он был очень искренним человеком во всем, что делал, в своих ошибках, отказах, в принятии сталинизма, марксизма, потом в их неприятии, в отношении к диссидентскому движению Адама Михника, в его отношениях с религией… Он искренне верил, искренне ошибался и искренне от этого отказывался. У него была огромная интеллектуальная честность. Такое чаще встречается для человека Восточной Европы, в ситуации, когда ты находишься одновременно в нашем мире и нигде, чем с европейским мыслителем. Европейские мыслители привязаны к своей стране, даже такие, как Гуссерль, я уже не говорю о националисте Хайдеггере и прочих. Колаковский был, безусловно, привязан к Польше, он прекрасно знал польскую культуру, но при этом он ощущал себя человеком мира. И во времени тоже, он же писал и о древних греках, и о Марксе, и о религии. И третье важное в его ипостасях, помимо названных вами марксизма и религии, – это феноменология. Он один из очень крупных феноменологов, последователь Гуссерля, его интерпретатор, и он захватил важный тренд в феноменологии – теорию чистого сознания.

Елена Фанайлова: Это вообще ключевая ветка философии ХХ века.

Аркадий Недель: Безусловно, самая важная, если не считать марксизма.

Юрий Чайников: Все это есть, но не работают никакие из тех характеристик, которые мы можем в единственном числе приписать Колаковскому. Как можно говорить о польском философе, когда он с древними греками на дружеской ноге? Он говорит о древних философах как о своих современниках, собеседниках. Говорят, что он умер десять лет назад, но философ умер, когда его не читают, когда о нем не разговаривают. Только когда мы разговариваем на тему какой-то книги, вокруг нее начинается жизнь, только тогда она существует. И нужно сделать так, чтобы об этом говорили.

Аркадий Недель: Да, философы умирают, когда их не читают, но еще это происходит тогда, когда их канонизируют, когда они становятся памятниками. Слава Богу, Колаковский не стал и не станет таким памятником, потому что мысль его такова, так структурирована, что сделать памятник из него практически невозможно.

Юрий Чайников: Открытая система.

Петр Сквечиньский: Для меня Колаковский прежде всего политик, причем очень успешный. Он сыграл большую и известную роль в 60-х в процессе разочарования молодой польской интеллигенции в коммунистическом строе. У него был авторитет в этой среде. Это трудно вообразить, но тогда молодая варшавская интеллигенция была коммунистической, левой, в Польше была традиция социалистической партии, патриотической. Колаковский принадлежал тогда, когда он был очень молодым, к коммунистической партии, более того, он принадлежал к группе молодых коммунистических интеллектуалов, их называли «бешеными». Колаковский был коммунистом относительно короткое время, он разочаровался в коммунистическом строе и начал критиковать польскую власть за то, что она непоследовательно отходила от сталинизма. Он начал это говорить после поездки в Советский Союз, в октябре 1956 года, и это сыграло большую роль, его пример действовал на других людей. Колаковский критиковал марксизм как форму религии. Потом его отношение к религии изменилось, но тогда это играло большую роль: тогдашние молодые польские коммунистические интеллектуалы были атеистами, причем очень яркими, и то, что им сказали, что их марксизм – это религия, было очень эффективно.

Колаковский был личным знакомым, другом моих родителей, особенно моей матери. Они жили в Варшаве во время немецкой оккупации, в том же доме. Как известно, отец Колаковского был арестован, а потом расстрелян немцами – он помогал евреям. Ранним утром после этой ночи, когда отца Колаковского арестовали, в этой квартире никого не было, Лешек Колаковский тогда был не в Варшаве, иначе, по немецкой процедуре, его арестовали бы тоже. Мужчины из этого дома, в том числе и мой дедушка, вошли в эту квартиру, чтобы посмотреть, что там, и нашли на столе тетрадь, где отец Колаковского записывал: первое – настоящие имя, фамилия еврея, второе – ненастоящие имя и фамилия, под которыми он скрывается, третье – адрес, где он скрывается. Эта тетрадь являлась бы смертным приговором для многих людей, если немцы это нашли бы.

Аркадий Недель: А эта тетрадь сохранилась?

Петр Сквечиньский: Этого я не знаю. Это история, которую я много раз слышал от моей матери.

Аркадий Недель: Колаковский был одним из первых европейских мыслителей, который понял религиозную составляющую марксизма и вынес ее на обсуждение, показал: вы оказались там потому, что вам нужна новая церковь.

Александр Бондарев: Он очень молодым вступил в компартию, как многие из известнейших впоследствии писателей, даже диссидентов. Колаковский объяснял гораздо позже, что в то время, сразу после войны, коммунизм представлялся им всем продолжением европейской традиции рационализма и космополитизма, которые были весьма близки. Однако, как Колаковский говорил потом, это было недоразумением, потому что коммунизм показал свое истинное лицо. И если в 50-е годы он боролся с церковью, был сталинистом, то потом стал радикальным критиком сталинизма. Все эти ребята, вступавшие в коммунистическую партию, потом себя называли «ужаленными Гегелем», я очень люблю этот польский термин: они были за представление Гегеля об историцизме, и отсюда возник исторический материализм. Колаковский же, подумав, а он думал и менялся всю жизнь, стал защитником кантовской морали, против Гегеля. Кантовская мораль – это звездное небо над нами и категорический императив внутри нас, грубо говоря, это натуральное право, которое он защищал. Он говорил, что европейская культура продолжается, поскольку знание объективности морального мира, например, в форме веры в права человека, поддерживается только исключительно религиозной верой, существующей на Западе, цитирую, «хотя бы в форме ослабленной, полусознательной, рудиментарной», и таким образом служит светской жизни. Если исчезнет вера в непроизвольное и не зависимое от человека различение между добром и злом, то это будет, опять цитирую, «достаточный повод, чтобы предсказать падение европейской цивилизации».

Елена Фанайлова: Мне интересно, как происходит эта трансформация, как он становится поп-философом на религиозные темы. На мой вкус, «Разговоры с дьяволом», да и «Небесный ключ» – это предвестия разговора в духе Коэльо с широкими народными массами. Колаковский был озабочен понятием сакрального.

Аркадий Недель: Для человека, родившегося в конце 20-х годов, в 40-е учившегося, это совершенно нормально. Все занимались сакральным в то время.

Юрий Чайников: Это не значит, что он что-то изобрел. Была традиция такого повествования. Он со своим знанием, эрудицией поднимает эти темы, они звучат по-другому. Марксизм не обязательно религия, но в исполнении тех, кто его исполнял здесь, он стал ею. Мы можем найти мало философов, которые освоили марксизм так, как Колаковский.

Аркадий Недель: Колаковский абсолютно прав в том, что Маркс создал религию, «Капитал» – религиозная книга. Марксизм – это предпоследняя религия спасения, предпоследняя версия эсхатологии. А последняя – Гуссерль, феноменология. Трехтомник Колаковского про марксизм – это лучшая книга о Марксе, он отчасти пересоздал Маркса для многих людей. Многие прочитали на Западе Колаковского, его было проще читать, чем самого Маркса.

Юрий Чайников: Можно ли определить Колаковского как тотальность культуры? Практически во всех затрагиваемых им сторонах он доходит до предела, до конца.

Аркадий Недель: Любой честный философ должен доходить до конца.

Елена Фанайлова: Он не то что доходит до конца, а все время отодвигает границы нашего мышления, он все время на границе того, что казалось невозможным. Грубо говоря, это не поэтика общих мест. Его литературный стиль, его способ мышления ломает границы, изменяет их таким образом, что ты думаешь: пойду-ка я подумаю в эту сторону.

Аркадий Недель: Колаковский закрыл модернизм, потому что он последний, кто попытался создать в отдаленно гегелевском ключе тотальную интерпретацию в том смысле, что он пытался ответить практически на все вопросы.

Юрий Чайников: Любая философская система должна быть такой.

Аркадий Недель: Должна быть, но не любая является.

Юрий Чайников: Понятно, что не у всех хватает сил, а тут хватило и сил, и знаний.

Елена Фанайлова: По поводу постмодернизма он просто смеялся: «Я вообще не знаю, что это такое».

Аркадий Недель: Я думаю, его можно назвать последним философом модернизма, потому что он сам в своей книге Modernity on Endless Trial отрефлексировал это понятие и сказал, что оно себя уже исчерпало и как историческая эпоха, и как концепт. Модернизм – это всегда взгляд в прошлое, ностальгия по чему-то большому, которого никогда не было. То есть в любом модернизме есть огромный, мощный романтический заряд.

Елена Фанайлова: А он предлагает в этой книге дальше какой-то ход, ключ, способ размышления, если мы представим, что модернизма больше нет?

Аркадий Недель: Он предлагает то, что должен был предлагать любой честный и порядочный философ, – идти до конца, мыслить до конца.

Юрий Чайников: Не каждый сможет так написать, как написаны «Разговоры с дьяволом». Это блестящая литературная форма. И загадка для его биографов, для философов, а я ко многим обращался, – что случилось в жизни человека, какую книгу он прочел, с кем встретился, с кем поговорил, что он смог вдруг это написать таким языком.

Аркадий Недель: Это и называется – идти до конца. Дьявол для него – предельный собеседник.

Елена Фанайлова: И в смысле феноменологии он определяет его как феномен, дьявол – это абсолютное, предельное зло.

Аркадий Недель: Дьявол – самый мощный противник в споре, «Разговоры с дьяволом» – это средневековый трактат.

Петр Сквечиньский: И это мастерство – сочинить очень серьезную философскую книгу в таком виде, что читать ее могут не только философы.

Аркадий Недель: Благодаря Юрию у нас есть сейчас очень удачный перевод этого текста.

Игорь Булатовский: В этой книге восемь историй, связанных с разными персонажами из разных эпох. Бернард Клервоский читает проповедь. Элоиза, невеста Абеляра, молится, беседуя с Богом. Апостол Петр слышит искусительную речь дьявола. Лютер разговаривает с дьяволом и даже кидает в него чернильницей, но только разбивает свое отражение в зеркале. Артур Шопенгауэр одиннадцатисложником излагает свою теорию толпы. Наконец, сам дьявол дает метафизическую пресс-конференцию в Варшаве 20 ноября 1963 года, при этом задает себе вопросы о своей природе. Дата – 20 ноября 1963 года – это вторая странность и некая подсказка. В биографии Колаковского ничего специального с этой датой не связано. Юрию Викторовичу Чайникову пришла в голову замечательная идея, что это произвольна дата. На презентации этой книги в Петербурге был задан вопрос: «Дьявол у Колаковского – это метафора, это зло в разных его проявлениях?» И мы с Юрием Чайниковым сказали хором: «А какая разница?» Это же говорит дьявол на своей пресс-конференции: «Какая разница, верите вы в меня или не верите? Я существую в виде рогатого пугала с копытами, математической формулы, агрессивного желания, я существую, я объективен, и я вещь». Зло – это вещь, цитирую Колаковского, причем очень простая, банальная, зло абсолютно материально, и мы это чувствуем каждый день на собственной шкуре. «Кроме того, зло – это не несчастье, это не то, что можно взять и исправить, это не дурное намерение какого-то человека. Зло совершенно объективно, оно вшито в реальность, повседневность, в вас. И для того чтобы вступить со мной в диалог, я, дьявол, вам совершенно не нужен, достаточно вас самих».

Юрий Чайников: Есть тут такая вещица, как монолог Шопенгауэра о том, как идет толпа, как толпа его воспринимает. Когда я это читал, я понял, что здесь не критика социализма, коммунизма, а просто жизнь такова, что невозможно с этим ничего сделать, какой бы ни был коммунизм, социализм, капитализм, что угодно.

Аркадий Недель: Я сравнил бы этот текст с «Диалогами» Джордано Бруно и по силе, и по эмоциональности, и по интеллектуальной смелости. Возможно, это еще и спор с Достоевским о дьяволе, о том, какую картину мира мы строим. Достоевский ответил на этот вопрос по-своему, Колаковский отвечает иначе. Он же отказывает дьяволу в силе, он говорит, что дьявол бессилен, и вся его сила тоже от Бога, но она отрицательная, вся его сила только в противостоянии Всемогущему, актуальной силы у дьявола нет. И это интересная мысль, потому что в христианской традиции, в средневековых текстах я не помню, чтобы так кто-то, даже из схоластов, прописал.

Елена Фанайлова: То, что я хотела бы сказать о его критике социалистического, очень связано со сказанным нами о книге «Разговоры с дьяволом». Он отделяет идею от практики. Он показывает, что марксизм как идея, возможно, неплох в своей утопичности, но когда он связан со лживыми и античеловеческими практиками, на историческую сцену вступает дьявол. Его критику практического марксизма я воспринимаю таким образом. Один из польских коллег, выступая на презентации «Разговоров с дьяволом» в Петербурге, сказал, что Колаковский превратился в такую фигуру, которую очень любят цитировать молодые польские левые, но только для подтверждения своего статуса, а реального спора с Колаковским сейчас не происходит.

Петр Сквечиньский: Это очень сложно, но это действительно так. Он является теперь в Польше кем-то очень уважаемым, но не принимает почти никакой роли в сегодняшних польских дискуссиях. А в Польше который год идет очень яркая политическая и идеологическая война.

Юрий Чайников: Требуется уровень Колаковского, чтобы взять его в качестве оппонента, собеседника. Когда мы его читаем, мы понимаем, что это для нас, каждое слово для тебя.

Елена Фанайлова: А как же так называемый «пакт Колаковского», который обсуждался еще несколько лет назад? Это было до 2014 года, когда либерально-демократические силы пытались объединиться с католической церковью, и по инициативе Адама Михника говорилось, что ей нужно отдать право морального контроля над польским обществом, благодаря ее заслугам в борьбе с тоталитаризмом. Спор ничем не закончился. Это не входит сейчас в актуальный пакет обсуждаемого?

Петр Сквечиньский: Ситуация радикально изменилась. Был долгий период, когда католическая церковь и либеральная интеллигенция, иногда очень левых взглядов, были близки, и Колаковский играл роль в создании этого союза. Но это было давно, во время борьбы против коммунизма и несколько лет после, и стало меняться в начале 90-х годов. А когда Польша вступила в Евросоюз, большая часть этих левых и либеральных политиков, журналистов решили, что церковь уже не нужна.

Елена Фанайлова: Польские критики, комментаторы Колаковского говорят, что его наследие неактуально, потому что он человек, принадлежащий истории своего времени. Конечно, он был польским философом, принадлежащим своему историческому времени, он был активистом этого времени, но якобы как политическая фигура он отработал свое, выполнил свою историческую роль, и поэтому, мол, к нему обращаться больше не надо. Мне такая позиция не нравится, это поверхностное чтение Колаковского.

Аркадий Недель: Такого просто не может быть, потому что философ вообще, как политическая фигура, и Колаковский в частности, принадлежит своему времени, но как мыслитель он принадлежит и настоящему, и будущему.

Юрий Чайников: Более того, он дает формы, которые возвращают нас к вечным истинам.

Аркадий Недель: Колаковский стремился совместить теорию и практику, и это большая интеллектуальная честность. Возвращаясь к его книге, дьявол – это тот, кто заставляет нас реализовывать утопию, обращать в реальность. Дьявол вообще искушает человека, заставляя реализовывать нереализуемое, то, которое не должно быть реализовано. Текст Колаковского – это антидьявольский трактат, он говорит нам, всем читателям, что не нужно этого делать никогда. В этом смысле Бог в философии Колаковского – гарант различения между теорией и практикой, между рефлексией и активным телесным, социальным действием, и эти вещи не всегда должны быть схлопнуты.

Александр Бондарев: Забавно, что он был в молодости членом коммунистической партии, а потом провозглашал тезисы, связанные с необходимостью веры, для того чтобы человек остался человеком, но он не был крещен. Он сказал, что хочет взять себе в качестве примера императора Константина, хочет, чтобы его крестили перед смертью, чтобы все его грехи, совершенные в течение всей жизни, были ему прощены. Это глобальный подход к искуплению, к отпущению грехов. И хотя Колаковский серьезно утверждал, что без религиозной основы любая этика не работает, он писал целую серию передач для «Свободной Европы», которая была озаглавлена – «Еретические мысли». Он был абсолютно разносторонним человеком.

Елена Фанайлова: Колаковский критиковал не только коммунизм, но с той же интеллектуальной честностью подходил к новому либерализму, в котором оказался последние годы своей жизни, вернувшись в Польшу и наблюдая ее вступление в Евросоюз. Он, возможно, одним из первых философов старшего поколения говорит о тоталитарных чертах либерализма, как, видимо, о тоталитарных чертах любой политической системы. Речь идет о том самом дьяволе, зле, присущем человеческому миру в целом. Я вижу так его критику, его «правильные взгляды на все».

Аркадий Недель: Это функция философа – критиковать большие идеи.

Елена Фанайлова: У вас же был какой-то спор с Колаковским по поводу его понимания феноменологии?

Аркадий Недель: Да, Гуссерля. Он прекрасно понял гуссерлианский проект – возвращение к мыслящему субъекту, который долгое время был похоронен. Он достал Гуссерля из небытия, но требовал от Гуссерля быть больше Гуссерлем, чем он мог, требовал от него абсолютной рациональности, и во многих своих текстах упрекал его в мистицизме. Это, мне кажется, Колаковский недопонял в Гуссерле: там не было мистицизма, там было то, что и у Маркса, религиозная составляющая. Феноменология была и есть последняя теория спасения. Это уже выход к сверхсубъекту, это больше, чем обычный мирской человек, это человек, который поднялся над историческим временем. Это была задача Гуссерля, это Колаковский прочитал у Гуссерля, но посчитал это мистицизмом.

Елена Фанайлова: Колаковский был очень подозрителен к любой иррациональной составляющей, он все время ее перепроверяет.

Аркадий Недель: Возможно, он и сам себя перепроверял и критиковал. Он видел нацизм, расправившийся с его отцом, возможно, он воспринимал Гуссерля как своего интеллектуального отца, возможно, он хранил его идею чистой рациональности, придав ей слишком большой акцент.

Юрий Чайников: У Колаковского счастье – это когда ты сам себя понимаешь, что с тобой происходит, когда ты можешь адекватно построить свою вселенную, адекватно в ней существовать. И это счастье, которое дает чтение Колаковского.

Елена Фанайлова: Петр, меня интересует история ваших родственников. Потом кто-то еще встречался с Колаковским, в «следующей жизни»?

Петр Сквечиньский: Да, встречались. Мой дедушка, моя бабушка и мать во время оккупации жили в Варшаве, но до того они жили в Лодзи. И после Варшавского восстания, когда Варшава была разрушена, они вернулись в Лодзь, и там моя мать попала в ту же школу, в которую Колаковский ходил. Правда, он был на три года старше ее, но они были знакомы. Когда он приезжал в Варшаву, когда жил даже в Англии, они встречались, хотя не очень часто. Был еще личный момент, в 1943 году, когда было восстание в Варшавском гетто. Бабушка, дедушка, вся семья, были в состоянии отчаяния, как все честные люди должны быть. И они пошли вместе с моей матерью, которой тогда было одиннадцать или десять лет, к каким-то друзьям, напились там.

Елена Фанайлова: Нормально.

Петр Сквечиньский: Нормально, да, но для моей матери, тогда ребенка, это не было нормально. Она никогда до того не видела, чтобы ее родители были пьяны. Она очень обиделась, покинула эту квартиру, самостоятельно вернулась в другую часть Варшавы, где они жили, и направилась не в собственную квартиру, а к Колаковским. Она вошла и от порога страшным голосом воскликнула: «Мои родители напились!» А Лешек Колаковский так посмотрел на нее и говорит: «И что ж?» И из нее все это…

Елена Фанайлова: Успокоилась.

Аркадий Недель: Терапия такая. А Колаковский общался с Каролем Войтылой?

Петр Сквечиньский: Когда Кароль Войтыла был уже папой Иоанном Павлом II, он поддерживал связи со многими польскими интеллектуалами. Я не знаю, но думаю, что он встречался с Колаковским.

Елена Фанайлова: То, что Колаковский встречался с крупными католическими иерархами, известно, при этом он настаивал на том, что его интересует сакральное, но не религиозное.

Юрий Чайников: Колаковского читать и выучивать бессмысленно. Колаковский – это что-то вроде джазового стандарта. Он вам дал тему, и вы должны его играть каждый день по-разному. А играть по нотам тут не годится, вы тогда обедняете свою жизнь. Нужно быть свободнее.

Аркадий Недель: Парадоксально, но я даже рад, что он где-то неизвестен. В России он сейчас неизвестен, и это странный факт, но это интересно, потому что только живой по-настоящему мыслитель может быть известен, неизвестен, к нему можно по-разному относиться. И в Польше он не стал иконой, не вошел в канон, что замечательно. В Польше вообще интересно то, что канон все время подправляется, он еще не сформировался, вместо канона – жизнь, и это важнее. Колаковский – пример живого, противоречивого мыслителя, его чтение – это упражнение в живой мысли, чего сегодня бывает очень мало.

Юрий Чайников: Это природное призвание человека – он обязан думать. Если он без такого подхода идет по жизни, значит, он каждый раз будет натыкаться на ситуацию, которая вызвала последнюю молитву Христа: «Прости их, ибо не ведают, что творят». Если неведение было бы простительным обстоятельством, не было бы смысла в этой молитве. Человек обязан стремиться к знаниям.

Елена Фанайлова: Лешек Колаковский прекрасно знал историю советского диссидентского движения, вообще историю инакомыслия, он часто обращается в своих трудах к фигуре Анатолия Марченко, к историям литовских диссидентов. Он пишет о Солженицыне, о реформах Горбачева, это одна из его интеллектуальных черт – внимание к современной политической истории и к России, как важному актору политического освобождения. Я люблю его «Трактат о справедливости», где он пишет о том, что никакой абстрактной справедливости не существует, существует только справедливость, понятая в историческом времени и политическом измерении. Но при этом он заставляет нас вспомнить слова апостола Павла о том, что милосердие выше справедливости.

Современный человек

Беседа с философом Аркадием Неделем о его книге «Оптимальный социум», о свободе и конформизме, навязанных авторитетах и личном выборе.

Существует ли «конец истории»? Когда начинается современный человек и по каким параметрам мы судим о собственной современности? Чем отличается человек Античности от человека Новейшего времени, и так ли важны эти отличия?

Ответственны ли философы за концлагеря? Как выглядят и чем опасны формы нового интеллектуального фашизма? Как связаны ментальность и политика? Сколько нужно мыслящих людей, чтобы изменить мир?

Елена Фанайлова: Когда мы говорим о современном человеке, что нас интересует в этом словосочетании – слово «современный» или слово «человек»?

Аркадий Недель: То и другое. Современный человек отличается чем-то от человека, и быть современным – это ответственность. Мы все ищем ее сегодня – кто-то в семье, кто-то в политике, кто-то в литературе, кто-то в философии, кто-то в сексе, в чем угодно.

Елена Фанайлова: А вдруг человек хочет уйти от этой формы ответственности?

Аркадий Недель: Это тоже возможно, такие случаи бывают.

Елена Фанайлова: Но он является при этом нашим современником?

Аркадий Недель: По времени – да, по социальному времени – нет. Любой уход подразумевает ныряние в иное время. Во времена советской власти люди уходили в переводы древнеяпонской поэзии, потому что там не было идеологии. Аверинцев ушел в византийскую поэтику, великий Елеазар Мелетинский – в мифы, и так далее. Это была форма эскапизма.

Елена Фанайлова: Вы хотите сказать, что эскапизм и современность – вещи несовместные?

Аркадий Недель: Это жизнь одновременно в двух модусах: физически он присутствует, но социально он не с нами.

Елена Фанайлова: Совершенно противоположный пример – движение «Флюксус» и все практики такого рода. Я говорю о тех около-культурных движениях внутри искусства, которые занимались скрытыми от социума арт-практиками. «Коллективные действия», например, в Москве. Любые квартирники, любые жесты такого рода, восточноевропейские перформансы – это однозначно выпадение из мира советского, социалистического. Это создавало, например, под огромным напряжением времени, в том числе, великий румынский политический перформанс, венгерский политический перформанс, это все было историей эскапизма. Когда ты смотришь это сейчас, ты видишь, что это супермодные и страшно современные вещи. Как это сочетается – выпадение из времени и вдруг опережение?

Аркадий Недель: Это не формы эскапизма, это создание параллельной реальности, существующей вместе с советской, социалистической, какой угодно. Эти люди пытались сделать то, что в принципе должен делать уважающий себя интеллектуал, или человек, претендующий на аутентичное высказывание. Параллельная социалистической реальность может быть рядом, она может быть надстроена, вплетена где-то в официоз. И это создание нового, другого языка, на котором не говорит власть. Это, безусловно, форма социального присутствия, и это, конечно, современность.

Елена Фанайлова: То есть Аверинцев не создавал параллельной реальности?

Аркадий Недель: Нет, конечно. Он говорил о непонятных для власти вещах, как византийская поэтика, греческая литература и прочее, таким языком, чтобы эта власть это поняла. Он расширил в каком-то смысле язык власти на литературном, поэтическом материале, который он знал, но он не создал нового. Аверинцев и люди, подобные ему, не создали тогда чего-то нового внутри советской лингвистическо-социальной среды, в отличие, скажем, от «Коллективных действий», от Владимира Сорокина, от Мамлеева и других людей, которые такой язык создали.

Елена Фанайлова: От питерского радикального андеграунда. Хочу перейти к вопросу про параллельность времен, которую нам предъявляет советский ХХ век. Хранитель – например, есть такая форма в древности.

Аркадий Недель: В известной степени. Но именно как архивист, библиотекарь. Он не сделал что-то новое даже внутри этой христианской традиции.

Елена Фанайлова: Я скажу, что Аверинцев сделал для меня, как неофита и человека, пришедшего в культуру с нуля. Я читаю его статью, посвященную работе Симоны Вейль о Троянской войне, и эта вещь абсолютно меняет мое сознание в понимании того, что такое историческое, политическое и культурное, что может сделать один конкретный человек, я имею в виду Симону, в истории ХХ века. По силе взрыва в моем мозге эта информация была сравнима со «Стихами о неизвестном солдате» Мандельштама.

Аркадий Недель: Это информация, это культуртрегерская деятельность. Учитель сказал вам, как ученику, что-то новое, и в этом его большая заслуга. Но мы сейчас говорим о том, сделал ли он что-то новое. Как человек Аверинцев современным не был, была масса людей, подобных ему, и в этом, может быть, была его роль. А Лидия Гинзбург была современной. И Симона Вейль была современной. Гинзбург отвечала, она мыслила о современном ей времени, она в нем жила, его отрефлексировала. Ее блестящие тексты о прозе, ее стиховедческие работы, ее знание европейской литературы и прочее, все это было невероятно привязано к современности. Так же, как книга Бахтина о Рабле – не только о французском писателе Ренессанса, но и о сегодняшнем дне, и мы это вычитываем.

Елена Фанайлова: Безусловно, это книга о ХХ веке, о модернизме, о прорыве, об авангарде.

Аркадий Недель: О той же сталинской эпохе, ведь книга была написана за 20 лет до ее публикации. В современном должна присутствовать рефлексия о нынешнем, моем времени, здесь и сейчас. Если этого нет, как у Аверинцева и других подобных ему людей, это что-то другое. Он брал большие темы, доносил их, как мог, советскому читателю. Гинзбург создавала самим своим присутствием из того, что и как она делала, эпоху, то ленинградское советское время, она исторический персонаж. Она думала о чувственности тех людей, она один из авторов, создающих чувственность времени. Мы чувствуем эпоху тогда и сейчас благодаря, в том числе, Лидии Яковлевне Гинзбург, через нее, ее глазами. А с другими авторами этого не происходит, у меня по крайней мере. У Лидии Яковлевны есть струна, на которой, когда читаешь ее тексты о поэзии или о прозе (необязательно ее дневники), резонируешь, на ней играет время. Эпоха в каждом слове, в синтаксисе.

Елена Фанайлова: Вспомню рассуждения о времени одного из самых современных художников, Дмитрия Александровича Пригова. Он нередко иронически говорил, что Россия живет не в одном времени, а примерно в четырех. Часть России – еще в XVI веке, в допетровские времена, какая-то – в начале XIX, какая-то – в начале ХХ, и только уж совсем небольшая живет в начале XXI века. Что делать с этим представлением об историческом времени, с которым я не могу не согласиться? Как это соотносится с современностью?

Аркадий Недель: Не только Россия живет так. В Америке все то же самое – есть Нью-Йорк, есть остальная Америка, есть Америка, живущая еще в XIX веке, они так воспринимают мир и себя, они живут еще во времена после американской революции. А кто сказал, что современность должна быть монолитной? Даже физическое время, как нас учит теория Эйнштейна, не является непрерывным и единственно возможным. Есть времена, вписывающиеся в то, что мы называем современностью, и если эти люди являются нашими современниками в том смысле, что мы можем их потрогать, с ними поговорить, тут противоречий нет.

Елена Фанайлова: То есть персоны типа Агафьи Лыковой, сознательные отшельники или секты, которые живут закрытым образом, тоже наши современники. Но современными людьми они являются?

Аркадий Недель: Смотря как посмотреть. Для менеджера среднего звена, для политика, занимающегося властными играми, нет, конечно. Агафья Лыкова не вписана в их время.

Елена Фанайлова: Она кажется им чудачкой?

Аркадий Недель: И это нормально, Жириновский тоже чудак. Это человек, который шутит, развлекает уже 25 лет. Есть серьезная политика, а есть и должна быть индустрия развлечения внутри политического дискурса, Жириновский гениально выполняет эту роль. Агафья Лыкова своим отшельничеством создает такое пространство внутри социального времени, в котором мы находимся.

Елена Фанайлова: Я пытаюсь разобраться с определением современности, как это устроено. Мне не хотелось бы, чтобы, говоря о современности, мы имели в виду некоторую геттоизацию, то есть подразумевали, что современный – это модный, хипстер, горожанин, уровень дохода, компьютеры, гаджеты, технологии, это все.

Аркадий Недель: Это для статистики, для социологов, центров, делающих опросы, или для людей, тусующихся в каких-то определенных местах. Кстати, это важно – места, в которых ты тусуешься. Если ты хочешь быть современным, ты должен приходить в определенные места, топосы.

Елена Фанайлова: В Институте философии модно тусоваться?

Аркадий Недель: Сейчас уже меньше, но было модно.

Елена Фанайлова: И определенные кафе в Москве, которые быстро меняются, когда-то это было модно, потом немодно. В любом крупном городе это так.

Аркадий Недель: И еще один вопрос: является ли все модное современным?

Елена Фанайлова: Колаковский, о котором мы говорили в одной из программ, считал, что Бог себя вполне проявляет и в модном сезоне, в том, как женщины одеваются сегодня.

Аркадий Недель: Это можно развивать и дальше, но я поставил бы вопрос по-другому: а Бог современен?

Елена Фанайлова: Я думаю, он суперсовременен. Он сочетает два качества – он и вечный, и современный, потому что существует здесь и сейчас, каждую долю миллисекунды. Если допустить, что он существует.

Аркадий Недель: Во-первых, если допустить, что он существует. И во-вторых, когда он становится современным. Многие люди (скажем, те, кто разделяют деизм) считают, что Бог все создал и отошел от дел, ему плевать, что здесь происходит. Что, кстати, является сильным аргументом в вопросе присутствия большого зла. Как Бог допустил Холокост? Как Бог допустил Катынь? Ответа нет. Аргумент, что это очередное испытание, был хорош до какого-то момента. Но у меня есть другой вопрос: дети, сгоревшие в печах, расстрелянные, почему должны были пройти это испытание, если Бог существует? О взрослых с большими натяжками можно допустить, что это их грехи и прочее. Но дети?

Елена Фанайлова: То же самое можно сказать и о детях-жертвах войн сейчас, которые продолжают идти и на востоке Украины, и по всему миру. Дети подрываются на минах, становятся случайными жертвами обстрелов.

Аркадий Недель: Дети, теряющие руки, ноги, это не должно было бы вписываться в божественную картину мира, и это наша современность. И здесь тогда вопрос: если Бог современен, если он это все допускает, не является ли Бог злом сам по себе?

Елена Фанайлова: Нет, он не является злом, и у меня есть теологический ответ. Потому что он присутствует с каждым страдающим, умирающим человеком, будь это ребенок или взрослый, на пике его страданий. И в этом его современный ответ.

Аркадий Недель: Но если Бог всемогущ, почему он это допустил?

Елена Фанайлова: Главный вопрос ХХ века: почему война? Он маркирует собой переписку Альберта Эйнштейна и Зигмунда Фрейда, они обсуждают перед началом Второй мировой войны, есть ли способы ее предотвратить, почему человечество все равно приходит к войне, и придумывают проекты, которые отчасти сработали после Второй мировой войны, как то ООН и различные гражданские инициативы по превентивным действиям. Почему современный человек опять идет на войну, почему он начинает войну?

Аркадий Недель: Война, как ни грустно это осознавать, антропологически вписана в наш код. Мы воевали всегда, во времена неолита, палеолита, были стычки между человеком и неандертальцами, когда пришли из Африки в Европу примерно 180–200 тысяч лет назад и их потеснили. Когда мы остались одни властвовать на земле, у нас не было больше конкурентов, мы начали убивать друг друга. И продолжаем это делать до сих пор. Удивительно, что уже почти 70 лет нет мировой войны, благодаря ядерному сдерживанию и другим причинам, это потрясающе. Тем не менее, локальные войны происходят везде.

Елена Фанайлова: Европа клялась после Второй мировой войны, что на ее территории не будет войн, но, пожалуйста, югославские войны, украинский конфликт.

Аркадий Недель: Да, это имеет место быть. Судя по всему, в какой-то момент это прекратится, когда мы радикально изменимся. Возможно, нам понадобится еще несколько столетий.

Елена Фанайлова: У Кундеры есть великая шутка на тему Гитлера, он говорит в одном из своих эссе, посвященных культуре Европы: Гитлер закрыл нам разговоры о дальнейших трагедиях, поскольку Вторая мировая война и Холокост считаются самой ужасной трагедией человечества. Все, что началось потом, находится в тени этого события, и на самом деле, как пишет Кундера, обесценивает страдания последующих людей, тех, которые попадают в локальные конфликты.

Аркадий Недель: Я поспорил бы с ним. Действительно, Вторая мировая война и Гитлер нам показали масштаб, по масштабам и по индустриализации ужаса, искусству уничтожения друг друга она не знала равных. Такой вещи, как Холокост, никогда не было. Не было уничтожения в концлагерях миллионов абсолютно безоружных людей, не представлявших никакой угрозы. Но ведь это абстрактный, концептуальный уровень. Любая локальная война, любое страдание, в Югославии, в Судане или где-то еще – это точно такая же трагедия, точно так же мать переживает за своего ребенка, как и еврейская мать, ребенка которой убили или отобрали.

Елена Фанайлова: Кундера говорит, что разговор о Второй мировой не должен закрывать нам глаза на то, что страдания продолжаются.

Аркадий Недель: Безусловно. Сейчас мир изменился в том смысле, что мы стали теснее жить и больше друг от друга зависеть, и воевать стало сложнее. И слава Богу.

Елена Фанайлова: Можно говорить о глобальном мире как о капиталистическом зле, а можно говорить о том, что сдерживает и служит противовесом агрессивным настроениям.

Аркадий Недель: Феномен локальных войн в местах, которые не являются частью коммунальной квартиры под названием «белый мир», поэтому и возможен. Скажем, войны в Бельгии или во Франции невозможны так, как они сейчас возможны в Судане, в Бирме.

Елена Фанайлова: Вопрос про чистую антропологию. До какой степени мы можем говорить о человеке современном? Вы в своей книге «Оптимальный социум» концентрируетесь в основном на человеке Нового и Новейшего времени. Человек интересует вас как политическое существо, человек в мире сакрального и политического – это ваш сюжет, критика политического, самостоятельность человека перед лицом и политической угрозы, и физической угрозы. Я посетила недавно выставку в «Эрмитаже» – неапольская коллекция мозаик Помпей. Это безумно красивая выставка, и фрески выглядят страшно современно для человека, знающего историю искусства последних двух столетий. Что можно про это сказать, про границы современности? Где они расположены? Это наши две-три тысячи лет или последние сто лет?

Аркадий Недель: Как смотреть. Для меня искусство Помпей и даже Древнего Египта современно. Так же, как для меня современен распад Аккадской империи: для меня это событие такого же масштаба, как распад Советского Союза. Все зависит от масштаба. Не говоря уже о красоте.

Елена Фанайлова: Представления о красоте довольно длительные. Где тогда лежит поле рассуждений о том, что такое “современно”? Это устройство полисов, устройство церкви, историческое развитие? Когда можно говорить, что один век сменился другим, и что-то уже несовременно?

Аркадий Недель: Искусство, литература формируют наше зрение. Литература и искусство делают так, что мы видим так или иначе. Не мы видим объект искусства, а объект, формы и способ искусства заставляют нас видеть так или иначе. Это можно назвать воспитанием, образование в сфере искусства. Когда была открыта перспектива в западноевропейском искусстве, зрение европейского человека изменилось радикально. А японское искусство узнало о перспективе чуть ли ни в конце XVIII века, японский глаз был совершенно иной. А в Китае перспектива была своя. То же самое с литературой, проза научает нас, помимо прочего, видеть и чувствовать. Если это талантливо, хорошо сделанный прозаический текст, он настраивает нашу оптику, он меняет ее, заставляет нас видеть мир по-другому. Вообще, мы смотрим на мир не просто так, естественным взглядом ребенка. Поэтому современно то, что в очередной раз меняет, настраивает нашу оптику. И это изменение глаза, зрения остается на время, а дальше приходит на смену что-то новое. Но в период, пока новое не пришло, это современно.

Елена Фанайлова: Связана ли современность с идеей прогресса?

Аркадий Недель: Я не очень верю в прогресс.

Елена Фанайлова: Является ли современный человек свободнее, счастливее, умнее, добрее, чем человек, который был сто лет назад?

Аркадий Недель: Не думаю. Все зависит от локальных контекстов. 60-е годы были, наверное, уникальным десятилетием в истории человечества, когда по всему миру была невероятная свобода. Она была в США, в Советском Союзе, в Европе… Это была абсолютно беспрецедентная эпоха освобождения. Это эффект после Второй мировой войны. 50-е ушли на то, чтобы прийти в себя, а 60-е дали невероятную возможность быть собой. А в конце 60-х – начале 70-х как в Советском Союзе, так и в Америке начинается закручивание гаек. В СССР начинается отлов диссидентов, в Америке в это же время запрещают медицинские, научные эксперименты над синтетическими наркотиками, алкалоидами, потому что это тоже был прорыв в свободу, расценивавшийся как ненужный. Только в начале 90-х в Америке разрешили исследование этих вещей. В Советском Союзе диссиденты играли ту же роль, как и наркотики в Америке.

Современный человек счастливее, свободнее, умнее, чем человек XVIII, XIX века или XVIII века до нашей эры? Конечно, нет. Изменились технологии, изменились формы социального менеджмента, но слишком мало времени прошло, чтобы поменялись глубинные антропологические структуры в самом человеке, чтобы назвать его умнее. Историческим людям очень мало лет, мы еще фактически находимся в пеленках.

Елена Фанайлова: Ни биохимия, ни физиология, ни анатомия не поменялась.

Аркадий Недель: Примерно 300 миллионов лет назад произошло очень важное событие в истории жизни, когда небольшая рыбка – тиктаалик – вышла из воды на сушу, и это было спасение. Потому что мировой океан в то время был практически отравлен газами, идущими из недр земли, и масса живого мира погибла. Они не знали, что происходит, не понимали, что нужно делать, и погибали. Тиктаалик единственный догадался, что оставаться нельзя, это смерть, он выскочил из воды на землю. И научился ходить, сначала это было неумело и неприятно, но в ходе эволюции его плавники превратилась в лапы, он научился дышать, его пузо приподнялось над землей. И тиктаалик, этот гений, дал жизнь млекопитающим на земле. Мы с вами здесь сидим благодаря догадливости тиктаалика. Не происходит ли сегодня очередная миграция человечества в виртуальный, информационный мир, как тогда тиктаалик выскочил из воды? Может быть, через миллион лет физических существ, как мы сегодня, просто не останется.

Елена Фанайлова: Вы говорите о каком-то типе бессмертия? Что, возможно, человек интуитивно продляет себя цифровым образом, поскольку хочет достичь бессмертия или понимает: жизнь в нынешних «отравленных водах» становится слишком опасной?

Аркадий Недель: Мне грустно об этом думать, потому что я очень люблю нашу жизнь на суше во всех ее проявлениях, кроме войны. Мне кажется, все это очень интересно, но, может быть, сейчас начинается глобальное направление в сторону цифрового, виртуального мира.

Елена Фанайлова: Современный человек и политика, современный человек и власть – как меняется эта конструкция, может быть, со времен Великой Французской революции, которую принято считать началом новой политической эпохи на планете?

Аркадий Недель: Французская революция свернула великие начинания, попытки построения демократической, просвещенной Европы, инициированные Фридрихом Великим. Он был очень образованным человеком, политическим мыслителем, спорил с Макиавелли. Этот человек, не успев прийти к власти, отменяет цензуру в прессе, на собственные средства обустраивает центр Берлина, выстраивает оперу, таким образом, что она больше не принадлежит королевской власти, это отдано гражданскому обществу. Фридрих Великий начинает построение гражданской свободной Европы. Не говоря уже о том, что ему удалось примирить религиозные конфессии на какой-то период, что совершенно невероятное достижение. Чуть позже Кант тоже очень много сделал для построения гражданской Европы. Все эти начинания могли бы быть продолжены, если бы не Французская революция. В Германии это было свернуто, когда пришла новая эпоха, пришел Гегель, ситуация совершенно поменялась.

Елена Фанайлова: Великая Французская революция легитимировала насилие как образ политического действия.

Аркадий Недель: Вне всяких сомнений.

Елена Фанайлова: Как говорят современные исследователи о периоде перед Второй мировой войной, например, Тимоти Снайдер в книге «Кровавые земли. Европа между Гитлером и Сталиным», насилие того уровня, которое творилось в это время на европейских землях, современный человек не может помыслить. Он представляет себе, что террор – это плохо, концлагеря – это плохо, массовые убийства в политических целях – это плохо. Мы можем сойтись хотя бы на том, что это качество современного человека? Или налет цивилизации так тонок, что сковырнуть его легко?

Аркадий Недель: Вопрос надо поставить немножко не так. Политический террор а-ля 30-х годов, концлагеря и прочие страшные вещи сегодня невозможны не потому, что люди или власть стали лучше, добрее, гуманнее, а потому что это просто не нужно сегодня, это неэффективно. Точно так же, как мы не пользуемся сегодня библиотечными карточками, каретами, они вышли из употребления, то же самое и здесь. Но сегодня есть другой террор, устроенный более тонко, изящно, таким образом, что люди не считают, что это террор.

Елена Фанайлова: Мы говорим о механизмах государственного контроля, полицейского контроля, контроля на границах, всей той степени инструментального насилия, которому подвергается любой современный человек внутри так называемой цивилизации?

Аркадий Недель: Только один пример – досмотр в аэропорту. Вас раздевают почти догола, к вам залезают под юбку, в трусы, если нужно. Если вы идете с маленьким ребенком, с ним делают все то же самое. Вы потенциальный террорист, пока вы не докажете, раздевшись, обратное. И это кажется всем нормальным.

Елена Фанайлова: Обещание безопасности оказалось той монетой, которую люди платят?

Аркадий Недель: Но мы же прекрасно понимаем, что это обман, потому что последнее, что может помешать профессиональным террористам пробраться в самолет или подложить туда бомбу, это люди в аэропорту, которые вас раздевают. Это необходимое усилие, которое мы делаем и будем делать в направлении сохранения наших гражданских и социальных свобод. Безусловно, у нас есть огромный потенциал, чтобы всему этому противостоять, и в первую очередь самим думанием об этом, самой рефлексией, нашим присутствием, что мы можем говорить по этому поводу. Все равно будет предел, и сегодня есть некий предел, за который социальный террор не может перейти. Может быть, благодаря опыту предшествующей эпохи, опыту Второй мировой войны. Может быть, потому что два раза это уже не повторить. Но нам обязательно нужно использовать сегодня поле свободы, которое у нас есть, максимально чувствовать себя свободным человеком, несмотря ни на что.

Дон Кихот, Достоевский, Рэне Жирар

Герои европейского романа как зеркало общепринятого эгоизма. «Ложь романтизма и правда романа» Рене Жирара впервые по-русски.

Обращение филолога Рене Жирара к психологическому материалу и превращение исследователя в антрополога и философа. «Насилие и священное» и «Козел отпущения», главные книги Жирара, которым предшествует работа «Ложь романтизма и правда романа».

Зависть, ревность, ресентимент, тщеславие, снобизм: как рождаются и чем питаются эти свойства европейского человека? Мания подражания: от королевского двора до рекламы на телевидении.

Почему Жирар остается одним из главных мыслителей ХХ века? Предельная серьезность Жирара на фоне легкомыслия философии постмодерна.

В чем состоит главная ложь романтизма? Чем похожи мадам Бовари, Родион Раскольников, Жюльен Соррель и герои Пруста? Чем они обязаны Дон Кихоту?

Обсуждают: религиовед Алексей Зыгмонт, переводчик книги и автор предисловия, литературовед Сергей Зенкин, философ Аркадий Недель, филолог Александр Марков и редактор серии Studia religiosa издательства НЛО Сергей Елагин.

Елена Фанайлова: Мы можем сказать с уверенностью, чем Рене Жирар важен для нас как автор «Насилия и священного», «Козла отпущения», вообще как автор, вошедший в интеллектуальный обиход не только Европы, но и России?

Алексей Зыгмонт: Рене Жирар может быть важен как три разных персонажа. В этой сложности и заключается его главная фишка. Во-первых, он пророк, друг и учитель, каждый человек любит его всем сердцем и следует его зову. Во-вторых, он предложил верную гипотезу и теорию относительно природы человеческих отношений и того, как вообще возникала и выстраивалась культура. И в-третьих, он предложил работающую гипотезу, мы можем ее применять, не соглашаясь с ним целиком. Он по всему, что его интересует, имеет правильное и корректное мнение, которое немедленно высказывает. Его начинают бить по голове за это, а он начинает говорить, что, нет, это всего лишь только гипотеза. И в самой амбициозной его книге – «Насилие и священное» – говорится: «Если моя гипотеза верна, моя скромная теория», а на самом деле он выстраивает бог весть что, от самых истоков культуры. В этом зазоре между экзистенциальным принятием и выводами для каждого отдельного человека, которые есть в его теории и во всей его работе, и тем, что он в принципе говорит как религиовед, культуролог, философ и прочее, и выстраивается вся его повестка.

Сергей Зенкин: Свои глобальные антропологические и богословские теории Жирар вывел изначально из литературы. Он историк, ставший литературным критиком, потом антропологом, теологом, почти философом. Но в основе всего была, видимо, литература. Он иллюстрирует тенденцию, присущую русской литературной традиции, заключающуюся в том, чтобы в литературе, в вымысле, в романе искать правду, истину. Он говорит прямо, что дело писателя – искать истину. Это совершенно неочевидно для современной эпохи, потому что в ХХ веке мировая, особенно западная литература и литературная теория, скорее, критикует это представление, утверждая: литература должна не искать истину, а показывать невозможность абсолютной истины, разбивать истину, деконструировать ее, вызывать сомнения. Русская литература приучила нас к тому, что в романе, скажем, Толстого или Достоевского заключена жизненная истина, нужно правильно уметь ее прочитать. Жирар способствует оживлению этой привычки, выявляя в романах, включая русский роман, общечеловеческие истины. Это одновременно и соблазнительно, и продуктивно, гипотезы работают, и совершенно опасно, потому что слишком близко к нашей привычке. Новая теория должна сохранять дистанцию по отношению к нашим жизненным привычкам, по отношению к тому, чему нас учили в школе, она должна немножко отстраняться от этого, и идти дальше. Жирар не очень соблюдает это правило. И тут узел всех наших проблем с Жираром. Он и интересен, и близок, чем-то даже родной нам, но задача не только в том, чтобы его понять, усвоить и применять, но и в том, чтобы его деконструировать, бережно критиковать, искать внешнюю дистантную позицию по отношению к нему.

Александр Марков: Сказать, кто Жирар – теолог, антрополог, литературовед, культуролог – довольно трудно. Достижения Жирара – это не столько новые идеи, сколько новый язык. Тот же психоаналитический подход к литературе может быть разным, он может быть прямолинейно все объясняющим. Но может, наоборот, показывать, как невротические состояния перерабатываются в творческие, что это сложный процесс опосредований, а не просто сублимация, возгонка, как нам объясняет Фрейд. Середина ХХ века – это торжество критицизма, подробный аналитический разбор отдельных произведений, без видения общих закономерностей, стоящих за самим творческим актом. Это попытка читать произведения, как будто бы это самодостаточные механизмы. Психоанализ всегда исходит из прямо противоположного, он показывает, что за словами «творчество» или «гений» стоят комплексы, неврозы, и это, наоборот, самодостаточным не является. Жирар как бы нашел золотую середину: не сводить литературу только к проявлению невроза, комплекса и так далее, но и не боготворить литературу, как это делал критицизм в Америке, когда она представлялась как совершенный механизм, вырабатывающий смыслы.

Елена Фанайлова: Для Жирара существуют четыре главных писателя – это Сервантес с «Дон Кихотом», Стендаль с «Красным и черным», Пруст с его циклом и, конечно же, Достоевский.

Алексей Зыгмонт: И еще Флобер.

