Израиль Мазус

Запад есть Запад, Восток есть Восток

Есть? Или нет?

Запад есть Запад, Восток есть Восток

Израиль Мазус

Нет Востока и Запада нет.

Редьярд Киплинг

Израиль Мазус, сиделец еще сталинских времен, сидевший за «дело», участник молодежного подполья, составитель уникального справочника молодежных антисталинских организаций, инженер-строитель, писатель, на девятом десятке своей долгой жизни — выпускает о нашем прошлом повесть, которую озаглавливает: «Запад есть Запад, Восток есть Восток».

Повесть о том, как в 1945 году победившие советские офицеры нащупывают контакты (в том числе эротические) с молодыми жительницами австрийской столицы Вены и как потом за это расплачиваются.

За что «за это»? За связи с враждебными Советскому Союзу элементами и тем самым — за измену Советскому Союзу. За вредительство, коротко говоря.

В какой-то мере эта история ложится в створ солженицынской прозы.

Тут и западни следствия, и восточный этап, неотвратимый в приговоре…

Запад и Восток — сойтись не могут?

Маршрут ссылки — не вынести? Вынести, но как вынести несправедливость?

Только если бежать…

Побег описан детально и врезается в читательское сознание своеобразной технологичностью. У зэков обнаруживаются и молотки, и гвозди, и стамески. Каким образом инструменты оказались в вагоне, вначале не совсем понятно. (Это потом уже после побега в деревенской бане Фролов узнает, что все это доставлялось в пути по крышам вагонов к небольшой тюремной решетке.) Доски вагонного пола, которые надо вырезать, не должны упасть на полотно дороги. Удары молотка по стамеске, напротив, должны… совпадать со стуком колес. Почему этому делу не мешает конвойный, который обязан стоять на переходной площадке? Тут трудно предположить сговор зеков с конвойными, скорее наша привычная российская неразбериха. Как и то, что беглецов, которые по ходу поезда выскользнут из вагона, — ждут… если не в Новосибирске, то в Красноярске, где идёт набор рабочих — строить в тайге новый город… назовём его Ангарском.

Заключенные и вольные работают вместе. В среде зеков действует иерархия и осуществляется своя справедливость. Руководство похоже на политбюро, только «без лукавства». Народ-то един, хотя и располосован на зоны.

Самое поразительное то, что сменивший фамилию Фролов «проколовшись» на звонках домой родителям, когда он просто слышал их голоса и потом вешал трубку; говоря телефонисткам, что не туда попал, оказавшись под гебешной слежкой, не арестовывается. Его начинают «вести». Фролов изменник родины. Значит, хотят дождаться связного из-за рубежа и взять обоих? Если бы так, но здесь все сложнее. В городе есть Хозяин. Начальник строительства как самого Ангарска, так и того градообразующего предприятия ради которого город и строится — генерал Бурдаков. Он же начальник лагеря, который называется Китойлаг, в котором сосредоточена основная рабочая сила.

Фролов один из ведущих руководителей строительства. Бурдакову жалко его терять. Генерал, много лет отработавший в карательных органах, оказавшись во главе строительства, видимо, только теперь понял свое истинное предназначение. Тем более, что обстоятельства «преступления» Фролова ничего кроме сочувствия в душе генерала вызвать не могли. Неизвестно сколько бы еще лет длилось сотрудничество этих двух людей, если бы не смерть Сталина.

А как же гэбэшники? Неужели и вправду верят, что вот-вот должен появиться связник? Сложное дело. Скорее всего, линию поведения по отношению к Фролову устанавливает им сам генерал Бурдаков. Истинный хозяин тех мест. Но разве для него это не рискованно? Еще как рискованно! Тогда зачем он это делает? Наверно потому, что строя Ангарск, Бурдаков все больше и больше ощущает себя строителем. Здесь все целесообразно, понятно и приносит удивительную радость. Вот почему все преследования, которые могли обрушиться на Фролова, всегда гасли где-то на полпути к зоне.

Участок Фролова получал переходящие красные знамена, денежные премии, сам он украшал своей фотографией городскую доску почета, а в это же время папка, на обложке которой было написано «Фролов он же Гладких», все пополнялась и пополнялась новыми оперативными данными. Пока в нее не были положены копии обращений самого Фролова в Генеральную прокуратуру и КГБ, с просьбой пересмотреть его дело.

Вроде бы системы слежки работают, а слежки нет, потому что люди явно не хотят осуществлять те репрессии, которые объявлены, записаны и сложены в папки.

Но как же так? Разве спецслужбы и лагеря не вызывали в народе отторжение?

Вызывали. Даже ненависть. Потому что в Гулаг мог по доносу загреметь кто угодно. Народ весь жил под этой готовой ударить дубиной. И терпел. Потому что и лагерная жуть, и страх измены были следствием войны. Лучше уж Сталин, чем Гитлер! — это люди понимали нутром, инстинктом. И терпели.

Как только Гитлер сгинул, и война окончилась, этот лагерный ошейник стал слабеть. Конечно, неофициально, необъявленно. А по-русски — молча. Пока жив был генералиссимус. Когда он помер — уже почти не стеснялись. Но в официозе смена курса не объявлялась вплоть до ХХ съезда партии. Реабилитации шли втихую.

Почему втихую? Да чтобы не сорвать дела безудержной сентиментальностью. Откровенно-то говоря, Фролов достоин сострадания. Но нет этого сострадания в эмоциональном составе повести. Есть некоторая суховатость тона. Чтобы эмоции не лезли в глаза.

А если при этом орать, то выйдет как раз бунт, бессмысленный и беспощадный. Лучше услышать, что ты дурак (это определение чаще всего используют в диалогах герои Мазуса), чем иметь действительную глупость выставлять свои чувства на всеобщее обозрение. Уж если назрел поворот, то безопаснее тихий.

Характер русских вполне соответствует такому варианту. Мы привыкли к тому, что ничем не владеем, а всё — то у царя, то у генсека. У барина, у начальника. А притом — чувствуем себя хозяевами огромной страны. От края и до края. От Финских хладных скал до пламенной Колхиды. Попробуй, отними!

Гениально прочувствовала Ахматова: «Думали: нет у нас ничего… А как стали одно за другим терять…»

Так что же: есть у нашего народа страна, если он, народ, не хозяин?

А как потерять то, чего нет?

Нет? Или есть?

Или:

— Нет! Но есть…

Чтобы получше выявить эту зафиксированную у Мазуса русскую психологическую неизъяснимость, — напомню одну деталь из допроса, когда КГБ решило упечь офицера Фролова в лагерь за то, что он завёл роман с молодой австриячкой.

Следователь, уже напаявший Фролову срок, вдруг пускается в откровенность:

— В сущности, я такой же московский студент, как и ты. На фронт ушёл из университета. — Скорей всего, этот бывший студент после фронта и дембеля вернулся доучиваться в университет.

Это побуждает меня завершить статью личным воспоминанием.

На филфак МГУ я поступил после школы в 1951 году. В мужском контингенте нашего курса почти половину составляли фронтовики. Кто на костыликах, кто с палочкой… И все — с планками наград на пиджаках.

Мы с ними дружили. Пели «Бригантину». И цитировали Киплинга на каждом шагу. Кто перевёл знаменитые строки, мало кто из нас знал (перевела Елизавета Полонская, но нам чудилось, что Константин Симонов).

Как-то по-симоновски звучало в нашем восприятии:

— О, Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с мест они не сойдут,

Пока не предстанет Небо с Землей на Страшный Господень с уд.

Но нет Востока, и Запада нет, что племя, родина, род,

Если сильный с сильным лицом к лицу у края земли встает?

Где это: у края земли — вопроса не было: конечно же, на границах СССР. Кто сильный окажется лицом к лицу с нашим сильным, — было не так ясно. Помнилась с военного времени газета «Британский союзник» где стояли на титуле наш солдат и английский — плечо к плечу… Но Черчилль в Фултоне своей яркой речью уже положил конец боевому союзу. Место второго сильного оставалось условным, однако ясно было, что именно так, через контакт сильных — будут решаться судьбы Истории.

Полвека спустя — подтверждается ли прозрение Киплинга?

Подтверждается! Только страны света надо бы обновить. Не Запад и Восток стоят лицом к лицу на краю света. Юг, одержимый неуёмной энергией, «прёт» на Север и уже мыслит землей обетованной не родные азиатско-африканские пустыни, а обустроенную северную Германию… А за океаном американцы возводят на южной границе стену, чтобы отбиться от мексиканцев…Две великие державы: американская и российская — ищут путей друг к другу, чтобы удержать всемирное равновесие…

Есть ли надежда, что контакт сильных спасёт человечество от нависшей катастрофы?

Есть? Или нет?

Лев Аннинский

Март 2016 г.

I

Конец июня 1945 г. Вена.

На одной из центральных улиц города Вены, у одной молодой велосипедистки с зубцов передаточного диска соскочила цепь. Девушка прислонила велосипед к фонарному столбу и в надежде на помощь кого-нибудь из проезжающих мимо водителей робко подняла руку. Одна из машин остановилась. Это был открытый джип, за рулем которого сидел капитан Красной армии Фролов. Тогдашним утром приказом коменданта города генерала Благодатова[1] он был назначен одним из офицеров связи с местным населением. До войны москвич Фролов учился в строительном институте, окончил 1-й курс, когда же началась война, был призван в армию, и направлен на командирские курсы. На фронте с весны 1942-го. Всю войну прослужил в пехоте. Серьезных ранений не было, а несерьезные чаще всего зарубцовывались сами. Только медсестрам, которые его перебинтовывали, иногда жаловался, что из-за бинтов не может по-человечески помыться. В госпитале побывал всего один раз, да и тот был прифронтовым. Во время боев в Австрии Фролов командовал батальоном, и его новое назначение показалось ему удивительным.

На совещании, где был зачитан и этот приказ, Благодатов сказал, чтобы офицеры связи начали свою работу, особое внимание обратив на водопровод и энергоснабжение города в тех районах, где эти системы пострадали во время боев. И тут же добавил, что пусть австрийцы и бывшие враги, но только не следует забывать, что они такие же жертвы немцев, как и мы, русские. Кто-то, сидящий в первом ряду, не очень громко сказал, что у немцев с австрийцами язык общий, а в 38-ом, когда случился аншлюс, разве не немцев австрийцы встречали цветами? Можно ли такое забыть? Может, пусть сами и восстанавливают? Благодатов ответил, что они и восстанавливают, но медленно, а то, что немцев цветами встречали, ну что ж, было и такое. Но только где же наше великодушие победителей, если вместо того, чтобы помочь совершившему ошибку народу, мы будем все время держать в уме этот прискорбный факт. Обманут народ был, недопонял. Но в зверствах не замечен, и уже одного этого вполне достаточно, чтобы как можно быстрее помочь австрийцам восстановить одну из самых замечательных европейских столиц.

Не исключено, что у некоторых офицеров в эту минуту и промелькнула быстрая мысль: а как же Гитлер, ведь он же австрияк? Однако высказать ее почему-то никто не решился. Что касается Фролова, то он об этом даже и не подумал. Наступивший мир, когда проходил день за днем, и ему больше не надо было подписывать похоронки, сделал его жизнь такой радостной, что он готов был передать эту радость всем вокруг. Вот почему к этой, выпавшей из своего гнезда цепи, Фролов отнесся, как к самому настоящему приглашению совершить свой первый, от всего сердца, добрый поступок по отношению ко всем жителям города Вены. Его внимание было так сильно сосредоточено на соскочившей цепи, что сойдя на дорогу со шведским ключом в руке, он всего лишь скользнул случайным взглядом по лицу велосипедистки. После чего сразу же опрокинул велосипед и уложил его у края дороги на руль и сиденье. Болезнь велосипедов была знакомая: ослабла гайка крепления заднего колеса. И верно — ось колеса почти свободно перемещалась в своей прорези. Фролов уложил на свое место цепь и когда натянул ее и стал крепить колесо, то увидел на гайке отверстия и понял, что она потому отвернулась, что потеряла свою шпильку. Фролов быстро посмотрел на девушку и сказал:

— Нихт шпилька, фройлен.

Девушка понимающе кивнула головой, а Фролов вслух подумал:

— Нужен тонкий длинный гвоздик, но только где его взять? Ну да ладно, нет гвоздя, будем искать проволоку.

Он подошел к машине и в багажнике на дне ящичка с инструментом действительно обнаружил проволоку подходящего размера. Там же нашлись и кусачки. Фролов быстро изготовил шпильку, протолкнул ее в отверстие и разогнул концы. Затем, очень довольный своей хорошо сделанной работой, он не только поставил велосипед на колеса, но еще и протер чистой тряпочкой сиденье и руль, после чего протянул велосипед девушке.

— Битте, фройлен, — с улыбкой сказал Фролов.

— Данке шон[2], — проговорила девушка.

Глаза их впервые по-настоящему встретились, и Фролов неожиданно обнаружил в ее взгляде что-то очень похожее на насмешку над собой. Но не злую, добрую. Еще Фролов заметил, что девушка удивительно хороша собой. Ее красоту можно было бы назвать даже строгой, если б не смешливое выражение глаз. И здесь Фролов вдруг подумал о том, что как бы это было замечательно, если б в школьные годы немецкий язык он учил с таким же усердием, как математику или историю с литературой. Потому что Фролов, сколько не старался, но никак не мог вспомнить тех слов, с помощью которых можно было бы продолжить это случайное знакомство.

Разделенные велосипедом они стояли друг против друга. По дороге мчались машины. На них обращали внимание. Кто-то даже просигналил, не сбавляя скорости. И ни он, ни она не торопились разъехаться, словно бы ждали чего то. Говори она по-русски, у него для нее нашлось бы множество слов. Скорее всего, Фролов бы сказал, что у него такое ощущение, будто бы они уже где-то встречались. И если бы она ответила, что это невозможно, ведь они живут в разных странах, то он бы тогда сказал, что, значит, видел ее во сне. И еще воскликнул бы в ответ на ее недоумение: да какая разница-то?! Ведь видел же! И тут вдруг Фролов, наконец, вспомнил некоторые из тех слов, которые должен был сказать еще в самом начале их знакомства. Он произнес:

— Фройлен, битте, заген мир ви ист зи Намэ[3]?

Девушка с готовностью произнесла:

— Хельга.

— Хельга?! — восторженно переспросил Фролов, — так ведь это же Ольга, если по-русски. Понимаете, Ольга! Форштеен?

Смех в глазах Хельги разгорелся еще сильнее.

— Я, я, то есть «да, да», — проговорила она и вдруг чисто по-русски добавила: — А вы хорошо говорите по-немецки, герр официр.

После чего заливисто рассмеялась.

— Вот это да-а, — наконец-то получив отгадку смеющимся глазам Хельги, изумленно проговорил Фролов, — что же ты сразу не призналась, что ты русская, Оля?

Хельга поежилась, огоньки в ее глазах погасли.

— Теперь вы не очень хорошо сказали, товарищ офицер. Я вам ни в чем не призналась. Разве вы меня допрашиваете?

Лишь теперь в словах Хельги Фролов смог уловить очень легкий иностранный акцент.

— Извините, — сказал Фролов, — и, правда, нехорошее слово подвернулось, случайное. Но только я никогда и никого не допрашивал. Я строевой офицер. Но вы-то сами кто?

— Здесь надо немного помолчать, но я не умею, — опять с непонятным весельем в глазах сказала Хельга. — У нас неправильный разговор. Я назвала себя, а вы нет. Извините.

— Не извиняйтесь, все правильно. Это все потому, что я еще не совсем понимаю, как мне с вами себя вести. Если честно, то я даже немного растерян… Но мы это сейчас исправим. Для начала представлю себя: Фролов Владимир Афанасьевич, офицер по связям военной комендатуры города Вены. А дальше, будь что будет, но я делаю вам предложение перейти на «ты». Тогда я стану для вас просто Владимиром, а то может быть даже и Володей. Вы согласны?

— Согласна, очень даже согласна, Владимир, — улыбнулась Хельга, — это имя лучше, чем Володя, ведь вы… ты уже не ребенок, у тебя на груди много награждений. И еще я согласна быть для тебя Ольгой. А теперь про то, что ты меня спросил. Я здесь родилась, и я совсем не русская, я немка. Но моя мама родилась и жила в Петербурге. Русский язык это единственное богатство, которое нам осталось от России, хотя, как у вас неправильно говорят, это было давно и неправда. Мама всю жизнь старается хотя бы немножко говорить со мной по-русски. В нашей библиотеке есть русские книги еще царского времени. Теперь я все больше их читаю. А то, что я тебе не сказала, что говорю по-русски, так это потому, что ты на меня совсем не смотрел. Когда же я услышала, как ты сам себе говорил, особенно про гвоздик и гвоздь, ты мне стал очень интересен. У тебя чистый язык. Когда вы к нам пришли, я стараюсь при каждом случае слушать слова вашей речи. Они ужасные. Зачем вам столько некрасивых слов? А вот ты очень мало говорил, но это было как музыка. Я слушала тебя и думала про мой скорый разговор с мамой, когда она узнает про мою и твою встречу, когда ты даже не думал, как я хорошо тебя понимаю.

— Ты, должно быть, очень хорошая дочь, если у тебя есть такое сильное желание все-все говорить своей маме…

— Нет, все-все я не говорю, но у нас намедни был один разговор, когда я сказала, что ужасно страдаю от языка русских солдат, когда начинаю их слушать. Мама тогда спросила: чего же ты ожидала? На каком еще языке должны говорить эти потомки убийц и воров? О, Владимир, что у тебя стало с лицом?! Я сказала не те слова?!

— Сказала. Про воров и убийц, — на лице Фролова больше не было улыбки, а во взгляде появился холод. — И не оправдывайся. Тем более что это не твои слова. Знаю, что дальше хочешь сказать. Что, оказывается, есть и такие русские, которые сами с собой на правильном языке говорят. Да откуда тебе знать, какие слова мне иногда приходилось кричать? Но я уже остыл. А те, кого ты подслушивала, значит, еще не остыли, да и подслушивать нехорошо. Взяла бы и спросила их о чем-нибудь. Даже и не сомневаюсь, что с тобой они бы сразу по-другому заговорили. Слушай, а про то, что я хорошо по-немецки говорю, ты ведь надо мной смеялась, да? А я и сам знаю, что плохо говорю. Еще немного, и у меня бы весь мой словарный запас закончился. Ну и что? Почему я должен обязательно знать немецкий?! Да век бы я о нем ничего не слышал. Вот для меня он и есть самый главный на земле язык убийц и воров! А твоей мамочке скажи, что после всего, что немцы у нас сделали, ей должно быть стыдно такие слова говорить…

— Не надо так про маму! — вскрикнула Хельга, — она не злая, она добрая!