Елена Фанайлова: Да, «Мадам Бовари» для него фактически зеркало «Дон Кихота», как ни странно это может прозвучать. Общее в них то, что оба героя подражают, Жирар выбирает для своей конструкции яркие литературные примеры. «Дон Кихот» – образцовый роман, обсуждающийся до сих пор с такой страстью, как будто он только что написан. Дон Кихот воображал себя по образцу, идеалу некого старинного рыцаря, а мадам Бовари выстраивает свою жизнь благодаря прочитанным романам. Мы вспомнили бы тут и Татьяну Ларину, и вообще всех русских героинь, которые, начитавшись французских романов, ведут свою романтическую линию подобным образом. Тут же и Жюльен Соррель, подражающий Наполеону, и снобистские персонажи Пруста, которые подражают друг другу. То есть Жирар говорит, что вся человеческая биография, все страсти строятся вокруг подражания, не существует желаний в чистом виде. И если расшифровывать, что такое «ложь романтизма», я поняла это так: романтизм врет и самому человеку, и, как теория, он врет о том, что романтический герой индивидуален. Романтизм – это героическая личность, бросающая вызов всему обществу, ставящая себя вне закона. Жирар с некоторым даже раздражением пытается доказать, что это полная ерунда, что у любого романтического образца есть прототип, персонаж, который почему-то заворожил нашего героя. Так, как старинный рыцарь заворожил Дон Кихота.

Сергей Зенкин: Критика художественного подражания – старая традиция, по крайней мере новой европейской культуры. Уже у Ларошфуко есть знаменитый афоризм о том, что люди никогда не стали бы любить, если бы не посчитали возможности любви, это некое подражание уже раньше любившим литературным героям. В конце XIX века, когда, кстати, написано большинство романов, интересовавших Жирара, подражание стало одной из ведущих тем философской, литературной, социологической европейской мысли, о нем писал прямо цитируемый Жираром Жюль де Готье в своей книге «Боваризм». Ровно о «Госпоже Бовари» и связанном с ней комплексе переживаний. О нем писали Георг Зиммель в Германии, Габриэль Тард во Франции. Лев Николаевич Толстой написал книгу «Что такое искусство», где объясняет роль искусства эмоциональным заражением чувством, передающимся другому человеку. Это вписывается в довольно старую и почтенную традицию отчасти критического, отчасти позитивного описания миметических процессов не в искусстве как таковом, а в жизни.

Александр Марков: Жирар не воспринимался здесь как вполне представитель французской теории. В 90-е годы у нас открывали французскую теорию, таких авторов, как Бадью, Деррида, Нанси, Лаку-Лабарт. Это была теория, противопоставлявшаяся старому советскому экзистенциализму, догматической философии. И во французской философии языка, философии события, во многом основанной на психоанализе, на социальной критике, увидели прежде всего антиэкзистенциалистский пафос. Жирар с его идеями, которые трудно передать двумя словами, но они фундаментальны, не вполне в это вписывался. Рене Жирар – это мыслитель, может, первый французский интеллектуал, востребованный в англоязычном мире, преподававший в ведущих американских университетах, писавший книги на французском и английском языках, и оказавший влияние, в том числе, на интеллектуальный климат Кремниевой долины. Его идея миметического соперничества, подражания друг другу, как основного стимула борьбы за ресурсы, объясняла необходимость креативной экономики, почему она не сводится только к отдельным инициативам, почему современная экономика креативна.

Алексей Зыгмонт: Сергей Николаевич сказал, что Жирар как бы выбирает этих пятерых авторов, еще какие-то присоединяются к ним, и дело писателя – искать истину. Но он уже нашел ее. И он ищет не тех авторов, которые ищут истину, а тех, которые ее уже нашли, выразили ее. Он берет этого и говорит: у него тут указано, что человек желает подражать, все, этого мы берем, это ортодоксально, берет одного, другого, третьего. И потаенная, извращавшаяся какое-то время истина человеческого и общественного бытия сама вторглась в писателя-романиста, как откровение, буквально как пророчество. Жирар, когда писал эту книгу, вынужден был два часа в день туда и обратно ездить на работу и с работы на электричке, там он читал эти романы, по дороге читал Стендаля. Он смотрел на заходящее солнце, это вызывало у него экстаз, и тут он начинал прозревать истину…

Елена Фанайлова: Выходил за пределы себя. Меня не оставляло ощущение на протяжении чтения этой книги, что у него была йоговская практика, или практика работы с сознанием, когда он выходил из своего Я и начинал видеть все в измененном свете сознания. Взгляд, который он бросил на перечисленные романы, можно назвать и более объективным?

Алексей Зыгмонт: В общем, да, и именно тогда, как он сам говорил, перед ним предстала вся его теория на ближайшие 50 лет, ему оставалось только изложить и разработать ее. Все его книги в каком-то смысле плод откровения, и критиковать их – то же самое, что критиковать Евангелие. Тут нечего критиковать, ты либо веришь, либо нет. Что касается лжи романтизма, эта теория двусмысленна. Он говорит, что если мы её придерживаемся, это имеет вполне конкретные выводы и для культуры, и для истории, и для персонажей. Ставрогин одержим иллюзией, дьявольским желанием самости, гордыней, эгоизмом, его мучает депрессия, он в итоге вешается. Такая же грустная судьба постигает прочих героев Достоевского, одержимых своим эго. У Сартра в «Тошноте» то же самое, и Рокантен у Камю – то же самое в «Падении». Это неверно, и можно было бы на этом остановиться, но в то же время он говорит, что это приводит к смерти, к саморазрушению, в конечном счете к самоубийству.

Елена Фанайлова: Я читаю Жирара через свое знание Фрейда, и это ужасно меня забавляет, потому что я думаю, что бы сказал Фрейд, когда прочел бы Жирара. Если пересказывать в виде комикса «Насилие и священное» и «Козла отпущения», то это история Евангелия. Это история некой бесконечной череды убийств внутри проточеловеческого коллектива, который затем замещается жертвой сына. В чем правда романа?

Сергей Зенкин: История, которая там излагается, не просто евангельская. Это история, где евангельские страсти Христа оказываются новым, совершенно беспримерным и уникальным фактом человеческой культуры, он не повторялся никогда и нигде. Потому что люди от века занимаются тем, что убивают или изгоняют каких-то людей, превращают их в жертв, а потом задним числом обожествляют эту жертву, превращают в Бога, в чудовище и так далее. И остается бесконечная череда таких жертвенных кризисов и жертвенных актов. Гибель Иисуса Христа, по мысли Жирара, принципиально не жертвенная, потому что она сопровождается полным сознанием со стороны жертвы и проповедью со стороны якобы жертвы. Появляется осознание человеческой культуры, самосознание, что, по Гегелю, называется переходом от “бытия в себе” к “бытию для себя”. То же примерно относится и к литературе, которую Жирар изучает в своей книге «Ложь романтизма и правда романа». Есть некоторые произведения, где рутинный механизм миметического желания, точнее, “желания от другого”, подвергается осознанию и критике. Например, Дон Кихот в последнем эпизоде своей истории отказывается от подражания, отказывается считать себя странствующим рыцарем, признает свою истинную сущность Алонсо Кихано и излечивается от безумия. Жюльен Соррель, осужденный на смертную казнь, запутавшись в своих карьерных и сентиментальных приключениях, тоже в самом конце своей жизни приходит к осознанию того, что с ним произошло, и умирает спокойный. Раскольников в романе Достоевского, совершивший убийство, поставивший себя в чудовищную ситуацию отверженного в человеческом обществе, на каторге осознает себя. Прустовский рассказчик, пережив долгую историю отношений с разными людьми из французской аристократии, в последнем романе осознает происходившее с ним, свою судьбу: он должен написать об этом роман. И Жирар прямо поясняет, что автор настоящего романа – это романтический герой, преодолевший себя, ставший автором. Это и есть литературный механизм правды романа.

Аркадий Недель: У него есть книга «Хитрость желания и роман», это как бы предтеча той, что переведена сейчас на русский. В этой книге намечаются его литературные темы, он анализирует там того же «Дон Кихота», «Амадиса Гальского». И в этих книгах, в частности, в «Хитрости желания и романе», Жирар уже прописывает свою методику, свои сюжеты, которым будет следовать позже: что существует несколько типов имитации и, соответственно, желаний. Надо не забывать, что имитация у Жирара связана с желанием. Имитация – это как бы манифестация желания во многих аспектах. Соответственно, Дон Кихот – это манифестация желания внешнего, желания овладеть миром в ренессансном смысле слова. Дон Кихот – это рыцарь, который хочет договориться с миром, он хочет понять, как мир устроен. К Прусту Жирар обращается, к Флоберу, и это совершенно другие желания – нахождения своего внутреннего Я, нахождения себя. Флобер и Пруст принадлежат одной и той же литературной истории, у них близкие задачи. Уже в более поздних работах Жирар обобщает свои наблюдения и выводит их в план антропологии. Иначе говоря – это не просто литературные игры, это глубинный механизм, во многом ответственный за культуру, которую мы имеем сегодня.

Елена Фанайлова: Бесконечная подражательность одного человека другому ведет к формированию “черного” эго, но Жирар противопоставляет этой подражательности людей друг другу одно подражание, которое от этого избавляет. Это подражание Христу.

Алексей Зыгмонт: Да. Но если мы возьмем Жирара 50 лет спустя, дело в дистанции, которая разделяет субъекта и его образец. В этом заключается механизм двойной медиации.

Елена Фанайлова: Важна фигура медиатора, или посредника, которая возникает буквально на первых страницах. Кто это?

Алексей Зыгмонт: Медиатор – тот, кому подражает персонаж, у которого он заимствует свои желания, кто является посредником на его пути к объекту желания.

Елена Фанайлова: Или его жизненной стратегии, если мы говорим про «Дон Кихота» или «Мадам Бовари»?

Алексей Зыгмонт: Мадам Бовари хочет нарядов не потому, что хочет нарядов, а потому что она хочет быть похожа на тех парижских модниц, которые хотят нарядов. Собственно, это и есть медиатор. Механизм двойной медиации возникает, если мы – я и медиатор – находимся недостаточно далеко друг от друга. Тогда мы начинаем подражать друг другу, вступать в соперничество за этот предмет нашего желания. Как, например, два молодых человека, соперничающие за рандомную молодую особу, их желание к этой молодой особе вызвано, скорее, тем, что они за нее соперничают, говорит Жирар, исходя из этого ее ценность повышается.

Елена Фанайлова: Он приводит замечательные примеры – «Вечный муж» Достоевского и одна новелла из «Дон Кихота». Достоевский – предмет рассмотрения, если говорить про двойные медиации. Это видно и в «Идиоте» по отношениям князя Мышкина с остальными, и блестящий пример двойной медиации – письма Настасьи Филипповны Аглае. Жирар говорит о том, какое количество самых разных эмоций сходится на пятачке амбивалентных отношений, когда твой медиатор и восхищает тебя, и вызывает дикую злобу.

Сергей Зенкин: Это происходит не только в любовных отношениях. Даже в обычной экономической деятельности торговец, который видит перед собой удачливого конкурента, пытается и подражать ему, чтобы самому добиться успеха, и ненавидит его, поскольку он мешает ему, отнимает у него клиентов.

Елена Фанайлова: Этот механизм медиации объясняет и общественную деятельность, это касается и политической рекламы, и собственно политики.

Алексей Зыгмонт: Этому посвящена последняя большая работа, которую я тоже переводил, где Жирар говорит о подражании между странами, которое приведет мир к апокалипсису.

Александр Марков: «Ложь романтизма и правда романа» замечательна тем, что знакомит с, по сути дела, новой филологией, которая говорит не о намерениях автора, не о собственных функциях текста, а об открытиях, стоящих за самим желанием создавать литературу. То есть литература иногда создается как непосредственное откровение для Жирара, как сами тексты откровений, библейские тексты. Но, поскольку писатель, автор не может претендовать на то, что он или она – пророк, то тексты создаются по другим принципам, как работа над собой, как подражание другому, как соревнование. Но в то же время и как необходимость творчески себя обосновать, потому что соревнование просто как борьба за власть ведет к разрушению художественной формы. У нас односторонне воспринимается социологический подход, когда все начинает толковаться с помощью разного рода редукционистских моделей. Скажем, Пьер Бурдье был талантливейшим социологом, но иногда его теория воспринимается как редукционистская, сводящая все исключительно к корыстному интересу. Жирар может быть противопоставлен такому редукционизму, потому что он показывает, как из соперничества, борьбы за власть и влияние в искусстве может возникать не только непосредственно политика в узком смысле, но и новые формы, в частности, форма сложного европейского романа.

Алексей Зыгмонт: В международной политике существуют пары, похожие друг на друга, но при этом находящиеся на чудовищных ножах, – это Сталин и Гитлер, два тоталитаризма, разных, но практически тождественных. Это холодная война СССР и США, Индия и Пакистан, арабо-израильский конфликт, Россия и Украина.

Елена Фанайлова: Сейчас даже можно говорить о втором витке холодной войны России и Америки.

Алексей Зыгмонт: Когда двойная медиация охватывает целые страны и становится глобальной, она приводит к чудовищным последствиям, схожим с последствиями того же метафизического желания, то есть к смерти, к войнам, к катастрофам. И заканчивает он довольно простым выводом, что если мы все это не прекратим, у нас будет ядерный апокалипсис, и прочее.

Сергей Зенкин: Это сходство, аналогия, но не точное соответствие. Для некоторых международных ситуаций можно найти применение схемы миметического желания. Скажем, и Сталин, и Гитлер хотели, каждый по-своему, господства над миром. Но для большинства других конфликтов, и международных, и внутриполитических, и между отдельными людьми, имитировать желание бывает довольно трудно. При более внимательном анализе выясняется, что люди перенимают или пытаются перенимать друг у друга вовсе не желания, а что-то другое. Жирар с замечательной глубиной и богатством проанализировал миметические явления в человеческой психологии, общественной жизни и литературе, но он напрасно сводит их к подражанию чужим желаниям. Мы подражаем не только желаниям, хотя часто, конечно, и им, и реклама нас к этому усиленно побуждает. Мы часто стараемся подражать чужому бытию. Физики называли бы это не векторной, а скалярной величиной, то есть не стремление чего-то добиться, а устойчивое состояние другого человека или общества. Это очень важное различие, которое Жирар нигде не осмыслил.

Елена Фанайлова: Я хотела еще поговорить о негативных аспектах процесса медиации. Он говорит о зависти, ревности, ресентименте, тщеславии, снобизме, о тех понятиях, которые мы определяем как негативные и в целом разрушительные для человека.

Алексей Зыгмонт: Главное развитие мысли, которое делается от первой главы в глубину книги: сначала он говорит о желании, а потом переходит к бытию. И речь, скорее, идет о бытии. Впоследствии, когда он развивает эту идею, желание рано или поздно будет возникать. Например, я не знаю, подражают ли друг другу Франция и Германия. Но желание обладать Эльзасом и Лотарингией иногда возникает, и обладание конкретным объектом у Жирара впоследствии получит название апроприации. Человек чувствует угрозу того, что его оставят ни с чем, потенциально его уже оставили ни с чем, он лежит в помоях в углу и плачет, в то время как его торжествующий соперник шествует в лучах божественной славы с чем-то, что ему, может быть, и не нужно. Зависть и ревность – это очень вторичные и довольно бытовые понятия, которые можно использовать при анализе литературы, в то время как основополагающим переживанием является как раз ресентимент. Это любое негативное переживание в отношении своего ближнего или дальнего, которое затрагивает собственную бытийную состоятельность.

Сергей Зенкин: В довольно ехидной статье против Жирара приводился пример. Жаркий день, мы вместе с приятелем подходим к озеру, и он говорит: «Как было бы здорово сейчас искупаться». И если мне тоже приходит желание искупаться в озере, оно подражает желанию моего приятеля. И что же теперь, я должен убить своего приятеля, я ему завидую? Неочевидно, что в основе такого рода конфликтов лежит прежде всего именно желание чем-то обладать. Вполне возможно объяснять это иначе, чего Жирар практически не делает, а толкование напрашивается из многих его анализов и примеров. Соперник и субъект желания находятся в разных временных измерениях, субъект желает сейчас, а соперник, он же медиатор, желал раньше, у одного из них есть история, а у другого нет. Поэтому первым и естественным типом соперника, которого Жирар, несколько стыдливо открещиваясь, унаследовал у Фрейда, это, конечно, отец, вообще родители. Родители – это люди, которые по определению предшествуют нам. Если покопаться в интеллектуальной истории ХХ века, можно найти несколько научных моделей образования нового смысла, в которых работает та же самая треугольная схема, что и у Жирара, где один из членов исторически предшествует другим. Например, основатель американской семиотики Чарльз Сандерс Пирс, которого Жирар мог знать, будучи в молодости представителем французской новой критики, сформулировал трехчленную модель знака, где есть означающее, означаемое, существующее сегодня, и еще некоторый интерпретант, то есть традиция осмысления данного означающего данным означаемым, то, что было до. Несколько раньше Пирса, независимо от него, сходную идею выдвигал великий филолог Александр Потебня. Он формулировал понятие трехчленной схемы слова, где есть материальное тело – слово звучит или читается на странице, его смысл, то есть значение, и еще так называемая внутренняя форма, фактически это этимология данного слова, то, что назначено раньше. Эти филологические или семиотические концепции на заднем плане просматриваются в антропологии Жирара. Он в этом не признается, он, скорее всего, не думал о них, но эта трехчленная система объясняет его мысль.

Аркадий Недель: Жирар – крайне интересная фигура, как минимум уже в том плане, что он работал вместе и во время пика постмодернистских программ, постмодернистских авторов, но совершенно иначе. Он ни в коем случае не был постмодернистом, более того, он даже в каком-то смысле им противостоял в своем видении человека. На самом пике постмодернистских текстов, это конец 60-х – начало 70-х, он начинает создавать совершенно новую теорию культуры. Если очень кратко говорить о его достижениях, то, наверное, главное – это две гипотезы, две теории. Первая – это теория насилия, вторая – это теория имитации. Теория насилия лучше всего описана в книге «Насилие и священное», вышедшей в 1972 году. Основная ее идея заключается в том, что человеческая культура, человеческое общество началось с насилия, и насилие является главным структурообразующим элементом общества и человеческих взаимоотношений, культуры и всего остального. С насилием, по Жирару, связано жертвоприношение, отсюда и праздники, и «козел отпущения», и все практики, направленные на пожертвование кем-то или чем-то. Это все результат изначального механизма насилия, которое как бы встроено в человеческую антропологию, без этого никак нельзя. И действительно, праздники, спортивные игры – это канализация энергии насилия, перевод энергии насилия в ненасильственные формы. И этот механизм работает, чтобы энергия насилия не повернулась против самих же субъектов. Когда этого нет, происходит государственный террор, насилие над собственным населением, и это очень плачевно. Это доказывает правоту жираровских утверждений. И вторая главная его гипотеза – это гипотеза имитации: что мы с самого начала нашей жизни, на самых ранних стадиях, приобретаем культуру, приобретаем себя, приобретаем собственное сознание, самосознание и прочее путем имитации взрослых, родителей, учителей, друзей, еще кого-то, и так далее. Это тоже очень интересная штука, потому что она объясняет механизмы тоталитарных сообществ, которые мы знаем особенно по ХХ веку. Какой-нибудь Гитлер или Мао были успешными политическими лидерами не только потому, что они осуществляли террор и опирались на полицейский аппарат, но еще и потому, говорит Жирар, что их хотелось имитировать, им хотелось подражать.

Сергей Зенкин: Человек, читающий первую книгу Жирара «Ложь романтизма и правда романа», получает от нее странное двойственное впечатление. С одной стороны, это блестящая литературоведческая работа, где глубоко, с замечательными по действенности выводами из классических текстов извлекаются новые, непривычные смыслы. А с другой стороны, странно, что этот литературовед практически ничего не говорит о словесной форме этих произведений. Слово, которым оформляются эти литературные прозрения, его не интересует, оно для него прозрачно, он смотрит сквозь него. В этом отношении он в чем-то похож на людей XIX века, искавших в литературе истину, которая находится по ту сторону слов. Проблема словесного выражения в тогдашней критике не стояла. Во времена Жирара, вступившего в науку в 50-60-е годы, это сильно изменилось, потому что возникла новая критика во Франции, несколько другая в Америке, куда он переехал и дальше работал всю жизнь. Возник новый подход к литературному тексту, когда словесная форма принимается во внимание, но в качестве противника, через что надо прорваться с некоторым усилием, может быть, даже с насилием, чтобы добраться до истинных психических переживаний автора. Это еще один важный пункт, который нужно иметь в виду, читая Жирара: его объяснительной схемой является повествование, рассказ. Жирар создает минимальные мифы о том, как строятся человеческие отношения: был человек, увидел другого человека, тот чего-то желал, подражает ему, вступает с ним в соперничество, это превращается в жертвенный кризис, взаимоотношения, и так далее. Это не рассказ, это логическая схема. Жирар так плохо вписывается в научную парадигму мышления, потому что наука работает с логическими схемами, а не с нарративными. Жирар оказался в сложном положении между наукой и литературой. Литература, в отличие от науки, очень даже охотно рассказывает истории.

Алексей Зыгмонт: Я в полумировоззренческих целях очень долго пытался находить у него ответ на вопрос: воскрес ли Христос на самом деле? Это интересная история, проливающая свет от его первой книги на последующее, на его веру, на теологию, на все что угодно. С одной стороны, он принял католичество, переобвенчался с женой, с которой в то время был уже давно в супружестве, ходил аккуратно на мессу. А с другой стороны, иногда интерпретировал какие-то вещи довольно странно, и главное, нигде не говорил, что Христос по-настоящему воскрес. Сергей Николаевич тут говорил, что романист и герой романа – это одно и то же лицо, просто в разное время. Романист – это герой романа, преодолевший метафизическое желание, осознавший его в качестве такового, и после своей смерти как бы оживший в романе. Герой романа умирает в самом романе, но поскольку роман был написан, вся эта эволюция, приведшая к смерти, описывается, таким образом он как бы продолжает жить. С Христом абсолютно то же самое. Христос умер, но он продолжает жить в Евангелии. Именно в Евангелиях раскрывается истина о Христе, как о жертве, как о «козле отпущения». У него есть расхождения по поводу того, была ли это в конечном счете жертвенная или не жертвенная смерть. В конце концов, я для себя это решил, что Христос воскрес тем же образом, что и Дон Кихот, Жюльен Соррель, прустовский рассказчик, госпожа Бовари и все эти персонажи. Он подарил миру очень много, и все, и то, что у нас есть Евангелия, это и есть свидетельство Воскресения, в них излагается истина, а не очередная какая-то пурга.

Путин или Сорокин?

Дух времени: кто его автор? Политика в зеркале искусства и масс-медиа.

В мире каких смыслов и главных героев живет современный читатель и зритель?

Кто лучше выражает абсурд и эгоцентризм начала XXI века, политик или художник? Кто главнее в определении смысла жизни миллионов: Владимир Путин или Владимир Сорокин, президент Трамп или музыкант Шнуров?

Белые мужчины с архаическим представлением о вертикали власти. Консервативный ядерный электорат Америки и России, его фрустрации и надежды, сходство и различие.

Цинизм и выдуманный мир: где пределы политической фантазии «смысловиков» Кремля и Белого дома? Пропаганда и социальные сети.

Тему обсуждают философ Аркадий Недель и критик, журналист Андрей Архангельский.

Елена Фанайлова: Представление о духе времени – один из важнейших концептов Новейшего времени. Мне больше нравится выражение Мандельштама “шум времени”. Принято считать, что топ-модели, кинозвезды, балерины, а также политики в ХХ веке становятся главными медийными образами, выражающими дух времени. Аркадий написал статью «Психоделик Путин», которая вызвала разные споры. Я считаю, что это некоторый перевод разговора в область мистического, сакрального, но вы полагаете, что Путин – один из главных трендсеттеров, человек, хитро связанный с образом современности?

Аркадий Недель: Да, или образ современности моделируется по нему.

Андрей Архангельский: Трудно сказать, что в начале. В руках у руководителя такой страны есть механизмы, чтобы смоделировать эту ситуацию до такой степени убедительно, чтобы казалось: именно в этом дух времени и состоит, все само так сложилось. Очень важная задача пропаганды – сделать так, чтобы у людей было ощущение, что по-другому и быть не может. Конечно, это иллюзия. Владимир Путин – первый телевизионный в полной степени руководитель страны. О Ельцине, особенно к концу его срока, нельзя сказать, что он стремился к экрану. Скорее, он его избегал, он предпочитал какое-то участие, но никаких многочасовых встреч не было. Владимир Путин чувствует себя в телепространстве очень органично и хорошо, конечно, когда там нет оппонентов, а их, естественно, нет.

Аркадий Недель: И это еще один аргумент в поддержку того, что Владимир Путин является психоделиком. Когда вы смотрите хорошее кино, вы не задумываетесь, кто его сделал хорошим, не анализируете драматургию, работу режиссера, операторскую работу, это потом. Это психоделическая ситуация. Кто делает психоделика Путина – не так важно. У нас есть продукт, сделанный очень хорошо. Его личного участия там много. Он обаятельный человек, у него есть талант расположения к себе собеседника. Посмотрите его интервью, например, интервью с американской журналисткой Келли Меган, недавнее интервью журналистам «Таймс», и так далее.

Елена Фанайлова: Мы недавно делали передачу о массмедийном образе Путина, и все сошлись на том, что это человек, которого нет, я даже вынуждена была назвать передачу – «Путин, которого нет». Вы говорите в своей колонке, Аркадий, что о том, какой он человек, видимо, знают только его близкие люди, а мы не можем знать, насколько он в реальности добр, зол, сентиментален или бесчувственен. Он как бы образует белое пятно, куда мы в состоянии направить свои проекции. В этом смысле к нему можно относиться и как к фигуре абсолютного зла, а можно как к фигуре абсолютного добра: «поднял Россию с колен, при нем люди стали жить лучше», или «убийца демократии, агрессор».

Андрей Архангельский: Нас не должно волновать, каков правитель на самом деле. Какая нам разница, если механизмы работают? Ведь главное в XXI веке, как мы ориентируемся на демократические каноны. Эти механизмы должны сдерживать и противостоять любым личным побуждениям, если человек руководствуется законами и нормами. Но у человека, руководящего страной уже более 20 лет, это типично для России, личное становится важнее. Мы недаром существуем в системе сигналов, мы приучены. Мы не существуем в системе прямых отношений, мы существуем в системе намеков, ориентируемся на чувства в первую очередь главы государства, пытаемся их разгадать. Это совершенно другая система отношений с обществом. И это главная проблема, потому что мы живем не в рациональном мире, а в иррациональном измерении, мы все время должны угадывать, что означает это слово, должны разгадывать эти загадки. В этом смысле мы существуем в другом пространстве.

Аркадий Недель: Но это история про любого политика. Мы понятия не имеем, какой на самом деле Дональд Трамп. Мы знаем того Трампа, которого играет Трамп. У меня есть текст, где я говорю, что Трамп – это последний литературный персонаж американского постмодернизма. Трамп вышел из американских постмодернистских романов. Он не читал эти романы, скорее всего, но это не важно, эти романы читали те, кто делает фигуру, персонажа под названием Дональд Трамп.

Андрей Архангельский: Не совсем соглашусь. Трамп сделал сам себя до этого, это его бизнес-карьера. Трамп – это трикстер для американского общества на протяжении 20 лет, они его знали, были с ним знакомы, и для него президентство – это новая роль. Но люди знали, что это за человек, в этом смысле их нельзя сравнивать.

Аркадий Недель: Трамп – талантливый человек, безусловно. Но и Путин в этом смысле сделал себя сам, его никто не делал.

Елена Фанайлова: На ранних этапах становления Путина довольно заметно, что его делали. Потрясающая телехроника, где они с Ельциным стоят в трениках где-то в Барвихе, в фильме Манского, и этот эпизод вызывает смех в зале, потому что они стоят просто как два лоха, пацаны из 90-х. А дальше телевидение уже делает героя, который идет по ковровой дорожке в Кремле.

Андрей Архангельский: Вспомните, представителем чего был Владимир Путин, когда он только пришел к власти в 2000 году. У него было спецслужбистское прошлое, но ни у кого не вызвало сомнений, что это представитель модерна, он поведет страну вперед. Он пришел к власти в 48 лет, ни один из руководителей России или Советского Союза не был так молод. В некотором смысле это была даже противоположность Ельцину, который был архаизмом по сравнению с ним, приветом из советского времени, устаревшим вариантом. Этот модерн продолжался в течение десяти лет, ни у кого не было сомнений, что это немного консервативно, немного с гайками, но модерн. И вдруг этот модерн закончился и сменился на совершенно сознательную архаизацию. Как могла произойти такая резкая смена модерна на архаику? Я не могу представить, что это случилось естественным путем.

Елена Фанайлова: Трамп сменил Обаму, Обама – уж точно модерн. Трамп – это другой психоделик?

Аркадий Недель: Архаика здесь, может быть, не совсем подходящее слово. Консерватизм больше подходит. Но один человек не делает ни мировую политику, ни даже политику в стране, ни Трамп, ни Путин, ни кто угодно. Человек делает ее с командой, но дело даже не в команде, а в том, что он считывает сигналы, знаки духа времени, Zeitgeist^.

Андрей Архангельский: Он увидел, что общество архаизируется, консервируется, что есть на это запрос, и сменил имидж?

Аркадий Недель: Я думаю, что этот процесс был одновременный, это некий диалог.

Андрей Архангельский: Каким годом вы маркируете эту перемену?

Аркадий Недель: Это началось с 2007 года, потом 2008–2012 годы был президент Медведев, и была некая пауза. Медведев – иллюзорная модернизация, а в 2012 году перемена начинается снова.

Андрей Архангельский: То есть вы это отсчитываете с 2012 года.

Аркадий Недель: Да. Путин достаточно умный политик, чтобы считывать запросы, он чуткий, у него есть антенна.

Елена Фанайлова: Не так давно на вопрос западного журналиста, почему он поступает так, а не иначе, Путин ответил: «Потому что народ этого хочет». Якобы он хотел бы быть более модернистским, а люди хотят другого.

Андрей Архангельский: Я согласен с концепцией Аркадия, я изучаю пропаганду, и в 2012 году был довольно опасный порог для власти. Тогда впервые общество вышло на улицы, это был протест нового типа, и я предполагаю, что власть была слегка испугана. И именно в качестве языка, который противостоял бы языку протеста, языку модерна, и был реализован архаический месседж, архаический вопрос. Это началось с чтения патриотического стихотворения Лермонтова. Консервативная риторика была поначалу предложена как инструмент, противостоящий модерновой риторике общества 2012–2013 годов. Но потом выяснилось, что этот инструмент работает, он пробуждает в людях что-то иррациональное, что кажется более надежным, чем рациональные аргументы. Я считаю, что язык пропаганды, который тоже есть абсолютная архаика, вырос из языка 2012 года. Антиукраинский язык 2014 года родился в 2012 году, этот язык архаики был предложен прежде внутри общества, а уже потом – на мировую арену.

Елена Фанайлова: Вернемся к паре Путин – Трамп. Насколько Трамп является выразителем духа времени для американцев? Они его выбирали, они хотят такого? Кажется, что весь мир хочет таких людей – немножко шоуменов, немножко вздорных, но говорящих «великая Америка» прежде всего?

Аркадий Недель: Трамп был гениальным решением Америки. Американцы очень креативны, и восемь лет Обамы – это восемь лет отходняка после Буша-младшего, иракской войны, Афганистана, падения башен и прочего. Черный парень с хорошим образованием, с хорошими манерами, интеллигент, не агрессивный – это было нормально. Дальше американцы устали, они вообще быстро устают, Америка – страна трендов, восемь-десять лет – и все надо менять. Избрание Трампа – это был мощный креативный жест. Сам Трамп – фигура крайне интересная. Он талантлив, он человек, с которым американцы ассоциируют себя, у Трампа фантастическая способность к выживанию. Он падал очень много раз, был на грани банкротства, всеми правдами и неправдами выходил наружу. У любой страны есть свой миф, и Трамп – американский миф, а миф все время нужно поддерживать, для этого существуют ритуалы. Хиллари Клинтон принадлежит к политикам 90-х годов.

Елена Фанайлова: Но Трамп, как мне кажется, принадлежит к политикам 50-х, с их консерватизмом, богатством и женами – топ-моделями, возвращение старой моды. Если это и Zeitgeist, то, как считают дизайнеры в модных сезонах, обратимся-ка мы к тому, как кроили и шили в 50-х.

Аркадий Недель: Отличная мысль: и политика, в том числе, строится на узнавании. Клинтон – это Джон Кеннеди. Трамп – это, возможно, Линдон Джонсон. Это мой человек, мой герой, мой отец и дед.

Андрей Архангельский: Американцы говорили мне, что Трамп апеллирует к 50-м годам, к генералу Эйзенхауэру. В США есть огромный разрыв между большими городами – оплотом либерализма и “одноэтажной Америкой”, заполняющей все пространство между ними. Это необъятный электоральный ресурс. Большие города либеральные, но есть еще малые города, городки, пригороды. Эти люди очень сильно влияют на выбор. И Трамп – то, чего хотят эти люди. Американские пригороды – довольно депрессивные, например, район Дадли в Бостоне, там единственная точка культуры – магазин, не работающий круглосуточно, и бензоколонка. И эти люди не видят в Трампе себя, он мультимиллионер, тут работает именно апелляция, запрос на возвращение к традиционным ценностям. Для американцев эти традиционные ценности фокусируются в 50-х. В консервативном представлении правильный мир – это тот мир, где есть одни и есть другие, которые “равнее”. Такая игра нравится людям – возврат к антимодернистской Америке.

Аркадий Недель: Очень интересная интерпретация, но я не все принял бы. Эти люди голосуют за Трампа, безусловно, не потому, что ассоциируют себя с мультимиллионером. Трамп – это кино, Голливуд, Трамп – это хэппи-энд без «энда», это человек, который постоянно показывает отличный голливудский фильм. В 1929 году был экономический кризис, и в Голливуде было введено правило: хэппи-энд должен быть всегда. И у нас есть мировой цайтгайст, дух времени, и в этом смысле Путин и Трамп вполне сопоставимы.

Елена Фанайлова: А Путин – это какое кино? Нет хэппи-энда. Это какой-то детектив, экшен со шпионским подтекстом? Это не Пырьев точно.

Аркадий Недель: Это Вячеслав Тихонов, человек, живущий двойной жизнью. В России все и всегда жили двойной жизнью.

Андрей Архангельский: Критик Богомолов еще в 1985 году в статье «Почему нам так нравится Штирлиц», опубликованной в журнале «Советский экран», написал, что, конечно, советский человек узнавал в Штирлице самого себя. Он был вынужден жить двойной жизнью – на работе, на партсобрании, на кухне. Людей такая система завораживает. Она не слишком удобна, и было бы приятнее, наверное, ничего не скрывать, но это привычно для нашего человека, это очень русское.

Елена Фанайлова: То есть, если говорить о Путине как герое кино, мы продолжаем смотреть «Семнадцать мгновений весны»?

Аркадий Недель: Да.

Андрей Архангельский: Да, человек с двойной моралью, которая не просто так, а ради великой идеи, ради победы, очень важна мотивация.

Аркадий Недель: Еще важный момент – в Путине мы узнаем внутреннее диссидентство. Мы все были советскими людьми и уже в школе знали, что можно, а что нельзя говорить учителям. Путин воплощает интригу, которая понятна. Он оказывается политическим диссидентом среди своих коллег-политиков, если взять внешнюю ситуацию, потому что нас не принимают, у нас санкции.

Андрей Архангельский: Все верно, за исключением одного: нет большой идеи, нет идеологии, она не появилась за 20 лет.

Елена Фанайлова: А чем лозунг «Россия встаёт с колен» отличается от «Сделаем Америку великой вновь»?

Андрей Архангельский: Про колени – у него нет пространства для расширения. Так же, как повторение слова «патриотизм» не работает вглубь, не имеет большого развития. Мы живем в XXI веке, есть интернет, он позволяет тебе стать участником любого события, в отличие от телевизора. Концепт «патриотизм» не предлагает твоего участия вообще, тут все уже придумано для тебя, тебе предлагается быть статистом. С точки зрения человека XXI века эта система слишком пассивная и неинтересная.

Аркадий Недель: Если бы в рамках патриотизма сказать что-то типа: «Стройте Россию сами».

Андрей Архангельский: В начале года было голосование – понадобилось срочно дать 40 аэропортам имена людей. Сама по себе идея неплохая, и все это очень патриотично. В Новосибирске предлагали назвать аэропорт именем Егора Летова, крутая идея. Во Пскове предлагали назвать аэропорт имени Шестой роты, которая почти вся погибла во время первой чеченской кампании, это настоящие герои, это было народное предложение. Бюрократическая структура, занимавшаяся этими всеми названиями, даже не приняла к рассмотрению эту идею, и здесь тупик. Казалось бы, вот он, патриотизм, дайте людям поучаствовать хотя бы в небольшом сегменте этого концепта – нет, нельзя. Бюрократизм всегда берет верх, и ужас в том, что мы имеем дело не с патриотизмом, а с бюрократическим патриотизмом, в котором тонет любая человеческая инициатива, даже лояльная власти.

Аркадий Недель: Это проблема долгой власти. В любом старом режиме бюрократический слой начинает расширяться и самовоспроиз-водиться. Как ни цинично это звучит, сталинские чистки объяснялись тем, что он сознательно не давал этому бюрократическому слою консолидироваться и пускать корни. Потому что он прекрасно понимал, что это опасно для его власти.

Елена Фанайлова: Это звучит столь же цинично, как рассуждать, что Владимир Путин чисто технически провел операции против олигархов, избавляясь от их влияния на Кремль в начале нулевых годов.

Андрей Архангельский: Не может быть никакого оправдания Сталину, даже если в рамках его бюрократии это было логично.

Аркадий Недель: Сталин был отчасти интеллектуалом, но он был убийцей в большом масштабе. Об этом мы не спорим.

Елена Фанайлова: Что делать с нынешним чиновничеством?

Андрей Архангельский: Очень популярен был недавно «Сахарный Кремль» и прочие произведения Сорокина его среднего периода, или третьего периода. А сейчас опять стали актуальны его первые вещи, начала 80-х годов, это «Тридцатая любовь Марины», «Норма». Потому что, в сущности, система вернулась к ситуации конца 70-х – начала 80-х, к застою. Вы помните, чем заканчивается «Тридцатая любовь Марины», когда обычный, живой, человеческий язык превращается в бюрократический волапюк, из которого уже нет выхода, это сети, это тупик. Я слушал выступление министра здравоохранения Вероники Скворцовой, ей задали вопрос про детей с малым весом, нуждающихся в операциях, их 25 человек на всю страну. Начиная со слова «маловесные», которое она употребляет, вся ее речь выстроена так, чтобы она не вызывала человеческого сочувствия. Это поразительная вещь, когда министр здравоохранения говорит на таком языке. Суть бюрократии – лишить нас человеческих чувств, высших инстинктов, сочувствия, любви, обесчеловечить. Когда обесчеловечиваешь пространство, тогда в нем человеческое неважно.

Аркадий Недель: В бюрократии не должно быть ни спонтанности, ни непредсказуемости, это тягучая монотонная машина, механические часы, заводящиеся сами от себя.

Андрей Архангельский: Фромм писал, что главная примета человеческого существования – спонтанность. Человек способен на спонтанный поступок, в этом его величие.

Елена Фанайлова: Бюрократия осталась чертой нынешнего времени внутри цайтгайста?

Аркадий Недель: Фундаментальной приметой существования этой машины, главным ее признаком. Бюрократическая машина хотела бы обездвижить вообще любые процессы в обществе.

Елена Фанайлова: Аркадий, вы в своем тексте упоминаете также Сергея Шнурова как выразителя духа времени и еще одного психоделика. Что общего у Путина и Шнура?

Аркадий Недель: Сергей Шнуров говорит за Путина.

Андрей Архангельский: Более того, они взяли на вооружение идею, предложенную Шнуровым, – верить не во что, верить в неверие. Нет никаких ценностей, и на этом нужно сделать игру – что мы отрицаем существование любых ценностей. Ничего не свято.

Аркадий Недель: У Шнурова есть ценности, и для него ценность случайный человек, личность. Посмотрите его клипы последних лет. «В Питере пить» – это «Криминальное чтиво», серия случайных событий, где встречаются совершенно случайно незнакомые люди, и дальше они объединяются в некую группу. Владимир Путин тоже человек оттуда, он не аристократ, это человек из шнуровских клипов.

Андрей Архангельский: Все это верно, и апелляция к маленькому человеку справедлива, но Шнуров, на мой взгляд, говорит, что вы не можете этому маленькому человеку предложить вашу систему этики. У него в песне про проститутку на Невском проспекте есть фраза: «Расскажи ей, как жить не по лжи». Шнуров говорит: вы со своей этикой, со своими высокими запросами и принципами попробуйте этим людям рассказать, как им жить не по лжи, они вас не поймут. Это популистское противопоставление элиты и простого народа. Мне кажется, наше общество устроено гораздо сложнее. Этот момент абсолютно популистский, что простому человеку нет дела до ваших высоких запросов, ему надо работать, пахать.

Аркадий Недель: Шнур продолжает работу, начатую Владимиром Сорокиным. Сорокин отрефлексировал, отбил язык социалистический, бюрократический, монструозный язык власти. Он начал с ним работать в «Норме», в «Марине», в ряде текстов, он убивал этот язык, он боролся с монстром. Шнур продолжает делать то же самое. Сорокин это сделал в прозе, а Шнур выносит это в масскультуру, поп-культуру. Его задачи такие же, как у Сорокина, если даже он их перед собой не ставит.

Елена Фанайлова: Может быть, единственный пиар-концепт власти принадлежит Владиславу Суркову, а вовсе не Шнурову, не Сорокину, не Пелевину, и это концепт полного нигилизма. Если вы читали «Околоноля», вы понимаете, что это концепт, в котором отсутствует моральный критерий – и автора, и персонажей. Это картина патологии власти и людей, находящихся при власти. У автора произведения «Околоноля» отсутствует, увы, и чувство гармонии, он – Сальери, а Сальери не может оценить Моцарта. Шнуров – Моцарт, Сорокин – Моцарт. Путин вообще не из этой категории, это облако смыслов электората. Печаль российской ситуации состоит в том, что ее главным пиар-деятелем является автор произведения «Околоноля». Почему Сорокин для нас в этом концептуальном разговоре важнее Пелевина?

Аркадий Недель: Пелевин пишет «Повести временных лет», это все его романы, с психоделическими фантазиями и уходом в якобы буддизм.

Андрей Архангельский: Посмотрите, как согласуется дискурс Пелевина в последние 10 лет с консерватизмом и с пренебрежением к любым ценностям.

Елена Фанайлова: Там есть скептицизм, но нет тотального нигилизма. Это то, что отличает произведение под названием «Мелкий бес», допустим, от «Санникова». Это произведение, которое отличается уровнем таланта и глубиной рефлексии. Его автор может не занимать никакой высокоморальной позиции, но так получается, что его текст сам займет эту моральную позицию.

Аркадий Недель: Пелевин – это цифровой буддист, он капитан Немо, он не участвует в социальной жизни, не дает интервью, не пишет на социальные темы.

Елена Фанайлова: Был момент, когда Пелевин выступил, это начало войны на востоке Украины. Пелевин высказался очень жестко, он первый раз снял тёмные очки и говорил на эту тему в видеоформате. Он назвал агрессию агрессией, аннексию Крыма – аннексией, и сказал, что поддерживает борьбу украинского народа за независимость и свободу от Кремля. Это было удивительное для него решение.

Андрей Архангельский: Конечно, Сорокин деконструировал советский язык, он сделал все, что мог, с этим дискурсом. Конечно, он описал и нынешнюю архаизацию, но у Сорокина был и идеалистический план. Где-то с 2000-х до 2010-х у него вышла знаменитая «Ледяная трилогия», где он пытался достучаться молоточком до чего-то позитивного, обнаружить душу. Мне сам Сорокин рассказывал о своем методе: он ходит по улицам, ездит в метро и слушает разговоры. Для него в этом коллективном гуле содержится вся информация о нашем времени. И он говорит, что в 90-е в этом гуле, несмотря на всю его радикальность и жестокость, была живость, которую можно было опознать как ростки новой жизни, а потом это закончилось. Идеалистический план Сорокина состоял в том, чтобы обнаружить позитивную идею в этом гуле. И итогом, его разочарованием этой «Ледяной трилогии» было то, что он не обнаружил позитивной идеи, не обнаружил этого живого ростка народной души в происходящем.

Аркадий Недель: Я согласен, что это был идеалистический проект – выслушать ухом народ в метро и достучаться до сердец. Но не пародия ли это, не стеб ли это очередной над самим собой, слушающим?

Андрей Архангельский: И в этом гуле опять нет особой надежды, потому что задавлена личность, задавлены индивидуальные инстинкты, персона. Однако повод для оптимизма есть, потому что мы наблюдаем как пассивное большинство, так и активное меньшинство. То, что они появились и самовоспроизводятся – настоящее чудо. Свободный человек вылупился из постсоветского, и все-таки речь уже идет не о десятках, сотнях, тысячах людей, а о десятках тысяч людей, это заметный социальный прогресс.

Аркадий Недель: Я этот оптимизм поддерживаю и разделяю. Масса креативных людей в разных областях. Я смотрю на своих студентов – жажда знаний есть, талантливые люди есть, они хотят что-то делать, не все хотят получить образование и свалить. Многие хотят быть здесь и здесь что-то делать. Таких людей много, общими усилиями мы вырулим.

Елена Фанайлова: Возможно, никакого цайтгайста больше не существует, не существует понятия, которое было изобретено в XIX веке для определения духа времени, стиля времени, моды, технологии, персонажей, которые выражают время. И наши попытки понять время через президентов России и Америки, через больших художников – это всего лишь проба не дать себе сойти с ума на волне популизма и нового национализма.

Обида. Корень зла?

Философия обиды. Обида как базовое человеческое чувство и жизненное основание. Каин и Авель, Маркиза де Мертей и виконт де Вальмон, Хрущев и Кеннеди. Где в историях убийств, катастроф и политических кризисов кроется обида? Скрытая и явная, родственная и межнациональная обиды.

Было ли на кого обижаться царю Эдипу? Обида и рок. Есть ли место обиде в классическом корпусе трагедии?

Обида в социальных сетях: «новая чувствительность» или общая безответственность?

«Как теплая одежда защищает от стужи, так выдержка защищает от обиды и обидчивости. Умножай терпение и спокойствие духа, и обида, как бы горька ни была, тебя не коснется». Леонардо да Винчи.

«Умение уберечься от угрожающей несправедливости есть признак ума, нежелание же отплатить за причиненную обиду есть признак бесчувственности». Демокрит.

«Благовоспитанный человек не обижает другого по неловкости. Он обижает только намеренно». Анна Ахматова.

«Следует воздерживаться в беседе от всяких критических, хотя бы и доброжелательных, замечаний: обидеть человека легко, исправить же его – трудно, если не невозможно». Шопенгауэр.

Елена Фанайлова: Обида чаще всего оказывается в арсенале психологов, ее любят разобрать с разнообразных сторон. В философии она как экзистенциальный концепт отсутствует. Начнем с простой вещи. Когда вы, Аркадий, последний раз обижались всерьез на кого-то?

Аркадий Недель: Серьезно обижался, наверное, очень давно. Серьезно обидеть должен близкий человек.

Елена Фанайлова: Да, это важная вещь.

Аркадий Недель: Стараюсь находиться с близкими по духу, по мысли, даже не с родственниками, которые не делают все-таки такие вещи. Организуется некая договоренность, и люди, как правило, чувствуют друг друга и понимают, что делать нельзя, чтобы сильных обид, которыми они могут испортить отношения на всю жизнь, не было. Но легкая обида была, когда я задал вопрос коллеге, которому подарил свою недавно вышедшую книгу, это трехтомная вещь, на которую я потратил много лет. Я говорю: «Готов ли ты написать на нее рецензию?» Он: «Да, конечно, разумеется. Это очень интересно». Я прислал ему эту публикацию, дальше тишина. Я жду месяц, пишу ему имейл: «Время идет, может быть, ты все-таки.» Он не отвечает. Я начинаю думать: может быть, он на что-то обиделся? Но на что? Я задал ему вопрос, готов ли он написать, это по его специальности, сфера его интересов. Конечно, было обидно, потому что понимаешь: ты пришел с открытым сердцем, а в ответ – тишина.

Елена Фанайлова: Есть замечательная русская пословица: на обиженных воду возят.

Аркадий Недель: Именно.

Елена Фанайлова: И вторая, приходящая на ум: на дураков не обижаются.

Аркадий Недель: Чтобы на мне не возили воду, я придумал себе – не обижаться, не таить обиду. Это тоже концепт – таить серьезную обиду. Проехали. Я на это больше время не трачу.

Елена Фанайлова: Я вижу одну из причин обиды – коммуникативный сбой. Не договорились, на каком-то этапе ответ не получен, что происходит с этим человеком. Возможно, у него цейтнот, и он не может об этом сказать. Я говорю сейчас не столько о личной истории, сколько о механизмах возникновения обиды. Ведь это явно один из видов обиды – не та обида, которая была нанесена сознательно, а та, которая возникает в процессе коммуникации. Как вы верно сказали, люди должны быть довольно близки, это либо коллеги, либо акторы, связанные семейными, дружескими, любовными отношениями. Мы связаны с человеком, на которого обижаемся.

Аркадий Недель: Действительно, видов обид несколько. То, что лежит на поверхности, причина обиды – это неисполненные ожидания. Если я, или вы, или кто-то другой имеет какие-то ожидания, с которыми мы приходим к тому или иному человеку.

Елена Фанайлова: И эти ожидания могут быть оправданы предыдущим нашим опытом.

Аркадий Недель: Безусловно, или они даже могут быть априорно оправданными. Если я пришел к папе, например, он не может не сделать, не сказать этого для меня, это совершенно очевидно, потому что я – крошка сын. И сын может обидеться на папу, потому что он не исполнил то ожидание, которое он должен исполнить по статусу, по экзистенциальному контексту. Это первое. Второе, обида на близких – это другой типа обиды. Причина таких обид – непонимание. Ты меня не понял, ты меня неправильно прочитал, ты не разобрался. Я прихожу к близкому человеку, рассказываю ему о какой-то своей драме, коллизии на работе, в личной жизни, а он мне говорит что-то, чего я не ожидаю от него услышать. Когда мы обращаемся к близким людям, мы заранее проектируем их ответы, мы хотим получить от них ответы, советы и прочее, которые мы хотим получить.

Елена Фанайлова: Мы хотим поддержки?

Аркадий Недель: Но поддержка тоже может быть разная. Если я прихожу к папе, к маме, к сестре, к жене, я априори знаю, кто и что должен мне сказать. И она или он знает, что мне сказать. Если это сказано иначе, если оно не скоррелировано с моими ожиданиями, могут возникать обиды и непонимание, это может быть прочитано как не поддержка меня. Хотя это поддержка, но другим словами.

Елена Фанайлова: Старший имеет право обидеться на младшего?

Аркадий Недель: Безусловно. Может быть другая мера свободы, потому что старший понимает априорно, что у младшего больше степеней свободы.

Елена Фанайлова: И у старшего больше ответственности. Меня занимает вопрос в связи с отношениями старших и младших: обиделся ли Бог на Адама и Еву. Была ли в основе выдворения их из райского сада, разочарования в них и прочего, что там произошло, обида Бога на то, что Его создания, дети, поступили не так, как Он запланировал?

Аркадий Недель: Мы, читатели Библии, можем прочитать действия Бога как обиду. Но теологически или философски говоря, конечно, Бог не может обидеться, потому что обида – это человеческое состояние, а у Бога не может быть человеческого состояния.

Елена Фанайлова: Вы полагаете, что и теология, и философия говорят нам о том, что Бог не может находиться в ущемленном состоянии. Это ветхозаветный Бог. А Бог христианский страдает, Он испытывает разнообразные чувства.

Аркадий Недель: Бог христианский двуприроден, согласно многим источникам. Иисус Христос двуприроден, об этом очень хорошо писал святой Бернар. Катары и прочие в Европе были ересями потому, что они не рассматривали природу Христа как двусоставную, из двух состояний, элементов, позиций – Он и Бог, и человек одновременно. Скажем, такая ключевая фигура для европейской интеллектуальной истории, как Ньютон – он был еретиком, социнианцем, он не рассматривал Христа как Бога и всю свою жизнь скрывал это тщательнейшим образом, потому что мог потерять не только свою позицию в Кембридже, но и поплатиться жизнью, несмотря на все заслуги в физике. Это было очень серьезно, он был тотальным социнианцем, оккультным мыслителем, у него оккультных работ больше, чем по физике, они еще не все опубликованы. Я думаю, что ветхозаветный Бог, если мы говорим именно о Боге, не о тексте, не об эмоциях, написанных в Ветхом Завете, в Торе, а их там очень много…

Елена Фанайлова: Да, там много гнева.

Аркадий Недель: Ветхозаветный Бог очень жестокий, он все время наказывает свой народ, тыкает его мордой в грязь, и вообще ветхозаветная концепция вины – это очень интересная тема. Но Бог в тексте Ветхого Завета, читаемого нами, и обижается, и гневится, и наказывает, это злой, суровый, кафкианский отец. Это отец Кафки, и настоящий, и литературный, к которому было написано его письмо. Но если мы говорим о Боге как о трансценденции, как об абсолюте, к которому стремится христианство, там никаких обид, гнева и прочего быть не может, потому что все это суть человеческие эмоции и состояния, к Богу они не имеют никакого отношения.

Елена Фанайлова: Но они имеют отношение к авторам Священного Писания.

Аркадий Недель: Плюс авторы Ветхого Завета были гениальными пиарщиками, они идеально просчитали, какой текст, на каком эмоциональном уровне, в каком эмоциональном регистре должен быть написан. Он написан гениально. На иврите, даже в хорошем переводе на русский, это мощный, эмоционально насыщенный текст. Мало текстов в мировой литературе с таким насыщением. Может быть, пьесы Шекспира, «Евгений Онегин», что-то еще. Они не только написали великолепный текст, они его гениально пропиарили. Иудаизм никогда не стремился распространить свое влияние. В отличие от ислама и христианства, это не прозелитическая религия: раввинам было все равно, захотят ли стать иудеями другие народы, кроме евреев.

Елена Фанайлова: Обязаны ли мы возникновению государства Израиль тому, что евреи, наконец, обиделись на европейские народы, на весь мир? Я имею в виду финал Второй мировой войны и даже начало ХХ века, когда идеи независимости Израиля, сионистские идеи начинают приобретать вес и популярность. Я имею в виду и Жаботинского, и Герцля, и других теоретиков сионизма, родившихся на территории бывшей Российской империи, Восточной Европы. Какова была доля обиды в этом историческом процессе?

Аркадий Недель: Если написать историю обиды, это был бы бестселлер.

Елена Фанайлова: Даже странно, что этим никто не занимался отдельно, как большой философской темой.

Аркадий Недель: Это удивительно, да. Таких экзистенциальных состояний, которые относятся к психологии, к чему угодно, много. Но это же очень однобоко.

Елена Фанайлова: Это онтологически укорененные вещи.

Аркадий Недель: Такие вещи, как обида, ощущение вины и прочее, придумывает литература. Тот же Ветхий Завет, Тора – это, помимо прочего, очень хорошая литература.

Елена Фанайлова: Мы не так давно беседовали о книге Рене Жирара «Ложь романтизма и правда романа», и он там говорит, что литература придумывает способы поведения (или делает их популярными), а потом мы полагаем, что это наше естественное поведение.

Аркадий Недель: Да, наша чувственность прописывается литературой. Чувство вины сначала возникает в греческих трагедиях, у Еврипида. Великие греческие трагики придумывали вину, а потом мы с этим живем и до сих пор говорим: «Я виноват сам». Это отсылка к Еврипиду.

Елена Фанайлова: Христианская традиция возводит вину в абсолют. Разберемся с ролью обиды в строительстве государства Израиль.

Аркадий Недель: Был элемент обиды на самих себя: сколько же можно, что же мы такие лузеры и слабаки, что не можем.

Елена Фанайлова:.Которые шли без сопротивления в газовые камеры, и все, что евреям вменялось как отсутствие сопротивления.

Аркадий Недель: С газовыми камерами сложнее, потому что сопротивляться одной из мощнейших машин уничтожения ты не мог. Что мог сделать еврей из какого-нибудь городка Бельцы? А то, что они поверили: они – часть этой Европы, в культуру и науку которой они внесли так много, это стало разочарованием и обидой на себя, отчасти этот мотив присутствовал.

Елена Фанайлова: Поговорим еще об обидах, которые нам известны из культуры, и о мотивах, где обида скрыта. Каин обижался на Авеля за то, что его плоды Богу милее? Авель же не хотел Каина обидеть? Это семейные отношения, семейный конфликт, семейное насилие, сейчас сказали бы.

Аркадий Недель: Если представить себе, что это два реальных человека, это действительно семейная ситуация.

Елена Фанайлова: В литературе обидчик часто не знает, что он причинил обиду, но это запускает мощнейшую машину мести. Я имею в виду, например, «Отелло» и «Опасные связи». Яго обижен на Отелло за то, что он лучше всех. Это ситуация, когда с обидой связаны зависть, ревность, большой психологический пакет, ядерный. Отелло обижен на Дездемону, которая ему якобы изменила, и все заканчивается чудовищно. Мертей – великая машины обиды, она устраивает целый театр марионеток из-за обиды на Вальмона, который не подозревает, наивный, какую рану ей нанес тем, что не выказал достаточное почтение в отношениях, не доказал свою любовь.

Аркадий Недель: Это хороший пример, но обид другого рода. Здесь мы имеем дело с литературными моделями. Подозреваю, что Шекспир, испытывавший сильное влияние многих авторов своего времени, в том числе Марсилио Фичино и Бруно (их тексты он знал, это были великие оккультисты), не мог не впитать в себя греческие сюжеты и все внутренние, вшитые контенты, присутствующие там. Шекспир через этих оккультных авторов вел прямой диалог с греческими авторами и старался закончить или довести до совершенства то, что они начали. То есть отработать эмоциональные, экзистенциальные, психологические модели поведения – обида, зависть, гнев и прочее. Отелло, Дездемона, все эти персонажи – люди, страсти, но это, как у греков, чуть больше. Это литературные эмоциональные, экзистенциальные паттерны, психологические исследования. Мне мешает научность, с которой Шекспир расставлял и сталкивал своих персонажей, заставлял их действовать так или иначе. В жизни немножко по-другому. Я не верю в жизненность шекспировских персонажей, для меня это больше психологический концепт, чем живые люди. Это примерно как Пырьев со своими фильмами про сталинские колхозы. Понятно, почему Пырьев это делал, почему соцреализм это делал, у него были другие задачи, кстати, схожие с шекспировскими, потому что тоже нужно было исследовать и создать нового человека.

Елена Фанайлова: Устойчивое выражение – «шекспировские страсти». Понятно, что они чрезмерны, но в культурном смысле они, видимо, исполняют ту же роль, что и греческая трагедия. Это доведение зрителя до катарсиса, до освобождения от внутренних демонов. Конечно, это мираж, про что последние пьесы Шекспира, наиболее эзотерические и волшебные, «Буря» и прочие. Понятно, что в «Ромео и Джульетте» сплошь вражда и обида, но там есть еще дуэль Меркуцио. Дуэль как культурный механизм существования обиды – не правда, ли интересно? Рационализированный, доведенный до ритуальности механизм убийства, основанный на оскорблении, или якобы оскорблении.

Аркадий Недель: Дуэль – это в архаическом смысле ритуал очищения, радикального выхода из состояния обиды. Если я убиваю обидчика, с обидой покончено. И если обидчик убивает меня, я тоже с этим не живу. Это радикальный способ не жить с обидой.

Елена Фанайлова: Это говорит нам о глубокой архаике, о глубочайшей укорененности обиды в нашем существе. Обида возникает как культурный концепт, она связана с развитием цивилизации, она систематизируется литературой, помогающей нам ее переживать и принимать, изучить. Потому что это аффект.

Аркадий Недель: В человеческой культуре, в том числе в мировой современной культуре есть механизмы, защищающие человека от обиды. Иначе социум будет находиться в нехорошем состоянии, как минимум, непродуктивном. Культура гламура, эстетики тела, вся индустрия улучшения себя – это один из механизмов снятия обиды. Если вас обидели, вы идёте в салон и выходите оттуда лучше себя прежнего.

Елена Фанайлова: Вы говорите о таком механизме обиды, как сравнение. Внутри обиды есть представление того, кто обижается, что «наверное, я хуже».

Аркадий Недель: Сегодня мы общаемся взглядами, эсэмэсками, точечными, дискретными элементами, и неправильный смайлик или слово может обидеть.

Елена Фанайлова: Я вспоминаю два сюжета, первый – суд Париса, когда две богини обиделись на него, и результат известен – Троянская война. Второй важнейший сюжет, к которому я хотела бы обратиться, царь Эдип. Что вы скажете об обиде внутри мифа об Эдипе?

Аркадий Недель: Эдип – это человек судьбы, фатума. Это человек, которого обидел рок. Именно поэтому это не драма, а гигантская, невероятная трагедия. Это одна из самых мощных экзистенциальных коллизий, сюжетов в европейской, а может быть, и в мировой литературе. Ужас ситуации Эдипа в том, что ему не на кого обижаться, у него нет объекта или субъекты обиды. Невозможно обижаться на рок. Можно обидеться на Бога, но рок – это не Бог, рок – это не человек, рок – это твоя априорная сущность, это ты сам, это даже больше, чем ты.

Елена Фанайлова: Может быть, то, что ты о себе самом не можешь уловить. Ты не можешь вывести это в свет рационального. Именно поэтому психоаналитики называют эдиповым комплексом бессознательные отношения мальчика и его матери, и соответственно, есть комплекс отношений девочки и отца.

Аркадий Недель: Эдип не хотел спать со своей матерью, но по роковому сюжету он это сделал. И как было снять Эдипу этот ужас, с которым он столкнулся? Даже не смертью, потому что смерть для древних греков не финальная точка. То, что Эдип сделал с собой, это больше, чем смерть: он ослепил себя. Это литературная метафора человека, который отказывается видеть рок. Тема ослепления Эдипа отсылает нас к ослеплению Полифема, и это самый жестокий акт в мировой литературе, когда эти парни во главе с Одиссеем протыкают единственный глаз Полифема. То, что Эдип ослепил себя, это максимум, что он мог сделать, чтобы не сойти с ума. Хотя он сошел с ума, возможно, отчасти, узнав о том, что убил отца и жил со своей матерью, нажив детей. Он стал отцом самого себя, что немыслимо.

Елена Фанайлова: Может ли быть, что он сам на себя обиделся?

Аркадий Недель: Нет, он не мог обидеться сам на себя, потому что он был человеком рока. Это был человек, который ничего не решает сам, по сути, у него минимальная степень свободы. Это греческий герой. Греческие герои – предельно несчастные люди.

Елена Фанайлова: Да, это не шекспировская драма, где люди более свободны, и они сами решают свои проблемы, хотя боги тоже вмешиваются иногда.

Аркадий Недель: Быть греческим героем – это красиво, но это страшная судьба. Греки прекрасно понимали, что высшая красота может быть достигнута только в высшей трагедии.

Елена Фанайлова: Вернемся к нынешнему культу обиды, процветающему в социальных сетях, так называемой новой чувствительности. Я пыталась вспомнить периоды – классицизм, сентиментализм, когда обижались сколько угодно. Но кажется, что в эпоху романтизма не очень-то и обидишь героя: герой Байрона сам кого хочешь обидит. Зато тема обиды прекрасным образом обсуждается в образе маленького человека в русской литературе – Башмачкин, которого всякий может обидеть, гоголевские герои.

Аркадий Недель: Вся русская литература об обиде. Раскольников – человек, который обижен миром, обижен Богом, талантливый и умный, со своей точки зрения, заслуживающий большего, как он думает. Это опять же к вопросу об ожиданиях.

Елена Фанайлова: Исследования появились, что новая чувствительность в социальных сетях – новая-новая, то есть обиды, о которых принято было помалкивать, сейчас становятся достоянием социальных сетей.

Аркадий Недель: Наверное, тут надо идти дальше. У нас с развитием социальных сетей и прочего, со всеми этими новыми коммуникативными техниками появилась новая телесность.

Елена Фанайлова: Цифровой человек?

Аркадий Недель: Да, мы обрели цифровое тело, мы находимся в фейсбуке, в смс, в инстаграме. Сегодня 80 %, если не 90 % нашего телесного дружеского общения – цифровое общение. Приобретя цифровую телесность, мы не могли не приобрести цифровые обиды, цифровые эмоции, цифровые состояния. Мы тоже в каком-то смысле, как Иисус Христос, стали двутелесными. Мы телесны здесь, сидя в этой студии, но мы телесны по-цифровому и в наших фейсбуках, инстаграмах и прочем.

Елена Фанайлова: А почему обида там такая демонстративная?

Аркадий Недель: Потому что очень много недосказанности, это новый язык. Мы с вами сидим, разговариваем и видим друг друга, считываем эмоции, читаем жесты, лица друг друга, устанавливаем энергетическую связь. Когда ваш так называемый друг находится в США, в Тайланде или даже в Ростове-на-Дону, а вы в Москве, речь не может идти ни о какой телесной коммуникации. Но лакуны телесных энергий, возникающих в естественном общении, должны быть чем-то заполнены. Они заполняются новой семиотикой – смайликами, иконками, фотографиями, короткими фразами. И в таком новом, дискретно-цифровом, небрежном общении возникает огромное количество недосказанностей, отсюда и обиды.

Елена Фанайлова: А вынос обиды в социум, когда человек описывает свою обиду – и все начинают дружно ему сочувствовать?

Аркадий Недель: Когда я выношу свою обиду в социальную сеть, я хочу, чтобы все вокруг, все мои 500 друзей лайкнули это и посмотрели на меня в состоянии обиды. Конечно, это нарциссизм. Это может быть бессознательный нарциссизм, но мы живем в эпоху нарциссизма. Я не говорю о том, хорошо это или это плохо.

Елена Фанайлова: Может быть, антропос в принципе нарциссичен, мы же постоянно занимаемся самоописанием, самофиксацией, рисованием того, чем мы заняты, от натюрмортов до эротических сцен. Человек бесконечно хочет себя описать.

Аркадий Недель: Человек – это действительно интересная штука, до сих пор непонятная. Как в одном человеке уживается невероятная любовь к себе подобному, к мужчине, к женщине, к ребенку, к животным, и тот же самый человек может взять топор и расчленить любимое тело на куски и выкинуть в Неву. Я не сказал бы, что ХХ век был веком нарциссизма. ХХ век был веком энтузиазма и психоза.

Елена Фанайлова: Вернемся в зону политического и роли обид. Если смотреть на концепт обиды через времена, я вижу за восстаниями масс обиду, начиная с революций XVII века в Европе. Это обида беднейших на богатых и сильных.

Аркадий Недель: В каком-то смысле да. В качестве гипотезы можно предположить в революциях в Европе ту же природу, что и у дуэли. Это способ, кровавый, жестокий, радикальный, снять обиду, преодолеть ее, пережить до конца.

Елена Фанайлова: Каким образом обидчивость политиков влияла на ход истории? Самый близкий пример – практически все авторы, говорящие о Владимире Владимировиче Путине, отмечают обидчивость как одну из его черт.

Аркадий Недель: Я не назвал бы Владимира Путина обидчивым политиком. Его известное выступление в Мюнхене в 2007 году, где он как бы повернул политику России.

Елена Фанайлова:.в сторону возвращения к мировому господству, скажем условно. Это называется – злопамятный, но не обидчивый. Речь о стремлении, я не говорю о реальности, как Россия встает с колен – это другой вопрос.

Аркадий Недель: Можно, конечно, назвать это обидой, но с оговорками. Были ожидания, и я думаю, что до 2007 года он разделял иллюзии и хотел интегрировать Россию в мировую, западную политическую парадигму. Его иллюзии, надежды были разбиты, он не встретил того понимания, на которое он, видимо, рассчитывал, ожидаемого приема.

Елена Фанайлова: Но фраза «Европа от Лиссабона до Владивостока» родилась в начале нулевых в его диалогах со Шредером, французскими и итальянскими лидерами.

Аркадий Недель: Это не его концепт, это геополитические концепты, которым уже очень много лет. Произошедшее с Путиным в 2007-м – это комплекс состояния, возможно, обиды, непонимания и утерянных иллюзий.

Елена Фанайлова: Концепт обиды использовался в том, как воспринимали русские восточной Украины отказ в праве использовать русский язык как политический. Другая вещь, связанная с цифровыми, технологическими интсрументами, – как люди ссорились по скайпу по этому политическому вопросу, как обижались друг на друга на годы. Вот еще пример обидчивого политика – Хрущев.

Аркадий Недель: Чтобы быть обидчивым политиком, нужно быть эмоциональным человеком. Хрущев был человеком очень эмоциональным и не скрывал свою эмоциональность. Он был по-ренессансному эмоционален. Путин тоже эмоциональный человек, только его эмоции проявляются иначе. Другое дело, что мудрый политик обиду скрывает, хотя политик все равно остается человеком.

Елена Фанайлова: И что же делать с обидой? Мудро возноситься над ней, не замечать ее, или пытаться поговорить об этой обиде с человеком, который является ее причиной, вне зависимости от того, сознательно он обидел тебя, или не хотел этого делать? Есть ли культурный рецепт обращения с обидой, интеллектуальный, рациональный или эмоциональный?

Аркадий Недель: Одного рецепта, как и одной обиды, не бывает. Жить дальше и бороться, всегда бороться. Бороться с собой, как с человеком, которого обидели, и жить дальше, стараясь не обижать других.

Елена Фанайлова: Обида – это то, что замораживает, сковывает, запирает течение жизни, мешает человеку быть свободным, мешает жить. Это огромный комплекс чувств, представлений или эмоциональных баз, с которыми приходится сталкиваться и что-то с этим делать. Как мы выяснили, обида играет большую роль и в политике. Обида масс, не только обида конкретных людей – это одна из причин, которая двигает историю, которая вообще-то является способом коммуникации. Обида – это и способ говорить друг с другом, способ узнавать друг друга и узнавать мир, очень человеческая вещь, но очень неприятная для человека. Понять, что она такое – это значит во многом ее обезвредить.

Политический анекдот в России

Всемирная история анекдота с древнейших времен до наших дней. Происхождение русского анекдота в индустриальном обществе. Политические анекдоты времен революции и гражданской войны. Существуют ли анекдоты о Сталине?

Как появились Чапаев и Петька? Много ли было великодержавного шовинизма в анекдотах о «нерусских» народах Советского Союза? «Встречаются американец, русский, англичанин и француз»: национальные стереотипы и политическое соперничество в анекдоте.

Какие качества советского интеллигента воплощают анекдоты по мотивам телесериала «Семнадцать мгновений весны»? Брежнев и Путин как герои политического анекдота: почувствуйте разницу.

Обсуждают: Михаил Алексеевский, антрополог; Аркадий Недель, философ; Андрей Коняев, издатель, научный журналист, основатель сообществ «Лентач» и «Образовач»; Дмитрий Вернер, астрофизик, создатель сайта anekdot.ru; Михаил Мельниченко, историк, создатель указателя анекдотов.

Елена Фанайлова: Было бы довольно неправильно начинать разговор об анекдоте, о политическом анекдоте, о современном анекдоте и его трансформациях без примеров. Расскажите ваш любимый анекдот.

Михаил Алексеевский: Я расскажу, может быть, не самый любимый, а один из последних анекдотов, который мне очень понравился, про космодром Восточный. “Россия – это первая в мире страна, которая смогла построить такой космодром, где посадки начались раньше, чем старты”.

Елена Фанайлова: Это даже не смешно, а довольно точная историческая фиксация. Грустная история.

Аркадий Недель: Брежнев, Никсон и Миттеран поговорили на переговорах и пошли в курительную комнату. Никсон достает свой портсигар, и на нем написано: «Дорогому Ричарду от избирателей» – все очень красиво. Миттеран достает свой портсигар, там написано: «Дорогому Франсуа от любящей жены» – замечательно, красиво, все в восторге. Брежнев достает свой портсигар, а там написано: «Дорогому Пушкину от Вяземского». Это эпоха.

Елена Фанайлова: Когда анекдот как жанр появляется? Мне кажется, что это городская культура, когда формируются первые представления о демократии, о том, как обсуждается жизнь города и появляются политические лидеры, если мы говорим о политическом анекдоте.

Михаил Алексеевский: В истории анекдота термины вводят в заблуждение. Слово «анекдот» до начала ХХ века значило совсем не то, что мы привыкли понимать сейчас, а именно – занятная история, имеющая при этом часто реальный характер.

Аркадий Недель: Во Франции анекдот сейчас – забавная личная история, которая случилась со мной или которую я знаю, это не шутка.

Михаил Алексеевский: Термин восходит к Византии: у одного из византийских историков он был обозначен как рассказанная история неофициального характера, не в летописях. Есть английское слово «joke» – анекдоты, шутки, они существовали испокон веков, они фиксируются и в Древнем Риме, и в Древней Греции. Нечто похожее на анекдоты встречается даже в источниках по Древнему Египту. Есть шутка про фараона. Как можно развлечь фараона? Нужно одеть рабыню в костюм водной нимфы, запустить ее в Нил, когда он отправится на рыбалку. Возможно, в этом скрывался политический контекст – вот какие шаловливые у нас фараоны.

Аркадий Недель: Древнеегипетское общество было одним из самых свободных в мировой цивилизации. Мы знаем частную переписку, где люди абсолютно свободно обсуждают самые интимные вещи. Психоанализ в Древнем Египте просто не возник бы. Ведь психоанализ во многом появился потому, что женщины XIX века и даже конца XIX века не имели языка, чтобы выговорить интимные, связанные с чувственностью, с эротизмом вещи, это было под запретом. Революция, которую произвел Фрейд, та смелость, с которой он это сделал, дала язык ханжескому обществу, которое было тогда.

Елена Фанайлова: Как Фрейд рассказал, во многом юмор, эротический юмор и анекдот связаны с бессознательным, таким образом происходит ретравматизация, люди так снимают напряжение. Он говорит и о политических шутках, как о способе социума избавиться от напряжения.

Аркадий Недель: Это своего рода оргазм.

Елена Фанайлова: Катарсис, возможно?

Аркадий Недель: Катарсис требует большего драматического напряжения, он все-таки следует за какой-то трагедией.

Елена Фанайлова: Но могут быть и исторические трагедии, упакованные в форму анекдота. То, что мы имеем в виду под анекдотом, это все-таки продукт конца XIX века, индустриального общества, массовизации культуры.

Михаил Алексеевский: Да. Начало советского времени и революционные события невероятно повлияли на популярность анекдота. 20-е годы – безусловный расцвет этого жанра. Потом анекдоты продолжали появляться, но они практически не публиковались у нас по цензурным соображениям.

Елена Фанайлова: Это было связано с эпохой Сталина, с тем, что страна переходит из романтического революционного периода в более консервативный. Сексуальная революция после революции 1917 года тоже заканчивается с приходом Сталина и его “новой этикой” и эстетикой. Это к вопросу о связи юмора и секса. Породила ли Великая французская революция политические анекдоты?

Аркадий Недель: Анекдоты были, и была сатира.

Елена Фанайлова: Знаменитая штука насчет Марии-Антуанетты и пирожных, мне кажется, в чистом виде анекдот, это приписано ей.

Аркадий Недель: Это шутка. Я все-таки разделял бы анекдот, шутку и частушку. Частушка имеет тот же энергетический потенциал и служит той же эмоциональной, психологической и отчасти политической разрядке, что и анекдот, и шутка. Все три объединяют рассказчиков. И если я сейчас расскажу шутку, анекдот или частушку, мы все трое засмеемся и станем ближе друг к другу, создадим некое микрообщество, и благодаря этому мы станем более свободными.

Михаил Алексеевский: В советское время это был еще и очень важный знак доверия. Если ты в каком-то коллективе рассказываешь анекдот, особенно политический, то это означает, что вы вместе, и если никто из присутствовавших потом не напишет донос, то значит, все прошло хорошо.

Елена Фанайлова: В этом была опасность. Из массы литературы о репрессиях и лагерях, от Солженицына и Шаламова до Херлинга-Грудзинского, который сейчас выходит на русском, мы знаем, как людей репрессировали за шутки, за анекдоты.

Михаил Алексеевский: И сейчас эти судебные дела являются довольно важным для фольклористов источником исторических анекдотов 30-х годов и позже.

Елена Фанайлова: Вокруг чего после революции 17 года происходят шутки, анекдоты?

Михаил Алексеевский: В основном вокруг решений советской власти, советских лидеров. Политический анекдот – это во многом реакция на что-то, и чем ярче событие, тем больше оно порождает ответной реакции в виде анекдотов. Есть совершенно замечательный сборник советских анекдотов, собранный Михаилом Мельниченко. Читая эту фактически полную коллекцию анекдотов 20-х годов, удивляешься, насколько там важной темой является антисемитизм по отношению к советской власти.

Елена Фанайлова: В том смысле, что “евреи сделали революцию”?

Михаил Алексеевский: Да, и очень важно, как в анекдотах отражаются эти общественные настроения.

Елена Фанайлова: Я помню карикатуру, связанную с царским правительством, с революцией 1905 года. А были ли какие-то анекдоты про царскую семью?

Михаил Алексеевский: Насколько я знаю, были, но тут опять же вопрос фиксации. Чтобы анекдот остался, он должен быть записан, а в идеале еще и опубликован, и понятно, что цензура зачастую препятствовала публикации такого рода анекдотов.

Елена Фанайлова: Постперестроечное время – это бум печатных анекдотов, когда целые газеты начали выходить с анекдотами.

Михаил Алексеевский: Да, газеты, сборники, невероятный расцвет.

Михаил Мельниченко: Мое детство пришлось на конец 80-х – начало 90-х годов, на расцвет, бум анекдотопечатания. Когда я, девяти– или десятилетний, болел гриппом, я в кровати обкладывался сборниками советских политических анекдотов, которые в тот момент стали активно печататься. Когда я вырос и поступил на исторический факультет, мне захотелось разобраться, чем был анекдот на самом деле. Поскольку я лет десять занимался советскими политическими анекдотами, у меня деформировалось чувство юмора. Мне интереснее те сюжеты, которые сложнее для понимания, многослойнее. Совершенно неочевидный и не очень смешной анекдот 20-30-х годов скорее приведет меня в волнение и заставит смеяться, чем что-то лежащее на поверхности. Например, анекдот 20-х годов, который я очень люблю: «Чем отличаются большевики от меньшевиков? Тем, что больше вики – меньше хлеба, меньше вики – больше хлеба». Совершенно непонятный текст, а он про голодное время начала 20-х годов, про Гражданскую войну, и вика – это техническая бобовая культура, добавлявшаяся в хлеб. При большевиках было больше этой технической культуры в хлебе, а при меньшевиках – меньше. Это неочевидно, сложно, и мне смешно. Анекдоты покинули нас и оказались вытеснены картинками с подписью не так давно. В тот момент, когда я начинал этим заниматься, анекдот был еще живой жанр. Да и сейчас он в целом жив, просто очень изменился.

Аркадий Недель: Анекдот – это способ создать огромное число микросообществ слушающих анекдот и тех, кому он нравится. Распространение анекдота в обществе – это своего рода фейсбук до фейсбука. Анекдот – это дружба.

Елена Фанайлова: Анекдот никуда не уходит, но часть энергии анекдота переходит в мем, в обмен мемами на фейсбуке. Когда собирается компания, если мы имеем в виду эпоху застоя, мужчины чаще обмениваются анекдотами, как символическими поглаживаниями, как сказал бы психолог. Мы одной крови, мы одинаково понимаем ситуацию в стране, у нас одинаково болит, но мы мало что можем сделать практически, поэтому будем это всячески вышучивать.

Аркадий Недель: Своего рода коллективная терапия. Есть критики, считающие, что анекдот сегодня умер, но я вижу даже у себя в фейсбуке множество анекдотов, может быть, не очень свежих, но их все равно рассказывают, передают. Анекдот начинает быть необходимым, когда иные формы дискурса, политического в том числе, перестают быть эффективными, перестают работать. И здесь интересен вопрос: когда эта энергия юмора иссякает, в каких социальных контекстах и политических ситуациях?

Михаил Алексеевский: Если посмотреть исторически на динамику популярности анекдотов, то мы увидим закономерность: чем больше происходит общественных трансформаций, коллективных переживаний, тем чаще они осмысляются в виде юмора. Зачастую это кажется нам парадоксальным. Скажем, на Западе, особенно в Америке, невероятно мощная волна юмора была после терактов 2001 года. В первый момент кажется: это же цинизм, произошла чудовищная трагедия, а люди начинают шутить про башни-близнецы. Но на самом деле это ответная реакция, юмор становится своего рода таким клапаном выплеска эмоций, позволяющим зачастую справиться с травмой. Есть очень интересные работы про юмор и анекдоты в концлагерях.

Аркадий Недель: Об этом писал еще Виктор Франкл и многие, кто этим занимался. Но иначе и быть не могло. Интересный культурный поворот произошел практически сразу после 11 сентября – поменялись модели, девушки, выходящие на подиум. Если до этого это были бледные, тощие девицы, то сразу после 11 сентября стали выпускать розовощеких, немножко в теле, витальных моделей, потенциальных матерей. Это тоже очень любопытно как реакция на трагедию большого масштаба.

Елена Фанайлова: История «Шарли Эбдо», например.

Михаил Алексеевский: Популярность анекдотов снижается в тот момент, когда все хорошо.

Елена Фанайлова: Эпоха застоя – вроде бы все хорошо, но у анекдота была вторая жизнь. Как это объяснить?

Михаил Алексеевский: Прежде всего, это затянувшаяся история. Плотность анекдотов в первые два года после революции зашкаливающая. Брежневская эпоха очень длинная, вязкая, и анекдоты продолжали долго сохранять актуальность, шутки про бесконечные ордена Брежнева, про «Малую Землю», как во время Олимпиады Брежнев по бумажке говорит: «ООООО», а ему объясняют: «Это же олимпийские кольца, Леонид Ильич, не надо это читать».

Аркадий Недель: Большинство, если не все анекдоты про Брежнева в его эпоху были, в общем, добрые, там нет злого юмора. Анекдот – это некий месседж, который народ отправляет власти, говорит: вот что мы о вас думаем. Анекдоты про Брежнева смешные и очень про эпоху.

Елена Фанайлова: Существовали ли анекдоты сталинской и хрущевской поры?

Михаил Алексеевский: Да, есть даже книжка «Анекдоты о Сталине», выпущенная в соавторстве Михаилом Мельниченко и Александрой Архиповой. Существует книжка, выпущенная прекрасным фольклористом из Эстонии Арво Крикманном «Интернет-анекдоты о Сталине», и там уже есть современные версии. Сталин приходит в Политбюро и говорит: «У меня есть два предложения, товарищи. Во-первых, расстрелять сто человек, во-вторых, перекрасить Кремль в зеленый цвет». – «А зачем в зеленый цвет?» – «Я так и знал, что по первому вопросу возражений не будет».

Аркадий Недель: Или еще анекдот, не ручаюсь, что он аутентичный. Сталин выступает на сцене, и кто-то в партере чихнул. Сталин спрашивает: «Кто чихнул? Встаньте». Молчание. «Расстрелять первый ряд». Расстреливают. Второй, третий. В конце концов человек, трясясь от страха, встает и говорит: «Я чихнул, товарищ Сталин». – «Будьте здоровы, дорогой товарищ!»

Андрей Коняев: Любимых политических анекдотов у меня нет. Все политические анекдоты довольно сильно привязаны к месту и времени, поэтому они скоротечны. Я люблю анекдоты про Вовочку или Василия Ивановича, если мы говорим про классические анекдоты. Эта история жива и продолжает существовать, и люди продолжают придумывать анекдоты. Немного изменился лишь формат рассказывания анекдотов. Сам анекдот не важен с точки зрения шутки. Вся суть рассказывания анекдотов в том, что это занятие, в котором все могут участвовать, это обмен шутками. Сейчас его заменил обмен мемами, роликами на ютьюбе. Поэтому формат анекдота немного ушел, но жанр все равно сохраняется.

Елена Фанайлова: Мне непонятен феномен возникновения анекдотов про Петьку и Василия Ивановича. Или через Штирлица мы это можем объяснить? В детстве я видела прекрасный пропагандистский фильм «Чапаев» и плакала, когда Чапаев погибает, но связь этих людей с героями анекдотов мне была совершенно неясна.

Михаил Алексеевский: Фильм довольно старый, но когда был очередной юбилей, его повторно выпустили в кинопрокат. И после этого эти анекдоты начали фиксироваться, они оказались в том же ряду, что и другие кинозависимые анекдоты, про Штирлица, Шерлока Холмса и доктора Ватсона, про героев мультфильмов.

Аркадий Недель: Подобного рода анекдоты возникают потому, что это профанирование сакрального. Петька и Василий Иванович, во многом Штирлиц стали сакральными фигурами в советской культуре. Это совершенно нормальный, естественный механизм в любой культуре. Василий Иванович является как бы сакральным дубликатом всех героев революции, и массовое сознание на него так реагирует.

Елена Фанайлова: Там идет сакрализация советского мифа в целом, есть множество анекдотов про псевдогероизм этих героев, про их эротические или гастрономические приключения. Но с анекдотами про Штирлица немного по-другому.

Аркадий Недель: Большинство анекдотов про Штирлица построены на игре слов, это тоже неслучайно, это любопытный феномен.

Михаил Алексеевский: Про это тоже есть хорошая книжка фольклориста Александры Архиповой «Штирлиц шел по коридору…» Про Штирлица действительно очень много каламбурных анекдотов.

Елена Фанайлова: Анекдоты про Штирлица – это часто “английский” юмор, парадоксы, абстрактный юмор, игра слов. Это пакет и политических анекдотов, и анекдотов про время, и вообще это всегда убойно смешно.

Аркадий Недель: Штирлиц – это герой интеллигенции, это вообще про русскую интеллигенцию, находящуюся во внутренней эмиграции, в двойном сознании, и это анекдоты про наше мироощущение, мироощущение наших родителей. Социалистический, политический язык конца брежневской эпохи стал уже настолько бессмысленным, пародийным, обрел настолько монструозные формы, что бороться с ним и противопоставлять себя ему можно было исключительно при помощи лингвистической игры. Построенные на игре слов анекдоты про Штирлица – это борьба с монструозным официальным языком позднебрежневской эпохи.

Елена Фанайлова: Возможно, позднесоветский анекдот связан с работой московского концептуализма, с Сорокиным, его чернейшим юмором.

Михаил Алексеевский: Именно фильм про Штирлица породил такого рода анекдоты еще и из-за особенностей голоса Капеляна за кадром, который говорит про Штирлица в настоящем времени.

Аркадий Недель: Это хорошее замечание. В каком-то смысле мы себя ассоциировали, возможно, бессознательно, больше с голосом Капеляна, чем с самим Штирлицем.

Елена Фанайлова: И в каком-то смысле в советское время мы жили в ситуации, когда мы видели одно, а слышали другое.

Михаил Алексеевский: Анекдот является прекрасной реакций на коммунистическую риторику. В колхозе собираются колхозники, им рассказывают про светлое будущее, что скоро коммунизм будет построен, все будет хорошо. Один колхозник поднимает руку и говорит: «Товарищ лектор, скажите, а почему мяса-то нету, раз все так хорошо?» – «Мы идем к коммунизму семимильными шагами, скотина за нами не поспевает».

Елена Фанайлова: Был пакет анекдотов про собрания в колхозах или на предприятиях с участием лектора. А что нам говорит сравнительная антропология анекдота про Горбачева и Ельцина? Какими они становятся, конкурируют ли они с анекдотами эпохи застоя? Я не помню анекдотов про Андропова.

Михаил Алексеевский: По-моему, был анекдот про Андропова и Черненко, что “один работает от сети, а другой от батареек”.

Елена Фанайлова: Были анекдоты, связанные с быстрым уходом со сцены этих политических деятелей.

Михаил Алексеевский: Было много анекдотов про Горбачева, связанных с борьбой за трезвость. Из детства помню очень показательный анекдот про Раису Максимовну. Приходит Горбачев в баню, вдруг видит – все мужики испуганно тазиками прикрываются. Он говорит: «Мужики, я же свой, что вы.» – «А мы думали, вы, как всегда, с Раисой Максимовной». В анекдотах про Ельцина довольно часто обыгрывалась тема пьянства, но были и сложные анекдоты. Мне, например, очень нравится, как к Ельцину приходит премьер-министр и говорит: «Борис Николаевич, ситуация в стране кризисная, в бюджете денег нет, но мы нашли неплохое решение. Мы предварительно договорились с компанией «Кока-кола», что они нам дадут сколько-то миллиардов долларов в бюджет, но при одном условии – мы должны заменить флаг России на логотип «Кока-колы». – «А сколько, говоришь, денег?» – «Столько-то, очень-очень много». – «Хм. Проверь, пожалуйста, когда у нас с «Бленд-а-мед» заканчивается контракт».

Аркадий Недель: В этом анекдоте много патриотизма с горчинкой: «за отчизну обидно».

Елена Фанайлова: Были анекдоты про иностранцев и в эпоху Горбачева, и Ельцина: что делают англичанин, француз и русский, оказавшись на необитаемом острове. Являются ли такие анекдоты признаком шовинизма, патриотизма? Или анекдоты на национальную тему – это обычное дело? Есть ли вообще у других народов шутки про разные национальности?

Михаил Алексеевский: Самые известные – еврейские анекдоты, которые в основном рассказывают именно евреи. Обыгрывание национальных стереотипов в юморе – стандартная история. Тут интересно смотреть, какие нации берутся в компанию, помимо собственной. Одно время были русский, поляк и немец, в другое время – француз, американец, русский. Это зависит еще от жанра анекдота. Если что-то про амурные приключения, без француза, конечно, не обойдется.

Аркадий Недель: Чаще всего берется нация, с которой воевали, или с которой было политическое соперничество.

Михаил Алексеевский: Это еще анекдоты про «младших братьев» – чукчи, эстонцы, грузины… Это имперские анекдоты.

Дмитрий Вернер: Когда я придумал сайт, в 1995 году, я работал в университете в городе Лексингтон, штат Кентукки, США. Русский интернет тогда был очень маленький, но уже были новостные группы, где люди делились юмором, анекдотами. Я решил, что нужно собирать эти анекдоты и делать из них ежедневные выпуски. 90-е в России я пропустил и обнаружил, что вся эта новая жизнь отражается прекрасным образом в анекдотах. Например, был огромный пласт анекдотов про «новых русских». Существуют уже тысячи анекдотов про Владимира Владимировича Путина, и они очень хорошо отражают, как развивался в них образ Путина. Я считаю, что они все политические. Например, анекдот эпохи, когда президентами были Путин и Джордж Буш – младший. Поехали в России на рыбалку Путин и Буш, закинули удочки, сидят. Путин спокойно смотрит на поплавок, а Буша комары кусают, он бьет себя по щекам, по рукам. Наконец Буш говорит: «Вольдемар, а почему вас не кусают?» Путин строго: «Меня нельзя». А когда в 1997-м появилась русская интернет-замерка «Топ-100», и все поставили этот счетчик себе, оказалось, что сайт «Анекдоты из России» быстро вышел на первое место среди вообще всех сайтов. Тогда я понял, что анекдоты – это для русских нечто особенное. Еще в советское время, когда собиралась наша компания, одним из первых вопросов был: «А новый анекдот знаешь?» – и рассказывали друг другу анекдоты.

Михаил Алексеевский: Когда я занимался постсоветскими анекдотами, мое внимание привлек цикл анекдотов про Навального. Они казались мне пугающе несмешными и вымороченными, но очень негативно-очернительного характера. Я в итоге обнаружил, что какой-то активист какого-то патриотического движения из Казахстана абсолютно графомански сочинял эти анекдоты и выкладывал еще в своем «ЖЖ». Потом какие-то ребята, условно, «Молодая гвардия», оттуда их копировали и активно рассылали, что-то из разряда «что русский народ думает про Навального». А потом какие-то эксперты с «Эха Москвы» это прочитали и сделали вывод, что русский народ к Навальному относится не очень. То есть это манипуляция жанром анекдотов в процессе политической борьбы.

Аркадий Недель: Взять и придумать анекдот невозможно, это редчайший случай.

Елена Фанайлова: А как он должен родиться?

Аркадий Недель: Из коллективного творчества, из песни, из рассказов, выступлений политических фигур и игры с их текстами.

Елена Фанайлова: Есть масса анекдотов, причем очень качественных, смешных и довольно злых, про Путина.

Михаил Алексеевский: Есть и сравнительно благодушные. Например, Путин открывает холодильник, видит – там холодец трясется, и говорит: «Не волнуйся, я за помидорами».

Елена Фанайлова: Вы считаете, что это благодушный анекдот?

Михаил Алексеевский: Страшный, грозный, серьезный глава государства, даже холодец немножко трепещет. Или другой анекдот, очень популярный, рисующий харизматический образ, про то, как Путин со своими соратниками садится за стол, официант спрашивает его: «Что будете есть?» Он говорит: «Мясо». – «А овощи?» – «А овощи тоже будут мясо».

Елена Фанайлова: Да, это известнейший анекдот, характеризующий вертикаль власти.

Аркадий Недель: Это не новый анекдот, а апгрейд старого.

Елена Фанайлова: Анекдоты растут обычно из сгущения, и это, мне кажется, главный анекдот эпохи. Мне еще интересно, почему американские президенты то становятся героями русских анекдотов, то вообще их нет. Про Клинтона был пакет, в связи со скандалом с Моникой Левински. А про Трампа и Путина, например, не могу вспомнить анекдотов. Про Буша были анекдоты, про Рейгана были.

Михаил Алексеевский: Например, встречаются Рейган и Горбачев и начинают спорить, в какой стране свободнее жить – в США или в СССР. Рейган говорит: «У нас такая демократия, что любой американец может выйти на главную площадь и закричать: «Рейган – идиот!» Горбачев говорит: «У нас ничуть не хуже. У нас тоже любой человек может выйти на Красную площадь и закричать: «Рейган – идиот!»

Елена Фанайлова: Видимо, его фигура оставила отпечаток в массовом сознании. А с Трампом – может быть, дело в том, что он сам бесконечно шутит, и народ уже не может про него лучше пошутить?

Михаил Алексеевский: Мемов про Трампа, конечно, много. Из свежих историй – когда он выложил себя в виде Рэмбо, это моментально породило дикое количество пародий, переделок. Это уже визуальный фольклор.

Елена Фанайлова: Попрошу вас в финале рассказать по любимому анекдоту.

Михаил Алексеевский: Приходят журналисты к Путину и говорят: «Владимир Владимирович, как так вышло, что во Франции профсоюзы протестуют против пенсионной реформы, а российские профсоюзы ничего такого не делают?» Владимир Владимирович отвечает: «А какое дело, простите, российским профсоюзам до французской пенсионной реформы?»

Аркадий Недель: Цирк, представление. Первым номером – клоуны, шутки. Публика сидит, кто-то зевает, не очень здорово реагируют на все это. Второй акт. Конферансье говорит: «А теперь небывалый в мире номер – летающие крокодилы». И действительно, заходит человек с плеткой в руках, щелкает хлыстом – и крокодилы начинают бежать по кругу. Дрессировщик снова щелкает хлыстом – и они начинают взлетать, летят по кругу на небольшом расстоянии от пола. Он снова ударяет хлыстом – и они вздымаются и уже летят, парят над публикой. Все в шоке. Идя на посадку, один крокодил подлетает к какой-то даме, кладет морду ей на плечо и говорит: «Если бы вы знали, как нас здесь пиздят».

Елена Фанайлова: Анекдоты – бессмертная тема. Политический анекдот существует с того момента, когда человеческая цивилизация осознает себя как таковая. Анекдот – это и способ внутреннего освобождения от проблем, и общественное искусство, и общественный договор, способ коммуникации в небольших сообществах. И то, что объединяет сейчас большие интернет-пространства.

Порнография. Нежелательный контент

Порнопродукция как мировая индустрия, манипуляция и политический скандал.

История вопроса: от эротических изображений древнего мира до промышленной воспроизводимости (печать и кинематограф, видеотехнологии). Феминистская критика порнографии: насилие, эксплуатация, расовые стереотипы в порнографической продукции 70-80-х.

Порнография и общественные свободы. Цензура и спецслужбы, небезопасность и анонимность. Зависимость и привыкание. Желание, стыд, страхи и запреты.

Линда Лавлейз и Саша Грей: найдите десять отличий. Образ порнозвезды и его изменения за 40 лет: путь от отчаянной домохозяйки до публичной интеллектуалки и политической деятельницы. Почему мужчины скрывают свое прошлое порноактеров, а женщины – эксплуатируют? Кто такая Джессика Стоядинович и в чем состоит ее апология анонимности порноактрисы?

Что такое альтернативное порно? Возможно ли феминистское порно?

Обсуждаем с философом Аркадием Неделем, цитируем американскую феминистку Андреа Дворкин и философа Лешека Колаковского.

Елена Фанайлова: Частное ли, общественное ли дело – порнография? Как она регулируется? Что такое порнобизнес, порнография как шоу, как индустрия, как личный проект. Тема непростая, вызывает массу протестов и нежелания говорить, волну консервативной реакции, связана с индустриальной революцией, с сексуальной революцией. Как вы думаете, почему на русской почве невозможна такая фигура, как Саша Грей, порноактриса, ставшая звездой шоу, интеллектуалка, с бешеным числом подписчиков, люди прислушиваются к тому, что она говорит?

Аркадий Недель: Саша Грей – умная женщина, она четко знает, что делает. У нее есть стратегия, что она проговаривает во многих интервью, она смелая, очень американская. В Америке порнография – это индустрия, часть культуры, одна из форм свободного высказывания. Это, может быть, в меньшей степени про секс, чем про культуру.

Елена Фанайлова: Вторая часть слова, «графия», здесь важна.

Аркадий Недель: Она вписана в культуру свободного высказывания. В России и вообще в странах бывшего Восточного блока, к порнографии относятся как к грязному сексу.

Елена Фанайлова: Запретному, это криминализованная зона. Есть ряд серьезных юридических запретов, которые ограничивают производителя, распространителя, проникновение через границы.

Аркадий Недель: Потому что это не стало частью культуры, индустрии, шоу-бизнеса.

Елена Фанайлова: Это часть подпольного бизнеса, огромные деньги, которые там крутятся.

Аркадий Недель: Но чем быстрее это расподполить, сделать из этого нормальную часть человеческой культуры сегодня, в XXI веке, в эпоху интернета, тем лучше. Сегодня любой школьник 10–12 лет нажмет две кнопки на компьютере и узнает все, что захочет.

Елена Фанайлова: Статистика говорит нам, что 11 лет – это время порноинициации подростков в интернете.

Аркадий Недель: Сейчас все происходит намного быстрее. Я увидел впервые порнографическую картинку в 14 или 15 лет, и это было почти эзотерическим знанием: мы собрались в школьном туалете, кто-то достал из портфеля ужасно сделанную черно-белую фотографию, все смотрели и не понимали, как такое вообще может быть. Возвращаясь к Саше Грей: ее фигура – это часть культуры, она позиционирует себя далеко не как порнозвезда, а как человек, который сделал себе имя на том, что свобода личного высказывания, в том числе телесного, прежде всего. И никто, ни государство, ни его структуры не могут, не имеют права запрещать конкретному человеку делать такого рода высказывания.

Елена Фанайлова: Она придерживается левых политических убеждений, экологических.

Аркадий Недель: Это один из редких случаев, когда порнозвезда становится обычной актрисой.

Елена Фанайлова: Есть еще одна фигура, мимо которой трудно пройти: это Илона Шталлер, европейская порнозвезда, известная под псевдонимом Чиччолина, которая избиралась в итальянский парламент, была в коротком, но ярком браке с Джеффом Кунсом, звездой современного искусства. Она венгерка по стране рождения.