— Все вы тут добрые. Нет, не надо тебе было таких слов повторять. Неужели твоя мама не знает, что немцы у нас натворили? Никого не жалели! Ты-то хоть знаешь?! Все вы тут смотрите на нас круглыми глазами, и никто из вас ничего не слышал и не видел, и не понимает, о чем вообще речь. Сегодня утром у меня и мысли такой не было, что с вами тоже надо разбираться, а теперь задумался. Чего застыла? Страшно стало?

— Ни капельки, — робко ответила Хельга. — Просто и ты, и мама говорите одинаково, но только ты этого еще не понимаешь. Для этого надо хорошо задуматься. У тебя это обязательно получится. Когда-нибудь. А теперь я хочу спросить: по каким связям ты офицер?

— Разве ты не догадалась, почему я кинулся чинить твой велосипед?

— О, еще как догадалась! Я тебе приглянулась, нет, по-русски говорят лучше: я тебе понравилась! Но только почему ты потом на меня совсем не смотрел?

Фролов засмеялся.

— Смотрел, но только не сразу. Поначалу-то, если честно, я тебя и не разглядел совсем. Я только заметил, что у местной гражданки сломался велосипед, который срочно нуждается в технической помощи. А я, как офицер по связям с местным населением, отвечаю тебе на вопрос, просто был обязан оказать тебе срочную помощь. Что же касается твоего предположения, что ты мне понравилась, так это да, это имеет место. И должен тебе признаться, что чем больше я с тобой говорю, тем больше ты мне нравишься. Подожди, ничего не говори, а то забуду самое главное, что хотел сказать. Мы с тобой познакомились совсем недавно, а у меня такое чувство, будто бы мы давно знакомы. Поэтому предлагаю продолжить наш разговор, сидя в машине, чтобы на нас не таращили глаза прохожие и водители. Будем сидеть в машине, и делать вид, что кого-то ждем, понимаешь? Ты согласна? Мы еще поговорим? И ты мне опять Ольга?

— Согласна я, поговорим. И я тебе опять Ольга. — Она засмеялась, глядя, как Фролов поднял велосипед, и прислонил его к спинкам кресел. — Я даже знаю, что будет дальше. Дальше ты скажешь как-нибудь так, что солнце очень жаркое, и хорошо бы поехать к реке… покупаться…

— Искупаться, — поправил ее Фролов, — так лучше. Слушай, но это просто удивительно, как совпадают наши мысли. Я еще только подумал, а ты об этом взяла и сама сказала. С тобой очень легко, Оля. Покажи направление, и поехали.

Машина уже медленно покатилась по дороге.

— Жалко, что у меня нет купального костюма, и когда ты будешь входить в Дунай, я смогу только полоскать себе лицо, — сказала Ольга, после чего Фролов проговорил, что у него есть одна очень хорошая идея.

— Я должна опять ее угадать? Как до этого угадала твою идею про Дунай?

— Нет, Оля, до этого ты точно не додумаешься. Я тебе ее открою, когда окажемся на берегу.

— А если угадаю?

— Даже и не пробуй. Ты лучше мне вот что скажи: когда из города выедем, у того места, где мы остановимся, есть какие-нибудь ориентиры, чтобы я заранее их увидел?

— Есть. Подбитый танк. И еще, Владимир, очень хочу, чтобы ты знал, как мне важно тебя слушать и говорить с тобой. Потому, что это совсем другой разговор, какой всю жизнь был у меня с мамой. Твой язык очень… свежий.

— Язык как язык, но ты особо-то не увлекайся, — серьезно проговорил Фролов, — на свежем языке у нас говорят и пишут только писатели. Поэтому их интересно читать. А так, как я говорю, у нас полстраны разговаривает. Если бы не война, я бы этим летом получил диплом инженера-строителя.

— А я учусь в университете на славянском отделении, в том числе учу там русский язык и философию. Я потому сказала, что ты на свежем языке говоришь, что до тебя, как теперь между собой говорят в России, никогда не слышала. Только солдат на улице.

— Опять ты про это? Но почему мужицкий язык для тебя не русский? Он тоже русский, но только для особых обстоятельств. И если он вдруг иногда становится таким громким, что его слышат женщины, то у нас они, чаще всего, делают вид, будто бы ничего не слышат. Ведь и при царях так было. А тебе не везло, когда ты специально прислушивалась к чужим разговорам. Я же тебе сказал, что ты, должно быть…

— Да, да, попадала на ребят, которые еще не остыли, — прервала его Ольга. — Но ты же остыл?

— Я просто, Оля, раньше их стрелять перестал. Не знаю, как у других, но у нас, русских, когда мы стреляем, то говорим на одном языке, а когда перестаем, то совсем на другом. Да наверно и у всех так. Слушай, снова у тебя смех в глазах?! Опять смеешься надо мной?

— Ты меня не понимаешь, Владимир. Я не смеюсь, я… забыла это слово. Когда получают радость от другого человека…как правильнее сказать?

— Удовольствие, — сказал Фролов.

— Именно так я и хотела сказать. Спасибо тебе, Владимир, я получаю удовольствие от твоей речи, с самого начала, как ты заговорил.

— Я от тебя это уже слышал. И что — это правда?

— Большое честное слово.

— Тогда прости меня. Значит, я не всегда правильно тебя понимаю. Очень жаль, сколько времени зря потеряли! Обидно.

— Но у нас с тобой много времени. Мы догоним. Как еще лучше сказать?

— Не знаю, может быть, на-верста-ем…

— О, от слова «верста», я именно о нем и хотела вспомнить. Я когда волнуюсь, то начинаю забывать некоторые слова. Но это только по-русски, потому мне, австрийке, это про-сти-тель-но. Зато вот какое слово вспомнила!

Уже за городом, когда машина на небольшой скорости покатилась вдоль закрытого кустарником Дуная, Фролов вспомнил самое начало их знакомства и спросил:

— А ты куда ехала, когда мы встретились? — Она ответила, что отец отправил ее с заявлением к бургомистру. На их улице стоит много машин, которые бросили местные наци, когда убегали в Германию, и жители просят разрешить им временно, пока нет их владельцев, воспользоваться ими для уборки улиц от следов боев.

— Майн фатер имеет большое товарищество, и они чистят улицы от войны, понимаешь?

— Понимаю, понимаю, — сказал Фролов и засмеялся.

Ольге его смех не понравился.

— Когда кто-нибудь смеется, он не может смеяться просто так. Если он не один, то должен что-нибудь еще и сказать.

— Ладно, скажу, — проговорил Фролов. — Вспомнил одну карикатуру из нашей дивизионной газеты. Там немцы со двора уводят корову и говорят хозяйке: мир махен цап-царап нихт, ейн фах[4] — за-б-ра-ли.

— Тебе не нравится, что папа желает пользовать чужой транспорт для уборки разбитый кирпич? — с обидой спросила Ольга.

— Вот этого я и боялся, что ты не поймешь наш юмор…

— Я понимаю, что юмор, но только он почему-то совсем не красивый…

— Оля, честное слово, о твоем папе я совсем не думал, когда про этих чертовых немцев, ой, прости, вспомнил, просто так совпало, как ты не понимаешь?! Да ведь я и не хотел тебе ничего говорить. Как чувствовал, что ты не так поймешь. Вот у нас с тобой и получилось недоразумение, из ничего, на пустом месте, и мне опять очень жаль. Здесь хочешь, не хочешь, а вспомнишь Киплинга…

— Киплинга?! — с интересом встрепенулась Ольга, — а что именно?

— А вот это: Запад есть Запад, Восток есть Восток, и вместе им не сойтись…

— А мне нравится другое начало, — воскликнула Ольга: — О! Запад есть Запал, Восток есть Восток, и с мест они не сойдут. Как я рада за тебя, что ты тоже знаешь такие стихотворения!

— Это случайно. В школе учитель литературы любил Киплинга и часто читал нам его стихи. Особенно про пыль, пыль, пыль от шагающих сапог, а я, понимаешь, раньше эти стихи больше других любил, а вот когда сам начал шагать по грязи и пыли, то мне эти слова быстро разонравились.

— Жалко, — сказала Ольга.

— Чего тебе жалко?

— Хороших стихов. А у тебя есть стихи, военные, про пыль и грязь, которые тебе никогда не разонравятся? — спросила Ольга.

Фролов задумался и с удивлением сказал:

— А ты знаешь, таких стихов и песен, о которых ты спросила, чтобы очень крепко за душу взяли… нет. Их, наверно, еще только пишут.

— Жалко, что нет. Я бы очень хотела их послушать… вместе с тобой…

Танк они увидели одновременно. Был он немецким и Фролов обрадовался, что не свой. Он еще, когда только услышал, что пляж рядом с подбитым танком, решил, что если танк окажется своим, то будет искать другое место для стоянки. Ольге он твердо решил ничего об этом не говорить до того, как приедут на место. Да рядом и с любым другим танком ему тоже купаться не хотелось бы. Но танк со свернутой башней застыл не рядом с пляжем, а на значительном расстоянии от него. Когда же джип продрался сквозь скрипящий кустарник, Фролов обрадовался, что это и не пляж совсем, в московском понимании. Когда в жаркий день на Москве-реке собирается множество людей большими и маленькими компаниями, и они каким-то совершенно немыслимым образом не замечают друг друга. Пляж был крохотным и безлюдным. Поэтому Фролов, прежде чем выйти из машины, сдал ее немного назад, чтобы плотно закрыть проход к реке.

— О, похоже на гнездышко, — насмешливо проговорила Ольга.

— Для гнездышка рановато немного, — засмеялся Фролов, — мы с тобой еще должны хорошо узнать друг друга. Если тебе не нравится, могу откатить машину обратно.

— Мне нравится, — все также насмешливо ответила Ольга. — Особенно, если знаешь велосипедистов, что остались у нас за спиной. Они катились именно сюда. У меня и моей подруги с ними конкуренция, кто раньше займет этот пляж. До следующего надо еще немного ехать. Но мы уже здесь, и я никак не дождусь узнать, какая у тебя и-де-я. Ты обещал сказать сразу, когда приедем.

Фролов сбросил с себя одежду и в черных трусах до колен подошел к машине, чтобы из багажника вынуть ковер и расстелить его на траве рядом с узкой полоской белого песка, который отделял их от Дуная. Когда же усадил на ковер Ольгу, то тут же и положил перед ней рубашку с кальсонами, которые утром получил вместе с сухим пайком в хозяйственной части комендатуры. До такого Ольга действительно не додумалась бы никогда в жизни. Ее охватил приступ неудержимого веселья. Она смеялась до слез и никак не могла остановиться. Когда же успокоилась, то спросила:

— Ты хочешь, чтобы я оделась в эти панталоны?

— Ну, — сказал Фролов и замолчал.

— Что значит твое «ну»? Я не понимаю, — с уже очень строгим выражением на лице спросила Ольга.

— «Ну» по-сибирски обозначает «да».

— Но я не говорю по-сибирски!

— Тогда прости, — улыбнулся Фролов, — я думал, что у вас на факультете сибирский язык тоже учат, он ведь славянский.

— У тебя странный юмор, и я его стала очень плохо понимать. Ты меня дразнишь? — с улыбкой спросила Ольга.

— Ну, наконец-то, отошла. Теперь слушай, ту часть купального костюма, который я тебе предложил надеть, называют не панталонами, как ты их обозвала, а кальсонами. И потом ты даже до них не дотронулась, а они не просто какие-нибудь трикотажные солдатские, а льняные офицерские, понимаешь?

Ольга дотронулась до белья и сказала:

— О, да, действительно…

И весело добавила:

— Ты, конечно, не знаешь, но у твоего предмета есть история. В старые века женщины носили это под верхней одеждой, и их называли панталонами, а когда женщинам разрешили открыть ноги, мужчинам было жалко выбрасывать материю, и они надели ее на себя зимой под штаны в уменьшенном объеме и носят еще и теперь. Мой папа тоже. Французы их называют кальцонес. Вы опять взяли чужое слово? Зачем?

— Это не у меня, у тебя надо спросить, почему оно у нас появилось. Это вы, а не мы тогда в Петербурге жили. А у нас до этого другое слово было — подштанники. Короче, забирай кальсоны и переодевайся, рубашку не забудь надеть. Купаться хочу, сил нет, и не один, а обязательно с тобой.

И Ольга с бельем в руках тут же стремительно поднялась и встала у него за спиной, произнеся одно только слово:

— Замри!

— О, ты даже это знаешь?! — удивился Фролов. — А что говорят потом?

— Я еще не готова, чтобы сказать это слово, — смеясь, ответила Ольга, — но ты знаешь, я эти слова услышала еще совсем маленькой. Мы с мамой в это играли. И еще хочу тебе сказать, что я не буду завязывать веревочки, я лучше подниму ткань до колен…

— Не делай этого, в воде штанины обязательно сползут, и когда выйдешь на берег, будешь по ним ходить. Я сам завяжу тебе тесемки…

— Отомри! — вскрикнула Ольга.

Фролов повернул голову и снова замер. Лицо Ольги из-за странного и впервые увиденного Фроловым неожиданного испуга в ее глазах показалось ему еще более прекрасным и беззащитным. Его замешательство продолжалось одно мгновение, и когда он пришел в себя, то сразу же подумал: это все из-за белого цвета. Потом наклонил голову и, увидев лежащие на ковре тесемки, тихо засмеялся и проговорил:

— А тебе ничего, тебе идет, я тебе сейчас еще лучше сделаю.

Фролов опустился на колени и медленно обернул лишней тканью сначала одну щиколотку, затянув ее тесемками, потом другую и прежде, чем встать, неожиданно коснулся губами ноги Ольги.

Она вздрогнула и спросила:

— Владимир, это случайно получилось?

— Конечно, случайно. У тебя очень нежная кожа, и я не удержался…

— Но я не ребенок…

— В том то все и дело! — крикнул Фролов и побежал к воде.

Ольга догнала его, и они, держась за руки, нырнули и не всплывали, пока она с силой не сжала его пальцы. Вынырнув, Фролов резко сбросил воду с волос и весело сказал:

— Ольга, я с тобой плыл, как танцевал. Наверное, и дельфины так же…

— Нет, не так же, — не согласилась Ольга, — у них нет пальцев, чтобы держать себя, а мы не можем прыгать над водой… Лучше давай немного поплывем вперед, как люди, и потом быстро назад. Я уже хочу греть себя на солнце.

— Вода и вправду холодновата, но мне в самый раз.

— А я подумала, что там, где у тебя ранения, может быть очень холодно.

— Заметила? — спросил Фролов.

Они медленно плыли рядом лицом друг к другу.

— А как не заметить? Мой дед говорил, что солдата раны только красят…

— Ага, — насмешливо согласился Фролов, — если чего-нибудь серьезного не оторвало, и кость не задета. А он где воевал?

— Везде, где была война. Тогда говорили: за веру, царя и отечество.

— Удивляюсь, как мы с тобой много говорим, будто и вправду давно не виделись, — сказал Фролов. — Ты еще не согрелась, я вижу, плывем назад, я тебя провожу, а то вдруг у тебя ноги начнет сводить. А я еще немного поплаваю. Там, в машине, в багажнике, лежат два полотенца. Большое — возьми себе, а когда переоденешься, поставь на ковер сумку, в которой еда и посуда. Найди нож и нарежь нам по паре бутербродов. И еще: рядом с велосипедом стоит термос с горячим чаем. Согрейся.

Они уже плыли к берегу.

— О, у тебя не машина, а какой-то магик щоп мит гешенкен, — засмеялась Ольга.

— Что это?

— Это есть не только машина, но еще и волшебство с подарками, особый магазин.

После того, как Фролов проводил Ольгу, он лег на спину и медленно поплыл от берега. Плыл с закрытыми глазами. Когда же открыл их, то первое, что увидел, была Ольга. Она опускала термос на траву рядом с ковром. Было удивительно, как быстро успела она переодеться. Ее ковбойка была надета поверх юбки, и Фролову это понравилось. Он плыл и не сводил с девушки глаз. Затем Ольга стала нарезать хлеб, сыр и расставлять чашки. Термос уже стоял в самом центре ковра. Вдруг он засмеялся и самому себе сказал: «Володя, да ты с ума сошел!». Он еще не верил, но уже догадывался, что именно в эти минуты и началась его по-настоящему мирная жизнь. И еще он подумал, но тут же заставил себя эту мысль отбросить, что как это замечательно, что чертов немецкий танк, со свернутой башней, закрыт от реки кустарником.

Фролову захотелось как можно скорее оказаться на берегу. Он закричал: «Хорошо!», попытался как можно выше выпрыгнуть из воды, затем грудью вперед и одновременно с силой отбросил назад воду. Это был истинный брас, которым он еще никогда не плавал, только видел, как это делают настоящие пловцы. Но у него получилось. Потом еще и еще. Ольга подбежала к воде и, смеясь, протянула к нему руки. И каждый раз, когда Фролов кричал: «Ольга!», тут же слышал в ответ: «Владимир!». Едва он выбежал на берег, они бросились друг к другу и обнялись. Она прошептала:

— Я по тебе очень скучала, Владимир.

— Так ведь и я тоже, Оля, — ответил Фролов, — будто бы вечность тебя не видел.

Термос был немецкий и хорошо держал температуру. Чай все еще был горячим. Фролов пил его маленькими глотками, говорил свое любимое «хорошо» и, глядя, как смешно, по-детски, Ольга пьет чай с ложечки, с легкой досадой думал о том, почему так получилось, что после того, как они обнялись, он ее не смог поцеловать. Между ними, именно в тот миг, когда это должно было случиться, словно бы появилась какое-то невидимое препятствие. Когда Ольга, с глазами, искрящимися от радости, бежала ему навстречу, было одно очень странное мгновение, когда ему показалось, будто бы в ее глазах погас свет. Он пытался убедить себя, что ему показалось, что это солнечные лучи что-то исказили… А поскольку убедить себя в этом Фролов не смог, то его потайные мысли вскоре, почти независимо от него самого, чуть было не привели их обоих к трагическому и полному разрыву.

Они уже выпили весь чай и съели все бутерброды. Ольга быстро прополоскала, вытерла насухо и уложила в сумку посуду, а Фролов, с полузакрытыми глазами, лицом к небу, лежал на ковре, положив голову на длинный валик от дивана, который еще в Польше принес ему его ординарец. Он лег на самом краю валика, надеясь, что девушка поймет и ляжет рядом с ним, но та присела за его спиной, осторожно положив руку на плечо, на то место, где когда-то была самая большая осколочная рана, которая потом очень долго затягивалась. Почти все его раны тоже были от осколков.