Аркадий Недель: Обычно это человек, мужчина или женщина, обладающий смелостью. Когда Шварценеггер баллотировался в губернаторы Калифорнии, на тот же пост баллотировалась какая-то американская порнозвезда.

Елена Фанайлова: Есть несколько таких примеров в политической истории Европы, Америки.

Аркадий Недель: Порноактриса – публичный человек, она считает так: вы все обо мне знаете, вы смотрели на мою наготу, в самых интимных ситуациях, которые я сделала публичными, так чем же я не политик? Публичный политик – это такая же нагота, но не телесная, а символическая, дискурсивная.

Елена Фанайлова: Кстати, среди мужчин-порноактеров не было подобного.

Аркадий Недель: Известные актеры, начинавшие с порно, как Сталлоне, потратили состояние, чтобы уничтожить все копии старых фильмов. Возможно, это было не так глупо, потому что в 70-е годы мужчина-порнозвезда – это воспринималось как стигма, и перейти в индустрию обыкновенных фильмов было сложно, тебя воспринимали изначально как жеребца и идиота. Заставить публику поверить, что у тебя есть мозги, очень трудно.

Елена Фанайлова: Порноиндустрия связана с сексуальной революцией 60-х.

Аркадий Недель: Вне всяких сомнений. Но порнография существовала очень давно. Я посвятил этому несколько постов на «Снобе», у себя в блоге, которые собрали чуть ли не миллион просмотров, в мой адрес была масса критики: как я мог себе такое позволить, философ не должен себя этого позволять.

Елена Фанайлова: Но вы там говорите не только о порнографии, скорее, о сексуальном поведении человека. Слово «порнография» употребляется часто, когда мы говорим о каком-то вопиющем событии: «Какая порнография.» Это все-таки что-то негативное.

Аркадий Недель: Порнография ассоциируется с грязью, и в первую очередь моральной грязью. Это то, что не подобает делать приличному человеку. В таком отношении к порно, безусловно, есть огромный потенциал, потому что мы живем в христианском мире, хотя христианский мир сегодня изменился, и это не то, что было даже сто лет назад. Но все-таки есть большой негатив в христианском отношении к наготе, а тем более к нагому телу в состоянии сексуальных игр. Порнография – это чистое удовольствие, считается, что там нет вторичных, третичных смыслов. Вы выходите из порнокинотеатра, посмотрев даже очень качественную итальянскую порнографию, и считается, что думать не о чем.

Елена Фанайлова: Да ничего подобного, Аркадий. Новая феминистская порнография существует, и Северная Европа здесь впереди планеты всей: шведские режиссеры-женщины делают это кино, там есть о чем подумать. Они показывают не порнографию удовольствия, а порнографию повседневности, это, скорее, антропология жизни людей, и как секс встроен в нее.

Аркадий Недель: Это социальная критика, здесь скандинавы здорово преуспели, потому что очень долго молчали. В ХХ веке, особенно после войны, скандинавская литература была маргинальной по отношению к французской, английской, тем более американской, и вдруг они заговорили о себе.

Елена Фанайлова: Напомню, что в 1969 году Норвегия и Дания – это первые страны, которые легализуют порнографию, порнобизнес. И советский мем про «шведскую семью» немного неточный, потому что не шведы, а Скандинавия в целом были пионерами сексуальной революции. Более того, консервативные американцы, когда производили первые фильмы, связанные с оценками порнографического материала, ссылались на шведский или датский опыт.

Аркадий Недель: Классический век порнографии в американском кино начался с «Глубокой глотки» (1972). Пару лет назад вышел фильм об этом фильме, где играет звезда «Голодных игр». Фильм любопытный, там масса психологических находок, важная проблематика. Порнография – очень интересный феномен, если мы возьмем историю Европы даже последних 250 лет, Французскую революцию, всплеск порнографических анонимных текстов после нее.

Елена Фанайлова: Я бы тут вспомнила о мощнейшей фигуре маркиза де Сада.

Аркадий Недель: Я настаиваю на том, и я много об этом писал, что маркиз де Сад – это не порнография. Это глубокий политический трактат. Это метафоры, это самая радикальная политическая критика XVIII века.

Елена Фанайлова: Вы хотите сказать, что он выступает не хуже Свифта, который путем серьезной аллегории высмеивает современный мир?

Аркадий Недель: Де Сад – это ответ Декарту. Если Декарт – это все про сознание и про ум, то де Сад отвечает ему при помощи телесных практик: трахаюсь – значит, существую. Причем трахаюсь без телесных границ.

Елена Фанайлова: Это история о власти, безусловно, он показывает ее на самых разных уровнях.

Аркадий Недель: Там возникает огромное количество анонимных трактатов. Например, «Школа для девочек», «Академия женщин» – до сих пор не установлены авторы этих текстов. В этих романах о воспитании по-французски описываются приключения молоденьких девочек, как правило, невинных, бедных. Героиня знакомится с известной мадам, или старшая сестра вовлекает ее во все порнографические приключения. Во всех этих текстах прослеживается психологическая трансформация героини, что очень интересно. В Англии такая же история в известном романе «Фанни Хилл». Там есть мощнейшая критика викторианской Англии и ее клише, табу, ненависти к телу. Авторы этих текстов – революционеры, подарившие Европе язык, способный описать новую чувственность. Именно с помощью этого языка люди, женщины в первую очередь, могли говорить о себе.

Елена Фанайлова: Видимо, и Дидро в «Монахине», и Шодерло де Лакло в «Опасных связях» были вполне в курсе этого почтенного жанра. Конструкция похожа: молодая девица попадает в руки старших, происходят ее инициация и трансформация. Другое дело, что в «Опасных связях» вообще много смыслов. Кстати, некоторые современные феминистки берут маркизу де Мертей на щит, считают, что это одна из первых женщин, которая спорила с мужчинами с позиций феминизма, свободы воли.

Аркадий Недель: Да, и спорила именно как женщина, языком женской чувственности. Это было революцией. «Философия в будуаре» того же да Сада – это же чистый роман воспитания. Если отслеживать истоки современной порнографии, то она не о сексе как таковом, а о возможности говорить и испытывать ощущения, очень долгое время находившиеся под запретом.

Елена Фанайлова: Классические определения говорят, что есть порнография как литература, у нее есть свои черты, и есть порно как изображение. То и другое для человека, который знает историю искусства, связано с тиражной графикой. Это прежде всего конец XIX века, всплеск тиражной графики, газетопечатания, инструменты индустриального общества. Вероятно, это еще и особенности формирования жизни в больших городах, которые предполагают новое эротическое поведение, по версии Бодлера. Порнография может быть сравнима и с политической карикатурой, и с любыми другими видами тиражности, потому что она подразумевает картинку, гравюру, фотокарточку. Я уже не говорю о развитии кинематографа. Сначала это были робкие попытки, которые можно назвать мягкой эротикой, если говорить про эпоху Люмьеров.

Аркадий Недель: Я не считаю, что текст может быть порнографическим, потому что его читаю я, читает кто-то еще, миллионы читателей, и каждый воспринимает это по-разному. Текст ничего не показывает, текст заставляет вас воображать. С изображениями сложнее: да, можно сказать, что существуют порнографические изображения, но где начинается порнография? Во Франции было огромное число литографий, графики, где, например, изображался оральный секс. Являются ли эти изображения порнографией? Я не уверен.

Елена Фанайлова: Существует большая изобразительная традиция эротического. То, что мы назвали бы современной порнографией, есть и во французской живописи эпохи романтизма. В начале ХХ века нет ни одной крупной фигуры, которая не оставила бы эротические почеркушки, графику.

Аркадий Недель: Если XVIII век был веком рационального, научного, сухого мышления, то XIX век, конечно, в этом смысле сильно отличается от него. Психотип XIX века поворачивается к чувственности.

Елена Фанайлова: И это при огромном числе табу в социальной жизни.

Аркадий Недель: Порнография – это контркультура в XIX веке. Если официальная культура – это романы про невинность или про семейную трагедию, то порнография контркультурна еще и потому, потому что она антитрагедийна. Интересны итальянские порнографические фильмы 70-х годов, вполне талантливые режиссеры этим занимались. В то же самое время, кстати, наступает расцвет итальянского детектива эпохи джалло. Во многих этих фильмах была попытка сделать из порнографии драматургию, получался комический эффект. Это очень интересно, и я думал, почему. С одной стороны, четко прописывается драматургический конфликт, а с другой стороны, порнографические действия, а на выходе – комический эффект.

Елена Фанайлова: Наверное, трагедия или драма развиваются не в постели?

Аркадий Недель: Они могут развиваться и в постели.

Елена Фанайлова: Но тогда не будет классики порнографии. Мы же знаем, что классическая мужская “белая” порнография начинается возбуждением и заканчивается оргазмом мужчины. Против этого феминистки и протестовали. С этим работает феминистское порнографическое кино, серьезный бизнес с новыми номинациями, фильмами, кинофестивалями. Мы должны показать, как женское тело чувствует себя, говорят женщины, феминистки, порнорежиссеры и порноактрисы.

Аркадий Недель: В итальянских фильмах золотой эпохи порнографического кино женщины вполне себе испытывают оргазм наравне с мужчинами, и он эпический, растянут на десять минут, это показывают очень долго.

Цитата:

«Порнография является важнейшей проблемой, потому что порнография говорит, что женщины хотят, чтобы им причиняли боль, принуждали и насиловали их; порнография говорит, что женщины хотят быть изнасилованными, избитыми, похищенными, искалеченными; порнография говорит, что женщины хотят, чтобы их унижали, позорили, оскорбляли; порнография говорит, что женщины говорят “нет”, но имеют в виду “да” – “да” насилию, “да” боли.

Порнография говорит, что женщина – это вещь; порнография говорит, что использование женщины как вещи позволяет реализовать ее эротические потребности; порнография говорит, что женщины – это вещи, предназначенные для использования мужчинами.

В порнографии женщин используют как неодушевленные предметы; в порнографии против женщин используют силу; в порнографии используют женщин».

Андреа Дворкин, из статьи “Почему вопрос порнографии важен для феминисток ”.

Елена Фанайлова: Это не единственная претензия феминистского мира, феминистской критики к порнопродукции. Вернемся к «Глубокой глотке». Линда Лавлейс – женщина, ставшая с момента выхода этого фильма на какое-то время образом нового свободного секса. Сюжет почти забавный – женщина-домохозяйка открывает невероятные возможности своей глубокой глотки. Развитие карьеры порноактрисы происходит под давлением мужа, который заставляет ее оставаться в этом бизнесе, что и является предметом дискуссии в обществе. Не то, что она порноактриса, а то, что за ней стоит мужчина, который совершенно патриархальным образом загоняет ее в эти рамки. Это стало началом дискуссии с участием известной американской радикальной феминистки, интеллектуалки Андреа Дворкин. Она лицо радикального феминистского крыла, которое так и называется – антипорнографический феминизм. Она упрекала общество в том, что порноиндустрия в нынешнем ее виде, на конец 70-х, не служит свободе людей, а наоборот, воспроизводит ситуацию патриархального контроля, гендерного насилия, когда женщина воспринимается как объект. Тело женщины при помощи монтажа расчленяется. Момент насилия для критиков этого направления – самый главный, они стараются показать, как просмотр порнофильмов входит в обиход людей, которые замешаны в сексуальном насилии, являются сексуальными преступниками. У этой критики есть и иррациональная сторона.

Аркадий Недель: Эта актриса потом ездила чуть ли не по всем штатам Америки, выступала с лекциями и рассказывала, как достичь такой глубокой глотки, и сотни тысяч домохозяек писали ей письма, приходили на ее лекции учиться, она стала гуру, коучем. Очевидно, что был мощный социальный запрос на подобного человека. Это эпоха еще не задушенной свободы.

Елена Фанайлова: 70-е – это время нового консерватизма.

Аркадий Недель: Да, наступления на свободы после 60-х, и тому подобное. «Глубокая глотка» – это, скажем так, последний культурный феномен, который был мощным свободным высказыванием и относится еще к другой эпохе – эпохе 60-х. Другой важный момент, касательно Линды Лавлейс и ее персонажа: это ее собственное открытие своей чувственности. Ее никто не заставлял, это потом было общество, муж и так далее. Это женщина, которая пошла по пути самоэмансипации, с ней произошла мощная психологическая трансформация, из домохозяйки она стала мастером. Если по Гегелю, она из “раба” стала “господином”. Даже не госпожой, а именно господином. И возможно, ее такой домостроечный муж и все, что потом с ней произошло, их драки и так далее, – это реакция господина, превратившегося в раба. Это Спартак, это восстание рабов против нового господина. Сегодняшняя феминистская критика этого старого кино мне кажется совершенно неадекватной.

Елена Фанайлова: 1981-й – год рождения сексуально-либерального феминизма. Это люди, которые спорят с Андреа Дворкин, Люси Легаре во Франции, Наоми Вулф. Что важно, это происходит в открытом публичном пространстве. Дворкин еще жалуется, что ее статьи не взяли в «Нью-Йорк Таймс», она вынуждена публиковать их в профильных феминистских журналах, а через несколько лет это уже перепечатывается и становится классикой второй волны феминизма. И сексуально-либеральный феминизм говорит о том, что и женщины, и мужчины равны в своих правах на сексуальные удовольствия.

Аркадий Недель: Сексуальная история немного о другом, хотя они, конечно, связаны. Здесь более глубинные вещи, это антропологическое.

Елена Фанайлова: Вышел смешной Пелевин, который рассказывает историю про эпоху, когда женщины были госпожами, а мужчины – подчиненными.

Аркадий Недель: В этом нет ничего смешного, он, видимо, прочитал это в интернете.

Елена Фанайлова: Очевидно, что он начитался женских форумов. История рассказывается и с точки зрения мужчины, и с точки зрения женщины, есть псевдобуддистская подоплека, и главное там – появление новых женских сект, связанных с движением Me Too, «Мое тело – мое дело». Он умело обыгрывает это и возвращает нас к матриархату.

Аркадий Недель: Об этом писала крупный американский антрополог, археолог литовского происхождения Мария Гимбутас, про Великую Богиню, и прочее. Это все было, женщины правили миром, что, на самом деле, правильно.

Елена Фанайлова: Мы приходим к такому выводу после правления мужчин?

Аркадий Недель: Концлагерей было бы меньше, если бы миром управляли женщины. Вопрос в том, что, возможно, наш мир еще не готов для этого, но он будет готов завтра или послезавтра.

Елена Фанайлова: Может быть, концлагерей было бы меньше, и если бы матери могли иначе воспитывать своих мальчиков? Есть такая теория.

Аркадий Недель: Это желание. Есть замечательная книга – «Мужские фантазии», там рассматривается очевидная гипотеза, но отчасти правильная, что люди, которые работали в концлагерях, служили в СС, занимались чистым садизмом не ради идеи, не ради высших целей и даже не потому, что им приказывали, а потому что им просто так хотелось.

Елена Фанайлова: Андреа Дворкин говорит, что порнография – прекрасный инструмент для садистических устремлений.

Аркадий Недель: Это глупость. Мы можем сказать про любой американский фильм, хоррор или даже фильм про «Терминатора»: он для маньяков, после которого ты выходишь из кинотеатра и становишься серийным убийцей.

Елена Фанайова: А что делать с таким феноменом, как детская порнография?

Аркадий Недель: Это должно быть запрещено. Людей, которые вовлекают в порноиндустрию детей, надо судить, вне всяких сомнений.

Елена Фанайлова: Еще один момент – использование детской порнографии спецслужбами для компрометации людей. Нам известно несколько таких историй, в том числе и к покойному диссиденту Владимиру Буковскому пытались применить такое психологическое оружие. Этот инструмент вернулся в последние годы в арсенал спецслужб.

Аркадий Недель: Плохо, грустно, такого быть не должно. В политике существуют грязные методы, этим пользовались и раньше, пользуются сегодня, и скорее всего, будут пользоваться в будущем.

Елена Фанайлова: Секс продолжает оставаться зоной табу, порнография продолжает оставаться зоной табу и предметом широких спекуляций.

Аркадий Недель: В исламе с этим еще более строго, чем в христианстве. Вообще, в религиозной парадигме, где есть четкое различение добра и зла, чистого и грязного, хорошего и плохого. История с Клинтоном очень любопытна. Его обвиняли не в том, что он занимался сексом с практиканткой, а раз уж он наврал про связь с Моникой, то он может и страну предать.

Елена Фанайлова: Основное обвинение было в том, что он наврал.

Аркадий Недель: Но это же смешно. Совершенно понятно, почему он это сделал – не хотел терять свое президентство, но это не значит, что он предаст родину. Дело в том, что президент Америки не может быть замешан в таком телесно грязном деле, Америка – очень христианская страна.

Елена Фанайлова: А премьер-министр Италии может участвовать в оргиях, и об этом даже можно кинофильмы снимать?

Аркадий Недель: В Италии другой паттерн. Это католическая страна, там находится Ватикан, но при этом она гораздо более свободная. И там никому не пришло бы в голову судить Берлускони за то же, за что судили Клинтона. Берлускони делает то, что делает и хотел бы делать любой итальянский мужчина.

Елена Фанайлова: А Путин – это фантазм любого русского мужчины? Мы сейчас выходим за тему порнографии, а говорим об эротическом и политическом. Эротическое поведение Путина, точнее, его отсутствие – чего это образец в русском обществе?

Аркадий Недель: Не совсем отсутствие. Во-первых, он развелся с женой. Во-вторых, постоянно ходят разговоры, слухи, кто у него есть. Русский мужчина, российский мужчина, если у него и случаются эротические похождения, пытается это скрыть. Россия в этом смысле консервативная страна.

Елена Фанайлова: Этот стиль поведения нам многое говорит и о состоянии русской порнографии. Есть такой ее сегмент, как домашнее порно, которое развилось в совершенно невероятных размерах.

Аркадий Недель: Это порно-селфи, пятнадцать минут эротической славы, но это не всерьез. Здесь гораздо меньше о порнографии и больше о нарциссизме нашего века. Порнография требует и заслуживает глубокого анализа, потому что она очень много может рассказать о состоянии нашего общества и в политическом, и в социальном, и даже в личном плане. К этому ни в коем случае не надо относиться как к некой табуированной теме. Такая позиция, скорее, разрушает общество, подтачивает его изнутри, ведет к деструктурализации.

#Коронавирус# Кризис или катастрофа?

Елена Фанайлова: Главное, на чем вы делаете акцент в вашей последней книге[1] – политическая роль вируса. Вирус как политический фактор. Ковид как попытка инструментализации политической власти. Невероятная политизация далеко не первой пандемии в истории человечества. Чем вы можете объяснить то, что эта пандемия стала для властей фактически всех стран удивительным подарком, механикой, о которой Оруэлл не мог бы мечтать, о которой только невероятные фильмы придумывали. Это механизм управления людьми, по сути дела.

Аркадий Недель: Одной причиной не обойтись. Первое: что называется, он пришел в нужное время, когда рухнули фактически все большие политические и идеологические проекты, в том числе, и либерализм, который действительно сейчас дает огромные сбои.

Елена Фанайлова: Я бы сказала, что это очередной его кризис. У либерализма было много кризисов, но сейчас очередной, наглядный.

Аркадий Недель: Слово «кризис» в этом случае мягкое, я думаю, что это не кризис, а уход этой идеологии, этого политического дизайна в историю. Много чего было – и коммунизм, и нацизм, и социализм, и еще что-то, сегодня это. Я даже настаивал бы, что это не кризис, а уход этого политического режима.

Елена Фанайлова: Возможно, способа взаимодействия разных частей общества друг с другом в свете этой идеологии. Теоретики либерализма возводят его к XVIII веку и говорят, что это самая старая и почтенная история.

Аркадий Недель: Разумеется, это другой либерализм, другие исторические эпохи. Мы сейчас говорим о конце ХХ и начала XXI века.

Елена Фанайлова: О последних 30–35 годах?

Аркадий Недель: Да. Я думаю, что это не кризис, а уход в Лету. Почему не кризис? Потому что даже во время кризисов мощные идеологии работают таким образом, что они перепредлагают самих себя. Они меняют какие-то основы, они корректируют идеи, методы, как это было, например, с тем же социализмом и перепредлагают сами себя с учетом новых исторических реалий. Примеров в истории много. Что такое кризис? Это когда остаются базовые принципы, на которых строится общество, политика, экономика, война и все, что угодно, менеджмент с обществом и обязательное условие к тому, что я сказал: обязательно должен быть проброс в будущее. Сегодня никакого перепредложения, проброса в общество не происходит. Либерализм сегодня, как почти всё остальное… Ну, что у нас остается? Патриотизм, который тоже.

Елена Фанайлова: Правые и левые фланги тоже производят странное впечатление: как имитационные практики.

Аркадий Недель: Говорить о правой и левой идеологии бессмысленно. В Европе правые и левые слились в нечто единое, в неразборчивое целое, и ни тем, ни другим предложить нечего. Сегодняшний либерализм – ни правый, ни левый, там полно полу-идей, полу-эрзацев, которые пытаются удержаться на плаву, но это утопающая идея без проброса в будущее, без программы, без большой идеи, без перспективы. Это самое главное: никто не видит перспективы. Что происходит в Америке за три-четыре месяца до выборов президента, до последних выборов? Либерализм попробовал сместить условно правого Трампа, использовал BLM-движение в качестве последнего довода, чтобы инструментализировать якобы расовые противоречия, хотя в глубине своей это никакого отношения к расизму не имеет. И предложить себя в качестве альтернативы какому-то узурпатору, авторитарному по-американски президенту, полубезумному, как они его называли, и прочее. Но это же политическая интрига, игра с определенной четкой целью. Никакого реального будущего либерализм даже в его американском изводе не предложил, и не предложит. Мы сегодня видим, что Байден во внешнеполитической ситуации совершает те же движения, что и совершал бы Трамп, но только, может быть, с большей осторожностью и с другой риторикой, а по сути то же самое. Возвращаясь к ковиду. Это ситуация не четырех-пяти месяцев, это началось гораздо раньше, все прекрасно это понимали.

Елена Фанайлова: Давайте в режиме года размышлять. Прошлый март, когда над миром опускается занавес карантина.

Аркадий Недель: Железный занавес ковида. Политики прекрасно понимают: вот в определенной степени политическое спасение. Это библейское по своим масштабам «наказание», это то, что охватывает весь мир. Ковид удивительным образом заменил собой большую идеологию, которая по идее должна захватывать мир, будь то коммунизм или либерализм, или что-то в этом роде. Ковид сам стал идеологией, удивительным образом, мгновенно, и политики хорошо сообразили: вирус инструментализирован для того, чтобы стать идеологией. Это не просто болезнь, не просто пандемия – это вселенский враг, с которым, разумеется, должна быть вселенская библейская по масштабам борьба, как с мировым злом. Очень удачный был его приход, если верить, что он действительно возник каким-то образом случайно, и это нерукотворная, не спрограммированная штука. Его невероятная мегапопулярность и мгновенная идеологизация объясняется тем, что он занял место отсутствующей большой идеологии. Он – враг. Теперь нужны силы добра, которые будут с ним бороться. Какие это могут быть силы добра? Мы же понимаем, что только либеральные. Больше некому бороться с библейским врагом. Кто может бороться? Только Америка.

Елена Фанайлова: Почему не медицина, почему не доктора первые приходят на ум, не медсестры и прочие медработники?

Аркадий Недель: Они опаздывают. Возможно, в этом есть большая доля правды, медицина была не готова. Это новый вирус, которого не ожидали, не ожидали такую скорость его распространения, и он все-таки новый.

Елена Фанайлова: Не ожидали того, что называется «высокая патогенность», того, как он поражал людей. Год назад, если сравнивать с тем, что происходит сейчас, мы заметим разницу. Кошмарные кадры из Ломбардии обошли тогда весь мир. И это напугало людей чрезвычайно.

Аркадий Недель: Все, что происходило в Ломбардии – так и было. Итальянские коллеги, с которыми я переписывался, благодарили Россию за помощь (потом сказали, что это ради рекламы, ради хайпа). Но мои респонденты в Италии отнюдь не большие сторонники российской власти, не журналисты или репортеры. Они писали, что это было здорово. Европа, Италия, была не готова, многие были не готовы, Америка была не готова. Вся медицина.

Елена Фанайлова: Не менее кошмарные кадры были из Америки.

Аркадий Недель: Потом демократы использовали это, чтобы обвинить Трампа в бездействии, в плохой подготовленности, хотя он вел себя не хуже, а может быть, и лучше многих руководителей.

Елена Фанайлова: Ему не могли забыть первой реакции, когда он сказал, что вирус ерунда, но потом изменил свое мнение.

Аркадий Недель: А Борис Джонсон, который сказал, что ничего страшного, ну умрет миллион, два, три, пять, но зато привыкнем и будем жить дальше? Сам одним из первых заболел. Роль политика в чем? Успокоить нацию – ребята, все нормально. Пара старушек умерла, какие-то дедули – это бывает, но на самом деле все нормально. Это первая реакция, потому что политик боится бунтов, хаоса, народных волнений. Приход ковида в Европу показал абсолютную фикцию Евросоюза. Евросоюз, который замечательно показывает принципы нового политического устройства без границ, общей валюты и прочее, дружба, все друг друга любят. Италия буквально умирала, задыхалась от отсутствия медикаментов, масок, и ни одна европейская страна ей не помогла. Это показывает, что Евросоюз – фикция, это когда все замечательно в режиме “люди, загорающие на пляже, и пьющие кока-колу”. Когда погода меняется, каждый разбегается по своим углам.

Елена Фанайлова: Более того, норовит отнять одеяло у соседа, таких примеров было множество. Я была бы рада с вами не согласиться, Аркадий. Я люблю идею Евросоюза, мне понятно, откуда она берется: люди стремятся к единению. Но выяснилось в течение года, что это больше не работает: каждая страна предпочитает национальную квартиру, решая проблемы внутри. Это выглядит, как настоящая война.

Аркадий Недель: Причем мгновенная. Наплевали друг на друга, на Италию, которая была в самом уязвимом положении. Почему – другой вопрос. Это показывает то, что это идея, которая не работает. Ковид – это еще не самое страшное, что могло бы быть.

Елена Фанайлова: Вы проводите аналогии с чумой: хочется посмотреть на старые эпидемии, вы несколько из них рассматриваете в своей книге. Как говорил один хороший терапевт в нашем эфире: ковид – это не чума. Чума бешено заразна. По ковиду нет таких данных. Чума – смертельное заболевание. Ковид – весьма вариабельная патология. Но страх, который вызвало присутствие вируса (или его пиар), сравним со средневековыми переживаниями.

Аркадий Недель: Это, подчеркиваю, политический страх, идеологический, политизированный страх, культурный.

Елена Фанайлова: Этот страх основан на человеческой биологии, это страх смерти. В своем исследовании вы об этом говорите. Пиар этого вируса был чудовищен, не реальные его качества, а пиар. Это вызывало у людей психические аномалии.

Аркадий Недель: Отсюда название моей книги: «Панмедиа».

Елена Фанайлова: У людей были неврозы, доходящие до навязчивых состояний в эпоху первого карантина.

Аркадий Недель: В книжке я пишу, что это такой а-ля 1937 год в том плане, что страх охватил всех и каждого. Я стою в очереди, за мной может быть больной ковидом, и он думает, что я могу быть больным ковидом и, соответственно, распространять его, и другой, третий.

Елена Фанайлова: Тотальная подозрительность.

Аркадий Недель: Мы все попали под подозрение. Для людей, которые хотели бы переструктурировать мировое сообщество, лучшего подарка было просто не найти. Клаус Шваб, автор идеи «четвертой индустриальной революции», открыто пишет, что ковид – это та форточка, то окно возможностей, которое нам, власть имущим, политикам, финансистам и прочим (он говорит от их лица), нужно использовать для переструктурирования мирового сообщества. Взять под контроль все, что можно взять под контроль.

Елена Фанайлова: Что поражает: это происходит во всех странах. В своей книге вы прохаживаетесь по Америке, по России, по Китаю. Вы отдаете должное каждой из этих систем, но критика достается всем. Жесточайшие условия карантина были в Латинской Америке. Каждый политик решил, что надо действовать путем жесткого контроля и управления, а не путем солидарности, взаимных связей, других решений.

Аркадий Недель: Они не доверяют другим решениям. Ковид вскрыл в каком-то смысле истинную антропологию политики: что они думают на самом деле. Риторика про демократию, про открытое общество Европы, все замечательно, чудесно – это на уровне политического блефа. А по сути, они прекрасно понимают, что жесткий контроль над максимальным количеством сообществ людей – это то, что они должны делать, то, что сможет удержать их у власти. Это удивительная политизация, инструментализация ковида для решения своих проблем в эпоху отсутствия или краха больших идеологий. Удивительно, насколько он упал на нас в нужное время. Что происходит во Франции: детей от 6 лет в школах заставляют носить маски. Ребенок от 6 до 17 лет 7–8 часов должен проводить в маске, разрешают только во время обеда снять маску. В перерыве между принятием первого и второго он должен снова надеть маску. Это абсурд, уже специалисты высказались, что это опасно для дыхания детей. Но властям плевать. Сейчас пытается кто-то протестовать, доказывать и привлекать экспертов, что нельзя так делать, это принесет гораздо больше вреда. Но закон есть закон, и им плевать на детей. Это же не забота о здоровье, это о другом.

Елена Фанайлова: Это забота о контроле. Демонстрация власти и инструментализация власти.

Аркадий Недель: Будет так, как мы хотим. Никаких больше “жёлтых жилетов”, никаких выступлений, свобод. Ковид – это не болезнь. Ковид – это новый политический инструмент.

Елена Фанайлова: Вы вспомнили о “жёлтых жилетах”, а я о последних московских протестах, где вменялось задержанным распространение коронавирусной инфекции. Аркадий, вы превратились за время написания книги не в философа, а в полевого исследователя, антрополога, исследователя человеческого поведения. Что вас больше всего поразило в этой пестрой картине?

Аркадий Недель: Несколько вещей. В книге есть небольшая глава, которая называется «Культурный анус». Меня поразила пропажа туалетной бумаги в первые недели вируса, во всем мире. Я видел репортажи из супермаркетов Лос-Анджелеса, Сан-Франциско – нет туалетной бумаги! В России пропали туалетная бумага и гречка. Ну, гречка – понятно, масса карикатур была на эту тему. В Италии пропадали те же макароны и туалетная бумага. Она пропала на какой-то момент по всему миру. И я задался вопросом – почему это так важно? Гречневая каша, макароны, рис, картошка, консервы – это продукты выживания. Никто не хочет голодной смерти. Блокада – это уже культурный код нашей истории.

Елена Фанайлова: 90-е годы тоже на грани голода в провинции.

Аркадий Недель: 92-й – 93-й – реально была масса людей, которые голодали. И вот туалетная бумага. Ну, не так это жизненно важно, чтобы вы, простите, ходили с чистой попой. В конце концов, даже с грязной попой вы выживете в этом мире. Тем не менее, пропадает туалетная бумага. Я назвал эту главу в книжке «Культурный анус» и попытался ответить на вопрос – почему так произошло?

Елена Фанайлова: Почему?

Аркадий Недель: Как это ни странно может прозвучать. У нас есть два выхода в человеческом теле, два порта – рот и анус. Рот, или cavum oris – с его помощью мы потребляем пищу, воду, напитки, благодаря чему мы живы. На заре биологической истории, у ранних многоклеточных животных, возможно, не было рта и кишечника, и частицы пищи поглощались клетками с поверхности тела посредством эндоцитоза. Частички пищи помещались в вакуоли, в которые секретировались ферменты и таким образом происходило внутриклеточное пищеварение. Биологи считают, что пища могла всасываться в цитоплазму и затем диффундироваться в другие клетки. Эта форма пищеварения в настоящее время используется простейшими организмами, такими как амебы, парамеции или губки, которые лишены рта и забирают пищу в процессе эндоцитоза.

Анус – тоже порт, ну если угодно портал, через который из тела высвобождается все, что телу не нужно, и это дает нам возможность проживать здоровую жизнь. Я предположил, что рот – пусть не всем и не всегда он был дан – это все же именно биологический порт, инструмент, который нам среди прочих дан в силу абсолютной природной необходимости. По всей видимости, рот первичнее ануса. Современные исследования, на которые я ссылаюсь в книге, показывают, что первоначальная кишка многоклеточных организмов состояла из простого мешка с одним отверстием – рта. Косвенное доказательство этому состоит в том, что у многих нынешних беспозвоночных (червей, например) пища попадает в организм через рот, частично расщепляется энзимами, выделяемыми в кишечнике, и образующиеся частицы поглощаются другими клетками в кишечнике. Неусвоенный материал выбрасывается так же через рот. Повторю: рот – это фундаментальный биологический порт, инструмент. А вот анус, как ни странно, порт культурный. Важно помнить, что анус – это бонус, своего рода luxury, этакий подарок, поскольку далеко не у всех существ, живущих на земле или в воде, есть анус. Как я отметил, у многих видов животных, как у тех же червей, анус и рот слиты воедино, топологически напоминая бутылку Кляйна[2]. Есть существа, у которых анус функционирует как одолженный инструмент, он у них появляется, когда необходимо, а потом исчезает. Существа, и мы в том числе, обладающие анусом, находятся в привилегированном положении в биологической иерархии. Далее, вы знаете, что одним из культурогенных принципов является чистота – быть чистым, содержать в чистоте свое потомство, жилище и в первую очередь себя значит уже производить культурный продукт. Заметьте, что в фольклоре тератологические, хтонические персонажи, например, Баба Яга, как правило все нечистоплотные. Выражение «нечистая сила» тоже отнюдь не случайное, оно указывает на связь этой силы с докультурными, природными пластами мироздания, а ее «грязная» семантика подчеркивает противоположность и враждебность этих существ человеку. Анус, скажем так, наиболее потенциально грязное место в человеческом теле, это портал, через который возможен провал в тератологический мир первичной природы. К слову, глубинная семантика выражения «иди в жопу» именно о том, чтобы посылаемый отправился в дочеловеческий, «грязный» мир, где еще не возникла культура. Поэтому вполне естественен и – если встать на эту точку зрения – объясним этот полубессознательный страх человека в случае каких-то социальных, пандемических пертурбаций остаться с грязным анусом. Последний вас сразу же, подобно машине времени, катапультирует на миллионы лет назад – в мир хаоса и грязи. Проще говоря, нечистый анус вас расчеловечит.

Поэтому-то забота об анусе – это первичная культурная забота. Это одна из фундаментальных культурно-биологических, но я больше настаиваю на слове «культурных», забот, связанных с телом.

Елена Фанайлова: Я бы проще сказала: человек на территории России мгновенно откатывается в период Совка, когда подтирались газетной бумагой. Говоря проще, это маркер цивилизации. Интересно, что людей не пугало, что водопровод не будет работать.

Аркадий Недель: Водопровод от них не зависит. Может быть, кто-то начал копить воду в трехлитровых или пятилитровых банках. Однако оставаться с грязной попой – это не только не культурно, но и, повторю, бесчеловечно.

Елена Фанайлова: Это мощное заявление. Мне кажется, важная штука, про которую вы пишете, – это регрессия, которая происходит в карантине, когда человек сталкивается с собой, как с ребенком. И это неприятная встреча, как выясняется. Сметается большинство налетов социальности, социальные сценарии ломаются. Человек оказывается сам с собою, а это для многих оказалось тяжелейшим испытанием.

Аркадий Недель: Абсолютно, это шок. Мы люди современные, не говоря уже о городских людях, которые постоянно находятся в режиме коммуникации, когда мы едем в метро, стоим в очереди, ловим такси, когда делаем бесконечное количество каких-то движений. Даже если мы не разговариваем с кем-то в этот момент, мы все равно находимся в режиме коммуникации. Мы в этом, условно, коллективном общественном теле. Мы должны чувствовать себя его частью. Когда мы говорим, что нам хочется одиночества, – это, во-первых, редко, во-вторых, это скорее попытка перезарядить батарейку и ринуться дальше в общественную жизнь, по крайней мере, у 95 процентов населения. Когда вас закрыли на карантин, тем более, первые месяцы, это была весна, многие поддерживали социальные связи, благодаря телефонам, смартфонам, фейсбукам, скайпам. Но это все не может заменить, как выясняется, реального телесного общения, трения, столкновения. Кто-то тебе наступит на ногу в метро, ты скажешь: «Какой же ты му…», и он тебе что-то такое скажет. И это прекрасно!

Елена Фанайлова: Выясняется, что эмоциональный спектр человека связан с нашей телесностью и с физической коммуникацией?

Аркадий Недель: Да. И мы, взрослые люди, уже отучены фундаментально от этой встречи со своим спокойным положением, со своим Я, с собой, потому что нам нечего себе сказать. Большинству нечего сказать своему Я, если у кого-то оно еще осталось, вот этому Я, первичному, не социальному, не общественному, встретиться с ним с глазу на глаз, что-то такое ему сказать или от него что-то услышать – никто не готов. Это, как правило, неприятное переживание, многие из этого переживания выносят вывод о том, что жизнь проходит бессмысленно, бездарно, не так, как он хотел, как планировал, как мечтал. А это, мы знаем по Фрейду, ведет к фрустрации.

Елена Фанайлова: И что делать?

Аркадий Недель: Социализироваться. Продолжать любить жизнь и, несмотря ни на что, общаться. Сегодня в России, по крайней мере, в Москве, да и в больших городах, режим масочный, но мы можем встречаться. Часть занятий в высших учебных заведениях перевели на оффлайн, то есть надо уже появляться в университете, и все счастливы, все хотят увидеть друг друга в реальности, не только на экране компьютера. Социализироваться, поддерживать принципы социальных связей и, по возможности, любви. Очень важно любить себя и любить людей вокруг, чтобы и они тебя любили, и любили телесно, любили в реале, не через смс.

Елена Фанайлова: Касались тебя, обнимали тебя?

Аркадий Недель: Тактильно, да. Очень важно чувствовать друг друга, потому что, как ни странно, это дает возможность и сопротивляться этим новым политическим трендам, которые непонятно, куда приведут. Не исключено, что будут запущены какие-то механизмы, приняты определенные законы и правила, по которым людей в обозримом будущем заставят жить на перманентном дистанте друг от друга.

Елена Фанайлова: Это так называемые паспорта вакцинирования, то, что способность людей к передвижению может быть ограничена, закрытость границ, и так далее?

Аркадий Недель: Все должно быть добровольно. Не надо заставлять никого делать вакцинацию, если человек не хочет. Во-первых, вакцина далеко не для всех безопасна.

Елена Фанайлова: Это отдельная большая тема: отсутствие доказательной медицины по всем типам вакцин. Вакцинация должна быть добровольным делом свободного человека. Моя любимая тема в вашей книге – страхи и анекдоты по поводу коронавируса. Как вы обнаружили этот пласт народного творчества?

Аркадий Недель: Случайно, ползал по Интернету, кто-то что-то мне подбрасывал. Это здорово, это удивительно, это еще раз говорит о том, что ковид – это политический инструмент. Если бы он не был таковым, никаких анекдотов, никаких шуток. А там просто тьма. И это хороший знак, потому что, по крайней мере, в России (не знаю насчет других стран) анекдот – это терапия, это способ выскочить из мрака, экзистенциального кошмара, в котором человек оказался. Это глоток свежего воздуха. То, что появились эти анекдоты – это антидот. Это говорит о том, что в людях остался инстинкт выживания, ментального, духовного, даже в самых драматических условиях.

Закат Европы вручную

Елена Фанайлова: Меня сначала поразила волна откликов на статью Константина Богомолова об очередном “закате Европы”, а потом я поняла, что у общества, скажем так, накопилось. Вопросы отношений с Европой волнуют не только МИД и Сергея Лаврова, но и многих граждан. Я прочла массу разных реплик, которые и клеймят Богомолова, и поддерживают, и говорят, что это страшно архаичный текст, связанный еще с Владимиром Соловьевым и Достоевским о “камнях Европы”. И приписывают авторство Суркову, и вспоминают о политическом фоне. Аркадий, вы тоже выступаете со статьей, которая отсылает к тексту Константина Богомолова. Как так вышло?

Аркадий Недель: Когда я прочитал так называемый манифест Константина, я подумал, что это дежавю. Но дежавю не у Владимира Соловьева и не у Достоевского, а дежавю у меня, прошу прощения за самоссылку. Я об этом писал еще лет 7–8 назад. За все, что он описывает, в целом хочется поставить «четверку с плюсом», режиссерская интуиция его не подвела. Проблема Константина Богомолова заключается в том, что он верно угадал, но неправильно описал ситуацию. У него нет языка, на котором это можно описывать. Но в этом я увидел некий искренний порыв. Я слышал о том, что это попытка оправдаться, что подлинная причина текста Богомолова заключается якобы в том, что он хочет финансирования, которое у него отрезали. Я не хочу это обсуждать, у меня нет никакой информации, ну, в общем, Москва и слухи – это же нормально, Москва – это город слухов.

Елена Фанайлова: «Горе от ума» – великий текст про Москву.

Аркадий Недель: Лучший, наверное! Но мне показалось, что в этом есть искренний жест, поэтому я отреагировал. Грубо говоря, захотел выступить в роли суфлера.

Елена Фанайлова: Давайте скажем, что, в отличие от режиссера Богомолова, который наезжал в Европу, вы в ней работаете годами.

Аркадий Недель: Я в ней работал и жил больше 20 лет. У меня не только французское высшее образование, но и защищенная диссертация, и опыт преподавания, опыт общения с элитами, я знаю механизм под названием «Европа» изнутри, анатомически. В отличие от Богомолова, который знает ее по романам, фильмам и, вероятно, туристическим поездкам.

Елена Фанайлова: Если я правильно понимаю, вас обоих не устраивает чрезмерный европейский контроль, бюрократизация, диктат гражданам от государства, что им нужно делать.

Аркадий Недель: Я к этому добавлю. Недавно один знакомый мне задал вопрос. «А что, – говорит он, – гитлеровская Германия, муссолиниевская Италия и прочее – это разве не было настоящим концом Европы? Вот когда Европа закончилась. А то, что происходит сейчас, это детский лепет и песочница по сравнению с тем, что было». С одной стороны, верно. Но структурная ошибка в подобном рассуждении следующая. Как бы это ни странно звучало, и немецкий нацизм, и итальянский фашизм, и все подобные движения в глубине своей европейские, там нет ничего не европейского. Это по-настоящему глубинные европейские политические, социальные явления, которые из глубины же Европы и появились. Гитлер не пришел из монгольской степи, как и Муссолини.

Елена Фанайлова: Коммунизм – европейское явление?

Аркадий Недель: Безусловно. Коммунизм европейское явление, его придумал не Ленин, и даже не Маркс. Марксу удалось сделать из него религию, но основанную на детальном, мастерском анализе капиталистической системы его времени. В этом смысле Россия – это своего рода полигон, где коммунизм был применен на практике.

Елена Фанайлова: Где европейские идеи обкатываются уже не первое столетие?

Аркадий Недель: Так получается, да. Но радикальное отличие сегодняшней Европы по сравнению с тем, что было в 30-х годах, заключается в том, что сегодня Европа отказывается от самой себя, через так называемую политическую корректность, через массовую эмиграцию, которую она просто физически не может выдержать.

Елена Фанайлова: Может быть, это просто некая самоуверенность? Когда эти ворота открывались, Европа была уверена, что она так сильна, что выдержит?

Аркадий Недель: Из-за самоуверенности погибла классическая Греция. Они были слишком убеждены в том, что они гениальны, могут все, а оказалось, что это не так. Итак, отказ от себя, плюс бюрократизация, наступление на всяческие свободы. Вы не можете сегодня выразить свободное мнение в Европе публично.

Елена Фанайлова: При том, что речь идет о мультикультурализме, о защите прав любых меньшинств? Даже с бюрократической точки зрения, с административной, сфера интересов людей разных групп расширяется. Как это соотносится с тем, что вы говорите, с гиперконтрольностью?

Аркадий Недель: Так называемые меньшинства и другие группы, которые, в общем, социальной роли не играют, это маленькие локальности. Им с государственной подачи сказали: вы можете защищать свои права, можете быть ЛГБТ, еще кем-то, если вам нравится менять свой пол, гендер. Но большинству людей запрещено высказывать какое бы то ни было критическое суждение по этому поводу. Попробуйте сегодня сказать, что трансгендерная женщина не совсем все-таки женщина.

Елена Фанайлова: Имеется в виду случай Джоан Роулинг, которая подверглась критике за это высказывание?

Аркадий Недель: Да. Попробуйте сказать, что в Гавре или Марселе, в каком-нибудь другом французском городке строить третью мечеть – вам кажется, что это не совсем правильное распределение денег, а лучше построить школу или больницу. Вас мгновенно обвинят в исламофобии, в фашизме и в немультикультурализме. Много людей, которые на этом погорели, потеряли работу, деньги, престиж, рукопожатность.

Елена Фанайлова: Вы говорите о группе влиятельных интеллектуалов. Я сейчас буду выступать с точки зрения “новой этики”. Это люди, которых слышно. Давайте согласимся, что мы с вами – белые цисгендерные люди, которых отлично слышно. У нас нет власти как таковой, экономической, политической. Но мы разговариваем в эфире, публикуемся, мы с вами в аудио-пространстве. Вы говорите, что ограничивают в правах людей, у которых есть голос?

Аркадий Недель: Не забывайте, что мы живем в эпоху Фейсбука. Сегодня любой человек, самый, ну, в кавычках «незначительный», продавец булочек или портной (да кто угодно) может оставить комментарий у себя в Фейсбуке, в Фейсбуке своего приятеля, написать, что он с чем-то не согласен. Например, ему кажется, что трансгендерная женщина не совсем женщина, или строить очередную мечеть в городе не очень хорошо, или такое количество мигрантов из Ближнего Востока кажется не совсем адекватным, потому что Франция, если об этом будет говорить француз, физически и экономически не может выдержать такой приток иммигрантов. Если он такой коммент оставит, много шансов, что он либо будет уволен с работы, либо подвергнется штрафу.

Елена Фанайлова: Тут отвечу в стиле «а у вас негров линчуют”. Феминистке Даше Серенко, которая устроила цепочку любовной поддержки в адрес Юлии Навальной, пришло бешеное количество хейтерских комментариев от агрессивного мужского сетевого сообщества, и несмотря на усилия привлечь их к ответственности, ничего с ними не происходит.

Аркадий Недель: Я понимаю, и это плохо.

Елена Фанайлова: У нас слишком разная оптика. Вы европейскую ситуацию знаете изнутри, но когда человек, который знаком только с русским опытом, начинает со знанием дела рассказывать о Европе, это по крайней мере неадекватно.

Аркадий Недель: Вы совершенно правы.

Елена Фанайлова: У меня вопрос по горячим точкам выступления и Константина Богомолова, и вашего. Новый контроль, как пишет Богомолов, это новый рейх, вы тоже говорите о том, что это новая форма фашизации. Это не слишком? За словом «фашизм» стоит Муссолини, за словом «нацизм» стоит Гитлер, это фигуры, связанные с конкретными, очень страшными преступлениями. Гоббса, конечно, никто не отменял, государство с его “левиафанством” никто не отменял, но когда мы маркируем это как нацизм, фашизм, это мне кажется риторическим преувеличением.

Аркадий Недель: Богомолов назвал это «этическим рейхом». Я же настаиваю на термине «новый фашизм», который ввел в оборот несколько лет назад. Разумеется, я не сравниваю это с 30-ми годами, Гитлером и. с Муссолини немножко сложнее, но если брать Германию: понимаете, сегодня методы политического террора, которые были в ходу в 30-х годах в Германии, просто невозможны. Нельзя выйти и расстрелять на улице какое-то количество людей. Нельзя сегодня устроить, я так надеюсь, «хрустальную ночь». Нельзя построить новый Дахау и отправить туда всех, кто не согласен с чем-то. Просто нельзя.

Елена Фанайлова: Дахау был политическим лагерем, но были еще и конкретные лагеря смерти…

Аркадий Недель: Чуть позже, я сейчас говорю о политическом терроре. Сегодня это невозможно в силу того, что мир изменился по сравнению с 30-ми годами. Но уверяю, степень политической террористичности власти по отношению к народу не поменялась. Поменялись методы. Сегодня, когда мы все находимся, как в паноптикуме Бентама, под абсолютным контролем, когда наши телефоны, смс, каждый наш шаг можно вывести на экран и узнать, где мы были в конкретную минуту, в конкретный день, с кем мы говорили и о чем, Дахау не нужен. Сегодня вас достаточно отключить от социальных сетей, забрать у вас мобильный телефон и заморозить ваш счет в банке – и вас нет.

Елена Фанайлова: Это метод, который в России используется для оппозиционеров.

Аркадий Недель: Почему только в России? Везде. А, скажем, санкции против каких-то конкретных людей – то же самое. У вас были миллиарды, на них наложили санкции, и вы больше не в списке Форбс, а на пути к банкротству. Я знаю таких людей.

Елена Фанайлова: Может быть, этот человек, будучи миллиардером, совершал политические или военные действия, которые требовалось остановить?

Аркадий Недель: Возможно. А возможно, и нет. Например, он не понравился по каким-то причинам людям, которые эти санкции могут наложить или отменить. Окей, понятно, что в большинстве случаев люди с миллиардами, если у них было, скажем, 5 миллиардов и 4 из них заморозили, не пойдет стоять на паперти, но тем не менее… Методы в общем и целом одинаковые. Я сейчас говорю о мировой ситуации, о “белом” мире.

Елена Фанайлова: Мы обсуждаем послевоенную историю. И вы, и Богомолов отсылаетесь к ней, Богомолов в метафорическом ключе, вы в более конкретном, вы говорите о том, что нынешнее состояние Европы – это в определенной степени есть результат мероприятий, принятых против фашизма, против Гитлера, против системы агрессии и европейской Катастрофы. Но с определенного времени, это середина 70-х, история освобождения превращается в противоположность. Почему вы говорите об этом времени, что там происходит? Я могу вспомнить только одно символическое событие: коленопреклонение Вилли Брандта перед жертвами Холокоста в Польше. Приходит на ум коленопреклонение этого года, другого порядка. История повторяется в виде фарса?

Аркадий Недель: Вилли Брандт был великим политиком и блестящим человеком. В политике он, в философии поздний Делез или Ролан Барт, в Америке есть люди, отвечающие этим критериям, Хомски, Гарольд Блум, в Канаде – мой любимый Нортроп Фрай, блестящий человек и литературовед. Интересно совпало – середина, конец 70-х годов – это adieu Европы. Возможно, это какой-то момент исчерпанности, когда Европа вдруг почувствовала, что ей больше нечего предложить в плане креатива. Как бы мы хотели, не хотели, немецкий нацизм был креативом, итальянский фашизм был креативом.

Елена Фанайлова: Это внеэтическое понятие?

Аркадий Недель: Разумеется. Речь не идет об оценочном суждении или об оправдании. Речь идет исключительно о факте: пришла группа людей, предложила новую идеологию, и она соблазнила миллионы людей, подтолкнула их к активным действиям. Об этом речь. И вот к середине 70-х годов оказывается, что большого креатива нет. В это же примерно время Жан-Франсуа Лиотар говорит о конце большого нарратива, буквально в 1974-м или 1975 году он публикует книгу, где пишет, что большой нарратив, большая идеология, большая идея заканчивается. В политике такая же ситуация. Смотрите, Вилли Брандт, с какими-то натяжками можно говорить, что Франсуа Миттеран был человеком больших политических нарративов, который что-то пусть не революционное сказал, но он последний французский современный политик, который реинкарнировал собой идею французской монархии. А французскую монархию никто не отменял, как ее никто не отменял и в России. Это две монархические страны, сегодня они живут по монархическим или квазимонархическим правилам.

Елена Фанайлова: Которые только притворяются видоизмененными?

Аркадий Недель: Да. Но после началось какое-то дробление политическое, идеологическое и, если угодно, философское. В какой-то момент, чтобы заполнить эту лакуну, отсутствие большой идеи, начинается процесс самоуничтожения Европы. Условно, Европа слагает с себя всякое, в культурном смысле, оружие, она становится в позу для битья, говорит о том, что она во всем виновата. Она виновата перед бывшими колониями, перед африканцами, людьми с Ближнего Востока, она виновата перед всеми за страшные злодеяния. Можем прибавить немецкий комплекс вины, который только последнее время начал немножко гаснуть.

Елена Фанайлова: Немецкий культуролог Алейда Ассман написала исследование о том, что постоянная провокация исторической травмы не ведет к излечению. Если бы с нами сидели люди, которые знают современное состояние немецкого общества, они бы сказали, что больше всего немцы хотят отдыхать. Они не хотят быть флагманом Европы, главной страной Евросоюза, они хотят расслабиться. Возможно, французы хотят того же самого?

Аркадий Недель: Сегодня все хотят отдыхать. Парадокс в том, что как только вы начинаете отдыхать, вас начинают иметь, причем разными способами, в первую очередь политическими и экономическими. Вы можете отдыхать, но этот отдых ведет в никуда.

Елена Фанайлова: Мы обсуждаем 70-е, но процессы деколонизации длились с 60-х годов. Вспомним фигуру Камю и все сложности, связанные с алжирским вопросом, если только про Францию говорить. Мне кажется, что сейчас происходит финализация этого процесса. Я бы рассуждала тут и про 60-е с их революционностью, и про 70-е с их кристаллизацией, и про начало 90-х, падение Берлинской стены. Такой большой взрыв, как в начале 90-х, когда Восточная Европа возвращается в европейскую семью и свои сложности вносит. Возможно, Европа пытается найти новые способы автокритики? И эта самокритика, самоуничижение – это попытка сформировать новые правила? Деталь, которая меня очень задела в вашей статье: вы говорите, что европейский человек путем супер-эго структур, государственных, лишается права быть архаичным. Это плохо?

Аркадий Недель: Это очень плохо, потому что право быть архаичным подразумевает право на индивидуальную агрессию, право на индивидуальность, на выпад, на свое мнение, на возможность сказать: я такой. Я такой, я не против тебя, я не против него, я не против третьего, но я такой, и я хочу быть таким. В этом архаика. Сейчас происходит не поиск новых форм самокритики, это гораздо более серьезно. Это построение новой антропологии – человека без Я, без архаики, без индивидуации, без, в конце концов, права быть агрессивным, когда это нужно. Речь не идет о том, что вы можете идти по улице и кого-то ударить кулаком по лицу, нет, а об агрессивности в таком творческо-интеллектуальном смысле. Новая антропология предполагает человека не только без гендера или с флуктуативным гендером, это человек без цвета, пола, убеждений и знаний. Словом, это цифровой раб. Внимание: то, что происходит в наши дни в Америке, да и в большинстве стран «белого» мира – запуск новой, антропологической революции (подробнее – дальше в этой книге. – прим. ред.).

Елена Фанайлова: Мир движется, возвращаясь к одним и тем же проблемам. Памятники сбрасывать бессмысленно, потому что они вернутся, как Медный всадник, в коллективном бессознательном.

Аркадий Недель: Как рыцарь Айвенго. У меня был по этому поводу спор с американскими коллегами. То, что в Америке есть расизм на бытовом, даже личном, семейном, домашнем уровне, спору нет. То же самое, как в России или где-нибудь в Европе есть антисемитизм. Вы не заставите всех французов и немцев любить евреев. Они у себя на кухне будут говорить, что «жиды во всем виноваты».

Елена Фанайлова: А русские бытовые антисемиты.

Аркадий Недель: Говорят с большим удовольствием. Пусть говорят, если эти разговоры не выходят за рамки их кухни. Вы не заставите людей любить евреев, грузин, армян, да и не нужно. Такая же ситуация в Америке с расизмом, но государственного расизма в Америке нет. Так же, как и государственного антисемитизма в России, слава Богу, уже нет последние 30 лет.

Елена Фанайлова: Когда вы говорите, что архаический человек обязан быть, вам не кажется, что вы говорите о необходимости оставаться архаичным людям достаточно привилегированным? А когда речь идет об архаике персонажей, которые пришли захватывать Белый дом в поддержку Трампа, или выходили на улицы в «Русских маршах», это другого рода архаика. Не кажется ли вам, что гиперактивность государства, коллективного Супер Эго – это зеркальный ответ низовым настроениям? О какой архаике мы говорим, о средневековой? Об архаике крестьянской России Х1Х-го века? Об американской архаике эпохи рабства? Или вообще о древних мирах?

Аркадий Недель: Вы говорите о социальных стратах, я имел в виду несколько другое. Мне кажется, вы поменяли причину со следствием. Активность государства – причина выходов «Русских маршей» и капитолийцев. Бог с ними, пускай выходят. Я не пойду на «Русский марш», более того, не буду здороваться с людьми, которые на них выходят. Капитолийцы – ну, да. А когда на протяжении четырех лет каденции Трампа его беспрецедентно критиковали, называли сумасшедшим, официально публиковали книги, ученые-психиатры ставили ему диагнозы? Над Бушем-младшим смеялись, когда он перепутал Австрию с Австралией, в Америке выходили книги с собраниями «бушизмов», однако во всем этом смехе было много доброго. В случае же Трампа была беспрецедентная травля одного человека всей государственной системой, и в этом нет ничего доброго или снисходительного. Цель – выкинуть Трампа из Белого дома. А то, что случилось с Капитолием, это крик отчаяния. Разумеется, не нужно было бить охранников, но и охраннику не следовало стрелять женщине в грудь.

Елена Фанайлова: Я пытаюсь выстроить некое зеркало. Трамп, что называется, первый начал. Кто начал людей стебать в Твиттере и перекраивать политические правила? Хочу вернуться к праву на архаику. Полагаю, что у народа это право есть, оно выражается в праве на восстание, в праве сопротивляться любому политическому режиму, и у людей, которые вышли на Капитолий, и у людей, которые выходят на улицы Минска и других белорусских городов, и у людей, которые выходят за Навального, против Путина. В этом смысле я за то, чтобы архаика была сохранена. Но как быть с тем, возвращаясь к вашему французскому опыту, что в последний год, связанный с новой этикой, вскрываются педофильские скандалы в очень уважаемых парижских семьях?

Аркадий Недель: Разумеется, это ужасно. Но это не архаика, это преступление, и это аристократия и ее псевдокультура. В аристократических, «высших» так называемых обществах, которые в той же Франции неподсудны, недосягаемы, потому что у них есть власть и деньги, и, главное, связи, они позволяют себе делать такие вещи. Лучше всего это описал Де Сад, всего его романы – это радикальная критика поведения псевдоаристократической элиты, которая позволяет себе такие вещи – трахать собственных или приемных детей, зная свою полную безнаказанность. Но к архаике, которую я имею в виду, это не имеет никакого отношения.

Елена Фанайлова: Вспомню великое произведение Льва Николаевича Толстого «Власть тьмы», про то же самое. Мне кажется, это не связано ни с аристократизмом, ни с деревенскостью, это тёмная часть человеческой природы. Когда вы говорите, что с архаикой не надо бороться, у меня возникает вопрос: с какой архаикой, какого рода?

Аркадий Недель: Под архаикой в данном контексте я имею в виду возможность и право на индивидуацию.

Елена Фанайлова: Тогда это не архаика.

Аркадий Недель: Это архаика. Архаический человек, вообще человек начинается с момента, когда он понимает свою индивидуальность и свое различие а) от природы и б) от других, от коллектива.

Елена Фанайлова: Вы говорите о центральной идее европейской цивилизации. Если это архаика, то в ее двухтысячелетнем развитии, если не гораздо большем.

Аркадий Недель: Нет, я говорю прямо-таки реально об архаике. Современная Европа началась с Вестфальского мира, мирного договора, который практически до 1939 года сохранялся. Сегодня Вестфальский договор нарушен, есть Брюссель, который всем руководит, и это конец вестфальской европейской структуре. Мы живем в моменте транзита. Вы правильно сказали про Берлинскую стену и про эти вещи, я это все воспринимаю сейчас, с определенной исторической дистанции, как наркотический трип. Когда Горбачев дал отмашку, была разрушена Берлинская стена, и все последующие события – это был такой наркотический трип, мечта, эйфория, что вот сейчас-то мы и заживем по-настоящему в райском мире. Мы все войдем в эту Европу, богатую и красивую, белую и свободную, и все будет замечательно. Быстро оказалось, что это мираж.

Елена Фанайлова: Возможно, печальный манифест Богомолова был про воображаемое, про идеальную Европу. Почему я упоминаю 1991-ый: с той поры люди не изменились. Новых социальных платформ, новых политических идей не возникло. Возможно, мы сейчас доживаем этот исторический период.

Аркадий Недель: Все заменили деньги. Я не говорю, хорошо это или плохо, но деньги стали культурным героем. Когда ты зарабатываешь деньги, тебе не нужны ни идеология, ни идеи, ни платформы, тебе нужна энергия и удача. Сегодня мы доживаем эпоху денег, она еще не закончилась, но ее конец не за горами. И не только в России.

Елена Фанайлова: Доживаем эпоху воображаемого, эпоху трипа, эпоху денег? Эпоху демократии? Если говорить о фигуре Трампа, он показал феерическую возможность появления нового политического героя авторитарного типа, но на новой технической платформе?

Аркадий Недель: Я категорически не согласен с мнением, что Трамп – авторитарная фигура. Трамп – это осколок американского мифа. Мифа – реальности, когда один человек, один герой приходит и пытается что-то сделать. Это последний политический герой, который попытался сделать что-то вопреки системе, которая в Америке пришла в негодность после падения башен.

Елена Фанайлова: Политическая реальность больше не соответствует реальности как таковой. Сравним с началом 90-х годов: сейчас реальность другая, а структура та же, она не успевает за реальностью.

Аркадий Недель: Трамп попал в какую-то космическую социальную щель, провалился в нее. Нет спроса удивительным образом, хотя за него 72 миллиона людей готовы голосовать. Он структурно, системно провалился, не его время. Либо пока, либо уже не его время. Он чудом выскочил в 2016 году, но его попытка не удалась.

Елена Фанайлова: Константин Богомолов предлагает строить нам свою прекрасную Европу в России, что, по-моему, невозможно. Ваш прогноз?

Аркадий Недель: Я бы не предлагал никакую Европу строить в России. Даже не предлагал бы строить Европу в Европе нам, русским. Я предлагал бы строить правильную Россию в России и заниматься Россией, а не Европой. Пусть Европой занимаются те здоровые осколки, которые остались в Европе.

Статьи об актуальной политике и культуре

В сердце тьмы. Дело «Сети», или что происходит с Россией?

Их одинадцать, фигурантов по делу «Сети», которое вел Приволжский окружной военный суд (в здании Пензенского областного суда), и вчера был оглашен приговор: Дмитрий Пчелинцев получил 18 лет строго режима, Илья Шакурский – 16 лет, Андрей Чернов – 14 лет, Максим Иванкин – 13 лет, Михаил Кульков -10; Василий Куксов и Арман Сагынбаев по 9 и 6 лет общего режма соответственно. Все фигуранты обвинялись по статье «экстремизм»; по сообщению СМИ, их обвиняли в подготовке к террористическим актам во время международного футбольного матча и президентских выборов 2018 года. По версии обвинения, террористическая «Сеть» должна была объединить боевые группы, ставящие своей целью насильственное изменение конституционного строя, захват оружейных складов, атаки на органы власти и т. п.

По сообщениям СМИ, обвиняемые сначала не признавали свою вину, но позже поменяли свои показания – под пытками, которые, по словам Пчелинцева, Шакурского и Сагынбаева, происходили в старом копусе СИЗО-1 г. Пензы. Дмитрий Пчелинцев: «мне замотали руки за спиной, я был в одних трусах, примотали ноги к лавочке скотчем». Далее, как рассказывает Пчелинцев, один из сотрудников зачистил ножом провода и примотал их к большим пальцам ног. Как он говорит, вопросов ему никто не задавал, начали крутить динамо-машинку. «Они просто фактически убивали меня там… В итоге меня бросили на пол, начали стягивать трусы для того, чтобы подстегнуть к гениталиям провода».

Теперь вопрос: как такое возможно в стране, которая одним из своих главных приоритетов ставит возрождение национальной идеи? Все обвиняемые – не серийные убийцы, не педофилы и не «Тоньки-пулеметчицы», убивавшие своих соотечественников. Кажется, подобные методы не применяли даже к Андрею Чикатило или той же Антонине Макаровой. Применение пыток к согражданам свой страны – шорткат к уничтожению системы власти, какой бы прочной она ни казалась.

Наша историческая память, что бы кто ни говорил, еще далеко не оправилась от феномена 1937-го, когда несколькими годами ранее были разрешены пытки заключенных, так называемые «допросы с пристрастием», и когда стонами и болью пытаемых можно было заполнить ближний космос – тогда все они пропали во тьме лубянских подвалов. Мы знаем, что происходило с заключенными в нацистских лагерях, чилийских или аргентинских тюрьмах времен «Грязной войны» в конце 1970-х гг., или то, что совсем недавно делали американские солдаты с заключенными в Абу-Грейбе… История любой государственной власти – это и история пыток своих сограждан, и часто тех, кто этого никак не заслуживает. К сожалению, это же касается и России. Когда рухнул СССР, к радости или несчастью многих, больше всего мы хотели построить новое общество, где никакая силовая структура никогда не могла бы впредь пытать и совершать насилие над людьми.

Возвращение подобной практики в нынешней России, не говоря об огромных сроках для фигурантов «Сети», может иметь эпидемические последствия. Обоюдный страх – народа перед властью и власти перед народом – будет только усиливаться, разрушая и без того не самый прочный сегодня баланс между государством и гражданским обществом. Этот страх обладает той особенностью, что он нерекурсивен. Проще говоря, он не может пройти сам по себе, как проходит страх голода или даже войны. Однажды вступив на этот путь, государство будет вынуждено идти дальше и вселять в народ ужас перед силовыми и правохранительными институциями, то есть – перед собой. Люди будут вынуждены уйти во внутреннюю иммиграцию, как это уже часто было в России, и, затаив ненависть к государству, ждать любого удобного случая, чтобы выпустить свой гнев наружу. Чем это заканчивается – тоже хорошо известно из недавней истории.

Такие обоюдный страх и ненависть – губительный и максимально неэффективный режим, в котором только может существовать страна. Все, что он может произвести – это всеобщую никчемность, безразличие, гражданскую бездарность и очередное отставание страны по всем показателям, и в первую очередь – отставание психологическое. Боящиеся своего государства люди никогда не смогут стать лидерами в мире, ни по одному направлению. Каким образом в такой ситуации осуществлять проекты национального масштаба, которые вроде должны вывести страну в авангард завтрашнего дня?

Нет ничего более унизительного для государства, чем допущение пыток своих граждан, и нет ничего более унизительного для граждан, чем находиться под защитой такого государства. Если пытки фигурантов по делу «Сети» имели место, а в этом едва ли кто-то сомневается, – Оксана Маркеева, адвокат Пчелинцева, заявляла о необходимости расследования, – это означает, что процесс получился в лучших традициях сталинского правосудия. Тогда он требует немедленного вмешательства верховной власти и наказания тех, кто такое допустил, соответственно – пересмотра дела. Пока еще не пройден «горизонт события», точка невозврата, власти очень стоит показать, что она не боится своего народа, а тем более кучки пацанов – заболевших, видимо, социальными идеями позапрошлого века. Сильная власть только та, которая не повторяет худшее в своей истории.

Селфи вместо Self: Пол и характер в эпоху нового фашизма

Недавно мы записали передачу под названием «Восстание серости», мы – Дмитрий Орлов, создатель канала Digital Russia, Александр Агеев, гендиректор Института экономических стратегий, и я. Разговор начался с суда над американским продюсером Харви Вайнштейном, которому дали 23 года за сексуальные домогательства. Мой тезис, который оспаривал Дима, состоял в следующем: беспрецедентная суровость приговора Вайнштейну объясняется давлением серой массы, т. н. «общественного мнения», которое влияет даже на Фемиду. Если вычесть возможные внутренние разборки хозяев американской киноиндустрии, когда кому-то понадобилось переехать Харви, то сама возможность осудить человека, считай, на пожизненный срок, человека вне сомнений талантливого, появилась только в наше время-скотократии (от др. – греч. окотод – «темнота»). Оговорюсь: у меня нет никаких особых симпатий к Харви и я считаю его действия в отношении женщин непристойными. Но речь шла о другом – если мы называем себя цивилизованным обществом, и наш западный мир отличается от Северной Кореи, то немыслимо сажать на двадцать лет человека, который по факту никого реально не изнасиловал и не убил.

Сразу возникает вопрос: почему Харви получил 23 года, а сотни священников-педофилов остаются на свободе? Или children lives matter less? Итальянский журналист Эмилиано Фиттипальди в книге «Вожделение» (Lussuria, 2017) приводит документы, что уже в первые три года понтификата папы Франциска в адрес Конгрегации доктрины веры было направлено около четырехсот жалоб о сексуальном насилии над детьми. Епископы изучили эти жалобы и пришли к выводу, что это правда. Несмотря на попытки Бенедикта XVI, которые он предпринял в свое время, расследовать подобные случаи, в период с 2005 по 2015 год сексуальное насилие над детьми увеличилось вдвое, но об этом никто не говорит. Святые отцы продолжают жить, трудиться и проповедовать культуру греха (в тех же США таких случаев не один и не два…).

Когда Фиттипальди встретился с одной из жертв и спросил его, почему он долгое время молчал, тот ответил: потому что священник мне сказал «тсссс, я согрешил, но и ты согрешил». Кому-то это может показаться абсурдом и выдумкой, но это ни то и ни другое. Это правда. Во Франции у меня есть близкий друг, наполовину испанец, который с детства посещал церковь. О домогательствах священника, которые он пережил будучи ребенком, он решился рассказать своей матери только через тридцать лет, незадолго до ее смерти.

Джордж Пелл, австралийский кардинал, назначенный папой Франциском, третье лицо в Ватикане после самого папы и Пьетро Паролина, заместителя секретаря по отношениям с государствами, который покрывал священников-педофилов, покупая молчание у семей пострадавших. Ни один из святых отцов, включая тех, по чьей вине жертвы кончали жизнь самоубийством, насколько мне известно, не получил сколько-нибудь серьезные сроки. Видимо, за всех сидит один Харви.

Недавно гей– и трансгендер сообщества обвинили писательницу Джоан Роулинг за ее сексизм или, как лучше сказать, сексофилию. Словом, «мама» Гарри Поттера высказалась за сохранение биологического пола и привычных различий, поддержав исследовательницу из лондонского think tank'n Майю Форстатер, которая потеряла работу из-за своего высказывания в Твиттере о том, что «трансгендерная женщина не является женщиной, и пол менять невозможно». Поддержка уволенной миссис Форстатер вызвала скандал, и Роулинг пришлось даже нанять адвоката.

В 2007 году Cold Spring Harbor Lab в США лишила должностей и всех почетных званий Джеймса Уотсона, первооткрывателя ДНК, лауреата Нобелевской премии из-за его высказываний о неравных интеллектуальных способностях различных рас, которые тот сделал в документальном фильме компании PBS, а также из-за его интервью газете Sunday Times, в котором биолог засомневался в умственных способностях африканцев. К моменту этих заявлений Уотсону было 90 лет. Разумеется, подобные суждения могут кому-то сильно не понравиться, однако никто не мешает выступить с их критикой в любых медиа. Но в США решили проблему иначе, ровно так, как бы поступили в бывшем СССР: лишили всех званий и должностей. Если бы Уотсон на тот момент работал, наверняка бы его выгнали с работы, как Форстатер сегодня. Хорошо, правда, что не отняли пенсию.

Происходящие в США волнения после убийства чернокожего парня по имени Джордж Флойд тоже во многом трансчеловечны в том плане, что они направлены не на восстановление справедливости, а на создание следующей версии коллективной вины, очередной upgrade христианской догмы, теперь на улице. Белых заставляют становиться на колени перед черными, это делает как полиция, так и обыкновенные граждане, не имеющие, понятно, никакого отношения к произошедшему. Разумеется, коп из Миннеаполиса Дерек Шовен, задушивший лежавшего на земле и в наручниках Флойда, поступил как бандит. Президент Трамп публично осудил его действия и потребовал правосудия. Но вся интрига не в Шовене, он наверняка не единственный садист в американской полиции, а в реакции медиа. Требовать у всех белых вставать на колени, то есть коллективно отвечать за одного, напоминает опять же советские методы наказания, когда тот же чудный маршал Жуков приказывал расстреливать всю семью тех, кого сочли предателем. 4 июня президент университета Миннеаполиса (штат Миннесота) Скотт Хэгэн учредил стипендию им. Джорджа Флойда в размере $52 тыс., Хэгэн призвал президентов всех университетов в Америке сделать то же самое. То есть: в американском университете (пока в одном) учредили премию имени уголовника, который, среди прочего, в 2009 совершил групповое вооруженное ограбление частного дома.

Кто-то скажет, что все эти эпизоды не связаны между собой. Но они связаны, более того – это элементы одной и той же стратегии, нового планетарного фашизма (планетарного в смысле западного мира), цель которого вполне прозрачна – путем как бы политически корректной цензуры, а по сути медиа-ГЕСТАПО, взять полный контроль не только над социальной, но и биополитикой. За сексуальные домогательства посадить одного Харви, трахать детей можно, если тихо и во взаимном с ними грехе; можно и нужно уволить с работы человека за поддержку естественного пола, учредить стипендию для студентов имени уголовника и т. п. Мы живем в мире, где больше не существует личного мнения, настоящего правосудия, а биологические различия стерты социальным террором. Управлять людьми без мнения и без пола, вернее, с одним общим мнением и полом значительно легче.

Трансчеловек не только не сопротивляется фашизму, он его вожделеет, поскольку именно фашизм отвечает его глубинной установке на отсутствие своего, личного, индивидуального. Сегодня селфи заменило self.

Великий газовый путь. Схватка США и Германии длинною в 1234 км

Проект «Северного потока 2», представляющий собой расширенную версию «Северного потока», внешнему наблюдателю может показаться продолжением сериала не хуже, чем «Темный рыцарь» (2008) К. Ноллана или «Терминатор 2» (1991) Д. Кэмерона – а по размаху, бюджету и «актерскому» составу он однозначно превосходит последние два взятые вместе. Трубопровод проходит через важнейшие экономические зоны, подземные и подводные, пяти стран: России, Финляндии, Швеции, Дании и Германии. Километраж трубопровода по странам таков: российская территория – 118 км, финская – 374 км, шведская – 510 км, датская – 147 км и немецкая – 85 км.

Несмотря на то, что на территории Германии «Северный поток 2» занимает самую маленькую дистанцию из перечисленных, он связывает Россию и Германию через Балтийское море – от морского торгового порта Усть-Луга до немецкого города Грайфсвальд, – проходя транзитом через Украину, Белоруссию, Польшу и другие восточноевропейские и прибалтийские государства.

Интересно, что идея создать морской порт на южном берегу Финского залива возникла еще в XVI веке, когда Россия ощутила необходимость такого порта в Балтийском море. В июле 1557 года Иван IV дал указ начать строительство торгового порта в устье реки Нарвы, которым руководил военный инженер Дмитрий Шастунов. Порт был построен в очень короткие сроки, после чего последовал очередной указ царя, запрещающий псковским купцам вести торговлю в Нарве и Ревеле, теперь они должны были принимать ливонцев у себя. Однако политика часто вещь непредсказуемая: Москва изменила планы и приняла решение завоевать портовые города Прибалтики, с чего в 1558 году и началась Ливонская война. В мае того же года воевода Алексей Басманов, который незадолго до того получил боярский титул и к тому же был одним из руководителей опричнины, доверенным лицом Ивана Грозного, устанавливает контроль над городом Нарва – он становится основным торговым портом Руси. Позже, после поражения в Ливонской войне (1558–1583) – несмотря на то, что в 1570-х годах России удалось установить контроль над практически всей северной Прибалтикой и создать марионеточное Ливонское королевство, но затем проиграть Стефану Баторию, который со своим польско-литовским войском отвоевал большую часть Северо-Западной Руси – конфликт закончился подписанием Ям-Запольского (1582) и Плюсского (1583) мирных договоров. Россия потеряла основные ливонские города, которые оказались распределены между Речью Посполитой, Швецией и Данией, и ей пришлось надолго похоронить планы завоевания Прибалтики.

«Северный поток 2» – в известном смысле римейк идеи XVI века создать экономическую инфраструктуру, которая бы связывала Россию и ее западных (северных) соседей, но не путем завоеванных территорий, что казалось естественным для политики времен Ивана Грозного и Стефана Батория, а на более прочной основе – экономической выгоды. Тем более, что такая выгода вполне очевидна. По сообщению ТАСС, «пропускная способность «Северного потока 2», как и его предшественника, составит 55 млрд куб. м газа в год»[3], что примерно дает 30 % экспорта газа от всего объема потребляемого в Евросоюзе. Поставка газа в Европу, в частности в Германию – страну, которая сейчас фактически руководит ЕС, транзитом через целый ряд стран, во-первых, сильно уменьшит риски при политических конфликтах и, во-вторых, сделает сами поставки значительно дешевле. Что не означает отказ России от украинского транзита, а для ЕС установится режим постоянных поставок газа. При этом, по словам генерального директора «Газпром экспорта» Елены Бурмистровой, со ссылкой на немецких экспертов, запуск «Северного потока 2» позволит европейцам сэкономить порядка 8 млрд долл. в год[4]. Немалая сумма для стран, живущих в эпоху коронавируса и ожидающих очередной финансовый кризис.

В первую очередь в выигрыше остается Германия, она упрочивает свои позиции в Евросоюзе, экономит деньги и в перспективе становится главным европейским транзитером топлива. Кроме того, европейские фирмы, такие фирмы, как швейцарская Nord Stream AG, специально созданная для строительства трубопровода, немецкие E.ON, крупнейшая энергоресурсная компания, поставляющая электиричество, газ и воду 21 млн потребителей, владеющая 15,5 % акций «Северного потока», и Wintershall (BASF), у которой давнишние связи с Газпромом – еще в далеком 1990 г. Wintershall заключила с Газпромом долгосрочный договор о поставках российского природного газа в Германию, а в 1993 г. создала совместную компанию Wingas, занимающуюся хранением и сбытом газа в Европе, – британо-голландская Shell, австрийская OMV и французская компания Engie, у которой 9 % акций. В качестве члена международного консорциума по строительству и введению в эксплуатацию «Северного потока 2», Wintershall получила свои 10 % акций, что, легко предположить, в скором времени, если дело доведут до конца, будет измеряться миллиардами долларов.

Едва ли у кого-то были сомнения в том, что эта новая стройка века, которая по размаху сродни БАМу в эпоху Брежнева, и во многом сегодня имеющая большее геополитическое значение, кроме чисто экономических моментов, могла пройти «незамеченной» в поле межгосударственных распрей и борьбы интересов. США, Польша, которая является прямым конкурентом Германии, Эстония, Латвия, Украина и другие – заявили о своем несогласии с проектом. Надежды ЕС на включение Италии в свой лагерь, при том, что Германия во многом обесценила итальянский «Южный поток», согласно первоначальному замыслу он должен был пройти по дну Черного моря в болгарский порт Варну, – не оправдались. Италия, как ни странно (возможно, только на первый взгляд) воздерживалась на голосовании в Совете Евросоюза по «Северному потоку 2», вероятно, расчитывая, как считают некоторые эксперты, на подключение своего газопровода Poseidon к «Турецкому потоку» – что должно было повлечь за собой остановку украинской ГТС.

Реакция бывшего президента Украины Петра Порошенко не заставила себя долго ждать: газопровод – «инструмент российской энергетической агрессии против Украины, и не только против Украины, но и против всего Европейского Союза»[5], заявил Порошенко 22 июня 2017 года. Нынешний президент Украины Владимир Зеленский 31 августа 2019 года на встрече с президентом Польши Анджеем Дудой[6] поддержал эту мысль: «Северный поток 2, – добавил он, – несет в себе угрозу для всей Европы, что, по его мнению, «неприемлемо»[7]. То, что вслед за Порошенко Зеленский и Дуда назвали газопровод «российской энергетической агрессией», вряд ли кого-то удивит. Дуда, который в июне 2019 года на конференции с президентом Трампом преподал ему урок истории – «Россия всегда хотела захватить часть территории Польши»[8], а заодно и о превосходстве польской нации над русскими, – не может видеть в газопроводе ничего, кроме угрозы. Это угроза не только политическая, но и экзистенциальная: русские варвары постоянно стремятся захватить цивилизованную (европейскую) Польшу, потому что они менее смелые, чем поляки, которые «более смелые и способны сражаться до конца независимо ни от чего»[9].

Правомерный вопрос: зачем Дуде рассказывать Трампу, чей дед, Фридрих Трумп, родился в немецкой деревне и в канун Первой мировой войны уехал в Америку в поисках денег и удачи, и которому до разборок между славянскими этносами нет никакого дела – о моральных преимуществах поляков перед русскими? Как ни странно, у этого откровения польского президента есть не только политические и мстительные причины. Используя этническую карту, Дуда давал понять Трампу: внутри славянского мира есть только одна нация, которая может противостоять угрозе, таящейся в энергетическом российско-германском союзе – поляки. И ставку следует делать на Польшу, которая готова защищать американские интересы в Европе «до конца независимо ни от чего».

Глубинные причины для такого разговора кроются в истории. Польское государство было создано славянами, проживавшими на Висле, в Х веке как ответ на германскую экспансию на их территории (то же самое сделали и древние балты). И в этом плане Польша сыграла в тот исторический период такую же роль, которую сыграли русские княжества, оказавшиеся между Волгой и Окой, в сдерживании Золотой Орды, занимавшей огромную территорию кипчакской степи между Днепром, Кавказом и Уралом. Еще важнее то, что поляки, надо им отдать должное, не были ассимилированы германскими племенами, но они адаптировали латинскую культуру средневековой Европы, в которой германский элемент был чуть ли не доминантным.

Если не рассматривать мифического праотца Польши, Леха, считается, что польское государство возникает при князе Мешко I (935992) – первая историческая фигура из династии Пястов, которому удалось чуть ли не вдвое увеличить свои владения. Сам Мешко скорее всего принял христианство в Регенсбурге и после утверждения в Польше епископата в 968 году, князь актом Dagome iudex (составленным то ли им самим, то ли его второй женой Одой, старшей дочерью графа Теодориха фон Хальденслабена), фактически отдает страну под протекторат Святого Престола, и с этого момента поляки платят душевой налог – денарий святого Петра.

Позже, другой князь этой династии, Мешко Старый (1173–1177), вступит в борьбу с чехами, своими ближайшими соседями, при этом защищая польские земли от крестоносцев, которыми руководил маркграф Альбрехт Медведь. Начинается процесс романизации: костелы строются в романском стиле, позже сменяющийся на готический. Кроме того, польская «Великая хроника» (Chronica Poloniae maioris), где содержатся важные сведения о славянских средневековых государствах, одобрительно отзывается о князьях, таких, как Владислав Одонич и его сын Владислав Побожный и Пшемыслав II, которые отдали свои владения под опеку Риму.

XIII век, которому в основном и посвящена «Великая хроника», был еще и временем германизации Польши, поощрялись немецкие обычаи, этикет, нравы, разумеется, в среде княжеских дворов. После того, как набожный и полностью зависящий от воли своей матери Болеслав Стыдливый не сумел оказать сопротивление монголо-татарам, спасение страны власть видела в полном подчинении немецким порядкам и в переходе отстроенных после разорения городов на немецкое право.

В XIV веке, Казимир Великий, сын Владислава Локетека, превращает Польшу во вполне могущественное государство, которое уже могло требовать возвратить себе Померанию и Силезию (1355), что, однако, не осуществилось. Однако Польша держалась пока германская империя постепенно уходила в небытие, и фактически сдалась только с появлением в XVIII веке на мировой арене Пруссии. Но как бы то ни было, утверждение Дуды о том, что Россия вела против Польши постоянную политику агрессии и экспансии не соответствует истине. Достаточно вспомнить, что уже в начальную эпоху существования польского государства королями так или иначе велась экспансия на юго-восток с включением в состав Польши части малороссийских земель. Для молодого польского государства это имело ряд важных политических последствий, в том числе установление связей с Москвой и Турцией.

Вторя Дуде, президент Украины Владимир Зеленский заявил, что Трамп – «это единственный человек, который может повлиять на строительство Северного потока-2… Это единственный человек, который, я уверен, решит этот вопрос в пользу Украины»[10]. Мечта Дуды и Зеленского завязать с Северным потоком 2 вдруг начинает обретать некоторую реальность, несмотря на то, что для немецкого и австрийского бизнеса это может повлечь катастрофические потери. Райнер Зеле, глава австрийской нефтегазовой компании OMV, обещал, что «Северный поток 2» будет запущен в начале 2020 года, а компания Nord Stream 2 AG в июне этого года сообщала, что строительство готово на 75 %; до того, в октябре 2019 года, Дания дала разрешение на строительство участка газопровода протяженностью примерно 150 км на своей территории.

Далее началось самое интересное, что делает заявления Дуды и Зеленского не такими уж голословными. В декабре 2019-го президент Трамп подписывает оборонный бюджет на 2020 финансовый год, объем которого составляет $738 млрд. Этот документ, кроме своих основных контентных статей, включает санкции в отношении операторов «Северного потока 2» и «Турецкого потока». А именно: с момента вступления этого документа в силу госсекретарь США и глава Минфина должны представить свои предложения о том, в отношении кого конкретно будут введены санкции[11]. Такие предложения не заставили себя долго ждать, и уже в декабре швейцарской компании Allseas пришлось отвести свои суда, оборудованные системой динамического позиционирования, из района строительства. Под санкции попали и другие участки газопровода, и сейчас газово-санкционная битва, а точнее – двух социокультурных, политических моделей – достигает сейчас своего акмэ.

Возможно, уже достигла – с ситуацией вокруг болезни Алексея Навального, чье отравление вызывает целый ряд вопросов. А именно: почему, если представить, что в этом замешаны российские спецслужбы, операцию нужно было проводить, как говорил писатель Василий Ажаев, так далеко от Москвы? Некоторые сторонники версии отравления «Кремлем» полагают, что технически это можно было сделать, заменив официантов кафе в аэропорте, где он пил чай, на ФСБэшников, чтобы не промахнуться с ядом. Ведь ту же самую операцию можно было давно проделать в Москве – в любом кафе или ресторане, куда ходит оппозиционер. Учитывая то обстоятельство (если это правда), что Навальный находится под постояным контролем со стороны спецслужб. Отравить его в Москве было бы и проще, и надежнее. Кроме того, из Москвы его можно было бы никуда не выпускать, сославшись на то, что московские врачи не хуже немецких.

Далее, почему отравление Навального происходит в самый разгар белорусских событий? Очевидно, что было бы значительно проще сделать это в более спокойный момент. Если у Лукашенко, чтобы сохранить власть, не осталось по сути другого пути, кроме как резкого разворота в сторону России и заверений в дружбе с В. Путиным (что он и сделал), то разворачиваться в сторону страны, власть которой травит своих оппозиционеров как-то совсем не комильфо.

Те, кто действительно «заказал» Навального, с мастерством Агаты Кристи просчитали crime time: расколотая Белоруссия с пока еще лукашенковским перевесом нуждается в хорошем допинге для трансформации предреволюции в революцию. Внимание: это не намек на то, что в отравлении Алексея Навального замешаны белорусы.

Почему политический кризис в Беларуси и отравление Навального происходит незадолго до президентских выборов в США? Во многих мировых СМИ Путин считается «человеком Трампа», иногда наоборот, но то, что в медиа сознании они находятся в позитивном кластере – не вызывает сомнений, несмотря на все официальные разногласия между ними по целому ряду вопросов.

Как сказано выше, Трамп подписывает оборонный бюджет на 2020 год, в тексте которого говорится о санкциях против строительства «Северного потока 2». Америке такой газовый путь не просто не нужен, он несет в себе явную опасность потери энергетического, следовательно, и политического контроля за Германией, а значит и Европой. Такая газовая скрепа между Россией и Германией может со временем вполне перерасти свои энергетические границы и стать российско-немецким альянсом, на основании которого может возникнуть евро-российская политическая ось, способная составить конкуренцию атлантическому влиянию. Кроме того, у Трампа очень скоро грядут президентские выборы, и сегодня ему необходимо, тем более после недавнего нашествия коронавируса, карантина и медицинских неудач, с этим связанных, как и движения Black Lives Matter, продемонстрировать американцам и своим конкурентам, демократам, абсолютную приверженность идее первенства США и защиты американских интересов.

Помешать строительству газового пути – хороший способ поправить свое положение дел накануне выборов и заодно осадить почувствовавшую самостоятельность Германию. С точки зрения США, Трамп, в общем, резонно замечает: Германия собирается платить миллиарды долларов стране, России, от которой Америка и НАТО должны ее же и защищать[12]. Иными словами, американский президент задает Германии и ее канцлеру вопрос: вы с кем? Усидеть на двух стульях одновременно не получится. Если вы с нами, то забудьте о газопроводе, шире – о перспективе политического альянса с Россией, если нет, то защищать вы будете себя сами, а если хотите быть членом клуба, платите взносы.

Отравление оппозиционера Навального случается как нельзя кстати, уже войдя в политическую игру внутри США. Майк Помпео поспешил заявить, что Америка крайне обеспокоена отравлением Навального и, если результаты подтвердятся, США поддержит Евросоюз в его требовании провести расследование[13]. Несмотря на эту априорную поддержку ЕС со стороны Помпео, сам Трамп 5 августа 2020 года высказал сомнения по поводу того, что оппозиционер был отравлен, ранее он так же не поддержал мнение о том, что Россия замешана в отравлении «Новичком» Скрипалей[14]. Впрочем, мнение американского президента на сей счет может измениться, многое будет зависеть от того, насколько блокировка «Северного потока 2» путем объявленных санкций пройдет успешно. В сложном положении оказалась Ангела Меркель, которая, после заявления министра иностранных дел ФРГ Хайко Мааса, не исключила введение против России санкций, связанных с «Северным потоком 2».

Едва ли Меркель видит в этих санкциях какую-либо выгоду для себя или Германии, учитывая, какие деньги были уже вложены в строительство газопровода и какие политические перспективы он открывает перед Германией. Можно легко представить то давление со стороны бизнеса, вовлеченного в «Северный поток 2», которому она подвергается – бизнесу нужна прибыль сейчас, а не отложенные на некое завтра геополитические персперктивы. Но Меркель знает: Германия сегодня не та страна, которая может сама решать вопрос, связанный со стратегией войны между двумя противоборствующими политическими моделями: атлантической и континентальной, учитывая, что последняя сейчас активно пытается перестроить себя в более эффективном режиме.

У Трампа свои интересы: его желание помешать строительству газопровода еще – или даже в первую очередь – связано с той перефокусировкой во внешней политике, которую он начал практически сразу же после прихода к власти. Смещение акцента с внешних и не так уж сильно касающихся американских интересов проблем на make America great again, по сути наведения порядка в своем королевстве, что очень не понравилось либерально настроенным (демократическим) кругам США, должно было быть как-то компенсировано, тем более, повторю, перед выборами. Сложность ситуации Трампа состоит еще и в том, что санкции против газопровода не должны испортить его отношений с Россией – возможно, единственным серьезным попутчиком в его борьбе с либеральной идеологией, которая для него представляет гораздо большую угрозу, чем усиление российского влияния в Европе. Если Трампу удастся приостановить «Северный поток 2», его шансы на выборах увеличатся, но это вне сомнений ухудшит отношения с Кремлем и шансы на победу над либералами в более далекой перспективе.

Белорусский перонизм: Лукашенко в поисках «третьего пути»

16 марта 2020 года Александр Лукашенко выступил с речью перед своими сторонниками, кто-то пришел на митинг по своему желанию, кого-то, возможно, туда привезли на автобусах с целью panem et circenses. Однако здесь важнее не декорации, а то, с чем А. Лукашенко обратился к собравшимся. Его выступление было эмоциональным, в чем-то похожим на выступления Хуана Перона перед Законодательной ассамблеей 1 мая 1948 г. и на одной из международных конференций в сентябре того же года, где аргентинский лидер озвучил свою доктрину «третьего пути». «Третий путь» Перона, концепцию которого он сформулировал в своей книге[15] 1947 года, – это попытка найти для Аргентины одновременно альтернативу коммунизму (марксизму) и капитализму (либерализму) и направить страну в сторону, с одной стороны, экономической и культурной самостоятельности, а с другой – сотрудничества как с соседними латиноамериканскими странами, так и отдаленными партнерами, в первую очередь США и СССР. «Необходимо, – говорил Перон, – обеспечить внутренний мир и спокойствие, чтобы защитить основы международного мира и безопасности»[16].

Сотрудничество со сверхдержавами того времени Перон видел и допускал только при том условии, что ни одна из них не будет вмешиваться во внутренние дела Аргентины и влиять на ее внутреннюю политику. «Третий путь» – это новая идеология, приемлемая, как считал Перон, не только для Аргентины, но и других стран Латинской Америки, которая идет вразрез основной догме холодной войны: разделение мира между супердержавами на зоны влияния. Конкретно для Аргентины, среди прочего (согласно 7-ой главе его книги), в качестве фундаментальных принципов Перон выделял следующие: готовность жестко отстаивать свой суверенитет и независимость, отказ от добровольной изоляции и активное участие в международных процессах.

При всем при этом Перон был вполне прагматичным политиком. Именно он в 1946 году, несмотря на сопротивление влиятельных националистов, которые его поддерживали, продавил принятие Конгрессом Чапультепекской декларации (1945 г.), благодаря чему Аргентина присоединилась к общей латиноамериканской экономической и политической зоне, на которую США оказывали сильное влияние. Кроме того, Чапультепекская декларация провозглашала юридическое равенство суверенных (латиноамериканских) государств, недопустимость агрессии между странами и взаимопомощь в случае, если такая агрессия произойдет.

Напомню вкратце, как события развивались в Аргентине незадолго до этого. 4 июня 1943 года происходит государственный переворот, более известный как «Революция 43-го», которая отстранила от власти Рамона Кастильо, унаследовавшего этот пост от вынужденного уйти в отставку в 1942 году и вскоре умершего президента Роберто Ортиса. Эта революция положила конец так называемой «Бесславной декаде» – период, начавшийся в сентябре 1930 года свержением президента Иполито Иригойена и продолжавшийся вплоть до свержения самого Кастильо. Армия тогда не приняла преемника последнего, губернатора Робустиана Костаса, землевладельца из провинции Сальта. В результате этого конфликта и роста националистических настроений в близких к власти кругах возникает «Группа объединенных офицеров», членом которой был тогда малозаметный полковник Хуан Перон. В правительстве генерала Эдельмиро Фарреля, который стал президентом в 1944 году (тоже в результате переворота), Перон занял должность заместителя военного министра и затем стал президентом.

Этот краткий экскурс в аргентинскую историю может нам помочь понять то, что сейчас происходит в Белоруссии. В 1995 году страна подписала соглашение с Евросоюзом о партнерстве и сотрудничестве в политической, экономической и торговой сферах – примерный аналог Чапультепекской декларации, подписанной Аргентиной[17]. Далее Беларусь начала получать помощь в рамках программы ТАСИС, которая предполагала постепенную интеграцию страны в Евросоюзную экономическую зону, но эти начинания были заморожены в следствие конституционных изменений 1996 года, которые тогда обнулили предшествующие президентские сроки Лукашенко и давали ему большие властные полномочия, например, роспуск парламента. Чем он тогда и не применул воспользоваться: распустил Верховный Совет 13-го созыва и собрал новый, полностью лояльный ему парламент. В знак протеста против изменений в Конституции подал в отставку тогдашний премьер-министр Михаил Чигирь, который позже примкнет к оппозиции и даже попробует себя в качестве кандидата в президенты (хотя безуспешно), и еще два министра и несколько судей Конституционного суда.

С этого момента Лукашенко начинает «зачищать» оппозицию – исчезают политик Виктор Гончар и бизнесмен Анатолий Красовский, возможно из-за того, что Гончар хотел созвать расширенное заседание Верховного совета 13-го созыва (ранее распущенное) с участием оппозиционных активистов, чтобы принять решение об отстранении Лукашенко от власти на основании антиконституционных действий последнего. В мае 1999 года исчезает бывший соратник Лукашенко, генерал-майор внутренней службы Юрий Захаренко, снятый с должности и разжалованный в 1996 году, который тоже перешел в оппозицию. Странной и слишком «своевременной», выглядела смерть Геннадия Карпенко, инженера-изобретателя, члена-корреспондента АН БССР, который собирался выставить свою кандидатуру на выборах президента Республики (список можно продолжить). В интервью немецкой Deutsche Welle бывший сотрудник СОБР Юрий Гаравский, попросивший политического убежища на Западе, рассказал о своем участии в устранении оппозиционно настроенных белорусских политиков. По его словам, руководил всеми подобными операциями подполковник, создатель СОБР Дмитрий Павличенко, которого даже пытались судить

Twentieth Century, trans. by James P. Brennan, PA: The Pennsylvania State University, 2002, p. 99). Согласно мнению Брюсселя, эта мера была предпринята как ответ на создание авторитарного режима во главе с президентом Лукашенко. При этом экономические отношения между Белоруссией с Евросоюзом продолжались, в целом следуя Соглашению между ЕС и СССР, принятому в 1989 году. по подозрению в причастности к устранению политических оппонентов, однако тщетно. Павличенко был отпущен, вероятно, по прямому приказу президента, а затем генпрокурор Беларуси и председатель КГБ были отправлены в отставку.

Итак, в самом начале 2000-х годов, после нейтрализации оппозиционно настроенных политиков, Лукашенко делает свой «левый поворот» в сторону государственного социализма, как будто следуя советам Густава фон Шмоллера (1838–1917), немецкого экономиста, который в своих работах активно выступал за вмешательство государства в хозяйственную жизнь страны. В наши дни такого рода концепцию, но уже с учетом китайской специфики, развивал один из самых известных экономистов Поднебесной Чэнь Юнь – государство контролирует рынок, рынок поощряет предприятия.

Однако левый поворот Лукашенко не был однозначно левым в классическом (или советском) смысле слова, как, кстати, и у его предшественника Перона, поскольку белорусский президент пытался строить гибридную экономику, сочетая механизмы рынка и плановой системы. Меры, которые Лукашенко предпринял для стабилизации экономики, в первую очередь заключались в повышении заработка госслужащим, бюджетникам, введении госконтроля за ценами и замораживании рыночных реформ. Тогда же Лукашенко начал активное сближение с Россией главным образом по экономическим причинам: Беларусь сильно зависит от поставок российских энергоносителей, оплачивать которые по их реальным ценам страна не могла.

Лукашенко, очевидно, рассчитывал на скидки. Бывший глава Национального банка Станислав Богданкевич, еще в 2010 году выступавший за интеграцию Белоруссии в еврозону, признавал экономическую слабость своей страны, как и России, отмечая, что «белорусская экономика <…> базируется на нефтепродуктах, на реэкспорте сырой нефти и экспорте калийных солей». Впрочем, крайне сомнительно, учитывая опыт Украины, что даже если бы Лукашенко повел себя политически «правильно», отказался бы от своего перонизма и дал бы ход частному сектору и политическим реформам, которые бы устроили Запад, то и в этом случае Белоруссии долго бы пришлось ждать своего места в Евросоюзе.

Евросоюз – наследник послевоенной Европы, до распада Советского Союза ее западная часть служила «дамбой», сдерживающей, как считалось, расширение СССР в сторону Европы. Сегодня Евросоюз выполняет ту же функцию в отношении России, охраняет западные границы атлантического политического мира. Этот пограничный пост мог бы в таком качестве служить своим целям и дальше, если бы не катастрофическая стратегия его руководителей, приведшая к фактической ликвидации гражданского общества и установлению жесткого контроля над социумом, как во Франции. Если к этому прибавить еще и исламский фактор, его влияние на жизнь граждан, то Европа сегодня, в неменьшей степени, чем та же Белоруссия, находится в состоянии предреволюции.