Ольга уже несколько раз пыталась завязать с Фроловым какой-нибудь долгий разговор, но он если и отзывался, с все еще полузакрытыми глазами, то очень неопределенными фразами, а то даже и словами, которые не подразумевали никакого продолжения. При этом все время улыбаясь. Наконец, Ольга умолкла и ненадолго задумалась. Потом совершенно неожиданно для Фролова наклонила к нему голову, убрала ладонь, поцеловала в плечо и легла рядом.

Когда Фролов заговорил, стало понятно, как сильно он взволнован. Голос его прерывался. Он произнес:

— Как это ты сказала про нашу машину: магик щип мит… дальше забыл?..

— Гешенкен, но если ты забыл, то это подарки, — тихо сказала Ольга, — но почему ты хотел говорить эти слова?

— Да потому, что у меня в машине лежит один подарок, который ты еще не видела…

— Какой же?

— Очень небольшая палатка, — с замиранием сердца проговорил Фролов и добавил: — Это моя походная, она почти всю войну была со мной.

— И ты хочешь… перенести туда ковер, который я уже очень хорошо знаю, — прошептала Ольга, — и накрыть там для меня постель?

Фролов уже начинал испытывать то странное беспокойство, которое обычно охватывает людей, когда они вдруг осознают, что говорят что-то не то, и как-то не так, но уже не мог остановиться.

— Ну, почему же только для тебя? Для нас обоих… — сказал он.

Ольга не ответила, после чего наступило странное, беспокойное молчание, которое быстро привело Фролова к мысли, что он совершенно напрасно заговорил о палатке. О чем он и сказал. Девушка согласилась и, вставая, проговорила:

— Твоя палатка — это указатель на твой ум, который про это думаль, ой, думал. Да, это правда, что мы еще и животные, но только некоторые люди, наилучшие, умеют это скрывать. Интеллигентно. Ты был для меня такой…

Фролов уже стоял рядом с Ольгой и видел, как из ее глаз вот-вот должны были покатиться слезы. Он засмеялся, обнял ее и притянул к себе. Поцеловал сначала одно веко, потом другое, воскликнул: «Какие соленые!» и, наконец, проговорил:

— Дура ты, Оля. Хорош бы я был, если б об этом не думаль, когда оказался рядом с тобой. Ты же такая… замечательная. А если говорить про твое сильное разочарование во мне, так мне бы одного единственного слова хватило, чтобы я сразу все понял. Да ведь и почувствовал я эту опасность! Когда в твоих глазах испуг увидел, но только подумал, что показалось. Мол, случайная игра света. А оказалось, что нет, не свет это был. Но ведь как ты бежала мне навстречу! И потом, прости, никак не могу не спросить: может, я тебе интересен только тем, что служу тебе живым учебным пособием по современному русскому языку, а? Не отвечай, не надо. Я и сам понимаю, что ерунду сказал. И вообще, смотри, скоро солнце за горою скроется, а тебе еще надо письмо бургомистру передать, у меня тоже дел много. Так что… как говорится, спасибо этому дому, поехали к другому.

Собирались быстро и уехали в полном молчании. Когда подъезжали к городу, Ольга спросила:

— Ты меня везешь на то место, откуда взял?

— А это как ты скажешь, — ответил Фролов, — могу тебя с письмом и до бургомистра довести.

— Я хочу, как я сказала, и пусть так будет.

Фролов вздохнул и тихо проговорил:

— Как хорошо ты говорила по-русски вначале, и как плохо теперь. Я просто удивляюсь. И хотя ты мне ничего толком не объяснила, но я и без слов все очень хорошо понял. А на старое место мы потому едем, чтобы до меня скорее дошло — между нами все кончено, да?

— Капитан Фролов… ты дурак!

— Чисто сказала, без всякого акцента, молодец, — засмеялся Фролов, — и, согласись, что не будь нашей встречи, тебе таких высот в русском языке никогда б не достичь!

— Это правда, — спокойно согласилась Ольга, — но только сначала это ты меня так прозвал, и я тогда сильно хотела тебе крикнуть: «Сам дурак!». Я про такой ответ давно знала, но не смогла встать на такой уровень. Ведь ты целовал мне глаза…

— А не надо было?

— О, как еще надо, как надо, Владимир, но я тебя теряю…

— Думаешь, потому, что Запад есть Запад, Восток…

— Да, да. Восток меня и тебя вместе не любит. Мне страшно, и я его боюсь…

— Ты сказала, что боишься меня потерять, но ведь я и есть Восток…

— Что ты такое на себя говоришь, ты не Восток и не Запад, ты есть везде!

— Теперь, кажется, понял, но это ты, честное слово, зря. До войны и, правда, всякие трудности у нас были. Но какая война прошла! После нее каждый человек стал виден. Его теперь просто так не смахнуть. Испугаются. Тут даже и говорить не о чем. Мы кровь за это проливали. А вот и твой столб показался. Но только теперь я опять никак понять не могу, зачем мы снова к этому месту приехали…

— Владимир, я тоже не понимала, почему хочу сюда, — со смеющимися глазами проговорила Ольга, — но когда к нам опять пришел разговор, стало так ясно, как Божий день, что нам надо все-все начинать сначала.

— Что, шпильку выбросишь, а если цепь не соскочит, сама ее снимешь? — засмеялся Фролов и остановил машину на старом месте. — И когда же я тебя снова увижу?

— Надо хорошо подумать, но пусть, например, это будет завтра.

— Нет, завтра я не смогу и даже послезавтра не смогу.

— Но как я узнаю когда?

— Знаю! Столб! — воскликнул Фролов и подкатил машину прямо к столбу. — Ты сама его выбрала, еще не зная, что скоро он станет нам верно служить. Все очень просто. У меня в бардачке лежит мел, и я на столбе буду писать число и час, через запятую, когда смогу сюда подъехать. Метр от земли в сторону дороги. Например, ты увидела «2,18». Это означает, что мы встречаемся 2 июля в 6 часов вечера…

Взгляд Ольги, когда та слушала Фролова, был очень задумчив, и он спросил:

— Тебе не понравилось?

— Я еще не знаю, как не знаю, что такое «бардачок». А то, что знаю, это не очень хорошее слово. Твоя идея тоже не очень хорошая. Когда числа у всех на глазах. Ты когда-то был разведчиком?

— Иногда приходилось, хотя чаще прикрывал возвращение разведчиков из-за линии фронта. Почему спросила?

— Потому, что я подумала, что если ты когда-нибудь был разведчиком, это когда говорил «2,18», а я потом должна была угадать, то ты был… прости, не очень умелый. А тот, другой, умелый, когда увидит твои числа, сразу спросит сам себя: кто это написал и зачем? Нет, это плохая идея, Владимир, чтобы о нас с тобой кто-нибудь еще начинал думать.

Фролов недовольно проворчал:

— Не нравится, так бы сразу и сказала, а то… ишь, как разложила по полочкам. Настоящая немка…

— Я и есть немка, — с обидой проговорила Ольга.

— Ладно, не обижайся, ну, права, права, для меня война кончилась, а для этих никогда не кончится. Могут и зацепить, потом всю жизнь не оправдаешься. 2 июля через четыре дня. В шесть часов вечера здесь у столба и встретимся, а дальше посмотрим.

— Слава Богу, — сказала Ольга, — наконец-то до тебя дошло.

— Здорово, — удивленно произнес Фролов, — опять хорошо сказала.

— А с кем поведешься, от того и наберешься, — залилась смехом Ольга.

Они снова стояли рядом с машиной, разделенные велосипедом, а солнце уже наполовину скрылось за горою. Прощаясь, они коснулись лбами друг друга.

Когда Ольга докатилась до перекрестка и свернула с дороги, Фролов, проводив ее глазами, выехал к разделительной линии, развернулся и поехал к себе в комендатуру.

* * *

Всю войну во время фронтовых затиший у Фролова случалась близость с женщинами, которые и ему нравились, и он нравился им. В основном, это были врачи и медицинские сестры, которые возились с ним в дни ранений. Когда же фронтовая судьба разлучала их, то он всегда искал возможность — и иногда ему это удавалось, — чтобы приехать и на прощание сказать какие-нибудь сердечные слова. Слова всегда шли у него от самого сердца, но сам-то он хорошо знал, как они неглубоко там у него укрепились. Иногда из-за этого он сильно расстраивался. Особенно, если в то же время читал какую-нибудь хорошую книгу. Я должно быть бесчувственный, в такие минуты с горечью начинал думать о себе Фролов. Хотя, печалился всегда недолго. Теперь же, после встречи с Ольгой, всякий раз, когда Фролов начинал думать о ней и уже больше ни о чем другом думать не мог, он всегда с радостным удивлением самому себе говорил: «Ничего себе бесчувственный»…

II

Вена. Полтора месяца спустя. СМЕРШ.

В комнату, где по утрам собирались офицеры комендатуры, вошел чем-то сильно обеспокоенный начальник особого отдела майор Сабуров. Нашел глазами Фролова и позвал его за собой кивком головы. У Сабурова к Фролову было отношение особое с тех самых пор, когда около года назад ему пришлось вместе с ним встречать из-за линии фронта группу разведчиков, которые возвращались с языком. Тропа, по которой должны были вернуться разведчики, находилась в низине, и Сабуров был уверен, что прикрытие следовало расположить на высотке, которая нависала над этой тропой. Группа уже находилась на нейтральной полосе, когда Сабуров приказал Фролову, как старший не только по званию, но и как представитель штаба дивизии, подняться на высотку. Фролов, ничего не объясняя, не подчинился и увел группу к восточной стороне оврага, который находился на другой стороне и от тропы и от высотки. Бой с немцами, которых они встретили у оврага, начался в предрассветных сумерках, и одновременно, к огромному удивлению Сабурова, произошел короткий и яростный орудийный обстрел высотки с немецких позиций. Все, что произошло дальше, как объяснил потом Фролов, легко было просчитать, если внимательно вглядеться в карту местности. Самый короткий путь, чтобы перекрыть тропу, лежал для немцев через овраг. После уничтожения, как немцы предполагали, сил прикрытия на высотке, еще одна группа преследователей должна была перейти овраг и встретить разведчиков. Но в овраге встретили их самих. Оставшиеся в живых, немцы отошли без боя. Среди вышедших на тропу разведчиков потерь не было. Данные, которые были получены от немецкого офицера, оказались очень полезными для вскоре начавшегося наступления. В то утро во время завтрака Сабуров признался Фролову, что если бы операция провалилась, то он наверняка отдал бы его под трибунал. После чего спросил, как он смог догадаться, что высотку будут обстреливать. И еще добавил совсем не фронтовые слова, что когда начался обстрел, он был удивлен чрезвычайно. Фролов ответил, что это может быть удивительным только для человека, который редко входил в близкое соприкосновение с немцами. И что этот бой на самом деле начался еще несколько дней назад, когда немцы неожиданно стали эту высотку обстреливать. Без всякого повода, но не очень яростно. Вот тогда Фролов и задумался: для чего? А на всякий случай. Если им вдруг понадобится вести там бой.

— Она была ими пристрелена, понимаешь? — объяснил Фролов.

— Откуда ты понял, что она пристреливается, может, в нее случайно попали? — спросил Сабуров.

— Я это проверил сразу после обстрела. Два выстрела — недолет, а третий прямо в высотку. И все. Больше не стреляли.

— Но ты понятия не имел, что разведка пойдет с твоих позиций, — заметил Сабуров. — Тогда зачем проверял?

— Потому что по этой тропе, — ответил Фролов, — немцы тоже могли послать к нам своих разведчиков. Они просто так ничего не делают.

И здесь Сабуров признался, что даже во время боя думал про Фролова, что ему просто сильно повезло.

— А у тебя, оказывается, талант. Тебе обязательно надо остаться в армии.

Фролов засмеялся:

— Да везучий я, везучий, ты совершенно прав. Представь, что немцы на всякий случай очищали высотку для себя, чтобы прикрыть свою разведку? И чтобы мы подумали: пристреливают. И туда не полезли бы. Хороши бы мы тогда с тобой были, если б легли у оврага, а?

— Слушай, действительно… — удивился Сабуров. — Так ты что, рисковал?

— Нет, не рисковал, не смотри на меня так, будто уже отправляешь меня под трибунал. Еще до того, как мы вышли, у меня там разведчики побывали и запустили из другого места зеленую ракету, что немцев на высотке нет.

После этого разговора Сабуров и Фролов стали друзьями.

— Что случилось, Паша? — спросил Фролов, когда они вышли в коридор.

— Ты лучше меня знаешь, что у тебя случилось, так что давай помолчим, пока уши кругом.

В коридоре было многолюдно.

— А, да знаю я, о чем ты, — спокойно проговорил Фролов, — ерунда все это.

— Ерунда, говоришь, — сказал Сабуров, когда они лицом к лицу уселись за маленький столик, приставленный к его большому столу. В руках он держал плотный конверт, из которого Сабуров извлек несколько фотографий и разложил их перед Фроловым.

— По-твоему это ерунда? В каком смысле ерунда?

На нескольких фотографиях были засняты он и Ольга — и в машине, и стоящие рядом со столбом, когда они прощались, коснувшись друг друга лбами. И, наконец, последняя фотография. Храм. На Фролове гражданский костюм. Он и Ольга стоят перед отцом Александром. За их спинами мать и отец Ольги. Их лиц не видно. Только руки. Они держат над головами Фролова и Ольги венцы. Фролов с непроницаемым лицом переводил взгляд с одной фотографии на другую.

— Кто это сделал и зачем? И где он там примостился? Кроме нас пятерых в храме никого не было, — сказал Фролов.

— Понимаю. Тебе не понравилось, что засветили твое тайное венчание. А ты что думал, что наш Смерш вокруг пальца можно обвести точно так же, как ты, когда-то это проделывал с немцами?

— Да причем здесь это, — поморщился Фролов, — тогда была честная война. Кто кого. А теперь вы за мной подглядываете, будто я вам враг. Когда ты меня позвал, я сразу догадался зачем. Но я и подумать не мог, какую вы на меня охоту откроете. А ерунда почему? Потому, что моя семейная жизнь это мое личное дело. Я знал, что некоторые сложности у меня будут. Но не до такой же степени, чтобы за мной фотографы бегали. И потом, я ведь о своих обстоятельствах только нашему юристу рассказывал. Советовался. И когда ты меня позвал, я сразу подумал, что это он меня продал…

— Это ты зря, — сказал Сабуров. — Ничего юрист не говорил. А что он знает? Говори все. Я должен знать, чтобы тебя защитить.

— Ну, пришел к нему и сказал, что встретил женщину, без которой жить не могу. Хочу на ней жениться и спрашивал, какие есть пути получения для нее советского гражданства. Она согласна. И все. Больше ему ни одного слова не говорил…

Сабуров выругался, приподнялся над столом и крикнул:

— Сволочь! Да я его, паскуду, на куски порву! Обязан был доложить. Он у меня по этапу пойдет. Будет там зэкам после работы прошения о помиловании писать. С голоду не помрет.

— Слушай, ты зачем так? Тем более что я когда фотографии увидел, то и сам догадался, что он тут ни при чем. Ты юриста не тронь. Скажи, что не тронешь.

— Ладно, забудем, не трону, — сказал Сабуров и снова закричал: — но ты-то, идиот, что натворил?! Какое гражданство? Какая женитьба? Кто тебе разрешит? Да если все мы с немками начнем домой возвращаться, на нас бабы, которые без мужей остались, с вилами пойдут. Ты в своем уме?

Сабуров долго матерился, потом внимательно посмотрел на Фролова, словно бы видел его первый раз.

— Володя, — проговорил он, наконец, — ты вот это все, что я от тебя услышал, серьезно, да?

Фролов кивнул головой.

— Значит, серьезно. С ума сойти! А я, как мог, оправдывал тебя. Говорил, что ты весь израненный, пехота, чудом до конца войны дожил. Встретил красивую бабу и подумал, что ему теперь все можно, заслужил.

— А что, нет, что ли? — с вызовом спросил Фролов.

— Да, заслужил, но только границу не надо было переходить. Ты границу перешел. Теперь хочешь, не хочешь, а давай думать, как с наименьшими потерями из этой истории вылазить. Тебе, — Сабуров посмотрел на часы, — ровно через полтора часа надо быть в СМЕРШе. Держись той линии, которую я тебе предлагаю. Мол, девушка из православной семьи, хорошо говорит по-русски, разговорились, понравились друг другу, и исключительно для того, чтобы ее родители не волновались, она попросила тебя повенчаться с ней в храме. Все. Больше ничего не говори, слышишь?

— Вот псы, — горько усмехнулся Фролов, — надо же, как прицепились…

— Ты сейчас не о том думаешь, Володя. О себе думай. Сегодня твоя судьба решается. Кстати, там еще не все знают. Кто те два человека, которые над вашими головами венцы держат?

— А-а, понял я, откуда нас щелкнули. Дыра там от снаряда была. А с наружной стороны леса стояли. Вот на них и забрались. Храм и теперь еще закрыт. А венцы мать и отец Ольги держали.

— Что?! — вскрикнул Сабуров и схватился за голову. — Что же вы наделали?!

— Да в чем дело-то?!

— Они там и на семью тоже что-то накопали. Это очень плохо. Их в храме не должно было быть. Ты, вот что… Спросят о родителях, говори, что мало с ними общался. В их доме почти не бывал. Ведь вы жили в пустой квартире ее родственников, да?!

Фролов поднялся и сказал:

— Да, Паша, да, ты прости меня, но только теперь мне лучше остаться с самим собой. Обо всем хорошо подумать. Я все понял. Спасибо тебе.

— Ну, вот и хорошо, что все понял, и думай, Володя, думай, — тихо проговорил Сабуров, но когда тот подошел к двери, окликнул его: — Вернись, я еще не все сказал. Вот этот перстень у тебя… тебе его в храме надели?

— Да, и у Ольги такой же. А что?

— А то, что тебе его надо снять. Спрячь, на всякий случай, мало ли чего. А еще лучше будет, если мне его на хранение оставишь. Чего, как сыч смотришь? Думаешь, я глаз на него положил? Сегодня вернешься оттуда, я тебе его завтра утром сам надену. Не вернешься — ждать твоего возвращения буду. Дети мои про этот перстень все знать будут, близким твоим отдадут. Слово даю.

— Я и без твоего слова верю тебе, — сказал Фролов, опуская перстень на стол.

Затем из внутреннего кармана кителя извлек тонкую цепочку, на конце которой тусклым светом блеснул серебряный крестик.

— Тогда уж и это тоже сохрани. Мама, когда на войну уходил, велела всегда с собою носить. Может, он меня и сберег.