Внутренний кризис на Украине и ее конфликт с Россией во многом был вызван необходимостью сдержать расширение Европы на Восток – во избежание возможного усиления евразийских связей и потенциальной угрозы Атлантическому миру. Поэтому даже у «хорошей» Белоруссии, которая с точки зрения последнего мало чем отличается от Украины, уже по этой причине нет шансов стать частью Европы. Лучшее, на что могла рассчитывать Беларусь – это быть «открытым государством» (terrae liberum, по аналогии с «открытым морем», на которое не распространяется власть прибрежных государств) и которое находится в равноправном пользовании всех власть предержащих. Думаю, Лукашенко это понимал уже в середине 1990-х годов. Трудно сказать, был ли он осведомлен об истинных причинах украинского кризиса и опасался ли его повторения в Белоруссии, пытаясь лавировать между Сциллой (быть «одемократизованным» Западом) и Харибдой (оказаться поглощенным Россией).

Сопротивляясь Сцилле в 1995 году, Лукашенко и Борис Ельцин подписали договор о создании платежного и таможенного союзов между странами, вслед за этим был подписан договор о дружбе и сотрудничестве, в 1996 году – договор о создании Сообщества Белоруссии и России, а в 1998 году – договор о равных правах граждан России и Белоруссии. По сути, эти шаги могли стать фундаментом для слияния двух государств в некую российско-белорусскую федерацию, но в этом случае Лукашенко терял бы полноту власти политически. Мало сомнений в том, что стратегическую политику такого нового объединения определяли бы не в Минске, а в Москве. Очевидность этого помешала Лукашенко предпринять дальнейшие шаги для вхождения Беларуси в состав России, но уже достигнутые договоренности, как он считал, давали ему большую степень свободы. В 1996 году белорусский президент подписал «Договор между Российской Федерацией, Республикой Беларусь, Республикой Казахстан и Киргизской Республикой об углублении интеграции в экономической и гуманитарной областях», что было интересным жестом в плане вхождения страны в евразийскую зону с «восточной двери». Вероятно, «восточная» интеграция Лукашенко позволила ему тогда начать зачистку нелояльных к нему коллег.

Как бы то ни было, реакция со стороны Запада, от которого Белоруссия продолжала дрейфовать и в период второго срока Лукашенко (2001–2006), была неотвратимой. В черный список Евросоюза попали ряд белорусских чиновников, которым был запрещен въезд на его территорию. Польша, Литва и Латвия вступили в ЕС 1 мая 2004 года, после чего белорусский вопрос встал еще острее, и страной заинтересовались США. Интерес этот был подогрет особенно во время войны в Ираке в 2003 году, когда, как считала американская разведка, Белоруссия занималась незаконной торговлей оружием с Ираком, а некоторые иракские военные имели белорусские паспорта.

20 октября 2004 года президент США Джордж Буш-младший, который едва ли имел представление о том, что такое Белоруссия, подписал интересный документ – «Акт о демократии в Беларуси». С этого момента страна де-факто попала в число «стран-изгоев» (rogue countries), то есть к которой применимы американские санкции, запрет на экономическое сотрудничество[18] и, как особая мера, военная интервенция, как в случае с Ираком.

Ситуацию ухудшил и референдум, проведенный за три дня до подписания Бушем Акта о белорусской демократии, в результате которого снимались ограничения по количеству президентских сроков. Вопрос, вынесенный на референдум, звучал так: «Разрешаете ли Вы первому Президенту Республики Беларусь Александру Лукашенко участвовать в качестве кандидата в Президенты Республики Беларусь в выборах Президента и принимаете ли часть первую статьи 81 Конституции Республики Беларусь в следующей редакции: «Президент избирается на пять лет непосредственно народом Республики Беларусь на основе всеобщего, свободного, равного и прямого избирательного права при тайном голосовании?» По официальным данным «за» проголосовали 79,42 %, «против» – 10,97 %[19]; по сообщению The Gallup Organization, только 39 % опрошенных высказались за изменение Конституции и 32,5 % проголосовали «против». Референдум не был признан ни США, ни Евросоюзом. Можно предположить, что от судьбы Саддама Хусейна или, на худой конец, Слободана Милошевича, Александра Лукашенко, вероятно, спасло отсутствие у Беларуси природных богатств (той же нефти[20]) в том количестве, которые имеются, например, у Ирака.

Следует обратить внимание на то любопытное обстоятельство, что объявление Беларуси «изгоем» произошло практически сразу же после завершения активных военных действий в Ираке, что едва ли можно считать случайностью. Казалось бы, в 2004 году США помимо белорусской демократии было чем заняться. Однако, если посмотреть на дело с точки зрения «нового мирового порядка», то Акт покажется не таким уж побочным продуктом. Он ясно давал понять: вторжение в Ирак, как мы сегодня знаем, под полностью вымышленным предлогом (якобы имеющегося там химического оружия) – не просто единичная, вынужденная акция хорошей страны против плохой, а новый политический принцип. После войны в Ираке мир оказался разделенным не на два противоборствующих идеологических лагеря (коммунизм vs. капитализм), а по этическому признаку – неолиберальное добро vs. консервативное зло. Согласно этой неоманихейской картине мира, добро жестко ассоциировано с США и их союзниками, а зло – со всеми остальными, начиная с России, что позже, после выступления президента России Владимира Путина в 2007 году в Мюнхене, найдет свое выражение и в политическом языке.

Так или иначе, Белоруссия оказалась в лагере «зла». Это государство, по представлениям неоманихейцев, определявших политический расклад в мире, находилась под влиянием современного Ахримана – России, которая, как и ее зороастрийский предшественник, не обладает самостоятельной творческой энергией, в отличие от сил добра, но тем не менее способна чинить козни и мешать осуществлению благих дел. И необходимость последних не заставила себя долго ждать: в 2000-х годах. Белоруссия переживала экономический подъем, который был связан с высокими ценами на нефть и поставками энергоносителей из России по внутренним тарифам. Вице-президент Всемирного Банка по европейскому и центрально-азиатскому региону Филипп Ле Уэру на встрече с премьером Беларуси Сергеем Сидорским в марте 2010 года похвалил белорусское руководство за высокие достижения и порекомендовал изучить экономическую модель страны другим развивающимся странам. Он и другие эксперты отмечали «китайскую» тенденцию в экономике Беларуси, значительное снижение уровня бедности, повышение энергетической эффективности (при том, что страна оставалась, по данным ВБ, на 114-м месте по объему ВВП на душу населения, примерно как в Мексике).

Однако все резко стало меняться после 2014 года с введением санкций против России. Поскольку еще в середине 1990-х годов Лукашенко предпринял активное сопротивление Сцилле белорусская, экономика оказалась сильно зависимой от российской, и сокращение доходов России от нефти и газа заставило Беларусь начать резкий реэкспорт товаров из Европы в Россию, которые там в свою очередь попали под запрет в связи с контрсанкциями. Это было начало действий Лукашенко по сопротивлению Харибде.

При экономическом росте в нулевых доминирующим в экономике Белоруссии оставался промышленный сектор. Во многом, надо полагать, такой выбор был продиктован политическими причинами – развитие промышленности под контролем государства укрепляет власть правителя. Понимал белорусский президент и то, что сопротивление Сцилле невозможно без развитого промышленного комплекса, который даст стране относительную автономию (автаркию). Но то, что произошло в 2014–2016 годах – рост убыточных предприятий, которые выросли за это время на 24,8 %, и очевидной зависимости благосостояния Беларуси от России – заставило А. Лукашенко дать отмашку «правой» (по Чэнь Юню) тенденции в экономике и запустить переориентацию на частный сектор – в 2017 году был объявлен курс на развитие среднего и малого бизнеса, доля которого в экономике страны должна достичь 40 % к 2021 году.

Таким образом, Александр Лукашенко, «белорусский Перон», увидел всю сложность своего положения. Его движение по «третьему пути» оказалось заблокированным, с одной стороны, Россией, попавшей под санкции и вынужденно приостановившей экономический рост Беларуси, что, разумеется, повлекло за собой недовольство населения. С другой стороны, внесение страны в список «изгоев» сильно затруднило сотрудничество с Западом по правилам игры последнего, поскольку другие варианты не рассматриваются в принципе. Если описать эту ситуацию в более жестких терминах, то Лукашенко оказался перед выбором: либо разменять свою политическую власть на возможное продолжение экономического роста через западные инвестиции (то есть в перспективе выйти из списка «стран-изгоев», при этом сильно повысив шансы попадания страны в финансовую кабалу от МВФ, как это происходило со многими развивающимися странами), либо попытаться сохранить прежний объем власти, пойдя на риск экономического спада и попыток его свержения с поста президента.

В отличие от событий марта 2006 года, так называемой «джинсовой» революции, когда на улицу вышли десятки тысяч человек в знак протеста против результатов выборов и когда активисты движения «Зубр» расклеивали листовки с призывами к свержению Лукашенко (тогда главными лидерами оппозиции были физик Александр Милинкевич, проходивший стажировку по вопросам государственного управления в Европе, и Александр Козулин[21], один из создателей движения «Воля Народа», специалист по организации системы образования), сегодняшние протесты носят более спонтанный характер и поэтому вызывают значительно более жесткую реакцию власти. В 2006 году оппозицией на улице так или иначе руководили политически подготовленные кадры (Милинкевич и Козулин), сегодня же оппозиционное движение носит более «народный» характер, когда героями становятся такие люди, как Светлана Тихановская, ничего не понимающая в политике (судя по ее интервью) и не стремящаяся к лидерству. Программа Тихановской, как она не раз об этом заявляла, заключается в победе на выборах ради проведения дополнительных выборов – она видит себя президентом для передачи президентских полномочий кому-то. На первый взгляд в этом нет ничего страшного – в истории многих стран, например, той же Франции, были транзитные президенты (Жюль Дю-фор в период Третьей Республики). Однако, с другой стороны, приход к власти, пусть на время, домохозяйки могло позволить нежелательным политическим силам, военным, спецслужбам и т. п. перехватить инициативу и взять процесс перемен под свой контроль. А дальше установить тот режим, который мог бы устроить очень ограниченный круг людей, которые находились у власти при Лукашенко, оставаясь в тени. Осуществить транзит власти через домохозяйку, особенно после долгого правления одного человека и близких ему людей – рискованное предприятие, поскольку образовавшийся вакуум власти будет тут же заполнен наиболее приближенными к этой власти индивидами.

В этом плане Мария Колесникова, которая, в отличие от Тихановской, осталась в Беларуси и выступила с обращением к силовикам, пригласив их перейти на сторону оппозиции в обмен на сохранение чести мундира, приобретение всяких социальных льгот и просто ради их исторической миссии, кажется более подходящим кандидатом в президенты для переходного периода.

Надо отдать Александру Лукашенко должное: он понимает свою главную идеологическую уязвимость, которой не было у Перона в Аргентине, – белорусский президент не в состоянии объединить народ – у него нет национальной идеи, которую он мог бы предложить в качестве объединяющей силы, вдобавок зная о том, что его «третий путь» заблокирован по указанным выше причинам. Когда в 1947 году в своей книге Перон писал: «Формула нашего правления определяется следующим образом: а) Внутри: абсолютное уважение к природе наших традиций (la esencia de nuestra tradicion) и наших институтов; прогрессивное возвышение культуры во всех ее аспектах и экономическое улучшение всех жителей; б) Внешне: непоколебимое, твердое и бескомпромиссное поддержание нашего суверенитета и полное соблюдение наших международных обязательств», то у него были для этого основания. Он не был голословен, поскольку озвученная доктрина отвечала как внутренней ситуации в стране, так и политическому раскладу в мире на тот момент. Вне сомнений, Лукашенко подписался бы под каждым словом из приведенной цитаты (что он неоднократно и делал в своих выступлениях последнего времени), но у него сегодня нет (или почти нет) возможностей для реализации такой программы. Как это ни грустно осознавать, и сам Лукашенко этого не может не понимать, сегодняшняя Беларусь – это terrae liberum, которая еще не вошла в международное политическое поле в качестве полноправного субъекта или даже кандидата в такие субъекты. С Лукашенко или без него, ей не дадут это сделать в обозримом будущем.

Именно такая уязвимость позиции объясняет нетривиальный жест Лукашенко, когда во время одного из выступлений он указал на возможность его убийства прежде, чем будут пересмотрены результаты президентских выборов – сакральная жертва, на которую должен решиться народ, рискуя при этом потерять свою политическую (субъективную) легитимность, либо, наоборот, усилив ее статус. Сакральная жертва царя всегда влечет за собой радикальное изменение этического и политического статуса народа. Что тоже интересно: многие сейчас вменяют Лукашенко в вину его несерьезное отношение к коронавирусу (в том же самом демократы упрекают Трампа); царь плохо спасал народ, следовательно – он не защита, а угроза, и его словам о заботе о народе и стране стали верить гораздо меньше. Кажется, президент Беларуси не ссылался на аналогичный опыт Швеции, которая не стала закрывать население на карантин.

Учитывая сложившуюся ситуацию, ход Лукашенко был вполне разумным, но не доведенным до конца. Для идеологической победы над оппозицией ему бы следовало выйти к народу без всякой охраны, обнять пострадавших от ОМОНа людей и пообещать им разобраться с «перегибами» силовиков. Если бы его растерзали, он бы превратился в подлинную сакральную жертву и мог бы оставить о себе в народе такую же память, как Ганди оставил в Индии или даже Николай II в России. Но Лукашенко пошел по другому квази-третьему пути: после короткой паузы, которую он объяснил российскому журналисту RT из его пула, Константину Придыбайло, «нежеланием рисковать своми сторонниками, если выйдут лукашенковцы – будем мочить», президент Беларуси предстал как этакий лидер партизанского движения, один из народа, в которого тоже играл Хуан Перон в бытность свою министром труда. Президент Путин вновь стал другом, Россия – ориентиром, политической и духовной реперной точкой, что, в случае сейчас окончательной победы, нужно будет капитализировать тем или иным способом.

Интрига политической жизни Беларуси в ближайшее время заключается в следующем: сможет ли (и если да, то каким образом) Александр Лукашенко сохранить власть, не разменяв ее часть ради геополитических интересов России. За слова о том, что это русские олигархи спонсируют «отмороженную оппозицию», как и за тридцать трех арестованных граждан РФ, которые якобы были наемниками, вмешивающимися в президентские выборы, так или иначе придется ответить. Рассчитывать на Запад больше не придется: еще 13 июля 2020 года представитель Евросоюза в Беларуси Дирк Шубель сказал, что «мы ясно объяснили, чего мы ожидаем от руководства страны» относительно выборов. Эти ожидания выполнены не были.

Кроме того, депутат Европарламента Яцек Сариуш-Вольский (Польша) выступил с чудной идеей: за события в Белоруссии ввести санкции против России, «покарать не меч, но руку, которая его держит». Депутат уверен, что «целые структуры белорусского государства захватываются Россией: государственное телевидение, спецслужбы, там работают агенты секретных служб, военные советники». Александр Лукашенко, судя по всему, решил игнорировать подобный политический креатив, давая однозначно понять – кризис в Белоруссии спровоцирован западными «кукловодами». Если эта его мысль станет в ближайшее время официальной позицией, то сезон сближения с Москвой можно считать открытым.

Нельзя забывать, что политическую погоду в Белоруссии испортил и затяжной нефтяной конфликт. Недавно Лукашенко сообщил народу, что в 2020 году в ходе пересудов по нефти страна потеряла 615 млн долл., а за последние шесть лет – 11 млрд долл. – большие деньги для маленькой страны. Но вот о причинах он не упомянул, а заключаются они в следующем: Беларусь закупала российскую нефть по сильно заниженным ценам, а затем, превращая ее в энергитический продукт, реэкспортировала за границу. Незамысловатая спекулятивная схема, из-за которой, по данным МВФ, Москва потеряла около 100 млрд долл. Но ситуация резко изменилась после того, как Россия в нефтяной области решила провести «налоговый маневр» – отменить 30 % экспортную пошлину на нефть и повысить налог на добычу полезных ископаемых, который берется на месте с каждой добытой тонны нефти. Это означает, что платить за товар теперь придется с включенным на него налогом, что выходит значительно дороже. Если не удастся договориться с Москвой о скидках, то к 2024 году российская нефть для Белоруссии будет стоить столько же, сколько она стоит на международном рынке. Лукашенко такой расклад, понятно, не понравился, и он объявил о программе по созданию альтернативных поставок энергоресурсов для своей страны, подчеркивая свою полную независимость от Москвы. Этим же, надо полагать, объясняется история поимки «наемников» и в целом его анти-российская риторика последнего времени.

Потребует ли Путин определенную плату за поддержку соседа в трудную минуту? В совсем недавнем интервью президент РФ подтвердил, что в рамках Договора о коллективной безопасности (ОДКБ), Россия «исполнит все свои обязательства», если в игру вступят «экстремистские элементы». Конкретно: если ситуация выйдет из-под контроля, Россия окажет Белоруссии военную помощь. И станет ли потом Лукашенко, как и обещал в одном из последних выступлений, искать и наказывать эти «экстремистские элементы»?

Координационный совет белорусской оппозиции, созданный 14 августа, куда вошли Светлана Алексиевич, Лилия Власова, Сергей Дылевский, Ольга Ковалькова, Мария Колесникова, Павел Латушко, Лукашенко объявил группой по захвату власти. Совет, в который вошел только один профессиональный политик – экс-министр культуры Беларуси Латушко – является скорее общественным, нежели политическим центром, и он не предложил пока никакой программы долгосрочных действий. Чтобы увлечь за собой массы, нужна не просто критика существующей власти, а новый социальный проект, пусть на первых порах и в чем-то утопический.

Какой вывод из всех этих событий следует сделать России? Сегодня власть и суверенитет страны, даже такой небольшой, как Беларусь, не могут держаться и функционировать без идеологии, или того, что принято называть «национальной идеей». Лукашенко, кажется, в очередной раз может повезти: он выигрывает благодаря слабости и «народности» (в плохом смысле слова) оппозиции. Однако если нечто похожее произойдет в самой России, то на что и на кого она будет опираться в этом случае? Этот вопрос требует решения сейчас.

Стратегия революции в Америке[22]

1. Истоки

Когда-то Владимир Ленин, понимавший толк в революциях, назвал самой революционной страной в мире Швейцарию – по преданию из-за того, что в каждом швейцарском доме, по его наблюдениям, висело ружье. Сегодня это ленинское утверждение нуждается в коррекции: самая революционная страна, не считая России, – это США.

Во-первых, вторая поправка к Конституции США, которая вступила в силу 15 декабря 1791 года, позволяет американцам иметь личное оружие; более того, эта поправка дает право народу на восстание, о чем также говорится в Декларации независимости, в том случае, если правительство нарушает сами конституционные принципы и права граждан. Эта идея, судя по всему, попала в Декларацию из сочинений Джона Нокса (1510–1572), шотладского религиозного реформатора и политического мыслителя, перешедшего в протестантизм под влиянием своего духовного учителя Джорджа Уишарта, погибшего на костре по приказу католического кардинала Дэвида Битона. Нокс требовал от народа восстать и свергнуть то правительство, которое не исполняет волю своего народа и действует ему во вред.

Во-вторых, революционность Америки заключается в мессианском характере ее политической культуры. В эпоху Великого пробуждения (вторая четверть XVIII века), влиятельные в свое время протестантские проповедники Джонатан Эдвардс или Джордж Уайтфилд, объявили США библейским государством, на территории которого осуществляется воля Бога. Америка – новая земля обетованная, где должны воцариться принципы высшей справедливости и такой социальный порядок, который позже, по воле Бога и с помощью американцев, распространится по всему миру. С тех пор эту идею никто в США не ставил под сомнение до самого последнего времени.

В третьих, революционный характер американского общества – или точнее, политических сил – заключается в известной амбивалентности, противостоянии между федералистами, идеи которых еще в самом начале американского государственного устройства выражал Александр Гамильтон, и сторонниками полной демократии, которых возглавлял Томас Джефферсон. Гамильтон выступал за создание институтов контроля над массами и не стремился доверить власть народу, полагая, вполне справедливо, что народ в этом некомпетентен. Его идея состояла в том, чтобы властью в государстве распоряжались элиты. Джефферсон, напротив, ратовал за максимальное расширение демократических свобод – тех, которые принесла революция. В 1787 году, следуя за идеями конституционного Конвента, федералисты требовали разнести понятия «республики» и «демократии», в которой они усматривали опасность для государства.

В 1798 году появились законы об иностранцах и мятежах. Как результат: президент США наделялся правом по собственному усмотрению выгонять из страны иностранцев, которые не соблюдали американские законы или представляли опасность для страны. Кроме того, закон о мятежах подразумевал большие штрафы или даже тюремные сроки за «любые ложные, скандальные или оскорбительные публикации против правительства…»[23]. К слову, закон Клишаса о блокировке пользователей e-mail-сервисов и мессенджеров, распространяющих запрещенную в России информацию – это во многом списанная домашняя работа с американского закона XVIII века. В эпоху пребывания Джефферсона у власти (1801–1809) федералистские ограничения были сняты Биллем о правах, которому президент США остался верен, и чем широко пользовались его противники, критикуя и нападая на главу государства в прессе, чья свобода на тот момент была практически безграничной[24].

Но так или иначе, противостояние этих двух политических, или шире – идеологических тенденций, в Америке никогда не заканчивалось. Уже в наши дни вспомним неоконов, таких, как Пол Вулфовиц (тот самый, которому всем миром собирали средства на новые носки)[25], Дик Чейни или заместитель главы администрации президента Карл Роув, получивших власть при Буше-младшем. Вулфовиц учился у Лео Штраусса, немецкого политического философа-имигранта, который внушил своему ученику идею о двух истинах или двойном стандарте: для народа и для элиты.

Если попытаться отследить глубинные корни сегодняшних волнений в США, в первую очередь BLM-движения, то станет вполне очевидным: речь идет отнюдь не только о расовом вопросе, расовых язвах, которые в Америке полностью пока не вылечены, а об очередной волне противостояния (условно) наследников Гамильтона и Джефферсона. Формально, наверное, президент Трамп принадлежит скорее «гамильтонианцам», поскольку выступает за сильное государство и известные ограничения демократических свобод, точнее – той постдемократии, принявшей форму тотальной политической корректности и того террора, который развернут ее именем в последние месяцы против любых несогласных, политиков и интеллигенции. Мы все читали «Письмо 150», подписанное американскими интеллектуалами, где они предприняли робкую попытку договориться с BLM-щиками о диалоге, однако, тщетно. В то же самое время было бы ошибкой считать Трампа антидемократом, как тот же Гамильтон или Вулфовиц, как и видеть в BLM-движении исключительно «новое джефферсонианство».

То, что происходит в Америке сегодня, – это лобовое столкновение двух революционных движений, которые открыто ведут между собой войну, но, что важно, не только за политическую власть, но и за «библейский» статус Америки в будущем. Рассмотрим это подробнее.

2. Цензура мифа

Возможно, за период ковидного карантина у американцев накопилось много негативной энергии, которая требовала своего выхода. Но после непреднамеренного убийства полицейским Дереком Шовеном афроамериканца Джорджа Флойда последнего хоронили в позолоченном гробу, стоимостью в $30 тыс., который везли на карете. Похороны стали чуть ли не государственными. До него с подобными почестями, если учесть, что это афроамериканец, хоронили в июле 1971 года Луи Армстронга. Но, согласитесь, между человеком, совершавшим вооруженные грабежи, и великим музыкантом Армстронгом есть разница.

После похорон США, а затем и часть западного мира, захватывает волна протестов Black Lives Matter. Протестующие не представляют однородную массу, в протестах участвуют самые разные группы населения – от мирных и вполне законопослушных граждан, желающих выразить свое недовольство действиями полиции, до таких же грабителей, коим был сам Флойд, ныне национальный герой. Разумеется, Дерек Шовен поступил, мягко говоря, не по закону. Душить безоружного, в наручниках Флойда было преступлением. К слову, жена Шовена сразу же после его ареста подала на развод, что мне напомнило 1930-е годы в России, когда жены (не все, конечно) отказывались от мужей-врагов народа. Сегодня любовь – социальный феномен, а не личный. Любить «негодяя» больше нельзя.

Смерть Флойда мгновенно вызвала настоящую Kulturkampf, не хуже той, что в свое время развернулась между канцлером Бисмарком за установление государственного контроля над Римско-католической церковью.

Президент университета Миннеаполиса Скотт Хэгэн учредил стипендию им. Джорджа Флойда, началась мгновенная переоценка культурных и политических ориентиров. По горячим следам HBO Max, стриминговая платформа, принадлежащая WarnerMedia Entertainment, наложила запрет на культовую для американской культуры картину «Унесенные ветром» (1939) реж. Виктора Флеминга под тем предлогом, что она показывает рабство в выгодном свете. Ну это как если запретить к показу «Семнадцать мгновений весны» (1973) на том основании, что в этом фильме немцы показаны как умные и даже симпатичные противники. Недовольство цензоров вызвали второстепенные персонажи киноленты, в частности служанка Мамушка в исполнении Хэтти Макдэниэл. То, что благодаря этой роли афроамерианская актриса стала первой в истории Голливуда, то есть в реальной жизни, получившей «Оскар», в расчет не берется. Для справки: фильм по роману Маргаретт Митчелл далеко не единственный, оказавшийся «идеологически вредным». Сняли со стриминговых платформ скетчкомовский сериал «Маленькая Британия» (2003–2006) реж. Дэвида Уолльямса и Мэтта Лукаса, где в сатирической форме изображены трансвеститы и чернокожие персонажи. Несколько дней назад комику Ли Френсису пришлось извиняться за то, что в своем телешоу Bo’ Selecta он в 2002 году <sic!>, почти двадцать лет назад, изображал таких известных чернокожих медиаперсон, как Майкл Джексон, Крейг Дэвид, Мел Би и проч. Это примерно, как если бы Максим Галкин стал прилюдно извиняться за пародию на Григория Лепса. Все, шутки кончились!

Кажется, что в Советском Союзе брежневской эпохи свободы слова было больше. В форме юмора и сатиры допускалась критика отдельных, а на самом деле довольно многих аспектов развитого социализма. Известные комедии, того же Эльдара Рязанова, могли пропускать через ножницы, но не запрещали. Комики были в почете, за анекдоты про самого Брежнева публично каяться не заставляли.

«Унесенные ветром» не просто культовый фильм, это национальный этиологический миф, описывающий паттерны того, что мы называем «Америка». Цензурирование этой ленты не просто очередной зигзаг террора политической корректности, своего рода эстетического маккартизма, не оставляющего сомнений в том, что Голливуд – политическая фабика, мощности которой, несомненно, позавидовал бы Идеологический отдел ЦК КПСС, – это нечто большее и тревожащее. Цензура мифа или его развенчание (что в данном случае две стороны одной медали) – это всегда начало революции, большего или меньшего масштаба. Вспомним горбачевскую Перестройку: снятие сакрального статуса с этиологических советских мифов и фигур (Сталин, Ленин и т. п.) в считанные годы привело к развалу страны в целом.

Можно предположить, что революция 1990-го в России – пролог к революции в Америке. Пролог, потому что, как ни странно это может показаться, история США и СССР-России синхронизированы, тому есть масса примеров, которые я подробнее разбираю в «Оптимальном социуме (2019).

3. Протестантский мазохизм

Цензура фильма Флеминга – один из эпизодов начала революции в Америке. Другие – это война с памятниками, новая волна иконоклазма, набирающая обороты каждый день. 10 июня, по сообщению телеканала WRIC, в Ричмонде (штат Виргиния), протестующие снесли памятник Христофору Колумбу, снесли его и в городе Сент-Пол (штат Миннесота) под ликование толпы; протестующие снесли и осквернили памятник Уильямсу Картеру Уикхему, американскому военному и политику времен гражданской войны, чей предок, генерал Томас Нельсон мл., был одним из подписантов Декларации независимости; в Портсмуте обезглавили четыре статуи у Монумента Конфедерации. Недавно Джордж Шеперд (белый), профессор права в Emory Law School, предложил стереть барельеф на Стоун-маунтин, одна из гор Аппалачей, огромный монолит в штате Джорджия. На барельефе изображены трое лидеров Конфедерации: Джефферсон Дэвис, генералы Роберт Ли и Томас Джексон на их лошадях. Шеперд аргументировал это свое столь своевременное предложение тем, что барельеф носит педагогический характер и, следовательно, так же, как и «Унесенные ветром» прославляет эпоху рабовладения.

Иконоклазм начался и в Англии, стране наиболее близкой США по духу: на памятнике Уинстону Черчиллю написали «was a racist», также в расисты попала королева Виктория и Гарри Тэйт, коллекционер искусства и создатель самой известой картинной галереи. На очереди – адмирал Нельсон, который сам рабовладельцем не был, но защищал таковых. Россия начала 1990-х годов со сносом памятников советским вождям и чекистам, начиная с Феликса Дзержинского, снова, как когда-то в 1917-м, оказалась революционным авангардом. Однако, при кажущейся схожести этих процессов, между российским и американским иконоклазмом есть важное различие: в России уничтожали настоящее, тот же Дзержинский и его ведомство не был только многими ненавистной историей; в Америке расправляются именно с историей, поскольку реального (государственного) расизма в США, конечно, нет. И это крайне интересно: война против истории в стране, где, если верить Фукуяме и его последователям, история закончилась. На метаполитическом уровне, происходящее в Америке – это reboot, перезапуск истории.

Кроме классических аспектов революции, волнения в Америке открыли то, что можно было бы назвать «протестантским мазохизмом», о котором забыл или не подозревал Макс Вебер, связавший почти в математической формуле протестантизм и капитализм. Повальное коленопреклонение белых перед черными, включая политических деятелей, как, например, премьер-министр Канады Джастин Трюдо, публичное омовение черных ног белыми руками и т. п. Что это? Современная форма средневековой флагелляции, когда члены нищенствующих христианских орденов колесили по Европе, хлестая себя плетьми. Едва ли. Создание из Флойда «черного Христа», точнее было бы сказать «черного Мартина Лютера», а из афроамериканского населения – его апостолов, на самом деле попытка провести своего рода революцию вины.

Все белые должны ощутить себя виноватыми за расизм, необходимо национальное покаяние. Социальный психолог Пол Уотчел склонен считать, что речь скорее идет о «либеральной вине», которая, по его мнению, на более глубоких психологических стратах присуща и консерваторам [Wachtel, 1999: 100]. Однако существует важный нюанс: вина – мощный инструмент, при помощи которого можно ослабить социальный иммунитет населения. Политическая вина, о которой пишет Уотчел, отнюдь не тождественна вине психологической, чувству вины за некое совершенное злодеяние или поступок. Когда конкретный человек сам признает свою неправоту и раскаивается в каком-то совершенном им поступке, он как суверенный субъект осознает свою вину. Политическая же вина не предполагает конкретного субъекта, и вообще субъекта, она сама становится субъектом, полностью замещая последний, его сознание и его волю. Человек, пребывающий в такой политической вине, лишенный своего сознания и воли, с ослабленным до предела социальным иммунитетом, подобно тому, как тот же Covid-19 ослабляет биологическую защиту, более не способен к сопротивлению.

При таком ослабленном иммунитете Трампу будет гораздо сложнее или почти невозможно осуществить свою революцию «сверху» (об этом ниже). Здесь лишь отмечу следующее: Covid коленопреклонения отсылает к глубинному протестантскому мазохизму, принявшему именно в Америке особые формы и давшему возможность культивировать в этой стране политическую вину. Почему? Потому что доктринально Америка – это страна Библии, это мессианская страна, которая должна повести за собой весь мир, еще точнее – это Библия, превратившаяся в географическую территорию. История закончилась в Америке, следовательно, здесь же и произойдет Спасение. Вина одного – вина всех.

4. Черная раса VS. Белая политика

одно дело, когда «десяти негритятам» (аллюзия на роман Агаты Кристи) или «великолепной семерке» белых ковбоев дают возможность пограбить магазины Gucci и Louis Vuitton на Манхэттене, а заодно и приодеться. Такие забавы возместят страховые компании и все быстро забудут об инциденте. Но совсем другое дело, когда толпа крушит памятники людям, которые создавали эту страну, когда цензуре подвергается сам этиологический миф страны и полиция вместе с политиками и лояльными гражданами встает на колени в память о человеке с уголовным прошлым. При этом многие ангажированные комментаторы уповают на статистику: полиция притесняет черных больше, что, конечно, далеко от истины. Согласно официальным статистическим данным, случаи убийств полицейскими белых нарушителей в разы больше, чем черных. Так, в 2020 году (по состоянию на 4 июня) из 429 гражданских только 88 оказались черного цвета кожи[26]. Сама по себе эта статистика не говорит об отсутствии расизма, который вне сомнений существует на уровне «личных предпочтений», но при этом не является государственной политикой.

Полезное наблюдение сделал социолог Боб Блонер: в Америке никогда не существовало общественного консенсуса относительно ситуации с расизмом – вне зависимости от экономического положения в стране на данный момент, «белые всегда склонны видеть расизм в упадке, замечая растущее присутствие чернокожих в среднем классе <…> последние же, напротив, постоянно склонны рассматривать расизм как сам принцип существования американского общества» [Blauner, 1992: 59]. Иными словами, ситуация с расизмом в Соединенных Штатах напоминает рассказ Акутагавы «В чаще» (1922), где четыре персонажа совершенно по-разному интерперетируют одно и то же событие. Расизм не зависит от того, принимается ли тот или иной закон или поправка, минимизирующие риски расистских проявлений, а от того, кто говорит. Мартин Карной пишет, что «самоидентификация афроамериканцев всегда зависела от политики в обществе» [Carnoy, 1994: 111]. Но нельзя сказать, что то же самое не относится и к белому населению, а тем более сегодня. С введением идеологии PC (politically correct), белые стали в очень большой степени политическим конструктом. Уже нельзя быть просто белым, нейтрально белым, как, к слову, нельзя быть просто французом (по схожим причинам) – можно быть белым виноватым, кающимся, белым, которому случайно повезло, как сам себя назвал нынешний кандидат в президенты Джо Байден, белым, выступающим против расизма и т. п. Раса, как и пол, больше не является биологической категорией, она не существует вне политики – она существует для политики.

Black Lives Matter приняло формы большевизма – это прямой результат террора идеологии «политической корректности», которая была запущена в США примерно два десятелетия назад. Все началось с того, что интеллигентам из университетов наказали, как правильно писать слова, обращенные к так называемым меньшинствам, а также женщинам. В текстах, при обращении к фигуре читателя, в любых научных или научно-популярных книгах и статьях, нужно было писать «he or she» (он или она), а еще лучше – «she» (она); черному населению Америки долго искали подходящий термин, чтобы избежать слово black, означающее в данном случае цвет кожи. Хотя чем black хуже или обиднее white – непонятно, вероятно, только тем, что black ассоциируется с рабством. Но рабство в Соединенных Штатах отменили в 1862 году указом президента Авраама Линкольна, через год после отмены крепостного права в России – очередной пример синхронизации истории наших двух стран, – а 1863-м закреплено Прокламацией об освобождении рабов. И сейчас слово black вернулось обратно и стало главным маркером движения: не Afro-American, не Negro, а именно black lives matter, что говорит о нежелании самих протестующих соблюдать политически корректный лексикон, навязанный белыми. Они хотят, чтобы их воспринимали, им поклонялись и давали деньги именно как blacks.

Black Lives Matter большевизм заключается в полном неприятии иного мнения: кто не с нами, тот против нас! Как в период русской революции, происходит раскол в семье, чаще между детьми и родителями. Школьница из Луизианы Изабелла, ставшая уже знаменитой, записала ролик, где говорит, что ненавидит своих родителей за то, что они с ней спорят о Джоржде Флойде и сомневается в его праведности. Другая школьница, и не она одна, посылает родителей матом за сомнение в правильности движения и неприятие погромов. Журналиста Fox News Такера Карлсона, который сказал, что «маленькая группа людей [опять же – меньшинство], завладело нашей страной и устанавливает свои правила», объявили расистом и потребовали выгнать с работы. Американские школьники становятся Павликами Морозовами, и мало сомнений в том, что если понадобится, они сдадут своих пап и мам с неменьшей легкостью, чем это сделал их русский предшественник.

Важно другое: black и white – мифологические коннотативы, разделяющие американскую культуру напополам. На более глубоком уровне, и не только в Америке, black и white не цвета, а социальные позиции. Мы помним о белых рабах, ирландцах, захваченных англичанами во время войны с Ирландией в 1649–1651 годах; один из потомков ирландцев, Джон Кеннеди, станет президентом, как позже Барак Обама, сын кенийского экономиста и белой женщины. Ирландские рабы мало чем отличались от своих чернокожих собратьев, ни по статусу, ни по качеству жизни. Были и так называемые indentures – люди, продававшие свою свободу за право работать в колонии или у другого работадателя с целью последующего «выкупа» своей свободы.

Не забудем, что первый успешный сингл-видеоклип Майкла Джексона, выпущенный в ноябре 1991 года, назывался «Black or White». Во второй его части, попавшей под цензуру, герой Джексона превращается в черную пантеру, ломая и круша все на своем пути, примерно как сегодня восставшие на улицах Нью-Йорка. Странно, к слову, что сегодня не жгут портреты певца, посмевшего «перекрасить» свою кожу в белый цвет, или того же Армстронга, который стал иудеем. Вероятно, о Джексоне просто забыли. Однако его опыт, телесно перейти в белую расу, с позиций сегодняшнего дня, крайне интересен: исполнитель словно хотел стереть границы и тем самым преодолеть американский черно-белый миф, споря в этом плане с «Унесенными ветром».

Отчасти Джексон-черная пантера отсылает к «Черным пантерам» – партии, возникшей в середине 1960-х годов благодаря усилиями Хьюи Ньютона (1942–1989) и Бобби Сила (1936-?), которые не приняли идеи Мартина Лютера Кинга, сдобренные гандистской ахимсой (непричинением зла), и решили сопротивляться по-ленински, с оружием в руках, следуя более близким им Че Геваре, Францу Фанону и главным образом Малкольму Икс (1925–1965), борцу за права черных, который исповедовал радикальный ислам. В 1952 году Малкольм Икс, выйдя из тюрьмы, примыкает к «Нации ислама», основанной в 1930-м Элайджем Мухаммадом – организации, проповедовавшей необходимость обособления чернокожего населения Америки от белого, включая экономическую независимость. В наши дни организацией руководит Луис Фаррахан, особенно не скрывающий свои расистские и антисемитские взгляды [подробнее Entman, Rojecki, 2000: 125–126].

Огромное влияние на Ньютона произвела книга борца за гражданские права черных Роберта Уильямса (1925–1996) «Негры с оружием» (Negroes with Guns, 1962), которую он написал находясь в изгнании на Кубе. Уильямс был обвинен федеральным правительством в похищении людей и скрывался от властей на «острове свободы» под патронажем Фиделя Кастро. Книга Уильямса – интересный документ, она приятна по стилю и звучит как вполне искренний призыв обратить внимание на проблему: «большинство белых людей даже не подозревают ту степень насилия, с которой негры на Юге имеют дело каждый день, на самом деле, каждый час» [Williams, 1962: 4]. Уильямс призывает к сопротивлению, он это называет «самозащитой» (self-defence), в том числе с оружием в руках, но написано все это почти шесть десятилетий назад, и тогда Уильямс имел определенные основания так писать. В конце 1960-х, возможно, у него могли возникать мысли и по поводу того, чтобы включиться в президентскую гонку, на что намекал его адвокат Конрад Линн, но из-за отсутствия необходимого финансирования это было невозможно. Должно было пройти сорок лет, чтобы президентом США стал один из этих Negroes, пусть даже с «белой примесью».

Расовое напряжение в Америке имеет давнюю историю, и то, что происходит сегодня – своеобразный флэшбэк (только с обратным знаком) событий имевших место в городе Талсе (штат Оклахома), в самом начале июня 1921 года, когда белые разрушили три десятка черных кварталов Талсы. Поводом к этому послужило обвинение чернокожего подростка Дика Роуленда в нападении на семнадцатилетнюю белую лифтершу Сару Пейдж. Белые, среди которых оказалось немало сторонников Ку-Клукс-Клана, атаковали здание тюрьмы, где находился Роуленд. На его защиту встали чернокожие ветераны Первой мировой, но ку-клукс-клановцы начали атаковать, в результате чего в первый день стычки погибло двенадцать человек. Те далекие события в Талсе действительно происходили на расовой почве, и – я настаиваю – этим они радикально отличаются от происходящего в США сегодня. В своем исследовании истории расовых отношений в США, Шэрон Дэвис отмечает, что в те времена и еще раньше, в XIX веке, в тюрьмах имела место типичная сегрегация: «до того, как заключенного придать суду, после чего он будет отбывать наказание, и, в самых худших случаях, повешены, белые заключенные содержались в одном конце и негры в другом» [Davies, 2010: 28]. И если даже после принятия знаменитого Закона о Гражданских Правах (The Civil Rights Act) в 1964 году, благодаря усилиям тогдашнего президента США Линдона Джонсона, который поставил расовую дискриминацию вне закона, у английского чернокожего бодибилдера Бертила Фокса в середине 1970-х гг. были определенные причины «ненавидеть белых, которые тормозят его путь на Олимп» (где он сумел занять только пятое место в 1983-м), то сегодня говорить о чем-то подобном в Америке нет никаких оснований.

5. Кореволюция

То, что мы наблюдаем в наши дни, является расовым конфликтом только на витрине, его сделали расовым с сильным религиозным, протестантским окрасом, те политические силы, которые во что бы то ни стало стремятся вернуть власть, перехваченную Трампом в 2016 году. Если бы сегодня президентом Америки был не Трамп, а, скажем, Клинтон или Байден, никакого бы Флойда не существовало. Говоря метаполитически, Флойд не черный и не белый, он – икона революции вины, чья цель – вернуть власть старой американской элите, которая по сути не делится на демократов и республиканцев или такое деление чисто формальное. И в этом смысле он похож на Барака Обаму, который тоже не имел цвета кожи на метаполитическом уровне.

В 2008 году, когда Обама еще участвовал в праймериз, одним из популярных лозунгов было: «раса не имеет значения» (race doesn’t matter) – лозунг, который должен был стать вакциной от попытки расового заражения конкурентной борьбы, предпринятой Хилари Клинтон [Hartigan, 2010: 92]. В известном смысле, Обама, как и Майкл Джексон до него, выходил за пределы американского черно-белого мифа или, по выражению Джона Хэртигана, «трансцендировал расу».

Крайне интересно и то, что открытая «война миров» в Америке началась практически сразу же после ухода Обамы с поста президента. Обама – символически сочетавший в себе белое и черное – старался выстраивать свою политику внутри и вне страны, на международном поле, так, чтобы максимально сглаживать конфликты. Он играл роль своего рода «великого примирителя» между соперниками даже внутри своей партии. Например, он пригласил на свою инаугурацию преподобного Рика Уоррена, который в Калифорнии агитировал за восьмую поправку о запрещении однополых браков. Епископ-гей из Нью-Гемпшира Джин Робинсон назвал это пощечиной организациям, которые борются за права сексуальных меньшинств. Но несмотря на все усилия и явные риски Обамы, его примиренческая конструкция не долго прожила, и уж тем более не сорок лет, как об этом успел объявить после прихода Обамы в Белый дом политтехнолог Клинтона Джеймс Карвилл, который спрогнозировал лидерство демократов в Америке на ближайшие сорок лет[27] (опять же, библейское число).

Словно следуя ленинскому принципу, открытому лидером большевиков в 1905 году, после провала первой русской революции, что народ революции не делает, президент Трамп начал свою революцию «сверху», объявив в 2017-м о «глубинном государстве» (deep state) внутри правительства США и пообещав провести расследования по этому поводу. Демократы причислили Трампа к любителям теории заговора и начали ответную кампанию в СМИ по его разоблачению и подготовке импичмента. Этому противостоянию помешал коронавирус, возникший в медиапространстве как рояль в кустах и на время отвлекший внимание обеих сторон на себя. В России в это время, согласно принципу синхронной истории, Владислав Сурков публикует в Независимой газете статью под названием «Долгое государство Путина» (февраль, 2019), которую одни восприняли как послание самому Путину, другие как политический эскиз новой империи, третьи, их чуть ли не большинство, как попытку придать Путину статус мифологемы. Если допустить, что это так, то тогда идея Суркова вторична – в январе 2019 года я опубликовал текст, который называется «Психоделик Путин», где показано «психоделическое» воздействие российского президента на современное медиа-сознание в России. На мой взгляд, подлинный смысл статьи Суркова в другом – это был сигнал Трампу о том, что если он пойдет по выбранному им пути, Кремль его поддержит.

Так или иначе, «консерватор» Трамп оказался самым большим революционером в сегодняшней Америке. Он начал свою революцию сразу в двух направлениях: с одной стороны, против коррупции, фейков и слежки за политическими противниками, жертвой чего он объявил и себя; с другой стороны – Трамп старается провести рефокусировку американской внешней политики, справедливо замечая, что ничего не было сделано в этом направлении с момента окончания Холодной войны. Такие структуры, как НАТО, стоящие немалых бюджетных средств, теперь не имеют того значения, которое они имели раньше ни для самой Америки, ни для мира. Бесплатно защищать утопающую в исламе Европу США, с его точки зрения, тоже должны прекратить. Вкратце, Америка должна вернуться к экономике на своей территории, к реальной экономике (по принципу Realpolitik) и таким образом меньше зависеть от фондовых рынков.

Если второй пункт этой программы может вызывать споры, дискуссии, согласия и дополнительные экспертизы, то пункт первый – это зона табу. Огласив саму идею некоего deeep state или criminal deep state, Трамп поставил под сомнение юридическую и моральную систему под названием «США», то есть сделал нечто похожее на «гласность» в период горбачевской Перестройки. Если этот план начать осуществлять, а за еще один президентский срок это вполне возможно, то конкретно это будет означать следующее: системная ревизия не только лагеря демократов как политической силы, а в первую очередь больших финансовых игроков, за ними стоящих.

Противники Трампа, по большей части демократы, на данный момент находящиеся в политически более слабой позиции (что вызывает их отчаянное сопротивление даже в вопросах борьбы с пандемией, например, со стороны мэра Нью-Йорка Эндрю Куомо[28]), понятно, допустить этого не могут. Задача, которая перед ними встала, весьма нетривиальна. Она заключается в том, чтобы без захвата власти военным или иным (рандомным) путем помешать Трампу в осуществлении его плана. Более того, даже законный приход к власти прямо сейчас, случись такая возможность гипотетически, демократам не нужен – слишком сложная ситуация, учитывая необходимость выхода из пост-коронавирусной рецессии. Словом, быть во власти и вне власти одинаково невыгодно.

Единственное возможное решение этой catch-22 в том, чтобы начать свою революцию «снизу», продолжить Covid-19 с помощью корона-Флойда (Флойд-19) – всенародным негодованием по поводу расовой дискриминации, которая раздута, панмедирована не меньше, чем до того коронавирус [Недель, 2020]. Иными словами, сейчас на наших глазах в Америке происходит революция и контрреволюция одновременно, или – кореволюция: трамповская и (условно) расово-демократическая. Подчеркну еще раз: волнения и насилия, вызванные смертью Джорджа Флойда, имеют по сути очень мало общего с расовыми выступлениями времен Мартина Лютера Кинга или «Черных пантер», о чем сама толпа скорее всего даже не догадывается.

Кореволюция в Америке – открытая война элит за власть в мире, теряющем не только однополярную структуру, но и переживающем обвал суперидеологии. Отсюда вопрос, который волнует многих: имеем ли мы дело с второй Холодной войной, если говорить об отношениях между США и Россией и России и Европы? Мой ответ: нет. Если вкратце, то политический процесс и та перестройка отношений, которую мы наблюдаем каждый день, касается более тонких материй. Свертывание суперидеологии, которую начал Трамп, кореволюция в самих США выбросили в качестве политического продукта необходимость, с точки зрения тех, кто стремится эту суперидеологию удержать, сделать все возможное, чтобы лишить Россию статуса страны с «человеческим лицом», партнера, с которым можно и нужно говорить на равных, а не языком санкций. Это нужно для того, чтобы уничтожить даже потенциальную возможность возникновения в России чего-то, что могло бы эту суперидеологию заменить в обозримом будущем.

Библиография

Недель, А. Ю. Панмедиа: Covid-19, люди и политика. 2-ое изд. испр. и доп. Спб.: Алетейя, 2021.

Blauner, B. “Talking Past Each Other,” // American Prospect, 10 (Summer), 1992. – Black Lives, White Lives, Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1989.

Carnoy, M. Faded dreams The politics and economics of race in America. Cambridge: Cambridge University Press, 1994.

Carville J. 40 More Yerars: How the Democrats Will Rule the Next Generation. New York: Simon & Schuster, 2009.

Davies, Sh. Rising Road A True Tale of Love, Race, and Religion in America. Oxford: Oxford University Press, 2010.

Entman, R. M., Rojecki, A. The Black Image in the White Mind. Chicago: The University of Chicago Press, 2000.

Frymer, P. Uneasy Alliances. Race and Party Competition in America, Princeton, New Jersey: Princeton University Press, 1999.

Hartigan, J. Jr. What Can You Say? America’s National Conversation on Race. Stanford: Stanford University Press, 2010.

Heuman, G., Burnard, T. (eds.) The Routledge History of Slavery. London and New York: Routledge, 2011.

Pasley J. L. “The Tyranny of Printers”: Newspaper Politics in the Early American Republic. Charlottesville and London: The University Press of Virginia, 2001.

Sharp J. R. American Politics in the Early Republic: the New Nation in Crisis. New Haven: L., 1993.

Wachtel, Paul L. Race in the Mind of America. Breaking the Vicious Circle between Blacks and Whites. New York and London: Routledge, 1999.

Сталин, Будда, США

Ответ Ирине Браун[29]

Текст Ирины Браун об американских событиях BLM в целом, как мне показалось, верно описывает ситуацию в стране, но, продолжая наш с ней спор, я не увидел в нем указания на причины этого кризиса. Если я верно понимаю, Ирина считает, что этот кризис – результат достаточно долгих процессов, происходивших в общественной жизни США, которые сейчас, после убийства афроамериканца Джорджа Флойда, вышли на поверхность. Иначе говоря, неолиберальная идеология за последние десятилетия подготовила такого рода выпад, что подтверждается большим количеством белых, разделяющих BLM-движение. С чем мне сложнее согласиться, так это с выводом статьи: «Они [неолибералы] клянутся, что они свои в доску, только просят оставить им право на независимое суждение. Однако именно пресечение мыслепреступления, то есть самостоятельного мышления, и есть одна из главных целей сегодняшней революции» (курсив мой).

Ирина Браун видит в BLM-движении революцию по пресечению свободной мысли, что в известной степени противоречит самой идее революции. Любая революция всегда нацелена на нечто новое: свержение старого порядка ради установления новой формы правления и новых правил, в том числе дискурсивных. Революция не может иметь цель что-то запретить, запрет – цель контрреволюции и любых форм реакций (примеров в истории масса, в том числе и истории США). То, что происходит сегодня в Америке – это кореволюция, когда революционный сдвиг инициирован самим правительством, а BLM-движение представляет собой неолиберальную реакцию против затеянной правительством значительной корректировки американской идеологии. Сегодня в США самый большой революционер – это Дональд Трамп, что и является причиной ненависти к нему либеральных СМИ, подавляющего количества университетских профессоров, писателей, журналистов и медиаперсон, привыкших исповедовать так называемые либеральные ценности («так называемые», потому что само это понятие крайне размыто). Тот же Трамп во многом гораздо больший либерал, чем многие университетские преподаватели в Америке, воспитанные в духе протестантского благочестия и американской веры в правильность системы в целом.

Согласно главной идее буддизма, обычный (или даже выдающийся) человек, умирая, непременно переродится в будущем, точнее – не он, а его душа. В буддизме это называется «колесом сансары». Сегодня мало сомнений в том, что существует политическое колесо сансары. Одним из доказательств его существования является перерождение сталинизма (с нацистскими обертонами) на территории США. Так называемая «анти-расистская» политика, Black Lives Matter (BLM) – перерожденный сталинизм образца середины 1930-х гг. Белых американцев заставляют вставать на колени, целовать ботинки чернокожих и омывать им ноги. Людей, среди которых много университетских профессоров, выгоняют с работы или заставляют пройти курс по повышению морального сознания, за одно неверное – не расово корректное – слово.

Так, 19 июня поплатилась своим постом Лесли Нил-Бойлан, декан школы медсестер Массачусетского университета. Провинилась она в том, что поправила главный лозунг современности, написав: «Жизни всех имеют значение». Ее выгнали с работы после доноса студента. Профессора журналистики из университета Оклахомы Питера Гей-да отстранили от преподавания на один семестр за то, что он, критикуя термин «бэби бумер» (OK, boomer!), сравнил его с выражением «ниггер бумер», разумеется как пример «плохих» слов. Дело в том, что в Америке слово «негр» нельзя употреблять в любом контексте. И здесь сложно не признать, что в политическом перерождении Сталина произошел upgrade: даже в середине 1930-х слово «Троцкий», «троцкизм» не подверглось полной табуизации. Гейда отправили на курсы «культурно компетентной коммуникации», проводимые Офисом Разнообразия, Равенства и Инклюзивности (Office of Diversity, Equity and Inclusion) – аналог проработки человека на партийном собрании. Кто-то скажет: не расстреляли же и даже не дали 23 года, как Харви Вайнштейну. Да, действительно. Но еще не вечер…

Уже ставшее известным письмо 150 американских интеллектуалов (опубликованного в Harper’s Magazine), которые выступили с робким предложением вернуться к демократическим американским принципам свободной дискуссии и отойти от практики мгновенного наклеивания ярлыков, встретило яростный отпор со стороны BLM-настроенной полуакадемической и журналистской массы. В своем ответном письме эти подписанты обвинили 150 в защите все тех же расистских взглядов и ненависти ко всем, кто их критикует. Снова попала под обстрел Роулинг, которая осмелилась усомниться в полноценности трансгендерных женщин (и мужчин), она, с точки зрения подписантов, развила «трансфобную и трансженоненавистническую риторику, смеясь над существованием транс людей (transphobic and transmisogynist rhetoric mocking the idea that trans men could exist).

Многие авторы, как и сами члены BLM-движения, видят в этом борьбу с западным расизмом: Запад, и Америка как его часть, всегда и везде вел расовые войны и смотрел на Восток (в самом широком смысле слова) как на расового субордината – утверждение, имеющее примерно ту же ценность, что и агробиологические инновации сталинского академика Трофима Лысенко.

Дело, разумеется, не в расизме. Основные причины этого тренда лежат в иных плоскостях. Во-первых, это острая борьба за власть внутри самой Америки между транснационалами, то есть людьми, которые не хотят отдавать власть, к которой они пришли после 1945 года, и (условно) трампистами – силой, которая стремится переформатировать США в сверхдержаву, но уже без суперидеологии, которой она активно пользовалась сразу после окончания Второй мировой войны и которая стала резко терять свой потенциал после 9/11 и войны в Ираке, и в данный момент находится в состоянии агонии. «Борьба с расизмом» – это отчаянная попытка придать американской суперидеологии дополнительную жизнь. Президент Трамп – большая помеха в этом деле, и его им нужно устранить любым способом.

Второй, немаловажный, аспект этого тренда – кризис политической и гуманитарной креативности. Из культуры, как академической (университетской), так и массовой, которая некогда в Америке была высокого качества, с помощью продвижения среднего, «ущемленного расистами» чернокожего, путем введения таких вот Офисов Разнообразия, Равенства и Инклюзивности, выхолащивается само условие для свободной мысли, индивидуального, нетривиального творчества, что выгодно отличало Америку середины ХХ века. Сегодня успешную университетскую карьеру, как минимум в гуманитарной области, можно сделать, если ты мыслишь и действуешь как политкорректное ничтожество, либо родившееся, воспитанное таковым, либо ставшее в результате политической лоботомии.

BLM тренд, когда людей лишают постов и заставляют каяться в своих ошибках, подчас двадцатилетней давности, вставать на колени и мыть ноги чернокожим, чувствовать себя виноватыми, опаснее своего предшественника – маккартизма. У последнего было формальное оправдание – «коммунистическая угроза», что давало ему пусть внешнюю и навязанную, но определенную легитимность. У BLM нет никакого формального оправдания, иначе говоря, у него нет конкретного врага в виде СССР или хотя бы бен Ладена, и это оправдание, способы легитимации, он неминуемо ищет в истории. Но парадокс в том, что история не дает легитимности, а только заставляет современность постоянно находиться в прошедшем времени.

Мое главное возражение Ирине Браун заключается в следующем: никакой BLM-революции никогда бы не было, если бы президент Трамп не начал свою перестройку американской идеологии и таким образом не оказался бы угрозой «сверху» тем процессам, которые отмечает Ирина в своей статье. Парадокс еще заключается в том, что Трамп оказался непонятым даже либеральными интеллектуалами, такими, как, например, Ноам Хомский, который всю жизнь занимались тем, что критиковали американскую политику как раз за то, с чем и пытается бороться Трамп – экспансивную суперидеологию. Когда Хомский в недавнем интервью каналу al-Jazeera, называет Трампа угрозой США и миру, то он по сути перечеркивает всю свою политическую активность последних сорока лет, делая это скорее в угоду своему статусу либерала, а не в результате здравого политического смысла. Одно очевидно: США, и в первую очередь американские интеллектуалы, оказались неготовы к настолько резкой смене идеологической парадигмы. Либеральный тоталитаризм будет сопротивляться до конца, и вся интрига сеогдня заключается в том, хватит ли Трампу сил и времени, чтобы перейти политический горизонт события, то есть довести начатую им перестройку до фазы необратимого процесса.

Что связывает Бреттон-вудс, Джорджа Буша и Гарри Поттера? На завтраке РСМД

24 сентября 2020 г. на площадке Российского совета по международным делам (РСМД) состоялся киберзавтрак «Эпоха оптимального социума. Россия, США, Китай – игра на выживание», посвященный грядущей эпохе перемен и новому формату глобального доминирования. Спикером выступил Аркадий Недель, доктор философии, профессор МГЛУ, приглашенный профессор в Университете Ка’ Фоскари (Венеция).

Завтрак прошел в традиционном формате – сначала спикер поделился своими идеями о так называемой «эпохе оптимального социума», о свертывании публичного пространства, балансе сил на планете, а также месту России в новом мире. После презентации А. Недель ответил на многочисленные вопросы аудитории. Модератором дискуссии выступил Роман Майка.

Основные тезисы

– Современная эпоха может быть описана как эпоха «оптимального социума». Аспектами этого феномена выступают общественная (или псевдообщественная) экспроприация идентичности, контроль над обществом, свертывание публичного пространства и создание «иллюзии бедности».

– В современном мире, где обороты набирает т. н. cancel culture («культура отмены» или «канселинг»), несмотря на беспрецедентную доступность информации, человек фактически лишен субъектной идентичности: боясь общественного порицания, он не станет высказывать мнение, которое идет вразрез с общим трендом. Парадоксальность нынешней ситуации заключается также в том, что подобные ограничения исходят не от властей государств.

– В то время как публичность подразумевает оказание реального влияния на общественные решения, сегодня отдельные высказывания, которые потенциально могут охватить широкую аудиторию, как ни парадоксально, не становятся общественно значимыми. Соответственно, речь идёт лишь о квази– или псевдопубличности, а влияние на публичные решения оказывают прежде всего властные дискурсы и общественные акции в «реальном» физическом мире.

– Создание и поддержание «иллюзии бедности» имеет экономическое и культурное измерение и ставит как отдельных индивидов, так и целые государства в зависимое положение от национальных и наднациональных кредитно-финансовых институтов. Прививая привычку «жить в кредит» и тем самым заменяя настоящее надеждами на лучшее будущее, отдельные структуры и страны укрепляют свое доминирующее положение.

– Радикальные перемены в мировой политике произошли в период с 2003 по 2007 гг., а ключевыми событиями эпохи стали война в Ираке и Мюнхенская речь В. В. Путина, а в культурном плане – всемирный успех серии книг о Гарри Поттере. Все эти события, по мнению А. Неделя, связаны с идеей о необходимости борьбы с мировым злом и зашиты от него.

– Приход к власти в США Дональда Трампа ознаменовал начало культурной революции, суть которой заключается в свертывании американской суперидеологии, которая предполагала активное участие США в решении вопросов по всему миру.

– Запустив революцию «сверху», Д. Трамп призвал к концентрации ресурсов на внутренних проблемах и задачах. Движение Black Lives Matter есть контрреволюция «снизу», которая в первую очередь направлена против Трампа и его политики.

– В настоящее время трансформируется также характер самопозиционирования Китая – главного, по мнению Трампа, соперника США. Сегодня Китай более не довольствуется положением «срединного государства» и прибегает к экспансии, ранее китайской цивилизации не свойственной. Китайский проект «Один пояс и один путь» вполне вписывается в новую китайскую идеологему и является аспектом процесса политического и экономического расширения и «выхода» из собственных границ.

– В настоящее время активно протекает процесс глобальной перебалансировки экономических, политических и культурных сил между Китаем, Россией и США – единственных глобальных лидеров, баланс сил между которыми должен установиться к 2022 г.

– К этому моменту ожидается, что будут весьма четко очерчены контуры планетарной политической перебалансировки. С одной стороны, мы будем гораздо лучше понимать обстановку внутри России, с другой, в течение этого периода наметятся главные тренды, цели, достижения в политике США и Китая.

– Маловероятно, что Китай перехватит инициативу лидера глобализации, особенно в ближайшие пару лет. Во-первых, причина кроется в отставании страны от США в сфере инноваций и производства идей, что справедливо также в отношении России. Во-вторых, постепенно нормой станет отсутствие мирового лидера, ввиду слишком больших издержек и отсутствия гарантий на успех и выгоду от принятия той или иной страной на себя роли единоличного лидера мировой политики.

– Несмотря на сохранение санкционного режима и наличие разногласий по политическим и экономическим вопросам, Д. Трамп сегодня – осевой, идеологемный союзник России, особенно в контексте свертывания суперидеологии и возвращения к решению более локальных, национальных проблем.

– Внутриполитические перемены в России в начале 2020 г., в частности смена состава правительства, принятие ряда поправок к Конституции РФ, можно описать, с одной стороны, как перераспределение власти среди элит и образование пространства для формирования альтернативных элит, а с другой, как ответ на вызовы мирового политического расклада и изменения глобального механизма, которые произойдут к концу 2022 г.

– России необходимо эффективно использовать оставшееся время, чтобы в нужный момент получить свой пакет планетарной власти и в полной мере вернуть утраченный ранее статус супердержавы.

Изгоняющие дьявола. Политический экзорцизм и Вторая большая игра

Сразу о терминах: «Второй большой игрой» я здесь называю период, который начался в 2007 году, точнее – с известной «мюнхенской речи» президента В.В. Путина, в которой он высказал сомнения относительно эффективности и стабильности однополярного мироустройства. По сути произошло следующее: Путин порывает с политикой управления миром из одного центра и заявляет о переходе в режим параллельных политик, или нескольких центров, которые должны находиться не в подчинении один другому, образуя иерархию политического и экономического контроля, а скорее быть конформными друг другу. Проще говоря – если провести исторические аналогии – он предложил модель современного Вестфаля[30]: существование суверенных государств, во главу угла ставящих собственные интересы и при этом, в рамках своего участия в международной политике, соблюдающих интересы нынешней Западной империи.

Пятнадцать лет, истекшие с момента «мюнхенской речи», со всей очевидностью показали, что никто к идее нового Вестфаля не отнесся и не собирался относиться серьезно. Напротив, это было воспринято как неразумное поведение того, кто еще вчера был рад приютиться в тамбуре, а теперь заявляет о своем месте в спальном вагоне. Но дело, однако, не только в политике как таковой или даже неприязни к Путину как руководителю конкретной страны внутри, точнее – на периферии Западного мира. С точки зрения тех, кого мы называем глобалистами или демократами, сегодняшний мир не должен быть устроен по, условно, вестфальскому принципу – с несколькими суверенными центрами власти и, соответственно, параллельными политиками. Он так не может быть устроен не из-за политических причин, не из-за того, что где-то, на периферии наблюдается дефицит с демократией и ее нужно привить, например так, как ее прививали в Ираке или Ливии, а по антропологическим причинам – такое мироустройство помешает созданию новой антропологии, «нового» человека, который бы постепенно, но с уверенностью сам ликвидировал в себе человеческое.

Новая антропология, для которой пока еще не создана метафизическая (в широком смысле слова) база – а без этого невозможно ее концептуальное, псевдорелигиозное и проч. обоснование – внедряется в мир в основном политическими средствами. Политкорректность, расовая и гендерная коррректность, как показали события осени 2020-го в США – BLM движение – в сущности означают нечто совсем иное, чем их названия: это формы трансфера в такое состояние, физическое и ментальное, где данный вам изначально (по рождению, природой, Богом – как кому угодно) определенный статус – белый, черный, женщина, мужчина… – ошибочен и поправим, он может быть с легкостью заменен на другой. Иными словами, у вас нет и не должно быть неотчуждаемой собственности, включая такую изначальную, природную данность. Вам не принадлежит ничего, кроме самой возможности, точнее – необходимости меняться в соответствии с актуальным политическим курсом. Если сегодня чернокожий социально белее белого: у него больше прав, его нельзя критиковать, не принять на работу, даже если он и близко для нее не подходит, нельзя смотреть фильмы и преподавать литературу, где якобы есть расизм (который уже нашли, например, у Гомера) – а именем холдапера, как Джордж Флойд, называют университетскую стипендию, – то те, кто с этим не согласны, являются не просто «врагами демократии», но и принадлежат иному антропологическому (политантропологическому) типу. Своим несогласием они пытаются сохранить эту самую неотчуждаемую собственность, которая не более чем элемент в конструкторе лого – removable part of the whole.

В сентябре 2020 года английский факультет Чикагского университета объявил, что документы на степень мастера (M.A.) будет принимать только от студентов, заинтересованных в изучении и работе с афро-американской литературой[31]. Если кто-то хочет изучать Шекспира или Джойса, то это не к ним. Мэр Лондона, Садик Хан, наказал британской полиции до 2022 года рекрутировать в свои ряды до 40 % выходцев из Африки и Азии[32], мера носит и воспитательный характер – английская полиция должна раз и навсегда порвать со своим расизмом. Логично предположить, что при выполнении этого указа, а тем более в столь короткие сроки, едва ли будет приниматься во внимание профессионализм и подготовка новобранцев. Одного, расового, критерия для отбора будет вполне достаточно. Похожим образом в начальные годы Советской власти формировались ее институции – от ЧК и армии до Института Красной профессуры – по принадлежности к классу рабочих и крестьян.

Сегодня, например, сказать публично: «я горжусь, что родился белым» значит подписать себе социальный смертный приговор. Почти то же произойдет, если вы скажете, что гордитесь своим мужским, гетеросексуальным или женским «гендером» или где-то поставите под сомнение, то есть выскажете собственное соображение о не-со-всем-естественности трансгендерных людей. Мы помним, как Джоан Роулинг подверглась остракизму и агрессии в соцсетях со стороны своих бывших поклонников за подобное высказывание, а массу университетских преподавателей в Америке, как, например, лингвиста Стивена Пинкера, сторонники BLM и борцы за демократию обвинили в «белом элитизме» и потребовали публичного покаяния. Во Франции выражение «francais de souche» (настоящий француз, предки которого тоже были французами), позаимствованный у литературного критика XIX века Сент-Бёва – которым он описал стиль швейцарского писателя и художника Родольфа Тёпфера – и вошедшего в сегодняшний политический лексикон, является стойким пежоративом. Сказать про себя, что вы francais de souche равносильно признанию в своем расовом превосходстве. Однако высказывание типа: «я горжусь, что родился белым» или «горжусь, что родился мексиканцем, французом, таджиком, евреем…» означает не более чем позитивное принятие своей изначальной данности, в котором нет ни одного кванта расизма. [ «Расизм» в нем возникает тогда, когда человек, так говорящий (или думающий), выходит из-под контроля политического центра, который сегодня распределяет идентичности, вернее – социальные пустоты вместо них.

Однополярность должна быть не только или даже не столько политической, политика лишь инструмент, сколько антропологической. Сохранять природную данность – расы, цвета кожи, гендера и т. п., – в качестве неотчуждаемой собственности означает так или иначе создавать территорию микровласти, что противоречит идее большой власти, исходящей только из одной точки и распространяющейся абсолютно на все.

То, что на наших глазах при помощи политики перестраивается не только социальное поле, но и лингвистическое путем подрыва базисной для человека семантики, свидетельствует следующий факт: демократы в Палате представителей Конгресса США, с подачи Нэнси Пелоси, ревностно изгонявшей дьявола, президента Трампа, из политической жизни, инициировали рассмотрение законодательным органом пакета правил (речь пока идет о процедурах Нижней палаты), где будут отменены местоимения «он» и «она». Последние предлагается заменить на: «представитель» или «делегат». Слова «отец» и «мать» заменяются на «родитель», а «брат», «сестра» – на «родственник» (siblings). Запрет на использование фундаментальной лексики, если он пройдет (в чем мало сомнений; во Франции в детских метриках уже принято писать «родитель 1», «родитель 2»), должен лишить человека не только его изначально данной биосоциальности, но и к человеческому как таковому. Так, в заявлении Пелоси и главы комитета по правилам Джеймса Макговерна, говорится, что Конгресс намерен решать «вопросы неравенства на основе расы, цвета кожи, этнической принадлежности, религии, пола, сексуальной ориентации, гендерной идентичности <…> путем изменения [использования] местоимений и родственных обращений в процедурах Палаты представителей на гендерно нейтральные».

Повторю: новая антропология ставит целью отобрать не только природную данность, но и лишить человека антропологического основания, на котором пока что строится сам социум. Очевидно, если у тебя нет «отца» и «матери», а есть «родитель», то и нет чувств и эмоций, с ними связанных. Отчуждение через слова постепенно, впрочем, довольно быстро, станет отчуждением биосоциальным. Напомню к слову, что бывший шеф ФБР Дж. Эдгар Гувер придумал (если это он лично) заменить заключенным в тюрьме Алькатрас, самой жуткой в то время, имена на номера, тем самым осуществив цифровизацию заключенных задолго до наступления цифровой эры. Человек без имени, человек-номер, оказывался отчужденным от человеческой семантики и превращался в объект – для пыток и экспериментов. Интересное совпадение: Алькатрас была открыта в 1934 году, в один год с немецким концлагерем Дахау.

Швейцарский профессор Клаус Шваб, основатель и глава (с 1971 года) Всемирного экономического форума, проходящего в Давосе, инженер и экономист по образованию, несколько лет назад озвучил идею «четвертой индустриальной революции»[33]. Если вкратце, речь в идет о тех возможностях, которые нам дают сегодняшние технологии, будь то в сфере коммуникации или в медицине и биологии. Основная мысль Шваба состоит в следующем: человек как биосоциальное, историческое существо, жизнь которого во многом определялась его природными данными плюс социальной средой, перестал существовать. На его место пришел андроид – человекоподобный организм, который можно достраивать, улучшать, программировать и т. п. благодаря современным медицинским технологиям, генной инженерии и смежным дисциплинам. Так, Шваб пишет: «синтетическая биология – следующий шаг. Это даст нам возможность настраивать организмы путем написания их ДНК <…> Возможность редактировать биологию (to edit biology) может быть применена практически к любой клетке, что позволит создавать генетически модифицированные растения или животных, а так же модифицировать клетки взрослых организмов, включая людей»[34]. Далее Шваб ссылается на прогноз, сделанный его командой (Форумом) в 2015-ом: к 2025 году мир превратится в гипер-связную конструкцию, – находящуюся, как мы понимаем, под тотальным контролем единого центра.

Если человека в старом варианте более не существует, и если его, как растение или животное, можно генетически, биологически настраивать (customize) по чьему-то усмотрению, то было бы непростительной наивностью полагать, что мир как гипер-связная конструкция останется в классическом демократическом режиме, то есть будет управляться волей некоего мифического большинства. В своей последней книге о коронавирусе, которая называется «Covid-19: Большая перезагрузка»[35] – вышедшей почти одновременно с моей[36] – Шваб и его соавтор Тьери Маллере, как бы анализируя последствия ковида, на самом деле скорее дают политикам инструктаж по скорейшей реструктуровке пандемического мира. Covid-19 нужно использовать как окно возможностей, а именно: взять под полный контроль первой группой тех, кого Шваб и Маллере относят ко второй группе: общественность (гражданское общество), которая не принимает решения, а подчиняется тем, кто решения принимает – политикам и финансовой элите (гостям Давоса). Проблему авторы видят в разнице временного горизонта, определяющего жизнь этих групп. Далее они пишут: «скорость шока и глубина боли, вызванные пандемией, не будут и не могут быть компенсированы с той же скоростью (mit der gleichen Geschwindigkeit) со стороны политики»[37]. А если так, и политика не в состоянии быстро стать терапией, то как минимум следует удерживать в своих руках то, что Шваб и Маллере называют «адаптивной системой» (adaptives System) – это сам ковид и все те социальные, политические, экономические и прочие эффекты, с ним связанные.

Из в целом верного посыла, что влияние коронавируса на социум во многом зависит от взаимодействия существующих институций – от научного сообщества, врачей и полиции до медиа – авторы делают вывод, вернее – прогноз, который должен обосновать «четвертую индустриальную революцию», но уже идеологически: единственное спасение от хаоса, боли и «черных лебедей» (по М. Насиму) в техноглобализации и скором упразднении национальных государств: «<…> если национальное государство и глобализация процветают, демократия несостоятельна. Если демократия и глобализация снова увеличатся, национальному государству не будет места»[38].

Демократия сегодня – уже не политический строй, а инструмент дистанционного контроля различных групп риска – от зараженных коронавирусом до, как мы увидим ниже, «внутренних террористов» государства и пользоватедей соцсетей. В непредсказуемом мире, где классическая политика стала «квантовой»[39], единственный способ эффективно управлять всей этой мировой сложностью – создание глобалистского центра власти, который будет, если продолжить эту метафору, физиком, этаким политическим Нильсом Бором, задающим условия эксперимента.

Президентские выборы в США 2020 года отчетливо показали – политическая жизнь страны, даже такой значимой, как Америка, может быть достаточно легко переведена в режим борьбы с пандемией ради достижения определенной цели. Если существует некая группа риска, причем количество людей, в нее входящих, не имеет значения – при условии доступа у «принимающих решение» к инструментам контроля, – то с ней можно поступить так же точно, как поступают с зараженными эпидемией: изолируют, смещают на периферию поля власти. Мало у кого из аналитиков или думающих людей вызывает сомнение, что результаты нынешних выборов в США были, мягко говоря, спорными. Из 72 млн голосовавших за президента Трампа, более 30 % убеждены в имевших место фальсификациях, вбросах несуществующих голосов и т. п., о чем все время твердил сам Трамп, пытаясь повернуть ситуацию в свою пользу. Почти никто из политического истеблишмента, за исключением мэра Нью-Йорка Рудольфа Джулиани и некоторых журналистов из Fox News, решились открыто заступиться за президента.

Тихо отсидеться предпочли почти все, включая вице-президента Майка Пенса, который 4 декабря все же признал «постыдным» расследование по импичменту, предпринятое демократами в Конгрессе – они подозревали Трампа в том, что он специально задержал военную помощь Украине, требуя (вполне справедливо) провести расследование против Байдена и его сына Хантера, который в мае 2014 года был назначен членом правления кипрского холдинга Burisma, добывавшего украинский газ. Байден-отец, правда, неоднократно заявлял, что понятия не имел, чем занимался его сын – чем безусловно подтвердил «квантовый» характер современной политики.

То, что происходило позже, вплоть до самой инаугурации Байдена, лучше всего объясняется термином, который я ввел в оборот несколько лет назад – новый фашизм, когда государство при помощи технологий может лишить вас социальной жизни, а сегодня это для многих не менее страшно, чем потеря жизни физической. Достаточно лишить вас работы и вычеркнуть из среды коммуникации, и вы перестаете существовать. Демократы обвинили Трампа обвинили в подстрекательстве к мятежу, ему навсегда заблокировали Твиттер, усмотрев в его последних постах «призывы к насилию»; для его сторонников, с подачи Байдена, теперь есть официальный термин: «внутренние террористы». Сейчас идет разговор о принятии закона против «внутренних террористов», а демпартия обратилась к ФБР с просьбой об их внесении в базу для тех, кому пожизненно запрещено пользоваться самолетом (эта база существует с момента 11/9).

Интернет сервис Shopify заблокировал магазины Трампа, которые им пользовались; Paypal отключил аккаунт для сбора денег для общественных и политических инициатив Трампа, многих его последователей забанили в соцсетях, включая фейсбук. Сторонника Трампа, радиоведущего Стива Бэнона отъютубили за подкаст с Руди Джулиани, последовательным защитником бывшего президента.

Демпресса травила и обливала Трампа ушатами лжи на протяжении всего его президентского срока; публиковали книги о его психическом нездоровье, неподконтрольном поведении и тому подобном, заимствуя и здесь кое-что важное из арсенала бывшего шефа КГБ Юрия Андропова – именно он ввел в широкую практику расправу над неугодными при помощи психиатрических статей. Нэнси Пелоси, большая поклонница BLM, одна из первых вставшая на колени перед чернокожим населением Америки, что в ее случае больше похоже на сцену из низкокачественной немецкой порнографии, – неоднократно называла Трампа «служанкой Кремля» и активно ратовала за его досрочное устранение. Буквально недавно, в своем подкасте You and Me Both, Хилари Клинтон высказала идею, и судя по всему она будет воплощена в той или иной мере, о необходимости создать комиссию по расследованию «русского следа» в штурме Капитолия. Ее гостья поддержала эту замечательную мысль: «не знаю, – сказала Нэнси Пелоси, – что у Путина есть на Трампа, в политическом или финансовом плане, но ясно, что Путин <sic!> хочет разрушить нашу американскую демократию, да и демократию во всем мире»[40]. Только что назначенный на пост госсекретаря США Энтони Блинкен, давний товарищ Байдена по работе в администрациях Билла Клинтона и Барака Обамы – в последней он занимал должность советника по национальной безопасности, – уже выступил за расширение НАТО – очередной анти-трампистский ход – путем включения Грузии и помощи Украине (неформальное ее включение в блок), чтобы «противостоять агрессии со стороны России», особенно после присоединения Крыма.

Лидер большинства в сенате демократ Чак Шумер озвучил дату начала процесса по импичменту Трампа, который с 20 января off-duty, на 8 февраля 2021 года. Можно предположить: скоро Трамп станет официальным русским шпионом, и на ближайшие четыре года работы хватит – нужно будет разоблачить русскую резидентуру во главе с этим негодяем, затем внутренних террористов, потом сочувствующих и т. д.

Блокировка аккаунта Трампа в твиттере и его изгнание из прочих соцсетей по сути – самый настоящий остракизм в греческом смысле слова[41], когда гражданина, чаще политика, выгоняли с территории полиса. Как в греческом полисе, выгнав Трампа из социальных сетей, одновременно с угрозой импичмента, демократы сделали все возможное, чтобы отобрать у него статус политического деятеля и практически низвести в ранг «внутреннего террориста» – национальной угрозы. Кроме того, не забудем, что эта мера идет вразрез Первой поправке к Конституции США, гарантирующей свободу слова.

Почему это произошло – вполне понятно. Как я уже писал ранее[42], Трамп начал революционный процесс «сверху», целью которого было подорвать глобалистскую парадигму «власти из единого центра». Выход из Парижского соглашения по климату, по сути противостояние экологическому контролю над политическими процессами, выход из ВОЗ, которая во многом ответственна за распространение коронавируса, – были, скажем так, официальным аспектом этой революции. Совсем не случайно, что первые указы, подписанные Байденом, вернули США в эти организации. Как ни парадоксально может прозвучать, трампистская революция – это отклик на мюнхенскую речь Путина, осознанно или нет, – и в этом не следует искать никакой руки Кремля или прочей глупости a la Клинтон или Пелоси.

Когда в 2016 году американцы избрали Трампа, они по сути заявили: мы более не верим правительству, мы не верим системе, мы хотим перемен. Сегодня система сказала американцам: we don’t give a damn what you want, все будет так, как хотим мы. Так, на выборах 2020 в США произошла реставрация, задача которой сводилась к одному единственному: вернуть систему в status quo, к 2016 году, к условной победе Хилари Клинтон. Поскольку в американской политической культуре проигравший национальные выборы кандидат как правило больше не баллотируется в президенты (исключением в XX веке стал Ричард Никсон), то Байден – это призрак Клинтон, мстящий за свой проигрыш. Крайне любопытно другое: победившие в Холодной войне США на наших глазах превращаются в римейк СССР – в страну с номинальной свободой слова, с преследованием «расово и гендерно нетолерантных» интеллектуалов, да и просто граждан, страны в которой выдавливается всякая альтернатива нынешней системе власти, обслуживающей новую антропологию.

Но есть одно важное отличие: при всем своем военном могуществе, послевоенный СССР всегда находился, как и новая Россия сегодня, в ситуации бейсбольного кэтчера, игрока, ловящего мяч сидя на корточках. Послевоенная система была выстроена таким образом, что практически любая политическая инициатива на большом масштабе исходила из США, они писали правила игры, которые меняли по ходу дела, если того требовала ситуация. Они же задавали семантику политического языка, который в СССР, как и в современной России, выучивали и использовали исключительно в качестве инструмента для обороны. Свое положение кэтчера Америка сохраняет и по сей день. Однако, как показали последние события, в метаполитическом плане – где роль играют не только определенные действия, как в политике per se, но и смыслы, заданные культурным кодом страны – она не смогла выжить без своего идеологического врага/alter ego, СССР, и как только представилась возможность, система создала его внутри себя самой.

Уникальность позиции Трампа в – вернее, вне – системы заключается в том, что он как раз и попытался изменить этот культурный код, сначала, под предлогом пандемии, переведя стрелки на Китай, а затем, если бы его не сместили с поста, зарыл бы его в песок. Доказательство моей гипотезе есть: плохо или хорошо, Трампу удалось разрулить конфликт с Северной Кореей, который мог иметь очень серьезные последствия; он чуть ли не единственный президент США в послевоенной истории, который не развязал ни одного военного конфликта. Если в 1966 году президент Джонсон еще мог говорить о том, что «эта нация достаточна сильна, общество достаточно здорово, а люди достаточно сильны, чтобы преследовать наши цели по всему миру [прежде всего имея в виду Вьетнам] и одновременно строить Великое общество у себя дома»[43], то спустя пятьдесят лет, в 2016-ом Трамп не мог подписаться под этими словами. Он резонно отсек все до «…общества у себя дома», чем и вызвал экзистенциальный ужас у демократов, которых в первую и во вторую очередь интересует мир повсюду.

Именно эта смена кода никоим образом не устраивала систему. Демократы прекрасно понимают: успешное продвижение новой антропологии невозможно, если поменять культурный код, поддерживающий современный политический инструментарий. Трамп стал помехой, дьяволом, абсолютным злом, выступившим против системного глобалистского добра. Этим, и ничем иным, объясняются камлания Клинтон и Пелоси о связях Трампа с Москвой, о сговоре с Путиным и т. п., он – враг, потому что подчиняется внешнему врагу; все, кто за него, тоже враги, поскольку не хотят превращаться в «новых людей».

Подписаться под словами Джонсона не может сегодня и российская власть. Примерно с 2012 года уровень жизни большинства людей идет на спад, в отличие от ее заметного роста (ок. 15 %) в первом путинском десятилетии. Изветно, что для экономического роста необходимы инвестиции, которые бывают либо внутренними, либо внешними. В 2000-х рост российской экономики был связан именно с внутренними инвестициями, которые некоторые специалисты связывают с умной политикой Центробанка, которым руководил Виктор Геращенко. Сегодня, по данным МВФ, общий объем инвестиций в России, например, за 2019 год составил около 24 % ВВП, что в принципе не так уж плохо для страны с уровнем дохода, как у нас. Однако, как говорят экономисты, это не транслируется в рост. Одна, возможно, главная причина стагнации заключается в том, что финансовые ресурсы недостаточно вливаются в технологическую отрасль. Другая – спад иностранных инвестиций, причину чего часто объясняют санкциями, что, впрочем, не всегда верно. В качестве примера: несмотря на санкции американский ритейлер TJX Companies приобрела 25 % российской сети магазинов одежды и товаров для дома Familia за $225 млн, в сделке также участвовал банк Goldman Sachs.

Как бы то ни было, экономическая ситуация в России такова, что в глазах большинства власть не может привести ее в качестве аргумента своей эффективности. Как и в любой стране, большинству нужна не политика, а благосостояние. Анатомия сегодняшних протестов, инициированных роликами вернувшегося из Германии Алексея Навального, при всей их крайне сомнительной доказательности – некоторые эксперты, как, например, Павел Данилин, обратили внимание, что сценарий последнего расследования скорее всего был переводом с английского[44] – кроется не столько в желании встать на сторону оппозиционера, сколько потребовать от власти отчета за провисшее десятилетие. По другим причинам, чем в Америке, «трампистская» революция в России, первая фаза которой прошла относительно безболезненно в конце второго срока Путина, сегодня уже встречает довольно серьезное сопротивление: с одной стороны, в нашей либеральной среде, с другой – извне. Для ее сдерживания, особенно после 2014 года, стала применяться политика санкций, цель которой затормозить, а лучше блокировать децентрализацию власти, или точнее – возникновение параллельного центра власти внутри нынешней Западной империи.

Итак, рождающаяся новая антропология, Covid-19 и перспектива отмены или сильного ослабления национальных государств, которым сейчас вменяется неспособность противостоять таким вызовам, как пандемия или международный терроризм, проигрыш Трампа и возвращение системы в status quo, провисшее десятилетие в России и его последствия – элементы Второй большой игры. Периодом ее максимального напряжения станет 2022 год, времени на подготовку осталось немного.

«Мюнхенская речь» Владимира Путина: на пути к иной модели мировой власти

Речь президента Владимира Путина в 2007 году, произнесенная им на Мюнхенской конференции по вопросам политики безопасности 10 февраля 2007 года, оказалась своеобразным «большим взрывом» в мировой политике. Основной тезис, который озвучил докладчик, заключался в следующем: однополярная модель правления больше не работает. Сложность мира, если использовать термин физика Ильи Пригожина, возросла настолько, что даже самая мощная на планете страна не может – и не должна – им управлять в одиночку.

Выступление Путина в Мюнхене произошло в период идеологического триумфа США: в 2004 году, после официально объявленной победы в войне с Ираком, был утвержден курс «упреждающего удара» (preemptive attack, preemption), который по сути ставил Америку по ту сторону международного права. Это было бюрократически офомленная и уже произошедшая де факто отмена системы безопасности, существовавшей до того. За этим последовал унилатеральный выход из Договора СНВ-1, касающегося баллистических ракет, отказ от Киотского протокола, Конвенции по биоуниверсификации, отказ от учреждения Международного уголовного суда, применения противопехотных мин и многого прочего.

То, что позже назовут «доктриной Буша» (младшего), на деле явилось декларацией концепции «Америки без границ» (об этом ниже) или Америки без конкурентов. Речь Путина в 2007-ом – открытый вызов политической – если не сказать религиозной, учитывая средневековую риторику Буша о крестовом походе против сил зла – монополии США. С нее началась постепенная перестройка системы планетарной власти, которая продолжается по сей день. Нынешние отношения между Россией и ее западными партнерами являются прямым следствием этой перестойки. Россия не только вошла, но теперь уже возглавила список стран, угрожающих американской национальной безопасности. Ей приписывается вмешательство в президентские выборы 2016 и 2020 годов, кибертерроризм и иные «evildoings», за которые обещаны наказания.

Основной вопрос в этой ситуации заключается в следующем: сейчас у России нет действенных методов и инструментов ответа на направленную против нее политику вины во всех грехах. России приходится постоянно оправдываться, совершать симметричные меры, как, например, высылка дипломатов, которые не могут привести к идеологическому и моральному выигрышу даже в близкой перспективе. Этот метод, эту новую идеологию необходимо выработать в кратчайшие сроки. Ниже я проанализирую ситуацию более подробно, этот анализ следует воспринимать как пропедевтику к разработке новой идеологии.

Вопреки расхожему мнению, с которым я не согласен, выступление российского президента не было началом Холодной войны 2. Мало сомнений в том, что Путин не стремился к такому результату уже потому, что Россия 2007 года была не готова к новому глобальному противостоянию. Кроме того, в ту эпоху сам Путин был всячески настроен на международное сотрудничество и не желал, как для себя лично, так и для страны в целом, статуса экономического и политического «изолянта». Он не был услышан. США прочитали его выступление как неповиновение, Путин стал своеобразным диссидентом.

Вкратце повторю то, о чем я писал в своей недавней статье[45] по этому поводу: Владимир Путин порывает с политикой управления миром из одного центра и заявляет о переходе в режим параллельных политик, или нескольких центров, которые должны находиться не в подчинении один другому, образуя иерархию политического и экономического контроля, а скорее быть конформными друг другу. Он предложил политический дизайн «нового Вестфаля».

При прохождении определенного порога сложности любая система, будь то физическая, символическая или политическая, для своей жизнеспособности и во избежании катастроф неминуемо требует рассредоточения центра и замены одного источника управления этой системой на два или более. Чем больше сложности, тем больше непредсказуемых рисков и тем более вырастает катастрофичность внутри системы.

В 2007 году предложения Путина по переустройству планетарного дизайна власти, даже с математической точки зрения, оказались авангардом. Их решительное неприятие со стороны партнеров, вернее – основного партнера, объясняется отнюдь не невежеством последнего, а иными, антропологическими причинами. США не хотели делиться властью или даже допустить возникновение ее параллельных центров, не столько даже из-за возможного урона своему политическому реноме, сколько из-за того, что в разгаре была программа по созданию нового человека, для которого история бы начиналась – и заканчивалась – в Америке. В терминах культуры и незамысловатой философии эту программу ранее уже озвучил Фрэнсис Фукуяма, в политике – Збигнев Бжезинский и Сэмюэль Хантингтон. Для Фукуямы история закончилась безоговорочной победой либеральных ценностей – именно с этих позиций он позже будет критиковать Путина за его отказ принять это как свершившийся факт[46]; для Бжезинского, и в этом он не одинок, американские интересы находятся выше любых других интересов или договоренностей. Иначе говоря, и это уже идеология: не существует такого фактора, который мог бы заставить США не принять выгодное для себя решение, не существует того, чем нельзя ради этого пренебречь. Хантингтон в своей книге «Столкновение цивилизаций» (1996) разлиновал мир на несколько конфликтующих в культурном и политическом плане зон, напряжение между которыми, с его точки зрения, будет только возрастать. Этим крайне сомнительным утверждением он открыл американскому правительству, точнее, в очередной раз, уже после окончания Холодной войны в 1991 году, легитимизировал возможность прямого и косвенного участия США в любом локальном конфликте.

Так, если и правомерно говорить о какой-то Холодной войне 2 или чем-то подобном, то она началась не с выступления Путина в Мюнхене, а именно с публикации трактата Хантингтона. Важно понимать: тезис о столкновении цивилизаций – не анализ существующего положения вещей, а политическая программа, необходимая после победы США в Холодной войне с СССР. В идеологическом смысле это расширение концепции Бжезинского и других авторов, начиная с «доктрины Трумэна», о безусловном приоритете американских интересов над любыми иными факторами мировой политики.

Мюнхенская речь Путина вошла в прямое противоречие с этой доктриной, что вызвало взрыв и волны недовольствия в пространстве мировой политики, продолжающееся по сей день. Причины такой реакции две:

первая: Путин как руководитель второсортной (по представлению американского истеблишмента) державы, которая еще вчера просила о финансовых займах и чью Конституцию 1993 года писали сотрудники из USAID, когда, среди прочего, был узаконен приоритет «международного права», позволил говорить о каком-то равном партнерстве. Это было подлинное недоумение новых римских патрициев, перед которыми выступил представитель плебеев, не имеющих, как и в Древнем Риме, политических прав;

вторая: Россия, претендующая на политическую субъектность, могла бы стать плохим примером для остальных «второсортных» держав, например, для Китая.

События ближайшей декады показали, что американские опасения не были столь уж напрасными. Присоединение Крыма в 2014 году явилось известным доказательством того, что объявленный внешнеполитический курс не был риторикой. Новый статус Крыма, разумеется, не признали, однако не только исключительно по соображениям геополитики и американских интересов в регионе (интересы Украины из больших западных игроков никого тогда не интересовали, не интересуют и сейчас). Менее заметный, но при этом значимый аспект этого непризнания состоит в том, что в этой крымской истории Россия позволила себе поведение, которое свойственно только патрицию: 1845 год – отторжение от Мексики части Техаса и присоединение его к США; 1853 год – отторжение от Мексики еще примерно 140 тыс. кв. км.; 1898 год – в разгар испано-американской войны, в результате которой США захватили Филиппины, Кубу и Пуэрто-Рико – также происходит аннексия Гавайских островов.

Крым 2014 и весь последующий конфликт между Россией и Украиной явился прямым следствием перестройки однополярной модели власти. Если не говорить о геополитическом факторе, который важен сам по себе, присоединение Крыма к российской территории на символическом уровне знаменует возникновение нового политического патриция, принимающего решения в собственных интересах. Что до того было продемонстрировано в ходе грузино-осетинского конфликта в 2008 году, когда Россия защитила территории Южной Осетии, позже в Сирии, которая важна как геополитический союзник, сегодня – на Украине.

Возвращение России в статус политического патриция по понятным причинам не могло не вызвать сильное недовольство у американских партнеров, которые со времен окончания Холодной войны не готовы мириться с какой-либо иной суверенной стратегией, тем более российской.

Напомню: в июне 1995 года Билл Клинтон подписал «Президентскую директиву 39»[47], касающуюся войны с терроризмом. То, что о ней известно из открытых источников, этот документ предполагает упреждающее (preemptive) использование военной силы в любой точке Земного шара, если она рассматривается как потенциальная угроза Америке. В 1997 году два политолога, Уильям Кристол и Роберт Каган, при поддержке тогдашнего заместителя министра обороны Пола Вулфовица (2001–2005), создали «Проект нового американского века» (PNAC) – богато финансируемую организацию, которая занималась пиаром безоговорочного американского глобального лидерства. «Что хорошо для Америки – хорошо для всего мира». Выводы, которые были сделаны с подачи Проекта администрацией Буша: увеличение денег на оборону и устранение любого потенциального конкурента. Построение Америки без границ, America Unbound[48] – так назвали свою книгу Иво Дэлдер и Джеймс Линдсей – было провозглашено фактически официальным курсом. В сентябре 2002 года, уже при Джордже Буше младшем, был опубликован другой документ: «Стратегия национальной безопасности США», где, в частности, говорится: «никакая доктрина не может предвидеть все обстоятельства, когда действия США, прямые или косвенные, оправданы. У нас есть известные политические, экономические и военные ресурсы, чтобы защитить наши глобальные интересы <…> Соединенные Штаты давно поддерживают вариант упреждающих действий для оценки достаточной угрозы нашей национальной безопасности»[49]. В 2006 году президент Буш, документом под названием «Национальная стратегия борьбы с терроризмом»[50], закрепил идею о том, что Америка находится в состоянии войны.

«Мюнхенская речь» Путина бросила вызов Америке без границ, и он, что важно, оказался тем самым «непредвиденным обстоятельством», о котором сказано в тексте «Стратегии национальной безопасности».

Парадоксально или нет, именно возвращение Крыма в состав России придало Москве статус метрополии, которым, например, с XVI по XIX век обладал Лондон (остров Великобритания), тем более после объединения в 1801 году Ирландии с Британским Королевством. Положение, в котором оказалась Украина после крымских событий, напоминает ситуацию, сложившуюся в первой трети XVII века – время жесткого противостояния между католиками и православными. Тогда польский король Сигизмунд Август и шляхта объединились перед угрозой потери церковью своих привилегий. Митрополит Иов Борецкий, рукоположенный константинопольским патриархом, просил обеспечить себе охрану из казаков. Как и сегодня, Турция тогда тоже оказалась затянутой в этом конфликте. В 1624 году, после очередного набега казацких отрядов на Босфор, откуда они вместе с татарами вытеснили ставленника турецкого султана, турки уничтожили казацкую флотилию, а Сигизмунд Август, воспользовавшись моментом, двинул армию на Украину. Вскоре Иов Борецкий обращается к царю Михаилу Романову с просьбой о защите православных.

Сейчас Украина оказалась зажата между двумя лагерями, но не религиозными, как в XVII веке, а политическими. В культурном плане (даже по Хантингтону) она безусловно принадлежит российской в широком смысле слова ойкумене, политически власти этой страны ее всячески уводят на Запад. Самому Евросоюзу, а тем более Америке, Украина не нужна ни в каком другом качестве, кроме как очередное «открытое государство» (terrae liberum, по аналогии с «открытым морем», на которое не распространяется власть прибрежных государств; похожая ситуация с Белоруссией)[51]. Ситуация вокруг Донбасса и непризнанных Луганской и Донецкой народных республиках (ЛНР и ДНР), недавние попытки президента Владимира Зеленского заручиться реальной (читай: военной) поддержкой Турции и Франции не дали никаких конкретных результатов. Ни одна из стран этой символической коалиции не предложила и вряд ли предложит Зеленскому помощь в предполагаемой войне с Донбассом. Реджеп Эрдоган занял единственно возможную для него позицию: выжидательную. На встрече с Зеленским президент Турции посоветовал ему решать конфликт мирным путем, и никаких беспилотников, на которые рассчитывал Киев, Зеленский не получил. Черное море, по мнению Эрдогана, должно оставаться вне зоны военных действий. Что и понятно: там построены газопроводы и идет активный поиск нефти. Как не выучившего урок ученика, Эрдоган отправил Зеленского зубрить «Минский формат», дав ему с собой в дорогу «леденец» – непризнание Крыма российской территорией.

По сути дела, Украина оказалась в одиночестве, одна из причин, как ни странно, – это приход в Белый дом Джо Байдена, который сейчас занят разборками с внутренними врагами и зачисткой трампистов на своей территории. Украина же Америку интересует лишь постольку, поскольку ее можно обменивать на выгодные Байдену позиции как в сражении со сторонниками Трампа внутри страны, так и в игре с Путиным, которую начал избранный американский президент, назвав своего российского коллегу «киллером».

В метаполитическом поле этот жест отсылает к Бушу и его войне против Саддама Хусейна. К слову, война в Ираке была одним из основных приоритетов тех людей, которые сформулировали концептуальный каркас бушевской администрации. Не исключено, что в какой-то момент Байден решил отнестись к России так, как Буш отнесся к Ираку (участие сенатора Байдена в иракской кампании хорошо известно).

После его слов предложение американского президента о встрече с Путиным выглядело как смена настроения героя в японском театре Но: внезапным, неоправданным, шизоидным. Если эта встреча произойдет, то она в самом лучшем случае должна напоминать встречу Брежнева и Никсона в 1973 году. Никсон был одним из самых ярых антикоммунистов, и он тоже отзывался о СССР крайне негативно, но их встреча тогда очень сильно разрядила обстановку. Однако при допустимых параллелях ситуация отличается тем, что Байден, в отличие от Никсона, совсем не самостоятельная фигура. Что плохо. Хорошо – что Путин, как и Брежнев в то время, готов к разговору несмотря на очевидную провокацию.