Времени оставалось мало. Прежде всего, обо всем, что случилось, надо было предупредить Ольгу. Она должна быть подготовлена ко всему, что с ними могло случиться. Это было маловероятно, но все же не исключено, что его арестуют и даже увезут в Москву. Уже подъезжая к дому, он окончательно убедился, что джип, который постоянно за ним следовал, это джип из СМЕРШа. Он его и утром видел по дороге в комендатуру. Значит, знают, что он долго разговаривал с Сабуровым. «Раз после Сабурова я сразу понесся к Ольге, — думал Фролов, — то они не могут не подумать, что Сабуров не только передал мне распоряжение явиться в СМЕРШ, но еще и предупредил, о чем там будут со мной разговаривать. Еще не хватает, чтобы я потянул за собой Сабурова», — с испугом подумал Фролов. Хотя, с другой стороны: офицерам комендатуры разрешили жить на вольных квартирах, вот он теперь туда и едет, мало ли что мог забыть. Например, что?

Ничего не придумав, Фролов остановился возле цветочной лавки и вскоре положил на соседнее сиденье букет из едва распустившихся белых роз. Еще когда покупал цветы, вспомнил любимое выражение отца: «В жизни ничего придумывать не надо. Она сама подскажет, что нам следует делать, если мы немного растерялись. Просто надо внимательно смотреть на дорогу». Вот он и смотрел внимательно, пока не увидел лавку с цветами. А что будет потом, дорога опять подскажет. Фролов был так рад этим цветам, что даже на время забыл о машине, которая хвостом следовала за ним.

— Как это замечательно, что ты так скоро вернулся, — бросилась ему навстречу Ольга. — Да еще с розами, которые только-только распускаются. У тебя опять какая-то удача?! Приехал, чтобы рассказать?

— У меня вся жизнь удача, — смеясь, ответил Фролов, — а главная — это ты. Вот проезжал мимо и понял, как сильно по тебе соскучился. Ну, здравствуй, что ли.

— Да, да, здравствуй, здравствуй, давно не виделись, — засмеялась вместе с ним Ольга.

— Слушай Оля, я совсем ненадолго. Мне надо кое-что с собой взять. На всякий случай, если придется ненадолго уехать. Ну, что ты, что ты, это совсем не обязательно, что мне надо будет ехать, но ничтожная вероятность этого все-таки имеется…

— Не отводи глаз, пожалуйста, — с испугом попросила Ольга. — Ты когда говорил, я увидела в них большое беспокойство. Володя, у нас случилось что-то очень плохое?

— Ну, не такое страшное, как ты подумала. Нет, ничего плохого, тем более «очень», не случилось. Но неприятное, да, неприятное произошло. На старой моей службе, это еще в самом начале мая было. Мне туда надо срочно поехать и кое-что уладить. Там одна очень важная папка пропала. Понимаешь?

— Майн Гот, Боже мой, — вырвалось у Ольги, — тебя кто-то подставил, да?

— Вряд ли, — сказал Фролов, — меня там многие еще комбатом знали. Хотели, чтобы я в армии остался. Какое-то чистое недоразумение произошло. Да не переживай ты так. Я и не в таких переделках бывал, и ничего — как видишь, все еще живой.

Ольга внимательно вслушивалась в голос Фролова и, когда он замолчал, проговорила:

— Володя, ты не смотришь на меня, когда говоришь. Ты меня не обманываешь?

Ольга заплакала. Фролов обнял ее и долго целовал. Потом закинул рюкзак за плечо, подошел к двери, оглянулся и, пересиливая себя, проговорил:

— Оля, ты правильно беспокоишься, хотя все это и маловероятно. Но если ровно через месяц от меня не будет никаких известий… постарайся меня забыть. Поэтому, на всякий случай, прости и прощай. — И, открывая дверь, добавил: — Ты заметила, как странно вместе звучат рядом эти два слова: прости и прощай? Я заметил. Раз замечаю, значит, не все еще так страшно…

Когда Фролов подъехал к зданию, где разместился СМЕРШ, до назначенного ему времени оставалось еще целых пять минут. Едва он забросил в багажник рюкзак, как к нему подошел молодой лейтенант и, убедившись, что перед ним именно Фролов, сказал, что ему поручено проводить его к начальнику СМЕРШа.

Полковник Крылов встретил Фролова весьма дружелюбно. Первым протянул руку для рукопожатия, усадил в кресло рядом со своим столом.

— Капитан, я много о тебе слышал хорошего, но ты, конечно, догадываешься, зачем мы тебя пригласили? — сказал Крылов.

— Понятия не имею, — ответил Фролов. — Тем более что я сейчас решаю только хозяйственные вопросы. А в чем дело?

— А я тебе не верю, что ты не знаешь. Ты меня сразу сильно разочаровываешь, Фролов. Я надеялся, что мы с тобой будем говорить на одном языке. Но говорим на разных. Видимо, тебе сейчас больше немецкий язык по душе. Ладно, не хочешь говорить, тогда давай пояснения.

Крылов приоткрыл стол и стал выкладывать одну к другой уже знакомые фотографии. Последней, как и у Сабурова, была фотография в храме.

— А теперь объясни, как нам весь этот цирк, особенно этот, в храме у отца Александра, надо понимать? Да будет тебе известно, что Австрия восстанавливает свою независимость. Что идут активные подготовительные работы к этому важнейшему мероприятию. А ты, какой нам тут прецедент создал, а? Представь, что родители твоей подруги, австрийской гражданки, по дипломатическим каналам начнут узнавать, куда исчез муж их дочери, советский офицер. Потому что есть решение тебя немедленно отсюда убрать. Все, считай, что твоя веселая армейская жизнь уже позади. Немедленно отправляйся в Москву! А ты что думал? Что мы станем оправдывать здесь твои похождения? Ты хоть понимаешь, как для нас, победителей, это было бы унизительно?

Крылов вдруг переменился в лице и неожиданно вполне сочувственно со вздохом спросил:

— Она тебе, что, без венчания давать не хотела? — затем нахмурился: — Или, может, здесь не так все просто, как нам на первый взгляд показалось? Может, чего-то мы еще не знаем?

Фролов молчал.

— Капитан, ты, я вижу, не совсем понимаешь, где находишься? В молчанку со мной собрался играть?! И не вздумай. Мы здесь и не таким, как ты, языки развязывали!

— Да нет, я просто в недоумении от ваших слов, товарищ полковник, вот и думаю, как вам все это лучше объяснить, — сказал, наконец, Фролов. — Вот вы говорите: австрийская гражданка. А для меня она — судьба…

— Только не надо мне здесь тень на плетень наводить, так мы слишком далеко зайдем. Говори по существу!

— Но это и есть по существу. Дело в том, что мы с Хельгой Карловной Майер, в Москве она будет Ольгой, собираемся окончательно оформить наши отношения после получения ею советского гражданства. Поэтому я не совсем понимаю, почему вы так упрощенно представляете мои чувства к своей жене. Лучше помогите нам преодолеть трудности, которые, и мы это хорошо понимаем, должны появиться у нас на пути, — здесь Фролов улыбнулся и сказал: — И тогда будете у нас на свадьбе самым дорогим гостем. Вот вам и никакого конфликта с Австрией, а даже, может быть, и наоборот.

— Капитан, ты это всерьез или у тебя с головой не все в порядке? — болезненно морщась, спросил Крылов.

— Серьезней не бывает, я же сказал, что Ольга Майер это моя судьба.

— С тобой все ясно, ты в самом благоприятном для тебя исходе просто дурак, а вот Хельга Карловна — это совсем другое дело, — словно бы печатая на машинке, отчеканил каждое слово Крылов. — Нам, например, очень хотелось бы знать, почему ее вдруг так сильно потянуло в Москву. И еще вот что. Я, пожалуй, возьму свои слова о том, что ты дурак, обратно. Ты только что самым серьезным образом осложнил свое дело. Например, очень подозрительны твои странные контакты и с отцом Александром…

— Уж, не в шпионы ли вы собрались меня записывать? — спросил Фролов.

— А я этого не исключаю, совсем не исключаю. Но только об этом тебе предстоит беседовать уже не со мной. Теперь с тобой другие специалисты будут работать.

После этих слов дверь открылась, и в кабинет вошел офицер, тот самый, который встречал его, и двое солдат.

Когда Фролова выводили, он крикнул:

— По какому праву?!

Крылов ничего не ответил. Потом Фролова водили из кабинета в кабинет, где у него отобрали пистолет и многое из того, что находилось в карманах: ключи, документы, записную книжку… Освободили гимнастерку от орденов и медалей. Сняли ремень, сфотографировали и взяли отпечатки пальцев. Сопровождал его все тот же офицер, который вел его к Крылову. Когда Фролов попросил принести ему рюкзак, который лежит в багажнике машины, тот ничего не ответил, но головой кивнул. Он же назвал фамилию следователя, которому было поручено вести дело Фролова — старший лейтенант Кузнецов. Даже имя и отчество назвал, но Фролов их вскоре позабыл за полной ненадобностью, поскольку сам Кузнецов, после того, как к нему привели Фролова, очень быстро ему объяснил, кто из них кто есть друг для друга. Он для Кузнецова просто подследственный, а Кузнецов для него — гражданин следователь.

После всех процедур, которые за короткое время успел пройти Фролов, его больше всего удивило, как быстро для него все причастные к их проведению лица становились похожими друг на друга. Однако высокий и худой Кузнецов определенно отличался от всех остальных не только своей фигурой, но еще и тяжелым немигающим взглядом, направленным прямо в глаза. Фролов был поставлен в известность и подтвердил это своей подписью, что за дачу ложных показаний будет отвечать по закону. Затем ответил на первый вопрос, который задал ему Кузнецов — назвал свою фамилию, имя и отчество. Отрицательно ответил на вопрос, не было ли у него когда либо другой фамилии, судимостей. Затем перед ним была положена одна из фотографий, которую он отметил как лучшую еще у Сабурова: они с Ольгой в машине, и не сводят глаз друг с друга.

Кузнецов спросил:

— Какие отношения связывают вас с этой жительницей города Вены? Отвечать как можно подробнее, чтобы мне не пришлось задавать лишних вопросов.

— После того, как мы познакомились, то почти сразу очень понравились друг другу, что очень хорошо видно на этой фотографии, — сказал Фролов. — Если вам интересно, о чем именно мы в ту минуту разговаривали, то весь разговор вспомнить не могу, но большую его часть говорила она, поскольку является студенткой славянского отделения университета и, как оказалось, совсем неплохо говорит по-русски. В основном, она и говорила, а я делал ей замечания каждый раз, когда она неправильно строила фразу. Как вам хорошо известно, в конце концов, мы поженились, венчались в православном храме, у вас там должна быть эта фотография, я видел ее у гражданина полковника, поэтому какие отношения нас могут связывать? Родственные…

— Ты что, еще не сообразил, где находишься, или только прикидываешься, — прервал его Кузнецов. — То представление, которое вы с гражданкой Майер в храме устроили, меня не интересует. Нас другой спектакль волнует. Тот, который непосредственно связан с безопасностью нашей страны. Попал в осиное гнездо, так постарайся выбраться из него с наименьшими для себя потерями. Ты же боевой офицер, имей мужество признать, что ты, сам того не осознавая, видишь я тебе пытаюсь помочь, оказался в сетях белых эмигрантов. Не с тебя это началось. И не такие люди, как ты, в эти сети попадали. Генерал Власов, например…

— Я вас очень плохо понимаю, гражданин следователь. Зачем вы меня сравнили с генералом Власовым? Я всю войну прошел, наградами отмечен…

— Был отмечен. Думаешь, генерала Власова на измену немцы соблазнили? Это так же, как и с тобой, эмигранты хорошо поработали. А ты молчишь, государству помочь отказываешься, чтобы число таких преступлений довести до минимума.

— Да что ж это вы со мной все какими-то загадками говорите. Откройте мне глаза, наконец. Объясните — в чем состоит моя вина?

— Ты обвиняешься в преступных контактах с целым рядом враждебных антисоветских личностей, в результате чего нанесен серьезный урон безопасности нашего государства. Докажешь, что никакого урона не было, хотя ты и понимал, что дело идет к этому, будем думать, как серьезно смягчить твою вину.

— Вот эта милая девушка враждебная личность? — искренне и с большим удивлением спросил Фролов.

Кузнецов протянул руку, взял лежащую перед Фроловым фотографию и со словами «о ней разговор еще впереди», забросил ее в стол. Вместо нее положил в то же место фотографию венчания.

— Отца Александра давно знаешь? — звенящим голосом спросил Кузнецов, стараясь своим тяжелым взглядом пригвоздить Фролова к табуретке.

— В этом городе я всех, кого знаю, знаю чуть больше двух месяцев, — тихо, подбирая каждое слово, проговорил Фролов. — А до этого был занят совсем другими делами. Мне тогда было не до знакомств. Я командовал батальоном, брал Вену. С отцом Александром действительно несколько раз общался после того, как ко мне обратилась группа прихожан с просьбой помочь им отремонтировать храм после боевых разрушений. Но вас, видимо, особо интересует наше общение. О чем мы с ним говорили, да? Сразу скажу, что на общие темы говорили очень мало. Времени для таких разговоров у нас не было, но была одна тема, которую мы очень подробно обсуждали. Храм был закрыт, а я, из-за особых обстоятельств, о которых вы знаете, просил сделать для меня исключение, повенчать меня с Ольгой Майер. Вы меня простите, гражданин следователь, что много говорю, но только о чем еще мне было разговаривать с отцом Александром, как не о ремонте храма, да своем венчании. И потом я никак не пойму, почему вы меня допрашиваете, но ничего не записываете. Вы что, наш разговор потом по памяти будете восстанавливать? Я ведь что-то подписывать должен, а запись должна быть точной…

— Ох, до чего же ты мне не нравишься, Фролов. Опять не в свое дело лезешь. Скользкий ты, ну никак тебя не ухватишь. Протокол потом будем писать, когда ты разоружишься и я, наконец, пойму, что же у вас там было на самом деле…

— Так вы же меня разоружили, — усмехнулся Фролов.

— Опять все наизнанку вывернул. Какой же ты опасный человек…

— Был опасным… для немцев. На то она и война была. А своим я не враг.

— Ага, может, когда-то и вправду был ты свой, да только теперь в это верится с большим трудом…

— Для вас, может, и вправду не свой, а своим как был свой, так им и остался. Как вы сейчас со мной играете, гражданин начальник, я когда-то с немцами играл…

— Что?! Да ты никак с немцами сравнил меня, сволочь!

Кузнецов неожиданно и с криком вскочил со стула, чтобы глядя сверху вниз, так поначалу показалось Фролову, ему удобнее было придавливать его своим взглядом. Однако он ошибся. Кузнецов встал не только для этого. От сильного улара кулаком прямо в лицо Фролов свалился на пол вместе со стулом.

— Чтоб язык не распускал, — сказал Кузнецов, — здесь тебе не библиотека. Подними стул и садись.

Фролов поставил стул на прежнее место и сел. Потом сплюнул на пол кровь и приложил платок к губам. Губы были разбиты.

Кузнецов склонился над чистым листом бумаги и, судя по всему, приступил, наконец, к записи протокола допроса. Почерк у Кузнецова был мелким и быстрым. «Крыса», — подумал Фролов, тем более что помещение, в котором они сидели, было подвальным. Некоторые слова, которые всегда начинались с новой строки, Кузнецов подчеркивал, и было понятно, что они обозначают «вопрос» и «ответ».

Еще вчера Фролов был убежден, что война окончилась, и теперь уже неоткуда было взяться тем, быстро сменяющим друг друга, окрашенным кровью дням, которые и были войной. Вот почему все происходящее с ним теперь он воспринял, как начало боя. Те же самые ощущения, но только, так ему теперь казалось, еще более вязкие, плохо предсказуемые, чем те, которые он испытывал когда-то…

Еще совсем недавно он хорошо понимал, что перевезти Ольгу в Москву будет очень не просто. Но только любые трудности казались ему ничтожными по сравнению с теми рисками, которым он подвергал и своих солдат, и себя в любом из боев. Как он заблуждался! Война-то не окончилась. Для Крыловых и Кузнецовых она все еще продолжалась. Да и та война, на которой Фролов воевал, была не такая таинственная, как эта, а открытая, простая как шахматы. Потому что у любой игры, даже самой сложной, есть свои правила и законы. А у этих, так получилось, что никаких законов нет. Они на свою войну могут призвать любого гражданина, который понятия не имеет, что рядом с ним все еще продолжаются бои.

Когда-то Фролов считал, что СМЕРШ — это такая же боевая и понятная боевая сила, действия которой были столь же важны для добывания общей победы, как участие в ней любого другого рода войск. Теперь так больше не думал. Ведь если они способны совершать то, что лично с ним сегодня совершили, не означает ли это, что и с другими людьми они поступали точно так же? Что они не различают, где свои, где чужие. Но кто им это позволил? Ведь кто-то должен об этом знать. Неужели некому?

Пока Кузнецов трудился над протоколом, Фролов был предоставлен самому себе. И чем дольше думал над своим новым положением, тем отчетливее понимал, какая огромная опасность нависла не только над ним, но и над Ольгой, над ее семьей, над отцом Александром. В эти мгновения он впервые услышал, как сильно бьется его сердце.

«Что я наделал!» — эта мысль чуть было не превратилась в крик, Фролов еле опомнился.

А ведь еще вчера он был уверен, что у него есть мощная защита от любых страхов за судьбу своих близких. В том числе, из орденов и медалей, которые украшали его грудь. Он так бы и дальше думал, если б не увидел, как все его награды под пальцами солдат, которые привычными движениями освобождали от них его гимнастерку, превращались в обычные побрякушки.

«Так ведь и я тоже хорош», — с неодобрением подумал о себе Фролов. Врал-то сколько! Не только Крылову и Кузнецову, но даже и Ольге. Поначалу, правда. Но ведь всего не рассказал же. А надо было?

Кузнецов уже отложил в сторону первый, плотно заполненный буковками лист, и принялся за второй. Фролов смотрел на склоненную голову Кузнецова и думал уже о том, как же это так получилось, что в армии, которая после многих поражений стала одерживать одну победу за другой, пока не разбила врага наголову, вдруг оказались такие люди, как Кузнецов. Неужели он не понимает, чем теперь здесь занимается? Ведь он все наши победы убивает одну за другой. Во всяком случае, в его, Фролова, душе они уж точно были еле-еле живы.

Очень радовало Фролова, что фотограф увидел их с Ольгой только в минуты прощания, и Кузнецов ничего не знал о соскочившей цепи, которая их познакомила. Можно представить, какие самые нелепые предположения он бы тогда начал строить про «ловушку», с которой начались все его, Фролова, несчастья.

— Да не было у меня никаких несчастий, сволочь, — еле слышно прошептал Фролов.

Кузнецов поднял голову и спросил:

— Что ты сказал?

Фролов, не поднимая глаз, ответил, что ничего не говорил. Гражданину следователю показалось. И сразу же ощутил на своем лице тяжелый взгляд. Фролов поднял глаза, их взгляды встретились, и он с удивлением обнаружил, что взгляд Кузнецова перестал его тяготить. Ему даже показалось, что в глазах Кузнецова мелькнуло даже что-то, похожее на смятение, когда он спросил:

— Чего уставился?

— Да вот думаю, почему я тут без дела должен сидеть и ждать, пока вы свой протокол напишите. Нерационально. Один лист у вас уже с двух сторон написан. Вот и дайте его мне, чтоб я его читал.

— Тебе что, в камеру не терпится?

— Так все лучше, чем у вас тут на стуле как бюст торчать.

Кузнецов с готовностью передал Фролову лист, произнеся при этом одно только слово:

— Действительно.

Когда же Фролов уже дочитывал протокол, последнюю точку поставил и Кузнецов.

— Да вы у нас просто драматург какой-то, — сказал Фролов, — не только вопросы сочинили, но даже и ответы. Вопрос: «Говорил ли вам отец Александр, как он относится к факту поражения Германии?» Ответ: «Да, говорил. К факту поражения Германии относится положительно. Однако очень сожалел, что война не привела также и к поражению Советского Союза, что создаст в дальнейшем очень много проблем западным союзникам». Или, вот еще один вопрос: «Что вам известно об участии вашей знакомой Хельги Майер в мероприятиях организации русских скаутов в Австрии? И в чем было существо этих мероприятий?» Ответ: «Да, моя хорошая знакомая Хельга Майер действительно с детских лет была так называемой герлскаутом. Подробности о мероприятиях, в которых она принимала участие, мне неизвестны. Однако судя по тем материалам, которые мне достаточно часто попадались на глаза у нее в квартире, у меня создалось впечатление, что Хельга Майер имеет прямое отношение к распространению материалов НТС среди русских эмигрантов, которые в настоящее время являются австрийскими гражданами». Все это чушь собачья! Ни одного протокола я тебе, майор, не подпишу, — засмеялся Фролов, — но ты мне хоть объясни, о чем там речь. Герлскаут, НТС. Я и на самом деле ничего не понимаю.

— Да все ты, Владимир Афанасьевич, отлично понимаешь. Давай не будем обманывать друг друга. Мы оба достаточно нормальные люди, чтобы говорить на одном языке, — тихо проговорил Кузнецов, обретя вдруг совершенно естественное выражение лица и глаз. — Ты из московской семьи инженера и учителя, которые еще в царское время окончили гимназии…

— Остановитесь, гражданин следователь, — не выдержал Фролов, — не хочу я, чтобы вы о моих родителях говорили. Вы зачем все это придумали?

— Ничего я не придумал, тебе просто не повезло. Именно в тот день, когда ты встретил свою даму сердца, в Вену на твою большую беду приехали работники центрального аппарата. Были сигналы, и их очень волновал вольный стиль жизни, который очень быстро обрели здесь многие боевые офицеры. В разработку взяли не только тебя, но ты оказался единственным из всех, кто смог довести свое замечательное чувство до самого алтаря. А теперь, слушай меня внимательно…

— Еще как буду слушать! — воскликнул Фролов. — Тем более что вы сейчас как-то очень интересно заговорили. Поэтому, пожалуйста, ответьте мне на вопрос, зачем вы мне губы разбили?

— Это очень просто, зачем. Эти люди рвались сюда, чтобы присутствовать на твоем допросе. Мы еле отбились, а ударил я тебя для прокурорского надзора. Есть у нас одна такая формальная процедура: заходит в камеру прокурор и спрашивают, у кого есть жалобы на следствие. Вот ты и скажешь, что тебя били. Понятно, что для нас… никаких последствий не будет, но… — Кузнецов поднял вверх палец, — это означает, что мы здесь работаем правильно. Да и ударил я тебя несильно, но все равно извини… А теперь о главном. Тот текст, который ты только что прочитал, является единственным путем для твоего скорого освобождения. Во-первых, он подтверждает твое искреннее раскаяние, что убедительно подтверждено твоими показаниями, где ты признаешь свое падение и даешь объективные характеристики всем твоим новым знакомым, которые тебя к этому подтолкнули, а во-вторых, вся эта искренность замечательно ляжет на твою героическую биографию. Через два года тридцать лет советской власти, обязательно будет амнистия и ты, конечно же, станешь одним из первых, кто окажется в списках на освобождение…

— Дальше можете не продолжать, я все понял, — спокойно проговорил Фролов. — Слушайте, рядом с вами я вижу два карандаша, синий и красный. Если передадите мне любой из них, то я крупными буквами на вашем листе напишу, что ничего такого, что там написано, я вам не говорил, поставлю свою подпись и число. Согласны?

— Ты что, испугался, что мы арестуем твою Хельгу Майер?

— Да. И ее, и отца Александра. Еще по таким показаниям, которые вы от моего имени написали, уверен, что и мамой Ольги заинтересуетесь.

Кузнецов кивнул головой.

— От вас всего можно ожидать. Но только, извините, читать дальше все, что вы сочинили, я больше не буду. И не надо меня уговаривать. Задавайте свои вопросы, я буду на них отвечать, а вы записывайте слово в слово. Только тогда я буду их читать.

— Ладно, а вот если я смогу тебя убедить, что даже если бы мы захотели арестовать австрийских граждан, то были бы бессильны это сделать, и ты бы понял, что протоколы допросов в том виде, в котором я их написал, это для тебя единственный путь к освобождению, ты бы их согласился подписать? Не отвечай сразу, подумай. Учти, что хотя теперь Австрия еще никем не признанное государство, но у них уже работает не только Временное правительство, но даже и суды, и полиция. Они уже восстановили свою конституцию и уголовный кодекс, по которым жили до аншлюса, а там таких преступлений, в которых тебя обвиняют, нет. И мы их никак не можем судить по нашим законам. Я тебя убедил?

— Нет. Потому что такого преступления, на которое я будто бы пошел, в наших законах тоже нет. А я без ремня на этом стульчике все-таки сижу. И вы предлагаете мне подписать кучу вранья про то, чего никогда не было. Иначе никак не получится меня спасти. От тюрьмы! После того, как я там немножко посижу. Все это против всякого смысла. Но если это так, раз у вас со смыслом меня посадить никак нельзя, тогда, в чем же вы меня убедить собрались? Да хоть бы я все это сейчас взял да подписал, а вы меня завтра выпустили? Как мне людям после этого в глаза смотреть? А главное — на самого себя. Нет. Я сам по себе, а вы все — тоже сами по себе.

Кузнецов слушал задумчиво, иногда даже слабая улыбка появлялась на его лице, но едва Фролов замолчал, заговорил сразу же, и очень горячо:

— Господи, до чего же ты чистый человек, Фролов, я и не предполагал, что такие экземпляры еще остались. Вот ты говоришь — куча вранья. Да в чем вранье-то? В том, что отец Александр говорит: «Гитлера в гроб вогнали, хорошо бы, чтоб и Сталина тоже не было»? Так они все здесь поголовно так говорят. Ведь, если б они от нас не уехали, их бы всех истребили. А ведь никто еще не доказал, что у них на наши земли меньше прав, чем у нас с тобой. Поэтому нет в моем тексте никакого вранья. Вранье не в том, что это написано, а в твоем глубоком убеждении, что тебе лично это ни в коем случае нельзя подтверждать. Я тебе еще раз повторяю, все, что рождается на наших столах, строго засекречено. Этого не будут знать не только наши современники, но даже их потомки…

— Да что мне до потомков, еще неизвестно, доживу ли я до них, — прокричал Фролов, — если я сам с этим жить не смогу! Вы это понимаете? Если я сам себе противен стану. И вообще это буду уже не я, а какой-то совсем другой человек.

— Но ведь это же, извини меня, настоящая патология, Фролов. Ни за что не поверю, чтобы после такой войны в твоих мозгах не появилось никакой гибкости. Без нее ты бы давно сломался.

— Да есть у меня гибкость, есть, — усмехнулся Фролов. — Вот, например, будет суд, и я в своем последнем слове обязательно скажу: граждане судьи, я, конечно, не совсем понимаю, в чем меня обвиняют, но я перед вами искренне раскаиваюсь, кроме того, при вынесении приговора очень прошу учесть мою полную откровенность на следствии, молодость и боевые заслуги. Скажу и на всю жизнь эти свои слова позабуду. А эти слова, что вы написали, а я бы подписался, нет, такие слова не забываются. На других-то людей! Так что вы тоже извините меня, гражданин следователь, но я не согласен.

— Так ведь для того, чтобы объявить тебе самый жестокий приговор, можно обойтись и без твоей подписи. Просто следователь под каждым протоколом допроса пишет: «Обвиняемый от подписи отказался», и… сам расписывается.

— Ну, вот и хорошо, вот и оформляйте, как сказали, вместо того, чтобы вести тут со мной непонятные мне разговоры.

— Ты мне не оставляешь выбора, я обязательно так и сделаю. Просто мне тебя, дурака, жалко. Ты это потом поймешь, локти себе будешь кусать, да поздно будет.

— С чего это я должен их кусать?

— Вот в лагерь приедешь, тогда все и поймешь.

— А я в лагере сидеть не собираюсь.

— Интересно, где же ты собираешься сидеть, в тюрьме, что ли? Второй вариант только этот.

— И в тюрьме тоже не собираюсь, я еще по дороге туда сбегу, — засмеялся Фролов.

— Это просто удивительно, как это ты, пехота, после стольких лет войны в живых остался, с твоими-то детскими фантазиями, — покачал головой Кузнецов.

— Сбегу, сбегу, — действительно почти по-детски проговорил Фролов.

Кузнецов встал, сделал несколько шагов в сторону двери, потом вернулся, но садиться не стал. Лицо его нахмурилось, взгляд снова стал тяжелым.

Он сказал:

— В сущности, я такой же московский студент, как и ты. На фронт ушел из университета. Думал, что смогу тебе помочь, но не получилось. Прости, но больше нам с тобой говорить не о чем. Сейчас вызову конвойных, и тебя отведут в камеру. Предполагаю, что тебе назначат нового следователя, но знаю, что ни у кого из них разговора с тобой не получится. Возможно, что еще увидимся, а если не увидимся, то я тебе желаю остаться живым и как можно скорее выйти на свободу. Владимир Афанасьевич, ты ни разу не назвал меня по имени. Это сознательно, или ты просто забыл?

— Забыл.

— Напомнить? — спросил Кузнецов.

— Не стоит. Все равно скоро опять забуду.

— Я почему-то так и думал, — с огорчением проговорил Кузнецов.

* * *

Несколько недель Фролов провел в тюремной камере. На допрос не вызывали, и он все больше склонялся к мысли, что дело его завершено и передано в трибунал. От тех сокамерников, которых туда уводили, он знал — осужденные содержались в соседней камере и с ними перестукивались, — что десять лет заключения это почти детский срок. Фролов все еще не считал себя виновным, но к суду готовиться перестал. Хотя и была у него слабая надежда, что среди членов трибунала может оказаться офицер, который поймет, до чего же это нелепо, что среди власовцев и шпионов (сокамерники о себе ничего и не скрывали) им приводят на суд такого человека, как Фролов. Боевого офицера, который здесь, в Вене, всего лишь хотел начать свою семейную жизнь, чтобы затем продолжить ее в Москве. Он обратит на это внимание других членов трибунала, и тогда… он будет вспоминать все эти дни, как страшный сон. А лучше, если и совсем не вспоминать. Однако чем дольше длилась тюремная жизнь, тем слабее светил ему этот призрачный свет надежды. И совсем погас, когда в последних числах августа в одном из крохотных кабинетов тюрьмы ничем не приметный гражданский человек, не поднимая глаз, положил перед ним половинчатый лист бумаги и попросил прочесть и подписать.

— Что это? — спросил Фролов.

— Читайте, там все написано.

Это было постановление Особого совещания при МГБ СССР о том, что он, Фролов, воспользовавшись своим служебным положением, вошел в круг австрийских белоэмигрантов, и под их сильным влиянием совершил измену родине в виде целого ряда поступков. Данные поступки полностью обнажили его глубоко скрытую прежде враждебность к СССР, основанную на антисоветских убеждениях, и признаны соответствующими статье 58–1б УК РСФСР. В связи с чем Фролов Владимир Афанасьевич приговаривается к 25 годам лишения свободы, пяти годам ссылки и еще пяти годам поражения в правах.

— Ну, вот и все, — удивляясь собственному спокойствию, тихо сказал Фролов, взял ручку и аккуратно расписался на том месте, где была поставлена галочка.

III

Сентябрь 1945 г. Этап в восточном направлении.

В московскую пересыльную тюрьму «Красная Пресня» Фролова привезли в конце августа. Это была вторая пересыльная тюрьма, в которой он побывал. В Москве Фролов долго боролся с искушением добиться свидания с родителями. Для этого он должен был написать заявление.

В пересыльных тюрьмах арестанты приходили в себя после утомительных этапов, когда чаще всего приходилось спать сидя, отмывали себя, их брили, стригли, прожаривали белье и отправляли дальше. Очевидно, что все сомнения — а нужно ли ему просить свидания с отцом и матерью — у Фролова были связаны с мыслями о том страшном потрясении, которое они должны будут испытать, когда увидят его. С другой стороны, потеряв связь с ним, они, наверняка, уже не один запрос отправили в Вену. Почему молчит наш сын? И совершенно невозможно было угадать, что им оттуда ответили. Не исключено, что им даже написали все как есть. Ваш сын осужден за измену родине и рекомендуем искать его в системе ГУЛага. Если это так, тогда, конечно, он просто обязан требовать свидания. А если нет? Если они находятся в полном неведении? Разумеется, что тогда будет лучше, чтоб они в этом неведении так и оставались. Но только как об этом узнать? Кто мог бы ему помочь? Тюремщики? Да за все время тюремной жизни он не приметил ни одного человеческого взгляда в свою сторону не только у офицеров, но даже и у солдат. Не то, что во время войны, когда каждый, кто был рядом, мог стать тебе братом. Подумав об этом, Фролов горько усмехнулся. Вспомнил вдруг одну недавнюю историю, в которой принимали участие отец с мамой и его фронтовые друзья.

Войска тогда на короткое время остановились на западных землях Польши, где жили немцы. Их городки и поселения стояли брошенными, а фронтовикам разрешили отправлять домой посылки. Что тут началось! Все словно бы ополоумели и удивлялись, что с ним, Фроловым, не произошло того же самого. Когда взводные узнали, что у Фролова приближается день рождения, они решили сделать ему подарок — собрали посылку и заставили написать адрес, что он легкомысленно и сделал, а вскоре получил от родителей суровое письмо, где было написано, что эта посылка явилась для них полной неожиданностью. Что они никак не ожидали, что их сын примет участие в грабеже чужого имущества, и теперь они не знают, как следует поступить со всеми этими очень, судя по всему, дорогими предметами, учитывая, что адреса их владельцев, как они понимают, установить уже невозможно. И что они с большим нетерпением ждут его приезда, чтобы всем вместе решить — сами они на себя такую смелость не берут, — какому именно музею следует подарить его посылку. Письмо писал отец, а мама внизу сделала короткую приписку: «Дорогой сынок, ты знаешь, как сильно мы тебя любим, но только в данном вопросе я вынуждена скорее занять папину сторону, чем твою. Храни тебя Бог!». Бедные родители. А если они все уже знают? И ему дадут свидание? И оно состоится. А с другой стороны… ведь он все равно убежит. И тогда он вынужден будет на долгие годы погрузить себя в полное молчание. Если его вообще не убьют во время погони. Тогда зачем ему это свидание? Вот он в тюрьме — страшный удар для родителей, а молчание после побега — это будет удар еще более страшный. Лучше тогда пусть они так и останутся в полном неведении. Решение было окончательным.

Из Москвы Фролов уехал в очень сумрачном состоянии духа. К тому же, еще в Вене, когда его брил тюремный парикмахер, он своей бритвой занес Фролову какую-то инфекцию. Кожа покрылась мелкими прыщами, которые и в Москве тоже все еще продолжали его беспокоить. Поэтому его не брили, а в светлые густые волосы, которыми он обрастал, уже два раза на пересылках вмазывали какую-то плохо пахнущую мазь. Следующая пересыльная тюрьма была в Горьком, где Фролова сразу же отвели к врачу, и он снова остался небритым…

До Горького Фролова снова везли в столыпинском вагоне, который внешне от других вагонов ничем не отличался. Только во всех арестантских купе была снесена и затянута металлической сеткой коридорная стенка. Верхняя полка была сплошной, с небольшим просветом возле двери, чтобы влезть наверх, где, хоть и в тесноте, но можно было лежать, тогда как те, кто оказался внизу, всю дорогу сидели. Обычно этот вагон стоял на запасных путях, но так, чтобы к нему можно было подъехать почти вплотную на машине.

Когда же Фролова там же, в Горьком, снова отправляли на этап, к рельсам одновременно подъехало сразу несколько воронков. В столыпинский вагон он не попал, и его вместе со всеми оставшимися арестантами погрузили в стоящую следом за ним теплушку, самый распространенный вид транспорта во время войны. В тот год зэков с запада на восток возили столь же большим числом, как солдат во время войны на запад.

Всех арестантов вывели из воронков и поставили под общим конвоем. Фамилии выкрикивал офицер, который сидел между путями за маленьким столиком. Каждый, кто был вызван, делал шаг вперед, называл свое имя, отчество, статью, срок, конец срока и уходил на посадку. Когда вызвали Фролова, откликнулись сразу двое, и офицер уточнил: тот, который с одной фамилией.

Фролов одним из первых поднялся в теплушку и смог выбрать наилучшее, на его взгляд, место на нарах. Внизу. На противоположной от двери стороне, рядом с тумбочкой, которая стояла в углу. Нары опоясывали весь вагон, за исключением отхожего места и умывальника, которые были оборудованы на другом конце. Крупными буквами над отхожим местом был вывешен плакат, что на остановках пользоваться туалетом запрещено. Все свободное пространство между нарами было завалено матрасами и одеялами. Подушек не было ни на нарах, ни на полу.

Фролов положил вместо подушки рюкзак, в котором лежали зубная щетка, порошок для чистки зубов в круглой коробке, немного белья, свитер и шинель. Туалет и умывальник были закрыты стенкой. Оглядевшись, Фролов, еще раз убедился, что место, которое он выбрал, действительно было наилучшим. «Хоть чего то», — подумал он.