И все же: почему Байден позвонил Путину? На мой взгляд, существуют несколько причин этого звонка:

во-первых, США не нужен «крымский» Тайвань, а полностью исключать такую возможность сегодня нельзя. Не так давно Си Цзинь-пинь сказал, что «независимость Тайваня идет вразрез с течением истории и приведет в тупик»»[52]. Зная стиль руководителя Китая, к этим словам следует отнестись серьезно. Если Си попробует повторить с Тайванем ход Путина, США доктринально не смогут сохранить нейтралитет;

во-вторых, Байден должен продемонстрировать прежде всего трампистам, да и соратникам в своей стране, что он, в отличие от Дональда Трампа, сумеет укротить Кремль, а не попасть от него в зависимость.

в третьих, мало сомнений в том, что США, как и их европейские союзники, не впишутся за Украину. Поэтому, если их встреча состоится (или каким-то иным способом), Байден попытается взять у Путина гарантии того, что масштабной военной операции на Украине не будет – в обмен на «мягкие» санкции.

Как я уже неоднократно отмечал, в 2020 году мир вступил в транзитный период, который будет продолжаться до 2022 года включительно – период глобальной перегруппировки баланса сил. Сложность системы будет возрастать по мере противостояния между основными политическими моделями – неолиберальной и (условно) путинской.

Здесь нам важно иметь в виду следующее: в отличие от мира при Брежневе-Никсоне, когда речь главным образом шла о военной разрядке и сокращении определенных типов вооружений, сегодня борьба идет за будущую антропологию. Обе модели находятся в столкновении, но при этом в чем-то и дополняют друг друга – в данный момент. При возрастании сложности планетарной системы, победит та модель, которая в короткие сроки сможет предложить не только лучшие политические решения, но и новую глобальную культурную программу, антропологию.

В этой связи в качестве первого необходимого шага на пути к успеху России следует отказаться от режима оправдывания, в котором она пребывает как минимум с 1990-х годов. Важно как можно быстрее поменять этот крайне неэффективный элемент нашего культурного кода, мешающий продвижению России в политическом пространстве. Мы постоянно доказываем т. н. мировому сообществу то, что не являемся агрессором, не инициировали Вторую мировую войну, не ведем захватничекскую политику, не являемся угрозой соседям и т. п.

Сегодня необходим быстрый и радикальный отказ от этого языка. Следует выработать систему новых политических смыслов, основанных на концепции России как цивилизационной оси. Иными словами, не следует описывать США или европейские страны как политических «врагов», как это делается ими в отношении России, но вместо этого описать и заставить воспринимать нашу страну как культурного героя.

«Научная аристократия». Путь, на который заставляют вступить ученых в России, ведет к катастрофе

Мы – свидетели важного события: это не введение в России новой системы оценок нашей научной деятельности, нонсенса, которому всех хотят заставить подчиниться. Последняя – только следствие другого глобального феномена – возникновения класса «научной аристократии», в который войдут ряд университетов и научно-исследовательских центров США, Англии, Японии и, возможно, Европы. Число их по сравнению со всеми остальными учебными заведениями столь мало, что все, кто им не принадлежит, даже могут не заметить существование этого класса.

Конкретно, небольшое число ведущих университетов мира – ведущих в первую очередь по размеру их бюджетов, – где была придумана эта наукометрическая ахинея, изначально, подобно фейсбуку, для внутреннего пользования и оценки работ физиков и математиков – будут освобождены от применения этого изобретения для своих сотрудников. Все просто: наука и ее стратегии, и гуманитарная в том числе, а может и в первую очередь, определяется сегодня классом богатых аристократов. Правильно и «научно» так, как говорят они. Но оценивать их самих, задающих тон, никто не смеет. Мы же знаем с римских времен: Quod licet Jovi, non licet bovi («что дозволено Юпитеру, не дозволено быку»). Новый класс научных аристократов стоит по ту сторону этой оценочной системы, применяемой ко всем остальным – научным холопам. Ученые остального мира, и теперь России, это класс феодально зависимых работников, которые, чтобы выжить, должны пойти в услужение новым аристократам и, соответственно, принять их правила игры.

Кроме того, мировая гуманитарная наука за последние десятилетия превратилась в аналог церкви, которая осуществляет как цензуру, так и инквизицию еретиков и отступников. Ни в одном «престижном» англо-саксонском журнале вы не опубликуете статью, которая разнится с принятыми идеологическими стандартами, каким бы высоким качеством ваша статья ни обладала. Есть исключения из правил, но они очень редкие. Чтобы сегодня быть «успешным», вам необходимо принадлежать этой церкви и быть допущенным к официальным платформам все тем же аристократическим меньшинством. Сегодня «качество» текста означает «правильную идеологию» вашего текста, которую определяет научная Церковь, точнее – ее иерархи. Если вы по тем или иным причинам «еретик», то вы обречены на молчание, иными словами – научный и социальный остракизм, из которого следует материальный ущерб и многое прочее.

Преподаватель из Гарварда или МТИ не озабочен наукометрией уже по той причине, что он из Гарварда, марка этой фирмы априори освобождает его от участия в холопских разборках, кто лучше написал и услужил своим господам. Преподаватель из МГУ, философ из ИФРАНа или любого другого российского вуза должен ждать оценки от Министерства, которое в свою очередь является феодальным надсмотрщиком за научным угодьем под названием «Россия». Непонятно, как это может сочетаться с национальной идеей, о которой столь много говорит власть в последние годы. Подчиняясь этой новой системе научных оценок, мы не только ставим себя в зависимое положение от новой аристократии здесь и сейчас, но и зачищаем территорию свободы научного поиска в будущем. Имплантировать рабское сознание в человека, а сознание гуманитария, как все хорошо знают (за редким исключением) крайне хрупко, очень просто; вывести этот имплант крайне тяжело, для этого требуется не одно десятилетие.

Проблема еще в другом: принимая этот наукометрический бред, министерские начальники – возможно, по наивности, незнанию или безразличию – считают, что таким способом они включают страну в мировое научное сообщество. Отнюдь. Чтобы быть включенным в это сообщество, а тем более занять там какие-то лидерские позиции, необходимо производить новые идеи и тренды, а не следовать установкам для холопов. Известный пример из истории: художественные и литературные течения в России 1920-х гг., то, что сегодня мы называем авангардом, оказали влияние на весь мир, и интерес к ним остается и по сей день. Почему? Потому что это были по-настоящему оригинальные идеи, без цензуры и оглядки на чей-то оригинал, и уж тем более без оглядки на то, как это оценят аристократы вкуса, если таковые на тот момент существовали.

Наука безусловно имеет глобальный характер, и философия в первую очередь, но чтобы быть частью, или лучшей частью, этого вида деятельности, последнее, что нужно делать – занять унизительное положение холопа, выполняющего требование своего господина.

Фейки и риалы. Из наблюдений за сегодняшнями СМИ

Если диагноз немецких медиков верен, и Алексея Навального отравили ингибиторами холинэстеразы, возникает ряд вопросов:

1. Почему эту операцию нужно было проводить, как говорил писатель Василий Ажаев, далеко от Москвы? Некоторые сторонники версии отравления «Кремлем» полагают, что технически это можно было сделать, заменив официантов кафе в аэропорту, где он пил чай, на ФСБэшников, чтобы не промахнуться с ядом.

Но ведь ту же самую операцию можно было давно проделать в Москве – в любом кафе или ресторане, куда ходит оппозиционер. Учитывая то обстоятельство (если это правда), что Навальный находится под постояным контролем со стороны спецслужб. Отравить его в Москве было бы и проще, и надежнее. Кроме того, из Москвы его можно было бы никуда не выпускать, сославшись на то, что московские врачи не хуже немецких.

Такая операция далеко от Москвы становится ненужным, Кремлю уж точно, трендом полишинеля: один дурачок под названием Дмитрий Быков – который не так давно рассказал о том, что Гитлер, не будь он таким злостным антисемитом, мог бы завоевать симпатии у советского народа и выиграть войну, – видимо искренне считающий себя опасным Кремлю, уже не упустил шанс вписаться в этот тренд.

2. Почему отравление Навального происходит в самый разгар белорусских событий? Очевидно, что было бы значительно проще сделать это в более спокойный момент. Если у Лукашенко, чтобы сохранить власть, не осталось по сути другого пути, кроме как резкого разворота в сторону России и заверений в дружбе с В. Путиным (что он и сделал), то разворачиваться в сторону страны, власть которой травит своих оппозиционеров, как-то совсем не комильфо.

Те, кто действительно «заказал» Навального, с мастерством Агаты Кристи просчитали crime time: расколотая Белоруссия с пока еще лукашенковским перевесом нуждается в хорошем допинге для трансформации предреволюции в революцию. Внимание: это не<!> намек на то, что в отравлении Алексея Навального замешаны белорусы.

3. Почему политический кризис в Беларуси и отравление Навального происходит незадолго до президентских выборов в США? Во многих мировых СМИ Путин считается «человеком Трампа», иногда наоборот, но то, что в медиа сознании они находятся в позитивном кластере – не вызывает сомнений, несмотря на все официальные разногласия между ними по целому ряду вопросов.

Отравление Навального условным Кремлем не может не бросить тень на президента Трампа, который чуть ли не до сих пор ходит в «хакерском протеже» Путина. Если в чьей-то игре на большой шахматной доске, по метафоре Збигнева Бжезинского, ради политического выигрыша сразу на двух полях понадобилось пожертвовать пешкой вроде Навального, то мало сомнений в том, что ею пожертвуют.

Это – гипотеза. В ней можно сомневаться, но едва ли можно сомневаться в том, что все эти события никак не связаны между собой.

3. Человек из банка Ротшильда

Макрон потребовал у Путина провести прозрачное расследование отравления Навального – душевный парень, о таких говорят: il est un bon mec. Но вот что-то не припомню, чтобы Путин или кто-либо другой из властных структур России, или даже не из властных, а интеллигентских – или мы сочувствуем, как в том средневековом анекдоте, только людям из своей паствы – потребовал провести расследование: кто выбивал глаза и кромсал челюсти Желтым жилетам, таким же точно оппозиционерам, только во Франции.

Не припомню я, чтобы Путин или кто-либо другой сильно озадачил французскую власть вопросом о крайне странной смерти Мишеля Баруана, высокопоставленного чиновника, приятеля Ширака, выполнявшего деликатные поручения правительства, который разбился на абсолютно исправном самолете. Ну или Франсуа Дюпара, политика крайне правого толка, взорванного в своей машине как раз между двумя турами парламентских выборов? Не забудем про историю с Рэне Люсэ, директора Кассы социального страхования в Марселе, проводившего свое расследование о случаях коррупции в этой организации и которого застрелили двумя пулями в затылок – официально он «покончил с собой». Наверное, подобно квантовому объекту, Люсэ умел быть в двух состояниях одновременно: убийцы и жертвы. Ян Пият, смелая женщина, похожая на нашу Галину Старовойтову, расследовавшая дело о связях мафии с политическими кругами на Лазурном берегу, как ни странно, была расстреляна в собственной машине двумя мотоциклистами, очевидно, любителями американских фильмов о гангстерах… Малыш из банка Ротшильда не в курсе всех этих дел, его больше интересуют российские проблемы?

2. Putin for Eva

Кто-то кричал, в шутку или всерьез, Putin forever, но в России часто происходит не совсем так, как в устоявшихся речевых оборотах. Потому что есть у нас женщина, назовем ее Валей, которая слетала в космос и поговорила там со Всевышним. Он-то ей и сказал, что не forever, милая, а for Eva, то есть – первый человек на Земле, Адам, который все должен начать с нуля. Эту инфу от Всевышнего Валя вчера и озвучила.

Вспоминаю по ходу недавний куплет политолога Валерия Соловья, который он озвучил на Эхо Москвы, о том, что поправки к Конституции могут быть вызваны «личными обстоятельствами непреодолимой силы» (звучит примерно, как «опасные связи третьей степени») президента, он типа спешит… Если в Москве «охуительно нюхать», как пел почти член Госдумы Шнур, то Соловей явно что-то перенюхал перед своим выступлением. Вопрос: зачем Соловью втюхивать на паблике весь этот шлак, к тому же в стиле Великого магистра (в которого он играет, не очень умело, впрочем)? Возможно по тем же причинам, по которым для озвучки идеи обнуления сроков Всевышним была выбрана Валя: запущен процесс сакрализации власти, и это самое интересное, что начало происходить в политическом поле России за последние два-три года особенно. То из космоса, космической женщиной, то от лысого «Великого магистра» (не путать с лысой певицей Ионеско), идет разная, но особая информация, касающаяся президента.

Народ должен слушать, гадать, но ничего не знать наверняка, поэтому и Магистр тоже нихуя не говорит, кроме мутных слов о силе судьбы. Однако желаемый результат вполне осязаем: ореол неизвестности, загадки, почти небесной интриги вокруг власти и отсюда ее сакральности возникает чуть ли не на телесном уровне. А значит, вопрос о ее легитимности, справедливости, нужности или, напротив, исчерпанности по сути не имеет смысла.

Жизнь в Розовом цвете

Корейское Министерство Общественной безопасности было создано для обеспечения счастливой жизни людей внутри страны. Чтобы счастье было полным, вся заселенная территория Кореи разбита на участки или «народные группы» (인민반) – калька с китайского, – размеры которых могут варьироваться, но в целом группа состоит примерно из сотни человек. Такие группы (инминбаны) начали создаваться еще в 1960-х гг. и состояли в основном из женщин, не занятых или частично занятых на работе. И чтобы у дам не пропадало время зря, их решили организовать и направить женскую энергию в правильное русло: уборка территории, лестничных площадок, мойка окон и т. п., но главное, они должны были принимать участие в идеологическом самообразовании. Интересно, что женщины в Северной Корее очень любят розовый цвет.

У группы есть начальник или староста, который следит за ее жизнью. Староста может прийти в гости к любому члену группы в любой момент, и его нельзя не пустить. Это считается проявлением нелояльности, в лучшем случае. Все члены группы должны контролировать друг друга, а староста осуществляет надзор за самим этим контролем – своеобразная манифестация в 3D аспектов философии Гегеля: антитезис снимает тезис и оба, счастливо снятые, снимаются в синтезе. Проходят ли Гегеля в университетах Пхеньяна, мне выяснить не удалось.

Если человек из одной группы пришел в гости к своему знакомому из другой группы на сколько-нибудь продолжительное время, он должен отметиться у старосты, а если решил заночевать, то уж точно обязан получить на это разрешение от старосты, читай: получить QR на бумажке.

Все без исключения радиоприемники продаются с фиксированной настройкой на волны официального вещания, их там четыре. Больше и не надо. Обладание приемником со свободной настройкой является уголовно наказуемым, кто-то, возможно, рискует, но это игра с огнем. Все члены семьи обвиненного за политическое преступление человека подвергаются высылке. Скажем, жили вы в Пхеньяне, приобрели такой приемник, об этом узнал староста или кто-то из вашей группы, и вы отправляетесь в лагерь, а ваша семья на выселки или тоже в лагерь, тут как повезет.

Изучая опыт северокорейских товарищей, я вдруг подумал о практически принятом Думой законе «О едином федеральном информационном регистре…». Любопытно, сколько законов нам осталось до жизни в розовом цвете?

Портреты (초상화)

В Северной Корее портреты великих руководителей, товарищей Ким Ир Сена и Ким Чен Ира, должны висеть в каждом доме, точнее – в каждой комнате, кроме ванной, туалета и подсобных помещений. Портреты должны протираться от пыли ежедневно, для этого у вас существует специальная белая тряпочка. Не приведи Господи, если вы протерли диптих тряпкой, которой стряхиваете крошки со стола или протираете окна. Если заметят или кто-то донесет, вы, скорее всего, получите тюремный срок. Портреты на улицах и площадях страны тоже протирают специальной тряпкой или губкой, которая сама по себе должна находиться в идеальной чистоте. Существует специальная комиссия, которая проверяет чистоту портретов. Эта комиссия может нагрянуть к вам в гости в любой момент. Само собой, быть членом такой комиссии очень почетно. Но это надо заслужить.

Портреты не висят только в концлагерях, в так называемых «зонах тотального контроля» (ЗЗаГЦ – ?^), где содержатся люди с пожизненным сроком – враги партии, идеи чучхе, контрреволюционеры. Считается, что они недостойны лицезреть великих руководителей.

Философия – это действие одного

Интервью со Стефаном Слободяну

Стефан Слободяну: Мой первый вопрос к вам: что для вас философия и с чего она начинается?

Аркадий Недель: Отличный вопрос! Философия начинается с осознания человеком своей конечности, я так думаю.

Стефан Слободяну: То есть со смерти или все же с удивления? Вы могли бы сопоставить эти два начала, удивление и смерть?

Аркадий Недель: С удивления, наверное, начинается любое знание, которое мы получаем от мира. Если ребенок двух лет видит красный шар, он удивляется, он видит какое-нибудь красивое платье матери – он тоже удивляется. Он может удивляться бесконечному количеству вещей. Но это еще не философия – это познание, о котором говорил Аристотель. Философское же знание, конечно, начинается с того момента, когда человек, субъект осознает свою конечность. У человеческого существа это происходит примерно в возрасте пяти-шести лет, когда ребенок понимает, что есть такая вещь – смерть.

Стефан Слободяну: То есть когда человек задается экзистенциональными вопросами?

Аркадий Недель: Да-да… Умру я или не умру, что будет после моей смерти. Обычно ребенок начинает задаваться такими вопросами в шесть, семь, восемь лет. Но мы, разумеется, точно не может сказать, как именно дети понимают свою конечность. Думаю, что иначе, нежели взрослые. Дети не осознают трагизм всей ситуации, того, что после смерти земное существование, о котором ребенок знает – прекрасное или иногда грустное, со всеми своими эмоциями, сложностями, радостями – прекращается. Но как-то дети это понимают. Если же говорить о философии, то она началась с появлением человеческого стада: 4050 тысяч лет назад. Сейчас есть подтверждение тому, что люди устраивали определенные ритуалы, связанные со смертью, и в более ранние времена. У неандертальцев, к примеру, существовал обряд цереброфагии, и это было бы невозможно без определенных, пусть находящихся в самом зачатке, философских идей.

Стефан Слободяну: То есть с появлением ритуала?

Аркадий Недель: Да. Когда люди начали устраивать своим сородичам ритуальные похороны, что означает начало символизации смерти. Человека провожают куда-то, в мир иной, о котором мы ничего не знаем, туда, откуда уже не возвращаются. Наши древние предки считали, что там его ждет какое-то иное существование, пусть и похожее на это, земное. Так возникает осознание конечности, рождение философского мышления и возникновение трансцендентного.

Стефан Слободяну: Ольга Седакова писала о том, что современный человек отвык думать о смерти. Я считаю вполне уместным говорить в данном случае о желании или о его отсутствии о ней думать. Ведь человек с трудом себе представляет, что такое смерть и тем более, как о ней думать. Возвращаясь к вашим словам: можно ли говорить о том, что мы имеем дело с философией смерти.

Аркадий Недель: Да, современный человек просто не думает о смерти. Вся культура, западная в первую очередь, устроена таким образом, чтобы оградить вас от такого рода размышлений. За последние полвека развился культ тела, здоровья, здорового образа жизни… Сегодня в мире косметологических кабинетов больше, чем средних школ, никто на Западе не хочет думать о конечности или потустороннем, фокус внимания сместился на посюсторонний мир и на все, что он может дать человеку здесь и сейчас.

Стефан Слободяну: Чтобы в шестьдесят лет выглядеть на двадцать пять.

Аркадий Недель: Да. Чтобы создать культурный заслон и тем самым ограничить человека от экзистенциальных вопросов и от необходимости думать об этом.

Стефан Слободяну: Вы видите в этом насилие? Человека заставляют смотреть на себя глазами окружающих его людей, общества. Если ты не молод, ты как бы никому не нужен и не интересен, у тебя нет места выхода в публичное пространство. Так получается?

Аркадий Недель: Ну, смотрите. С одной стороны – да. Вам навязываются определенные стандарты, которые вам, может, вовсе и не нужны. Современная культура от вас это требует. Вы должны быть подтянутым, красивым, элегантным…

Стефан Слободяну: Иметь восемь кубиков.

Аркадий Недель: Да. Бицепсы, трицепсы, пятое-десятое и т. д. С другой стороны, в этом нет ничего страшного, по крайней мере я не вижу в этом большого криминала. И уж точно это не хуже средневековых практик флагелляции, уничижения тела, самоистязания в некототрых случаях и проч., хотя на тот период это было культурно оправданно.

Стефан Слободяну: В своей книге «Секс и страх» (1994) Паскаль Киньяр пишет о том, что с приходом христианства сексуальность была сильно подавлена. Вы размышляли на эту тему?

Аркадий Недель: Хорошая тема. Должен сказать, что у меня вызывает немалый скепсис идея Киньяра о том, что когда, по его мнению, император Август превратил Рим в империю, жизнерадостный эротизм греков превратился в испуганную меланхолию. Это большое натяжение, мягко говоря. В книге «Социальная история двух удовольствий» (2020) я пишу в том числе и о римских сексуальных забавах, и о римских практиках любви, в том числе за деньги. Там никакой меланхолией не пахнет, скорее все наоборот – римляне во многом высвободили секс из интимной сферы, которая имела место у греков, и сделали его «res publica», своебразным общественным достоянием. Произошло нечто похожее на сексуальную революцию на Западе после 1968 года. Если у греков сексуальность была частью познания, если угодно, философским занятием, то у римлян, у которых, строго говоря, философии не было, сексуальность превратилась в развлечение. Что касается христианской культуры, то она была направлена на изъятие тела ради концентрации внимания на духовном. Но при всем том не следует думать, что Средневековье было полностью «бестелесной» эпохой. Скажу вам, что в Средних веках сочинялись прямо-таки учебники по сексуальной жизни, людей учили, какой секс хороший, допустимый, а какой плохой, греховный. Так что все не так однозначно.

Стефан Слободяну: На другую тему. Сегодня всему миру известны слова Ниш не о том, что Бог умер. Я помню, как вы на одной из своих лекций произнесли фразу «Сегодня Бог продан». Так вот, как вы думаете, даже если мы представим, что философия умерла и наступила пора виртуальности, копий, первой реальности, второй и т. д. Да и субъектно-объектная философия постепенно уходит, к сожалению, в прошлое. Кроме того, вы, думаю, слышали о том, что весьма активно обсуждаются вопросы о траектах, то есть что-то между субъектом и объектом. Что-то «над». Так вот, если мы выведем иерархию: смерть Бога, Бог продан. Что дальше? Получается, нам стоит ожидать полную смерть человека в его антропологическом смысле?

Аркадий Недель: Честно вам скажу, мне это вообще не кажется интересным для обсуждения. «Между» субъектом и объектом, «над», «под» или «сбоку»… игра словами, не заряженными в данном контексте никаким философским смыслом. Другое дело, слова Ницше «Бог умер», которые, на мой взгляд, имеют вполне конкретный смысл: ответственность за мир, за порядок мироздания, как и за этический фундамент, который лежит в основании человеческой цивилизации больше не находится в компетенции Бога, Он больше за нас не отвечает. Теперь мы сами отвечаем как за свой базар, так и за свои деяния. Это мощнейший поворот в сторону, скажем так, культурной самостоятельности, произошедший в конце XIX века, и Ницше зафиксировал его лучше всех остальных своих современников. И он понял, что этот поворот не пройдет для нас безболезненно. Ницше обещал трагический век, что и получилось.

Стефан Слободяну: Да и сегодня еще мы находимся антропологически в очень непростой ситуации. Я не верю ни в какую смерть человека. Ведь это метафора, которую любили использовать постмодернистские авторы.

Аркадий Недель: Да, согласен.

Стефан Слободяну: Спрошу о другом: как быть с невозможностью поэзии, о которой говорил Теодор Адорно и, кажется, Ханс Йонас, возможно и другие мыслители, после Холокоста?

Аркадий Недель: Тоже метафора, как вы прекрасно понимаете. Не сомневаюсь, что Адорно, которго я очень высоко ценю, искренне хотел бы, чтобы после Холокоста поэзия была бы невозможна. И как еврей он имел полное право так хотеть, но как философ, думаю, догадывался, что такое невозможно. И дело не в том, что стыдно и неуместно или невозможно по другим причинам писать стихи после концлагерей, а потому что написание стихов, так же, как и картин, музыки и проч., является способом терапии: пишу – значит живу. Живу за себя и того парня, ту женщину, того ребенка, которые сгорели в печах Освенцима. Или по-другому: они живы, они есть в какой-то иной, неизвестной нам форме, потому что я пишу… стихи, музыку, прозу. Уверяю вас, видимый мир – только одна из форм существования, есть множество иных форм жизни, о которых нам предстоит узнать, если повезет. Подчеркну: при этом я ни в коем случае и ни при каких обстоятельствах не разделяю позицию некоторых еврейских теологов, что, мол, Холокост произошел по вине самих евреев и это расплата за отход от еврейских норм жизни, за измену религии, еще за что-то. А те невинные дети, которые погибли в нацистских лагерях, они-де, вернее их души, переродились в лучшем мире и все хорошо. По моему глубокому убеждению, такое может писать и говорить только невежда или негодяй.

Замечу, что Холокост – огромная проблема для иудейской теологии сегодня, потому что все непонятно, никто не может дать вразумительный ответ на вопрос: почему это произошло? Почему Бог это допустил? Если мы предполагаем, что Бог евреев всемогущ и всесилен, и то, что Он ведет свой народ, то ответа на вопрос, почему были допущены лагеря смерти, в которых погибли шесть миллионов человек, у нас пока нет.

Стефан Слободяну: Сегодня я хотел еще с вами поговорить о философии в чистом виде. Начну с «русской философии». Мне кажется, что соседство этих слов не вполне уместно. Разве есть русская нерелигиозная философия? Вряд ли мы найдем пример русской философии, за исключением тех философов, занимавшихся античностью, например, Алексея Лосева. Давайте так: философия как опыт чистой мысли. Приходит на ум Мераб Мамардашвили, человек, который смотрел на мир и на себя, что немаловажно, широко открытыми глазами, ну как мне представляется судя по его лекциям и текстам. Вопрос: где искать опыт чистой мысли?

Аркадий Недель: Начну с первой части вашего вопроса. Словосочетание «русская философия» не есть оксюморон, она вполне себе существовала и даже в каком-то смысле существует и сегодня. Другой вопрос состоит в том, что в России философия не занимает того места, которое она занимает, например, в Европе. Наша страна – литературная, мы не мыслим концептами, философскими категориями или даже логикой, мы мыслим литературными персонажами, сюжетами, ситуациями. Мысль в России ищет не истину, а правду. Разница в том, что первая относится к сфере знания, гносеологии, вторая – к нравственности.

Стефан Слободяну: Тогда такой вопрос: что вообще значит заниматься философией?

Аркадий Недель: Прежде всего, это опыт одиночества. Вы можете поучаствовать в прекрасной дискуссии, пообщаться с друзьями и обсудить с ними самые мощные вопросы философии, но мыслить философски вы будете один, вернее, вас будет двое: вы и ваша мысль. И в этой деятельности третий всегда лишний, третий невозможен, и, если он возникнет, философия вас покинет. В этом смысле философия похожа на сон, потому что когда вы спите – вы одиноки. В этом одиночестве вы входите в состояние крайнего интеллектуального напряжения, напряжение нервное, эмоциональное и т. п. Вы вступили в зону риска и вы никогда не знаете, что вас ждет в следующий момент – момент мышления, во времени непосредственной мысли. Философия делается именно в этом времени, никакого другого для нее не существует.

Стефан Слободяну: Значит, философия – это всегда действие одного. А как быть с диалогом, о необходимости которого всегда говорят философы?

Аркадий Недель: Чтобы начать диалог, вам уже надо иметь какую-то мысль, с которой вы поделитесь с другим. Два нуля не могут диало-гизировать друг с другом, не могут даже ноль и единица. Если так, то это уже не диалог, а поучение, упанишада – «сидение у ног учителя», выслушивание его мнения. Для диалога необходимы два игрока, чтобы стать одним из них, необходимо иметь свою мысль, сделать из себя что-то. Чтобы сделать из себя что-то, вам нужно проделать большую работу будучи одиноким. Эта мыслительная работа: чтение книг, письмо, размышление, но всегда – с напряжением.

Стефан Слободяну: У вас лично был такой период в жизни?

Аркадий Недель: Конечно! Это достаточно длительный и мучительный путь. Философом не становятся за три месяца, как нам обещают некоторые учебники английского языка. Кант, например, вообще считал, что до сорока лет человек не может стать философом, он может быть только обучающимся философии. В этом есть своя правда.

Стефан Слободяну: Понимаю вас. Например, если мы выйдем сейчас на улицу и назовем себя «философами», то с большой долей вероятности можно ожидать, что к слову приклеится синоним: странный, непонятный, замысловатый.

Аркадий Недель: Ну это такое мнение толпы. То есть не делай что-то такое сложное.

Стефан Слободяну: Правильно ли я понимаю, что к философии надо идти, она сама к человеку не придет?

Аркадий Недель: Да, это так. Никакого откровения быть не может, и прежде всего откровение – это, во-первых, не философия, а во вторых, чтобы она случилась нужна огромная ментальная работа.

Стефан Слободяну: Куда идет философия?

Аркадий Недель: Она идет к началу. Всегда к началу.

Стефан Слободяну: Другое начало?

Аркадий Недель: К началу вообще. Философия – это об обосновании, о последнем основании, на котором вообще все может держаться – знание. Философия, в отличие от религии, не имеет (не должна иметь) теологического аргумента. Философ не может сказать, что вот есть Господь Бог и в нем, грубо говоря, есть все. И задача человека в том, чтобы приблизиться к божественному знанию. Фома Аквинский в этом смысле был очень прозорлив, когда разделил знание на два типа: знание философа и знание теолога. Это разные вещи. Каким бы хорошим ни был теолог, он не обладает философским знанием, потому что у него есть теологический аргумент в виде Бога.

Стефан Слободяну: Понятно. Известно, что далеко не каждый историк философии является философом.

Аркадий Недель: Безусловно.

Стефан Слободяну: А как история философии, история академическая может помочь человеку в достижении опыта чистой мысли?

Аркадий Недель: История философии – это в первую очередь история попыток ряда людей понять, что такое философия и ее основания. Понять мысль. От Аристотеля до Декарта, от Декарта до Гуссерля. И до Аристотеля огромное количество людей, как в Индии, так и в Китае занимались в целом тем же самым. Грубо говоря, история философии – это история таких вот экстремальных и ментальных опытов. Попытка выйти на чистую мысль. Философ – это криминалист в каком-то смысле, криминалист должен поймать преступника, а философ должен поймать чистую мысль – преступника особого свойства – но поймать ее сложнее, чем преступника, потому что у нее слишком много масок, в том числе языковых, слишком много всего, за чем она скрывается. Но я все-таки верю, что она есть, что это не фантом. Кому-то даже удавалось это сделать. Историю философии следует изучать и знать, как серию таких опытов.

Стефан Слободяну: Теперь на другую тему. Вы свободно говорите на нескольких иностранных языках. Ваш родной язык русский. Скажите, пожалуйста, при изучении иностранного языка, нужно ли отходить от своего родного языка и рассматривать иностранный язык в качестве вещи-в-себе, изнутри, если угодно? Как отдельную целостную систему, которая не совпадает с языковой картиной родного языка? Надеюсь, я не запутаю такой формулировкой будущего читателя нашего интервью.

Аркадий Недель: Да, когда вы изучаете иностранный язык, вам лучше на какой-то время забыть о вашем родном языке и полностью отдаться изучаемому. Примерно так, как вы отдаетесь фильму или спектаклю, когда сидите в кино или театре. Если спектакль вас захватывает, то в этот момент никакой другой реальности для вас не существует. Язык следует изучать по такой же модели. Вы максимально переносите себя в новый язык и начинаете жить в нем, видеть себя в нем, и тогда процесс обучения пойдет быстрее и веселее.

Стефан Слободяну: Хорошо. Как тогда не сойти с ума?

Аркадий Недель: Напротив, вы его приобретете.

Стефан Слободяну: Иначе говоря, языковая картина мира, простите, это словосочетание ко мне прилипло, полностью меняется? Физически – вы Аркадий, а метафизически, так скажем, вы улетаете куда-то туда?

Аркадий Недель: Думаю, имеет смысл это делать, чтобы не тащить за собой груз. По крайней мере, при изучении языка.

Стефан Слободяну: У меня сразу возникает ассоциация с актером, которому после окончания спектакля приходится возвращаться к себе. Поскольку без этого он так и будет совмещать несколько реальностей.

Стефан Слободяну: Хочу сейчас поговорить с вами о концептах, точнее о представлении философии, как концептов. Мы говорили о том, что к философии нужно прийти, а исходя из логики Делеза все уже готово. Шведский стол.

Аркадий Недель: Он имел в виду то, что философ создает концепты, не берет готовые, хотя возможно и то и другое. Но это техническая работа. Концепт важен, конечно. Им апеллируешь. Концепт – носитель смысла, им передается смысл, без него никак. Даже самые отвлеченные понятия, такие как Дао в Китае или Дхарма в Индии. Дело в том, что сегодня идут споры, восточная философия – она концептуальна или нет? Таких споров много, например, в буддологии.

Стефан Слободяну: А именно?

Аркадий Недель: Несколько лет назад у меня был интересный спор с Робертом Турманом, известным американским специалистом по буддизму. Мы обсуждали вопрос, является ли буддийская философия в Тибете концептуальной, как, например, греческая, или же речь идет о внеконцептуальном знании. Турман считал, что она строится вне концептов, я же настаивал на том, что в той или иной мере тибетский буддизм тоже оперирует концептами.

Стефан Слободяну: Раз мы затронули эту тему и сегодня мы в поисках чистой философии, как вы ответите, будучи философом, на такой вопрос: вечные поиски, а затем достижение нирваны для западного человека могут стать трагедией? Мне лично об этом рассказывали.

Аркадий Недель: Достичь нирваны очень сложно. Так что этой трагедии едва ли стоит опасаться.

Стефан Слободяну: И нужно ли? Ведь тогда уже ничего не нужно.

Аркадий Недель: Последний, кто ее достиг – это Будда.

Стефан Слободяну: Это ведь не только физиологическое спокойствие?

Аркадий Недель: Нет, это особое состояние сознания, в котором это самое сознание освобождается от каких-либо нужд, которые нам кажутся важными.

Стефан Слободяну: Чистка мозгов, грубо говоря?

Аркадий Недель: Полное освобождение от всяческих связей и привязанности к миру, в том числе к себе самому, к своему «я».

Стефан Слободяну: Это забывание себя?

Аркадий Недель: Нет, не забывание.

Стефан Слободяну: Почему?

Аркадий Недель: Потому что буддисты считают, что «я» не существует, что это ложный концепт, который навязывается социальным миром, фантом.

Стефан Слободяну: Если «я» не существует, то человек, получается, не может судить о себе со слов других? И в то же время он не может судить о себе с точки зрения себя самого.

Аркадий Недель: Здесь дело не в суждении.

Стефан Слободяну: Согласен, само слово «суждение» неудачное.

Аркадий Недель: Мы же употребляем местоимение «я» в языке. «Я думаю», «я сказал», «я сделал»… Человек воспринимает себя как целостного субъекта. Как некоего носителя определенных качеств, истин и всего, что связано с «я». «Я» нам кажется субстанциональным и изначальным. Отказаться от идеи, что ваше «я» существует и вы вместе с ним крайне сложно. Потому что непонятно, как тогда функционировать. Буддисты считают, что это навязанный, фантомный концепт, если угодно, который нужен для того, чтобы жить в социальном мире. Но если говорить о философии как о последнем основании, то нет никакого постоянного «я», а есть поток «дхарм», который в каждое мгновение является иным. И это есть истина.

Стефан Слободяну: Метаморфоза.

Аркадий Недель: По-настоящему осознать этот факт очень сложно. Вы можете его понять на спекулятивном уровне, но осознать глубинно мало кому удается. Для этого необходимо перестроить сознание радикально. В этом и состоит революция буддизма. Субстанциональное «я» ранней индийской философии (Упанишад) было заменено на поток «дхарм», то есть – не-я.

Стефан Слободяну: «Не-я» и точка. Пустота. Или «не-я»… что?

Аркадий Недель: Не-я. И точка. Нет субъектно-объектной позиции. Стефан Слободяну: В европейской философии эта позиция везде. Аркадий Недель: Да, она абсолютно везде, а вот в буддизме это совсем не так. На санскрите это называется «анатман».

Стефан Слободяну: «Не-я» – это не фантом?

Аркадий Недель: Нет, не фантом. Это процесс. У меня есть статья именно об этих буддийских сюжетах, но она, возможно, немного сложновата.

Стефан Слободяну: Предлагаю поговорить о вашем тексте «Манифест философии».

Аркадий Недель: Валяйте.

Стефан Слободяну: Что вас заставило его написать? Это непростой текст. Мы его обсуждали в университете.

Аркадий Недель: Я старался написать не очень сложно. Это текст предназначен для пробуждения мысли, своего рода провокация, текстуальный наркотик. Вы его читаете и хотите что-то возразить, предложить свою аргументацию, высказать суждение и т. п. Это текст о том, что без процесса мышлени мы – никто. Грязь на ботинках, умерший вирус.

Стефан Слободяну: Я не могу сказать, что мне было очень сложно. Но мне больше даже был интересен конец вашего «Манифеста». В конце вы говорите о надежде, о любви к философии. Так?

Аркадий Недель: Да, именно. Но и о любви к себе как мыслящим тварям.

Стефан Слободяну: И каждый должен совершить эту работу сам, пробудиться к мышлению?

Аркадий Недель: Да. Когда вы мыслите, у вас вырабатывается иммунитет, вами сложнее манипулировать, вас сложнее превратить в раба, сложнее заставить поверить в какой-нибудь очередной фейк, политический или еще какой-нибудь. Мышление – это вторая или даже первая иммунная система, которая действительно защищает от разного рода лжи.

Стефан Слободяну: Это интересно, различие между правдой, как правдой субъекта, и истиной.

Аркадий Недель: Сейчас мы вообще не понимаем, что есть правда, а что – нет. Постмодернизм оставил нам много интересного в качестве наследства.

Стефан Слободяну: Да, а что будет дальше?

Аркадий Недель: Будет возврат к неким большим масштабам, к серьезной философии, к серьезным вещам? Вся эта мелочевка спадет, как шелуха. Такой возврат неотвратим.

Стефан Слободяну: Вам не кажется, что это уже начинается?

Аркадий Недель: Вполне.

Стефан Слободяну: Сегодня правит бал клиповое мышление, время больших текстов уходит. Вряд ли многие читают, точнее дочитывают длинные сообщения. Но с языковой точки зрения, в этой тенденции, пожалуй, ничего нового нет. Наверное, пришло время осознать тот факт, что все ноты, все аккорды были сыграны, и где это новое? Возможно ли оно? Возможно, поэтому мы пребываем в некотором ступоре. На Марс лететь пока никто не планирует. И мне кажется очень важным понять, что, например, мысль, сказанная две тысячи лет назад намного сильнее и правдивей чем, не дай Бог, цитата политика на телевидении. Как вы считаете, метапредметность философии необходима сегодня? Спрошу иначе: философия сегодня может снова стать катализатором мысли?

Аркадий Недель: Отвечу вам так: либо философия им станет, либо она умрет. Она же может выявить некоторые основания, на которых, к примеру, зиждется искусство. Философское мышление – оно об общем, о связях. Чем схоже искусство палеолита с Джотто? Мы вполне можем нарисовать себе какие-нибудь картины и увидеть связь. По мастерству они не уступают Джотто или Липпи. Существуют определенные принципы, на которых эти вещи строятся. Этим и занимается философия искусства. Так мы начинаем понимать больше о нас самих. Почему мы рисуем? Почему так, а не иначе? Мы делаем это для того, чтобы о чем-то сообщить или же ради эстетического наслаждения? А в картине нет информации, нет сообщения. Или же мы делаем это, потому что не можем этого не делать. Как есть и пить. Какое-то количество людей должны рисовать. Поэтому философия того же искусства дает возможность смотреть с другого ракурса. У искусствознания и философии разные задачи.

Примечания

1

Недель А. Панмедиа. Covid-19, люди и политика. 2-ое изд. испр. и доп. СПб.: Алетейя, 2021.

2

В топологии бутылкой Кляйна принято называть неориентируемую, одностороннюю поверхность, впервые описанную в 1882 году немецким математиком Феликсом Кляйном (1849–1925). Этот объект напоминает так называемую ленту Мёбиуса и проективную плоскость.

3

https://tass.ru/ekonomika/6060715

4

https://tass.ru/ekonomika/5201578

5

https://ru.delfi.lt/abroad/global/poroshenko-nazval-severnyj-potok-2-instrumentom-rossijskoj-agressii.d?id=75024668

6

По ходу отмечу, что 20 мая 2016 года Дуда подписал подписал Закон о запрете пропаганды коммунизма «или другого тоталитарного режима» в названиях улиц, зданий и других общественных объектов, причем речь прежде всего идет о символике. В рамках подписанного Дудой закона и ратифицированных Нижней палатой польского Сейма в 2017 году поправок, установка памятников советским солдатам, освобождавшим Польшу от нацизма, стало невозможным. См.: https:// www.kommersant.ru/doc/2993703. В качестве логического продолжения этого закона, Дуда также подписал указ о сносе всех памятников советской эпохе. См.: https://ria.ru/20170717/1498632414.html

7

https://lenta.ru/news/2019/08/31/ugroza/

8

https://vz.ru/news/2019/6/12/982196.html

9

https://vz.ru/news/2019/6/12/982196.html

10

https://lenta.ru/news/2019/07/06/ze_trump

11

https://www.rbc.ru/politics/21/12/2019/5dfd579f9a7947e9f54c6cd5

12

https://www.aa.com.tr/en/americas/germany-too-weak-to-cancel-russian-nord-stream-2-trump/1966001

13

https://www.state.gov/confirmation-of-reports-on-the-poisoning-of-aleksey-navalny/

14

https://www.theguardian.com/world/2020/sep/05/donald-trump-casts-doubt-on-navalny-poisoning-saying-us-hasnt-had-any-proof

15

Peron, Juan D. Doctrina Peronista: Filosofica, Politica, Social, Buenos Aires, 1947.

16

См.: Oddone C. La Union de los Paises del Sur en las propuestas de integracion del primer peronismo (1946–1948) // Cuadernos de Politica Exterior Argentina, 2008 (91), р. 59.

17

Это Соглашение не было ратифицировано Евросоюзом, который исключил Белоруссию из своей Европейской политики соседства (ЕПС), которая была первоначально разработана для установления «круга друзей» в географической близости ЕС (сложности с Чапультепекской декларацией, как отмечено выше, испытывала и Аргентина, но в другом направлении; Romero, Luis A. A History of Argentina in the

18

Пункт 5.4 гласит: «Агентство по торговле и развитию – никакие ресурсы Агентства по торговле и развитию не могут предоставляться для деятельности Агентства в Беларуси или для Беларуси.» // https://m.polit.ru/article/2004/10/27/ belocraty/

19

Надо сказать, что подобный референдум входил в противоречие со статьей 112 Избирательного Кодекса, которая гласит, что «на республиканский референдум не могут выноситься вопросы <…> связанные с избранием и освобождением Президента Республики Беларусь.» // https://naviny.by/rubrics/politic/2004/09/09/ ic_news_112_249668

20

Белоруссия достаточно богатая природными ресурсами страна, у нее есть примерно 5 тыс. месторождений (тридцать видов) минерального сырья, топливо, нефтяные газы, торф, бурый уголь и горючие сланцы, порядка 50 месторождений нефти, но всего этого не хватает для перехода на полное самообеспечение. Объем добычи нефти в стране составляет лишь 12–13 %, что явно недостаточно для наращивания экономических мощностей.

21

Несогласованность действий этих двух лидеров оппозиции тогда привел к разладу внутри движения и практически свел на нет возможность перемен в 2006 году. См. подробнее: https://news.tut.by/elections/65839.html

22

Сокращеннвя версия этого теста впервые опубликована http://liberal.ru/ trends/7582 (18.06.2020)

23

Цит. по: Sharp J. R. American Politics in the Early Republic: the New Nation in Crisis. New Haven: L., 1993. P. 177. Также см. интересеу книгу Pasley J. L. “The Tyranny of Printers”: Newspaper Politics in the Early American Republic. Charlottesville and London: The University Press of Virginia, 2001.

24

См.: Pasley J. L. “The Tyranny of Printers”: Newspaper Politics in the Early American Republic. P. 285 et passim.

25

http://www.socksforpaulwolfowitz.com/

26

https://www.statista.com/statistics/585152/people-shot-to-death-by-us-police-by-race/

27

Carville J. 40 More Yerars: How the Democrats Will Rule the Next Generation. New York: Simon & Schuster, 2009.

28

https://ria.ru/20200414/1570043270.html

29

https://liberal.ru/usa/7610

30

Напомню, что под «Вестфальским миром» подразумевают два соглашения: мюнстерское – 15 мая 1648 года, и Оснабрюкское – 24 октября того же года. Подписанием этих соглашений закончилась Тридцатилетняя война. В Вестфале европейским странам удалось решить ряд старых конфликтов, как, например, религиозная война между католиками и протестантами (они были уравнены в правах), и воплотить идею суверенности отдельных стран. Кроме того, была узаконена конфискация церковных земель, проведенная до 1624 года и, что очень важно, установлен принцип веротерпимости на всей территории Священной Римской империи.

31

https://nypost.com/2020/09/15/uchicago-only-admitting-english-students-to-work-in-black-studies/

32

https://www.nytimes.com/2020/11/13/world/europe/london-police-discrimination.html

33

Так он назвал свою книгу: Schwab K. Fourth Industrial Revolution. Geneva: World Economic Forum, 2016.

34

Schwab, K. Fourth Industrial Revolution. P. 23–24.

35

Schwab, K., Malleret, Th., Covid-19: Der Grosse Umbruch. Cologny: Weltwirtschaftsforum, 2020.

36

Недель, А. Covid-19: Люди и политика. 2 изд., испр. и доп., СПб.: Алетейя, 2020.

37

Schwab, K., Malleret, Th., Covid-19: Der Grosse Umbruch. P. 26.

38

Ibid. P. 79.

39

Этот термин, «Quantenpolitik», Шваб и Маллере заимствуют у президента Армении Армена Саркисяна.

40

https://www.aa.com.tr/en/americas/top-democrats-in-us-urge-putin-probe-into-capitol-riots/2115428

41

В Афинах решение об этом принимало народное голосование с помощью остраконов (глиняных черепков), когда решали, кто наиболее опасен для государственного строя. Подвергнутый остракизму терял гражданский статус и свое имущество, он изгонялся из полиса в превентивных целях, часто как политический конкурент действующей власти. Изначально, в Древних Афинах, эта мера была изобретена для предотвращения тирании. Клисфен, один из отцов-основателей афинской демократии, проводя свои реформы (508–507 гг. до н. э.), передал право принимать такие решения экклесии (народному собранию) и разработал для этого специальные процедуры, такие, как остракофория, на которой и принималось решение об остракизме. Участвовать в экклесии мог любой мужчина, достигший двадцатилетнего возраста. Среди подвергнутых этой процедуре было немало выдающихся людей: Аристид, Фемистокл, Кимон и др., так что бывший американский президент попал в хорошую компанию.

42

https://liberal.ru/trends/7582

43

См.: Dallek R., Lyndon B. Johnson. Portrait of a President. Oxford: Oxford University Press, 2004. P. 233.

44

https://vz.ru/opinions/2021/1/22/1081415html?fbclid=IwAR322ZVW5ueaWl-hD50DLS89kLnrZXl5Spd4eL27XuZwiRTn5R87xUrOewO0

45

https://russiancouncil.ru/analytics-and-comments/columns/riacdigest/izgonyayushchie-dyavola-politicheskiy-ekzortsizm-i-vtoraya-bolshaya-igra/

46

https://novayagazeta.ru/articles/2019/08/27/81748-putin-fundamentalno-oshibaetsya

47

https://www.hsdl.org/?abstract&did=462942

48

Daalder I. H., Lindsay J. M. America Unbound: The Bush Revolution in Foreign Policy. Washington, D.C.: Brookings Institution Press, 2003

49

https://2009-2017.state.gov/documents/organization/63562.pdf. С. 9, 15.

50

https://www.hsdl.org/?view&did=466588

51

Подробнее: https://russiancouncil.ru/analytics-and-comments/analytics/belorusskiy-peronizm-lukashenko-v-poiskakh-tretego-puti/

52

http://www.xinhuanet.com/english/2019-01/02/c_137714267.htm

Content

Елена Фанайлова, Аркадий Недель
Нежелательный контент. Политическая власть в эпоху возникновения новой антропологии. Монография

Предисловие #1

Предисловие #2

Диалоги в клубе «Перелетный кабак»

Говорит власть

О Милане Кундере

Метаморфозы публичности

Об интимности сегодня

Его правильные взгляды на все: Лешек Колаковски

Современный человек

Дон Кихот, Достоевский, Рэне Жирар

Путин или Сорокин?

Обида. Корень зла?

Политический анекдот в России

Порнография. Нежелательный контент

#Коронавирус# Кризис или катастрофа?

Закат Европы вручную

Статьи об актуальной политике и культуре

В сердце тьмы. Дело «Сети», или что происходит с Россией?

Селфи вместо Self: Пол и характер в эпоху нового фашизма

Великий газовый путь. Схватка США и Германии длинною в 1234 км

Белорусский перонизм: Лукашенко в поисках «третьего пути»

Стратегия революции в Америке

Сталин, Будда, США Ответ Ирине Браун

Что связывает Бреттон-вудс, Джорджа Буша и Гарри Поттера? На завтраке РСМД

Изгоняющие дьявола. Политический экзорцизм и Вторая большая игра

«Мюнхенская речь» Владимира Путина: на пути к иной модели мировой власти

«Научная аристократия». Путь, на который заставляют вступить ученых в России, ведет к катастрофе

Фейки и риалы. Из наблюдений за сегодняшнями СМИ

Жизнь в Розовом цвете

Философия – это действие одного Интервью со Стефаном Слободяну

Примечания