Теплушка быстро заполнялась, и место по другую сторону тумбочки вскоре было занято человеком, лица которого Фролов даже не успел рассмотреть, поскольку тот, едва появившись, тут же рухнул на нары и сразу уснул. Однако вскоре его разбудили два парня из компании «аля-улю», как назвал их один из давних попутчиков Фролова. До этого ему еще не приходилось близко соприкасаться на этапах с уголовниками. В столыпинских вагонах 58-ю обычно перевозили в отдельных купе. Когда всех вывели из машин, эти стояли отдельной группой, и каждый, кто бросал случайный взгляд на их вызывающе дерзкий вид, не мог не испытывать чувства тревоги за сохранность своих вещей и продуктов. Человек, которого будили, долго не мог понять, чего от него хотят, но когда, наконец, открыл глаза, сразу все понял и несмело проговорил, что он же первый. И тут же услышал:

— А нам до лампочки, какой ты по счету. Вали отсюда, пока мы тебя ломом не обвязали…

— Зря вы так людей пугаете, — сказал Фролов, готовый к отчаянному сопротивлению, если его тоже начнут прогонять, и очень удивился, когда услышал:

— А ты, вояка, не боись, мы не для себя постель стелим, а для кого, скоро сам увидишь. От него тебе беспокойства не будет.

Удивился потому, что голос говорившего показался ему льстивым. После того, как к изголовью постели положили подушку в цветастой наволочке, к тумбочке подошел вполне обычного вида мужчина, возраста не больше тридцати лет, с темным саквояжем в руке, и посмотрел на Фролова таким взглядом, будто бы они были давно знакомы.

— Ну, здравствуй, Владимир Афанасьевич Фролов, рад с тобой познакомиться…

И подал знак своим «помощникам», чтобы те уходили.

Фролов сразу догадался, что это его однофамилец, и улыбнулся:

— Но у вас там еще какие-то фамилии, а настоящая-то какая?

— Тебе на будущее, чтоб ты знал: настоящая фамилия всегда первая. Ты какую фамилию услышал?

— Вот первую «Фролов» и услышал, когда в вагон поднимался, а остальные не разобрал.

— Как?! У тебя не было любопытства, чтобы приостановиться у двери и услышать, как себя будет представлять еще один Фролов?! И даже как его зовут?

— Ну, во-первых, я не был уверен, что того, кого назвали Фроловым, это и на самом деле Фролов, а во вторых, Фроловых так много, что я не думаю, будто все они родственники, и поэтому должны проявлять особый интерес друг к другу. Извини, если я тебя в чем-то разочаровал. Кстати, действительно, а как тебя зовут?

— Зовут меня Григорий, и я, не скрою, уже встречался с примерами душевной тупости некоторых представителей нашей фамилии, но вот с таким откровенным равнодушием, честно скажу, встретился первый раз. Он, видите ли, не уверен, что все Фроловы могут быть родственниками друг другу. Разумеется, что не все. А вдруг?! Вот я, например, какой первый вопрос, задаю однофамильцу, едва его встречаю? Как думаешь, Владимир? Не стесняйся, говори, говори, мне твоя улыбочка, кстати, очень нравится. Это значит, что ты ничуть не обескуражен, и готов принимать в нашем разговоре самое активное участие. Так какой же будет мой первый вопрос?

— Откуда я родом, наверно, — весело ответил Фролов.

— Верно, ты замечательно угадал. И это вселяет надежду, что вскоре, видимо, я вынужден буду себе признаться, что мое первое впечатление о тебе было неправильным. Так, откуда ты родом?

— Из Москвы, Григорий Фролов.

— О, не просто Григорий, а Григорий Фролов, это уже похоже на стиль, мне нравится. Но изначально-то, наверное, была все-таки не Москва?

— Изначально был Смоленск, вернее, деревенька под ним, отец не любил об этом много говорить. Поэтому я так и не знаю, то ли мы изначально были Фроловы, то ли по помещику таковыми стали.

— Значит, Смоленск! Я так и думал! — восторженно воскликнул Григорий, но увидев идущего к ним парня, одного из тех, кто освобождал для него место, с досадой проговорил: — Вот черт, до чего же некстати.

Парень наклонился над ним и негромко сказал:

— Фрол, пацаны хотят биться, а кон пустой, разреши карасей[5] немного пощупать.

— Но я же сказал.

— Потому и просят.

— Пусть хорошо вокруг себя посмотрят. И вспомнят, кто их, как последнюю шоблу-еблу[6], недавно из такого же товарняка на рельсы выкидывал. Поэтому передай, чтоб тихо разошлись по шконцам[7]. Все, дай с человеком поговорить. Извини, Володя, хорошую песню нам с тобой испортили, сволочи.

— Да ничего, ничего, Фрол, мне понравилось, как они тебя называют. Можно и я тебя так же звать буду? — попросил Фролов.

— Можно, — ответил Фрол, — но, только, чтобы без ухмылочек. Мне это может не понравиться.

— Не обращай внимания. Это у меня от удивления. Про то, почему у тебя много фамилий, я понял, но про то, что ты у них генерал, узнал только теперь.

— Ну ладно, хватит об этом. Продолжим говорить, как любят говорить одесситы, за Смоленск. Слушай, это потрясающе! Ведь там не только твои, но и мои корни тоже. Ты сказал… деревенька. Не деревенька это была, а большое гнездо. Наши отцы из этого гнезда вылетели. Мы даже и внешне очень похожи. У нас и волосы светлые, и глаза синие. Одна порода, а? А знаешь, как называлось наше имение? Фроловское. Как в лагерь приедешь, сразу напиши отцу о нашей встрече, и он тебе подтвердит, что я тебе чистую правду сказал. Они с моим отцом двоюродные братья. Мой отец слишком активным был, настоящий социализм, а не тот, который теперь, мечтал построить. Так сильно хотел, что его за это расстреляли. А твой отец затаился. Ты обо мне аккуратно напиши, как бы между строк. Представляю, как твой отец удивится, что мы встретились. Ты почему лицом потемнел, Володя? Я что-то не то говорю?

— Да правильно ты все говоришь. Но только словами в мое самое больное место угодил. Я ведь для родителей с июля месяца пропал, а до этого у нас такая радость была, что война окончилась, и я живым остался. Они же ничего не знают, что со мной случилось. Так я предполагаю. Все время об этом думаю. Знают — не знают. Лучше б не знали. Они с ума сойдут, когда узнают, что я изменник, да еще на двадцать пять лет осужденный…

Поезд был уже в пути, и рельсы с колесами выбивали свои неизменные «тук-и-так».

— Извини, но меня твои слова несколько удивили, — проговорил Фрол, — живи у меня отец и мать, да я бы только о том и мечтал, чтобы прижаться к их груди. А уж про то, что при каждом удобном случае весточку бы им посылал, так это само собой. Поэтому мне твои слова кажутся несколько странными. И вообще, скажи-ка мне, Володя, почему всех бреют, а тебя нет?

— Это еще в Вене было. У парикмахера заразная бритва была, инфекцию занес.

— В городе? Поверить не могу.

— Нет, уже в тюрьме. Но теперь дело на поправку пошло, скоро побреют.

— Это я понял. А вот твои странные переживания, честно скажу, меня сильно смущают. Ты мне чего-то недоговариваешь. Сердцем чувствую.

— Зачем тебе это, Фрол? — невесело засмеялся Фролов. — У тебя и без меня здесь дел хватает. Пока мы говорим, к тебе уже три раза за советом приходили.

— Работа такая, что поделаешь. А о тебе как мне не беспокоиться?! О родном-то человеке. Что там у тебя на душе, о чем говорить не хочешь? Зря молчишь. Не скажешь, потом сильно жалеть будешь.

— Если настаиваешь, тогда ладно. Хотя, учти — со своим я люблю разбираться сам. Так и на войне было. Каждый шаг рассчитывал. У меня, кстати, в батальоне самые маленькие потери по дивизии были. Ладно, слушай. Еще в Вене, когда в смершевской тюрьме сидел, после приговора, я только о побеге и думал. И теперь думаю. Не хочу быть для них рабочей скотиной. Лучше помру, а не буду. Поэтому и объявляться матери с отцом не захотел. Меня искать будут. Может, годами. Значит, надолго пропаду для них. А я ведь и теперь еще не знаю, что им обо мне известно. А если они обо мне все знают, так, тем более. Сам понимаешь, какие волнения у них будут, если в тюрьме нашелся, а потом опять пропал. Но, а дальше что… буду искать случая. Если живой останусь. Все понял?

— Хорошо, что сказал, — после короткого раздумья проговорил Фрол, — буду думать, но ничего не обещаю.

— Да и не надо обещать. Я и твоим советам буду рад.

— Нет, советом здесь не поможешь, Тут опыт нужен, а у меня он есть. Главное, чтобы в этой теплушке нам вместе Киров проехать. Там развилка и дорога на Север до Котласа. Мы с тобой можем разъехаться, но если дальше вместе поедем, то буду думать…

— Фрол, неужели из такого вагона можно уйти?! — с загоревшимися глазами спросил Фролов.

— Володя, вот так, прямо в лоб, об этом спрашивать не принято. Такое только какой-нибудь битый фраер[8] может себе позволить. Не обижайся. Тут холодная голова нужна, братишка. А с таким нетерпением, как у тебя, можно сгоряча и ноги под колесами оставить. Все. Как будет, так и будет. И больше об этом ни слова. Ничего не услышишь, значит, ничего не получилось. А если ничего не получится, то ты ничего и не спросишь. Договорились?

— Договорились. Мне этот разговор нравится. Слушай, Григорий, пусть я битый или небитый фраер, но только почему ты меня, своего братишку, мне понравилось, как ты меня назвал, ни разу не спросил про самое главное: за что я сижу?

— Да все потому же, Володя. Не зря же говорят, что слово — серебро, а молчание — золото. Хотя и написано, что вначале было Слово. Но только слово бывает разное. У каждого человека оно свое. Иногда услышишь и тут же: о, лучше бы не слышал! Но это я так, не обращай внимания. К тебе это не относится. А тебя почему не спрашивал? В душу лезть не хотел. А за то, что душа передо мной открылась, спасибо тебе. Но ведь и не чужие… Перед кем еще ей открываться? Теперь говори.

— Ее зовут Хельга, если по-нашему, то Ольга, я так ее и звал. Познакомились случайно, на одной из улиц Вены. Сразу глаз друг от друга оторвать не могли. Она немка. Свободно говорит по-русски. Мать из Петербурга, еле спаслась после 17-го. В тот день, когда познакомились, на нашу с Ольгой беду в Вену приехала команда из центрального аппарата. Они получили сигнал, что многие офицеры комендатуры, а я был одним из них, слишком увлеклись мирной жизнью в чужом городе, потеряли бдительность, опасно сблизились с местным населением. Что было чистой правдой, если говорить обо мне и Ольге. И вот, представляешь, мы в тот день еще только познакомились. Сидели в моем джипе и прощались, когда мимо нас проехал фотограф из той команды. А потом стал кружить возле нас и все щелкал и щелкал. А мы эту машину даже не заметили. Мне тогда море по колено было. Победа! Думал, что для нас фронтовиков, теперь любая дверь открыта. Все можно! Лишь бы никому не вредило. И не только Ольгу, но даже и ее родителей в этом смог убедить. В Вене есть православный храм. Настоятель его, отец Александр, — друг семьи Ольги. Вот ее родители и попросили его, чтобы он нас тихо обвенчал. А тот согласился с радостью. Храм после боев еще только восстанавливали. Там даже дыра была. Так эти нас через дыру и фотографировали. Когда венчались. И опять никто из нас ничего не заметил. Такие мы были счастливые…

— Все, хватит, — проговорил Фрол со слезами на глазах. — Не могу больше слушать. Суки рваные…

Потом помолчал немного, очень внимательно посмотрел на Фролова и сказал:

— Но ты-то здесь каков! Слушал тебя и радовался: наша порода. Знаешь, как про нас говорили? Что мы честные, но наивные. Ольгу с отцом Александром не замели?

— Нет.

— Точно знаешь?

— Насколько можно было верить смершевцам, то да. Как я понял, им самим вся эта история не очень нравилась. Один следователь сказал, что граждан Австрии, которая вскоре должна снова стать государством, велено было не трогать. И все же, если честно, очень о них беспокоюсь…

— Зря, похоже, что следователь знает, о чем говорил. Я рад, Володя, что ты доверился мне. И все же я не очень уверен, что ты до конца веришь в наше родство. По твоим глазам вижу. Я прав?

— И прав, и не прав. Хотя сердцем чувствую близость, да и умом тоже. Но только как бы нам с тобой что-то такое вспомнить, чтобы это воспоминание прозвучало для меня, как гром среди ясного неба. Понимаешь? Вот, скажи, отца твоего как звали?

— Дмитрий.

— Фрол, дорогой, а я ведь этого имени из разговоров отца с матерью никогда не слышал. Прости…

— А я из разговоров отца и матери имя Афанасий еще как слышал, — сказал Фрол, — отец звал его московский Афанасий. Ругал его, как он говорил, за удивительную недальновидность. Вот видишь, какие слова вспомнил. Твой отец приезжал к нам году в 35-ом. Очень они тогда ссорились.

— Из-за чего?

— Как тогда говорили — из-за текущего момента. Мой отец тогда в светлое будущее верил, а твой нет. Должно быть, твой отец очень тебя от всего этого берег, да так и не уберег. А гром среди ясного неба сейчас услышишь. Вот, вспомнил слова матери, сказанные отцу сразу после того, как Афанасий ушел: «Твой брат честный до святой простоты». Именно так — святой простоты. Но если тебе эти слова ничего не скажут, тогда прости.

— А ведь он и в правду такой… — прошептал Фролов.

В Кирове около двух десятков арестантов были высажены. Их тут же сменили другие. Фролов и Фрол остались. Каждый опять получил по буханке хлеба и большую селедку. Бак наполнили водой, и поезд продолжил путь. Еще в самом начале, едва сдвинули дверь, арестанты просили конвоиров подбросить им дров или угля. Жаловались, что ночью холодно. Печка в вагоне была. Им ответили, что еще не сезон.

Весь путь до Свердловска Фрол пропадал у своих. Один раз Фролов заметил, как он обменивается знаками с человеком, который сидел на верхних нарах рядом с зарешеченным окошком. Фрол что-то готовил, но Фролов терпел и ни о чем не спрашивал.

Утром поезд остановился в Свердловске. Конвоиры широко распахнули дверь и занялись быстрой раздачей хлеба и селедки. Фролов взял свою пайку одним из последних. Он просто стоял недалеко от дверного проема и смотрел на дневной свет. На свое место вернулся лишь тогда, когда закрылась дверь.

Его ждал Фрол, который сказал:

— Володя, будем уходить в Новосибирске. Вдвоем. Всю свою военную одежду оставишь, а в ту, что тебе принесут, переоденешься ночью.

Фролов, хорошо помня, что не должен задавать лишних вопросов, все-таки не выдержал:

— Но я не понимаю, как это можно сделать. Ведь там, на рельсах, будут стоять солдаты с ружьями.

— Будем уходить через пол.

— Но он же обит железом. Разве у нас есть инструмент?

— У тебя нет, — сказал Фрол, — а у меня есть. Заканчивай свои вопросы и успокойся. Главное, чтобы внутри себя ты был готов ко всему. Или у тебя еще есть сомнения?

— Сомнений нет, но ты уж прости, Фрол, только все это немного похоже на сказку.

— А это и будет сказка, я тебе обещаю. Хотя и помолиться на всякий случай тоже не помешает. Ты со стамесками когда-нибудь работал?

— Очень немного, в деревне.

— Ладно, поезд идет долго, успеем. Один помощник у меня есть, а ты просто будешь смотреть, как это делается. Хочешь, помоги бойцам стружку собирать. Мы унесем ее с собой.

Металлический лист, который был освобожден от матрасов, находился в самом центре вагона. Если на глаз, то размером он был метр на два и положен встык с остальными листами. На полу был закреплен гвоздями. По всему периметру вокруг листа плотно сидели помощники Фрола. Фролов вспомнил, что Фрол назвал их бойцами, и усмехнулся. Однако вскоре, приглядевшись к их напряженным лицам сквозь сумрачный свет, Фролов с удивлением признал, что они в эти минуты действительно похожи на его солдат, какими он привык их видеть перед самым началом боя.

В руках одного из них Фролов с удивлением увидел гвоздодер, которым он поднимал на небольшую высоту головки гвоздей, которые тут же у основания подпиливались и сбивались молотком, собираясь затем в одном месте. Когда лист освободили от гвоздей, его оттащили в сторону от будущего лаза. Открывшиеся доски были еще белыми, уложенными поперек вагона и такими широкими, что для изготовления лаза было достаточно ширины одной доски. Длину лаза определили Фрол и его помощник. Опустившись на колени, они положили рядом с собой по молотку и стамеске, гвозди, а также металлические пластины с отверстиями.

Фролов сразу догадался, что та часть доски, которая будет вырублена, не должна упасть на полотно дороги, для чего ее надо свободно закрепить на соседних досках пластинами, как и обрубленные концы, чтобы они не вибрировали во время движения. После того, как пластины были утоплены до уровня пола и прибиты гвоздями к доске лаза, Фрол и его напарник, каждый на своей стороне, принялись рубить наклонные борозды, стараясь ударами по рукоятке стамески совпадать со стуком колес. На переходной площадке мог быть поставлен конвойный. Стружка тут же тщательно собиралась, и уминались в брезентовую рукавицу.

Появление инструмента и всего остального, что было необходимо для изготовления лаза, Фролову показалось удивительным. Удивительным было и зрелище совершенно по-мужицки работающего Фрола. Очень трудно было понять, каким именно образом инструменты оказались в вагоне. Уже потом, в деревенском предбаннике, после хорошей парилки, Фрол с неохотой, но все же ответит на этот вопрос, и Фролов узнает, что подготовка к побегу началась еще на кировской пересылке. Там был человек, который кормился из общака[9]. О том, какие нужны инструменты и все остальное, ему передал на словах один из тех, кто попал из вагона на пересылку. Дальше все было делом техники, но подробностей Фрол рассказывать не стал. Сказал лишь, что инструменты обычно передаются в разобранном виде через вагонную решетку. С крыши.

Доска была толстой, не меньше шестидесяти миллиметров. Когда треугольная борозда опустилась почти до самого дна, доску лаза очень легкими ударами отсекал только один Фрол. Долго возились с листом, возвращая в прежнее положение приподнятые гвозди осторожными ударами по их отломленным головкам. Когда же последняя головка гвоздя прикоснулась к железу, матрасы были положены на свои места, и все быстро разошлись. Фролову казалось, что все увиденное произошло за считанные минуты, хотя на самом деле на изготовление лаза ушло не меньше часа.

Фрол и Фролов вместе вернулись в свой угол и долго сидели молча.

— Чего молчим, Володя? — спросил Фрол.

— А чего говорить, Гриша. Нет у меня больше вопросов. Дело сделано. Значит, не сомневаюсь, что завтра будем свободны.

— Только будь осторожен.

— А вот это ты зря сказал. Перед боем таких слов говорить не принято, не обижайся.

— Я не обижаюсь, — улыбнулся Фрол, — мы ведь и вправду раньше жили с тобой по разным законам. Теперь будем жить по одному.

— Я согласен, — сказал Фролов.

В Новосибирск прибыли к вечеру следующего дня. Тут же откатилась дверь и началась раздача хлеба и рыбы. Вагон пополнился еще несколькими арестантами. И как только дверь снова закрылась, и громыхнул засов, тут же металлический лист, с болтающимися на нем головками гвоздей, был отодвинут в сторону. Фрол и Фролов в замасленной одежде, какую обычно носят железнодорожные рабочие, стояли возле лаза и ждали сигнала, что все конвойные вошли в свой вагон. Сообщить об этом должен был кто-то, кто стоял снаружи, тому, кто лежал у окошка. На Фроле была железнодорожная фуражка, на Фролове черная кепка. Наконец сигнал был подан, и одновременно раздался пронзительный гудок. Поезд тронулся. Первым на шпалы опустили Фролова, который сразу же, едва прокатилось колесо, вылез из-под вагона. Фрол — следом за ним.

К ним тут же подошел человек с железнодорожной фуражкой на голове. И взглядом, и походкой, и улыбкой это был совершенно вольный человек. Он взял из рук Фрола саквояж:

— С благополучным прибытием, Фрол.

— Спасибо за встречу, — сказал Фрол. — У меня был?

— Вчера. Продукты отвозил. А этот, который рядом с тобой, он кто? Что-то не очень походит на нашего.

— Угадал. Познакомься, мой брат. Случайно встретились.

* * *

Вольного человека звали Сергеем. Обмениваясь и дальше короткими фразами, они очень буднично вышли на привокзальную площадь и подошли к видавшей виды полуторке, кузов которой наполовину был затянут брезентом. Возле кабины остановились.

— Поднимайтесь в кабину, — предложил Сергей, — в тесноте, да не в обиде.

— Вот в тесноте-то не очень и хочется, — сказал Фрол.

Он взял из рук Сергея саквояж и перекинул его через борт. Оказавшись в кузове под брезентом, на широкой лавке, спиной к кабине, Фролов и Фрол посмотрели друг на друга и одновременно улыбнулись.

Машина покидала восточные окраины города. Солнце медленно опускалось к горизонту.

— Тебе идет кепка, — сказал Фрол.

— А тебе железнодорожная фуражка, — засмеялся Фролов, — но только не совсем. Вот военная была бы в самый раз.

— Но только не та, какую ты носил. Тоже плохо кончил бы. Фуражки белых офицеров мне бы больше подошли.

— Так ведь и они тоже плохо кончили. Однако признаюсь тебе, что свою офицерскую форму я носил, особенно после войны, с таким удовольствием, что даже подумывал, а не поступить ли мне в военную академию.

— Какие у тебя воспоминания замечательные, но только ты ими не увлекайся. Иначе как новую жизнь строить будешь? — спросил Фрол.

— А это как ты скажешь. Скажешь, чтобы жил в берлоге, буду жить в берлоге, а придумаешь для меня какую-нибудь светлую жизнь — буду ее строить.

— Ты это что — серьезно?

— Пошутил, конечно, и все потому, что я свой побег как-то совсем по-другому представлял. Думал, что сам его готовить буду, сам себе товарища найду, или товарищей. В горьковской тюрьме я с одним лейтенантом познакомился. Договорились, что если в один лагерь попадем, то вместе убежим. А получилось так, что меня самого для побега нашли. Да и кто? Брат! Такое только в сказках бывает. Ты не думай, если говорить про мое настроение, то я сейчас очень радуюсь, сильно радуюсь. Побег был необыкновенный. Он весь был похож на войсковую операцию. Но только был наполнен такой силой, которую я плохо понимаю…

— Вот почему я и не хотел, чтобы мы в кабине ехали. Знал, что такой разговор будет, но ждал его еще в вагоне. А почему там молчал?

— Так ведь сильно сомневался, что у тебя все получится.

— А если бы не сомневался? Вот так же, как только что, сказал бы? Про то, что тебе страшно и, давай откровенно, не очень приятно с ворами связываться?

— Ты очень как-то прямолинейно… Так бы я никогда не сказал.

— А как?

— Думаю, что очень просто. Я бы нашел слова, чтобы ты не обиделся, и договорился бы с тобой, что когда наши ноги снова пойдут на свободной земле, мы расходимся — ты в одну сторону, я — в другую. Прости за откровенность.

— Да нет, все нормально. Но вот скажи, как ты себе представляешь, что с тобой было бы потом?

— Совершенно не представляю, но точно знаю, что стремился бы уйти на Север, в самые глухие места.

— Но ведь ты московский парень. Что ты об этих местах можешь знать?

— Кое-что знаю. У меня взводный был из сибирских северных мест. Очень чистый мужик и красиво говорил. Кержак. Мне очень нравилось, как он отвечал на мои вопросы, когда уходил на задание. К примеру: «Все в сборе?» — «Ну». — «Ничего не забыли?» — «Ну». Для устройства на постоянное жительство этого, конечно, мало, но кое-что все-таки уже есть…

— Хорошо, что рассказал именно это. Считай, что твоя сказка все еще продолжается. Хочешь быть кержаком, станешь. А того, чье имя ты будешь носить, тоже звали Володей.

— Но так не бывает! — воскликнул Фролов.

— Бывает. А теперь слушай меня внимательно. Здесь мне придется и о себе тоже кое-что рассказать. Ты назвал наш побег войсковой операцией, а меня генералом. Ты и сам того не понимал, как был близок к истине. Только я в воровской организации скорее не генерал, а министр финансов. В моих руках все нити, которые приводятся в движение, когда надо пополнять общак. Общее представление, что это такое, имеешь?

Фролов утвердительно кивнул.

— Ну и ладно. Так вот, мне приходилось много работать со старателями, а это золото и камушки. И был у меня один надежный человек, который жил на окраине одного небольшого северного городка. Окраину эту называли Медвежий угол. С годами мы стали хорошими приятелями, доверяли друг другу. В 42-ом его призвали в армию, а летом 43-го меня нашел его сын, от которого я узнал, что отец погиб. И что перед уходом на фронт он оставил ему мой адрес, сказав, что в случае крайней нужды он всегда может обратиться ко мне за помощью. И что я ему обязательно помогу. А такая нужда у парня была. Весной на него напал медведь, сильно порвал и поломал. Спасли охотники. Они, скорее всего, перед этим медведя и разъярили. Лечили его здесь, в Новосибирске. А пока лежал в больнице, весь его городок выгорел, и в пожаре погибла мать. Он был единственный сын. После похорон вернулся в Новосибирск, чтобы найти меня. Он не доучился в 10 классе один месяц и хотел найти работу, да и сдать экзамены в какой-нибудь вечерней школе. Иногда подолгу гулял по городу. Гулял и в тот очень жаркий день, когда не вернулся домой. Я его искал, мне помогали. Потом появилось объявление в газете, что на лодочных мостках в районе железнодорожного вокзала найдены мужские брюки, рубашка и сандалии, которые пролежали там больше суток. Было предположение, что мужчина, который их там оставил, утонул. И что даже нашлись свидетели, которые видели, как человек боролся с течением, но только недолго. Обь река серьезная, там, за мостками, очень опасное место. Я понял, что это Володя. У него на ногах были сандалии. Потом из больничной выписки я узнал, что у Володи был поврежден позвоночник. Поэтому и не справился с течением. Еще было написано, что до полного излечения его рекомендуется освободить от службы в армии. Ему в ту осень надо было призываться. Всех, кто может дать какие-либо сведения о пропавшем мужчине, звали в милицию. Я не пошел. Бесполезная трата времени. Правда, одному человеку поручил следить за сообщениями о найденных на Оби утопленниках. Если бы Володю нашли, то я бы его похоронил. Но не нашли. У меня остались его паспорт, справка из школы со средними оценками за десятый класс, выписка из больницы и документ, подтверждающий, что он погорелец из Медвежьего угла. Осталось только сфотографировать тебя с бородой, грамотно замкнуть на фотографии печать, и ты станешь сибиряком Владимиром Савельевичем, по фамилии Гладких. Живи за него, раз уж так получилось. Чего молчишь?

— Не знаю, что и сказать. Но одно я точно знаю: тебя мне Бог послал. И спасибо, что о себе немного рассказал. Ты мне стал понятнее. А раньше я боялся тебя об этом спрашивать. Ведь ты вопросов не любишь.

— А ты что, решил, что если я вор, так весь в крови? На мне невинной крови нет. И вообще я ведь не думал, что они вдруг решат меня короновать. Упустить боялись. У них ведь знаешь, действует настоящее политбюро, только без лукавства. По-простому. Поначалу мне странным все это казалось, потом привык, и теперь среди них я даже серьезный авторитет имею. Сам видел, какой побег они смогли мне организовать. Кстати, на мне нет ни одной наколки. Другого такого случая среди коронованных воров не знаю…

— Господи, Гриша! — вдруг простонал Фролов. — За какие грехи нам все это?!

— А вот этих соплей, братишка, пожалуйста, больше не позволяй себе распускать. Тем более что в наше время, какая разница, в каком политбюро состоять, — нахмурившись, и с очень холодными глазами проговорил Фрол.

На небе одна за другой загорались звезды. Разговор медленно затихал, пока совсем не иссяк, под все более раскрывающейся на темнеющем небе вселенной.

«Гладких, — сам себе говорил Фролов, глядя на небо, привыкая к новой фамилии, — Гладких, Гладких…».

I V

1946 г. — февраль 1953-го. Город Ангарск.

В Ангарск Володя Гладких попал еще весной 1946-го, как рабочий 4-го разряда из одного красноярского треста. В составе небольшой бригады, которая должна была обеспечить будущему городу подачу чистой ангарской воды. Строители жили в землянках, и бригада поселилась в одной из них. Контуры самого Ангарска, имя которого еще никто не произносил, поскольку это название еще никому не приходило в голову, лишь только начинали прочерчиваться ленинградскими проектировщиками. Зато уже хорошо было известно, какое у этого города будет градообразующее предприятие: самый крупный в Сибири комбинат по получению, вначале из угля, а потом из нефти, горючего.

Основная рабочая сила приходила на строительные площадки под конвоем. Расчищали территорию. Для сантехников рыли траншеи. Разгружали и растаскивали вдоль траншей трубы. Однажды, когда Гладких тоже перекатывал трубы вместе с зэками — поднимать-то еще не решался, позвоночник берег, — во время перекура один зэк сказал ему, что где-то совсем в другом месте видел его лицо, но только не помнит где.

Гладких отбросил головой назад волосы и пожал плечами:

— Если так впериваться в каждое личико-то, дядя, как ты на меня теперь глядишь-то, так ведь ох как много прежних знакомцев признать-то можно.

Зэк засмеялся и сказал:

— Извини, обознался.

Бригада была пьющая, как и все другие вольнонаемные бригады. Но умеренно. А то, что Гладких не поддерживал компанию, ему прощали. Наоборот. Парень молодой, под медведем был, да живой остался, и молодец, что учебу не бросил. Учебники с собой привез. Сидел над ними по вечерам и готовился к экзаменам на аттестат зрелости. Бригаде нравилось, как он на их глазах строил свою жизнь. Сами-то они все для себя давно уже построили. Когда же Гладких из Иркутска привез аттестат зрелости, то в бригаде был такой праздник, на котором даже он не удержался и выпил. Одну рюмку. Пить дальше ему не позволили. Аттестат был с одними пятерками, только по русскому языку стояла четверка. И когда все заговорили про то, что ему, Гладких, теперь сам Бог велел продолжить учебу, он сказал, что даже знает, где будет учиться. Опять в Иркутске, на заочном строительном факультете.

Не прошло и года, как на стройке появился серьезный объем работ, и с каждым месяцем вольнонаемных рабочих становилось все больше и больше. К тому времени у Гладких был уже самый высокий рабочий разряд, и он без особого, правда, желания с его стороны, вначале был назначен бригадиром, а потом и мастером. Начальник участка и прораб на стройку наезжали раз в неделю из Иркутска.

* * *

Как то Гладких понадобилось зайти в управление строительством, чтобы забрать недавно полученные из Ленинграда чертежи. И там, в одном из коридоров, мимо него прошла девушка, он заметил ее еще издали, которая и обликом своим, и походкой показалась ему очень похожей на Ольгу Майер. Когда они поравнялись друг с другом, их взгляды встретились. Ее звали Галя Гладышева. Технический отдел был ее первым местом работы после окончания одного иркутского техникума. Когда они стали встречаться, а это произошло уже через несколько дней, Гладких сказал ей, что у них даже фамилии совпадают.

Землянки никому не нравились, и их перестали строить. Стали ставить юрты. Много их поставили. Это было лучше, но все равно привычного домашнего уюта не только для городских, но и для деревенских людей, в них не было. Непривычно. Ждали появления первых домов и мечтали в них поселиться.

Молодые женщины из штаба строительства выбор Гали Гладышевой одобрили. Они еще до появления Гали очень удивлялись, почему такой видный парень, как Гладких, все один да один. Даже строили догадки, уж не потому ли он такой одинокий, что медведь, который напал на него, причинил ему какой-то очень серьезный вред. Одна из них даже не выдержала и спросила Галю, было ли у нее с ним что-нибудь?

Галя тогда воскликнула:

— Да вы что! Как можно! До свадьбы?! А в чем дело?

Женщина намеревалась дать совет, как проверить, все ли у Гладких в порядке, но Галя не стала ее слушать. Вечером того же дня, в своем шалаше, который был построен за один вечер с видом на Ангару, они очень смеялись после того, как Галя передала в лицах весь тот разговор. Добирались туда на велосипедах.

В комсомольской организации уже начинали подумывать о проведении комсомольской свадьбы. И она обязательно бы состоялась, не будь одного досадного обстоятельства: Гладких не был комсомольцем. Было решено срочно принять его в комсомол. И тут произошло совершенно неожиданное. Тем, кто пришел с этим предложением, Гладких вначале сказал, что сильно перерос для комсомола, потом, стесняясь и опустив голову, добавил:

— Так ведь и не приучены мы к политике-то.

— Кто это мы, кержаки, что ли?

— Ну, — кивнул головой Гладких.

И еще сказал, что сам понимает, как это плохо, но что поделать, когда родился таким. Теперь-то уж ничего не исправить. Потому и хотел бы, раз ему подошла пора жениться, чтобы свадьба была скромная, на которую они с Галей позовут самых близких друзей.

Когда же саму Галину спросили, не обидно ли ей слушать такие слова от своего будущего мужа, она ответила, что ничуть, раз у ее мужа к большой свадьбе душа не расположена. Тогда девушка с очень острыми глазами и вытянутым лицом спросила:

— Вот все эти слова, которые ты только что сказала, как думаешь, твой папа одобрил бы?

Галя ответила, что она не понимает смысла вопроса:

— Причем здесь мой папа?

При этом голос ее прерывался, и она сильно расстроилась. Когда же комсомольцы ушли, разговор был за юртой, на скамеечке, она неожиданно расплакалась:

— Опять вылез мой папа!

Гладких обнял ее и поцеловал:

— Что с тобой сегодня? Я тебя такой еще никогда не видел. И потом, я знал, что твой папа жив, что у вас что-то в семье неладное было, но не знал, что он какое-то значительное лицо-то, раз так спросили…

Галя улыбнулась и сквозь слезы проговорила:

— Опять ты затокал? И с ними, когда говорил, тоже.

Гладких ответил, что так ведь от волнения это все. И сам спросил:

— А кто он, папа-то твой?

Галя ответила, что потому и плачет, что эта остроносая курица о нем спросила. Еще сказала, что каждый день хотела ему об отце рассказать, да только не знала, какими словами. Не хотела говорить плохо, а хорошие слова не находились.

— А эта влезла. От обиды плачу. Никакой он не значительный. Просто его тут все знают. Он начальник одного женского ОЛПа[10] в Китойлаге. Они с матерью давно разошлись, мы в Иркутск переехали. Я его и видела-то редко. Правда, алименты от него шли большие. Мама говорила, что стыдно от него деньги получать, да только деваться некуда. Володя, трудно мне говорить. Потом как-нибудь, постепенно. Мама из-за него много переживала и болела. Поэтому рано и умерла. Ты, Володя, всю жизнь на природе жил. Тебе этого сразу не понять. Не обижайся, что об отце от других людей узнал.

— Раз трудно, то и не говори. Только больше не плач, а то я и сам вместе с тобой плакать начну. Но если по-другому, то я так понимаю, что не потому ты его стесняешься, что он здесь начальник. Зэки говорят «кто здесь не бывал, тот будет, а кто будет, тот век не забудет». Слышала, наверно?

— Я тут много чего слышала…

— А еще и по другой причине. Из-за матери. Только у него с твоей мамой было одно, а у тебя с ним совсем другое. А раз ты сюда на работу приехала, значит, к нему приехала. Я так понимаю, что тебя к отцу все-таки тянет, а раз тянет, так и не стесняйся. Отец все же…

— Я не к нему приехала, а к тебе, — сказала Галя, улыбаясь и вытирая слезы, — но все равно ты хорошо сказал, спасибо тебе.

Свадьба, как того и хотели молодожены, была хотя и скромная, но душевная. Сразу после нее Гале передали записку от отца. Тот был возмущен, что узнал о свадьбе от чужих людей, вместо того, чтобы принять в ней самое активное участие. И спрашивал: за что? Галя ответила, что это была и не свадьба совсем, а так, встреча друзей. Ведь вместе с Володей жить им пока еще негде. Просила не обижаться. И еще написала, что как только у них появится какое-никакое жилье, то он будет первым, кого они примут у себя дома.

Галина и Гладких по-настоящему сошлись, когда в городе стали ставить дома, и они получили квартиру в двухэтажке. Одними из первых. Тогда же, едва расставили мебель, и появился Гладышев. Высокого роста подполковник со строгим лицом и двумя рядами наградных колодок на груди. Сразу обратил внимание, что Галя ждет ребенка, и обрадовался, что скоро станет дедом. Когда жал руку зятю, внимательно смотрел ему в глаза и вдруг ласково провел ладонью по бороде. Спросил, давно ли тот носит бороду.

— Так всегда носил, как появилась. Из кержаков я, — ответил Гладких.

Гладышев сказал, что наслышан об этом, и спросил про братьев и сестер, много ли их у него? И не приехал ли кто из них на Ангару? Гладких ответил, что братьями да сестрами обделил его Бог.

— Почему так? — удивился Гладышев. — Я давно хотел спросить у Гали про твою родню, да все забывал, когда встречал ее в штабе. Ведь всем известно, что у кержаков всегда детей много.

Гладких вздохнул:

— Трудно про то говорить, но только после того, как я на свет появился, маманя моя сильно хворать стала. Потому отец и не стал большаком. Да ведь и нет их больше. Отец в Сталинграде погиб. Снайпером был. А маманя… — глотнул воздух Гладких и замолчал.

— Трудно, не говори, — сказал Гладышев, — слышал я о твоем несчастье. От Гали.

— Вот и хорошо, что все слышали, а про то, чего не знаете, так мы с вами, дорогой Антон Денисович, надеюсь, еще долго видеться будем… А то, как опять пожалуете, так ведь и спрашивать-то будет нечего.

Гладышев засмеялся:

— Вот, наконец, и услышал я твой говорок-то сибирский, про который мне говорили, а то все удивлялся, что говоришь чисто.

— Так ведь это все дочь ваша, — с радостью проговорил Гладких, — полностью ее заслуга.

— Характер, — похвалил дочь Гладышев, — любит все до конца доводить. Вся в меня. Молодец!

Галя весь этот негромкий разговор слышала на кухне, где готовила обед. А когда пришла стол накрывать, то сразу по веселым глазам и Володи, и отца поняла, что они довольны друг другом. Поэтому и обед у них получился удивительно семейным, к тому же еще и вкусным.

Для Гладышева весь этот поход к дочери стал настоящим праздником. Еще совсем недавно он и подумать не мог, что дочь, которую он не видел месяцами, вдруг сможет превратиться в такого близкого ему человека. Да и какого мужика себе высмотрела! Не побоялась его простоты, а он и не очень простым оказался. Умна моя девочка, ничего не скажешь. Потому и не сдержался, когда уходил. Очень значительные слова произнес:

— Спасибо тебе, Галя, за то, что ты у меня таким замечательным человеком выросла! И тебе, Владимир, тоже спасибо, что появился здесь, и вы смогли найти друг друга. Да чего там, сильно я радуюсь, глядя на вас. Хоть ты ничего и не пил. Что может, и зря. Иногда, Володя, надо бы делать исключения.

— Так может, когда-нибудь и решусь для такого-то тестя?! — со смехом ответил Гладких.

Много еще других добрых слов услышал Гладышев и в те минуты, когда Галя и Гладких провожали его к машине.

Едва поднялись к себе, Галя сказала:

— Это удивительно, но, по-моему, все было очень хорошо. Правда?

— Да, правда, — ответил Гладких. Только привычного тепла в глазах не было.

Галя не выдержала и спросила:

— Что-то было не так?

— С чего ты взяла? Нормально все было, да нормально же, говорю…

V

Март — сентябрь 1953-го.

Начиная с 4 марта 1953 года, по радио, голосом Левитана, страна стала получать известия о ходе болезни Сталина. В перерывах между серьезной классической музыкой.

Прошло уже почти два года, как поселок Ангарский превратился в город Ангарск, а лагерные зоны, когда-то занимавшие чуть ли не всю территорию будущего города, разделенные, как друг от друга, так и от вольных жителей, колючей проволокой с вышками по углам зоны, переместились на его окраины. Но только по-прежнему в часы утренних разводов и возвращения в зоны теми же дорогами, что и в самом начале, по ангарским улицам рядами по пять человек в черных бушлатах в сопровождении конвойных с собаками, шли колонны зэков. Не всегда, но иногда, когда Фролов оказывался уж очень близко к этим колоннам, его вдруг начинали посещать тревожные видения, будто бы и он тоже шагает в одной из пятерок. То есть как бы видел себя самого в колонне. Когда же колонна проходила, тревога оставляла его.

Несколько раз, и всегда неожиданно, появлялись и такие зэки, особенно в дни больших этапов из других лагерей, которые, вглядываясь в вольнонаемного инженера Гладких, находили его поразительно похожим на одного человека, с которым когда-то им довелось идти одним этапом. Только тогда он был военным. Один раз даже спросили, нет ли у него брата-близнеца. И странно, но Фролов, отвечая всегда «да, да, мне это уже говорили», почему-то никогда не испытывал даже легкого беспокойства. А однажды, смеясь, даже добавил, что надо бы побриться, чтоб узнавать перестали, да только бороды жалко.

Но вот зазвучала эта самая музыка, и пусть это было противоестественно, но только совсем не траурные мысли она навевала Фролову. Как и у всех зэков вокруг у него тоже был срок. Свой. Особый. И вот теперь, впервые за все годы своего бегства он вдруг физически ощутил, что его срок подходит к концу. А ведь еще совсем недавно он и представить себе не мог, что такое возможно. Если такие мысли и появлялись, то он их тут же гнал от себя. Думал, что именно этот вождь — вечен. А не станет его — появится другой. Такой же. Но ведь не зря же Фролов так долго таился. Теперь-то он точно знал: нет, не появится! И вот она заиграла, эта музыка. Играй, музыка, играй!

Ведь если была бы хоть малейшая надежда на выздоровление, разве допустили бы такое? И он подумал: так я тогда что, снова Фролов? И дальше уже не мог остановиться. Конечно же, Фролов! Хотя, одна уверенность у него все же и раньше была. Что его сын Паша, назвал так в честь своего друга Сабурова, и дочь Настя все равно когда-нибудь обязательно станут Фроловыми. Так и думал: я-то ладно, а они все равно станут. Похожую уверенность он когда-то испытывал в Вене, когда расписывался под своим приговором. Он тогда знал, что вскоре убежит — и ведь убежал же! Но то, что происходило теперь…

Тот день, когда наконец-то свершилось то, что еще совсем недавно казалось немыслимым, начался очень буднично. Чтобы не пересекаться с колоннами зэков, он обычно приходил на строительные площадки рано. Особенно в те места, где работа должна была вестись на высоте.

Начальник строительства, он же начальник Китойлага генерал Бурдаков[11], на последнем совещании просил его передать технологам на время испытаний основного оборудования на Комбинате-16, главной строительной площадке города, двух сварщиков. Оплату гарантировал. Все знали, что свое слово генерал всегда держит. Многие вольнонаемные неизменно звали генерала «батей». Что касается зэков, то они его называли по-разному. В зависимости от лагерной судьбы. Те, кто знал его еще в тридцатые годы, говорили, что того из зэков, кто тогда назвал бы его «батей», мало бы кто понял.

Почти все оборудование на К-16 уже стояло на своих местах. Это был завод, на котором из угля должны были производить бензин. Уникальный немецкий завод, который обеспечивал горючим танки во время войны, был демонтирован до последнего болта и увезен в Сибирь, чтобы обеспечивать бензином восточные города. Убедившись, что работы для сварщиков на главном корпусе осталось совсем немного, Фролов уже уходил, когда увидел одного из них — Федю Трубкина. Сам Трубкин его не видел. Фролов стоял в тени. Карман у Трубкина был оттопырен. Фролов окликнул его, тот остановился и радостно воскликнул:

— Савельич!

— Савельич-то я Савельич, но только ты подойди поближе и покажи, что там у тебя в кармане, — попросил Фролов.

— Что это с тобой, отродясь ни у кого карманы не проверял, — с обидой сказал Трубкин. — Одна приятность была. А тут: что в кармане? Ну, чекушка в кармане. Нельзя, что ли, сегодня-то?! Или ты не знаешь?

— Чего не знаю?

— Вот дела! Неужели радио не слушал? Так нет больше нашего дорогого и любимого Иосифа Виссарионовича. За упокой его души, да по глоточку, когда электрод буду менять, святое дело, а, Савельич? — с озорным блеском в глазах выпалил Трубкин, который был из семьи сосланных кулаков и когда то рассказывал об этом Фролову.

— Тебе на высоте работать. Так что давай сюда свою четвертинку, и не гляди на меня так. Еще не хватало, чтобы мне за упокой твоей души пить пришлось…

— Так ты ж не пьешь?

— Для тебя сделал бы исключение, а бутылочку свою вечером получишь.

Фролов уже выходил из корпуса, когда ворота широко распахнулись, и колонны зэков, входя в промышленную зону, тут же стали рассыпаться на мелкие, необычно возбужденные группы, которые быстро расходились по своим рабочим местам.

Он шел в мастерскую металлических изделий и первый раз за много лет подумал, что может, зря ушел от своей судьбы? Каждый день под конвоем? Ну и что, зато не таился бы. Письма из дома получал бы от отца и матери, не звонил бы из Иркутска и Красноярска домой в дни их рождений. Слышал их голоса, а сам молчал. Или произносил чужим голосом:

— Извините, не туда попал.

По дороге Фролов зашел к себе в прорабскую, чтобы положить в сейф четвертинку Трубкина. Потом направился к Валерию Алексееву[12], начальнику мастерских, чтобы узнать, почему заготовка, которая должна была поступить на один из объектов еще пять дней назад, все еще не готова.

Алексеев сидел за столом в своем кабинете один, и когда Фролов вошел, встал и быстро заговорил:

— Знаю, зачем пришли, Владимир Савельевич, но эти дни были у нас такими необычными, что все из рук валилось. Простите нас. У всех такое настроение, будто бы уже завтра нас пачками начнут выпускать на свободу. В жилой зоне надзиратели боятся заходить в бараки. Слышали бы, как сегодня поздравляли друг друга колонны, когда встречались! Конвоиры молчали и даже овчарки не лаяли. Хотя, вы-то человек вольный, и может, зря я вам все это говорю. Да наверно и думаете совсем по-другому, но только в свое оправдание я никаких других слов найти не могу и еще раз прошу прощения.

— Вам, Валерий Анатольевич, повезло, что объект еще не сдаточный, сегодня на планерке вряд ли о нем будут говорить, да и вряд ли будет эта планерка, но к следующей неделе заготовка чтоб была. Начинаются автономные испытания. Мы можем сорвать их. Объясните своим.

Затем Фролов помолчал и вдруг спросил, как-то очень легко перейдя с Алексеевым на «ты»:

— А что, Валерий, ты-то сам, неужели всерьез думаешь, что всех вас и на самом деле очень скоро начнут освобождать?

— Какой вы вопрос мне задали, Владимир Савельевич, — удивленно проговорил Алексеев. — Именно от вас я его меньше всего ожидал услышать.

— Это почему же?

— Да потому, что помню вас совсем другим. Хотите, чай с баранками? У меня и чайник вскипел.

— Да с удовольствием.

— Хотя, должен сказать, — продолжил Алексеев, — что в последние годы вы как-то очень заметно изменились. Куда-то пропала ваша былая сибирская простота. И вот — такой вопрос задали.

— Это все работа моей жены. Полностью ее заслуга. Поэтому очень быстро и перешел с сибирского на государственный. Как говориться, с волками жить, по-волчьи выть.

— Но это вы зря так, — засмеялся Алексеев, — о нашем-то великом и могучем языке. Кстати, вы обратили внимание, какими казенными словами уже после смерти нашего любимого вождя и учителя ведутся все передачи о нем? Вы можете спросить, а как еще иначе можно выразить народную скорбь? Но у меня в памяти остались слова одного человека, соратника Ленина, которыми он начал свою речь в дни прощания с ним. Хотите послушать?

— Хочу.

— Ленина нет. Нет более Ленина. Темные законы, управляющие работой кровеносных сосудов, оборвали эту жизнь. Медицина оказалась бессильной… И дальше с такой же страстью и болью.

— Чьи это слова? — спросил Фролов.

— Льва Троцкого.

— Хорошо, что ты уже сидишь, Валерий, — усмехнулся Фролов, — а то ведь за такую, как у тебя, память и посадить могут.

— Так меня за это и посадили, — захохотал Алексеев.

— Неужели читал со сцены?

— О, Владимир Савельевич, ведь вы теперь не только правильно говорите, но еще и с каким подтекстом, — с осторожным смешком проговорил Алексеев. — Нет, со сцены я, разумеется, не читал, а просто книжечка с этой речью была у меня в студенческом общежитии. Читали вместе с другом, которому она тоже показалась интересной. Был там, в общежитии, еще один студент, который очень хотел бы знать, что это за книжечка такая, о которой мы с другом так часто и тихо беседуем. В итоге я здесь, а друг мой строит Куйбышевскую ГЭС. А тот, третий, окончил институт, и уже работает в одном из наших посольств. Хороший разговор у нас получился. А хотите, я вам одно свое стихотворение прочитаю?

— Очень хочу.

— Тогда слушайте:

Там было много брата нашего.

Что говорить о мелочах?!

Со мною рядом чуть не маршалы

Таскали бревна на плечах.

Там живописцы и ваятели,

Что знали славу и почет,

И знаменитые писатели

Со мной делили табачок.

Там все мы жить учились заново.

Не думал я и не гадал,

Но как-то раз саму Русланову

На клубной сцене увидал.

И генералы, и ученые,

Уняв волнение свое,

И рядовые заключенные

Внимали голосу ее.

Забыв дела лесоповальные,

я, сгорбясь, у стены стоял

и слушал песенку про валенки

весь срок в которых щеголял![13]

— Здорово, спасибо, что прочитал. Жалко, что подходящих музыкантов у тебя нет, а то эти стихи и новой песней могли бы стать с припевом: «Валенки, валенки, ой да не подшиты стареньки». А что, Валерий, разве этот срок у тебя второй?

— Это вы из-за концовки в прошедшем времени спросили? Так это в другом лагере было, в Коми. Туда Русланову привозили. Здесь-то у меня совсем другие валенки, подшитые. Ведь я сейчас как-никак, а тоже начальник. Придурок…

— Ладно, пойду я, спасибо за чай, — поднялся Фролов. — Рад, что познакомились. Ты вот что, когда вдвоем опять будем, зови меня просто Володей, ну, и понятно, что «выкать» мне тоже не надо.

И уже подойдя к двери, обернулся и спросил:

— Ты на фронте-то был?

— Был, но только быстро ранили, потом долго в госпитале лежал.

— Тем более, — сказал Фролов.

Алексеев хотел спросить почему «тем более», но не успел. Фролов уже ушел.

К вечеру этого же дня в штабе у генерала Бурдакова собрались все руководители строительства. Один за другим они подходили к трибуне и произносили траурные речи. О рабочих проблемах никто не говорил. А вот о том, что смерть любимого вождя сделает нас еще более упорными и целеустремленными, говорили много. Сам же Бурдаков в своей речи назвал несколько фамилий, на кого следует равняться остальным, и среди них Фролов услышал фамилию Гладких. И первое, о чем тут же подумал, что ведь и его тоже могут позвать к трибуне. Если бы это произошло, он понятия не имел, какие бы там произнес слова. Заранее цепенел от стыда. Однако обошлось.

Домой пришел поздно. Очень удивился, когда на кухне рядом с Галей увидел Павлушу, который обычно в это время уже спал.

— Почему не спим? — глядя на сына, спросил Фролов.

— Он тебя ждет, — стараясь быть серьезной, сказала Галя. — У него к тебе есть один очень серьезный разговор. Вчера ты сказку о колобке рассказывал, так он потом, оказывается, долго не мог заснуть. У него есть вопрос, почему раньше все сказки хорошо кончались, а эта так плохо?

— Да для кого плохо-то, для Колобка, что ли? Так ведь он… — начал было говорить Фролов, но увидев, что глаза сына наполняются слезами, замолчал.

— …Был живой, а после лисы его совсем не стало, — закончил его фразу Павлуша и тут же заплакал.

— Вот видишь, оказывается, надо думать, — назидательно заметила Галя, — какие сказки можно ребенку рассказывать, а какие еще нельзя.

— Я не ребенок, мне просто Колобка жалко стало.

— Ну, Павел Владимирович, раз у нас с тобой получилось такое недоразумение, тогда слушай, какие по-настоящему у тех зверей с Колобком дела-то были. Какая уж там сказка! Помнишь, что Колобок Медведю говорил? И от тебя Медведь тоже уйду. Правда, ушел он тогда. Но только не так легко, как в той сказке написано. Почему? Да потому, что Медведи лучше всех бегают, но только не с горок …если по ним недавно дождь пробежал. Колобок-то с горки легко скатился, а Медведь два раза падал. И оба раза на свою тяжелую голову. Короче, ушел от него Колобок и чуть живой от страха вбежал в кузню к своему деду. Тому самому. Это его бабка Колобок замесила.

А дед тот был большим мастером не только по кузнечному, но и по волшебному делу тоже. А каким еще мог быть дед, у которого бабка такие Колобки месила? Как узнал дед про приключение Колобка с Медведем, от которого тот еле ноги унес, то мгновенно придумал такую для него защиту, что надкусить его не смогут не только звери, но даже и люди.

Взял дед бумагу и стал на ней невидимым карандашом какие-то крючочки и точки ставить. А потом по этой бумажке и сковал для Колобка невидимые ручки, ножки, кармашек и прищепку. Прищепка эта была волшебной. Ее дед в кармашек положил. Для Колобка она и становилось его главной защитой. А теперь слушай настоящую историю его отношений с Лисой. А про то, что я тебе вчера рассказывал, забудь.

Вот выходит Колобок из кузни, а навстречу ему Лиса, и тут же: «Колобок, Колобок, я тебя съем». Ну, пропел ей Колобок свою хорошо известную тебе песенку. От кого он уже ушел, и что от Лисы тоже уйдет. А Лиса ему: «Ой, ой, совсем я глухая стала, ни одного слова не слышу. Сел бы ты мне на язычок, с язычка-то я каждое твое слово разберу». И высунула язычок. На свою беду. Потому что Колобок своей прищепкой язык-то ее и прищемил! Ой, как Лиса тут завертелась, как за сердце схватилась: «Ах, что это на языке-то у меня? Ни самой не поесть, ни семью прокормить». И горько-горько заплакала. «Инвалидом, Колобок, ты меня сделал. Пожалей меня, не меня, так деток моих».

И пожалел Колобок Лису. Не стал от нее убегать. Немедленно, говорит, дай слово, что ты нас, Колобков, больше есть не будешь. — Даю, даю, — вся в слезах закричала Лиса, — нет у меня на вас, Колобков, больше никакого аппетита. Лисятами клянусь.

А как это твердое слово дала, так тут же осторожно и спросила:

— А ты что, Колобок, и вправду знаешь, как арест с языка снять?

— Сам не знаю, но дед мой точно знает, — честно ответил Колобок. — Пошли к нему.

— И вот смотри ты, Павел Владимирович, сколько лет с тех пор прошло, а ведь Лисы с Колобками как тогда подружились, так и теперь все еще дружат.

Отца Павлуша слушал со счастливыми глазами, много смеялся, в ладоши хлопал, а когда новая сказка к концу подошла, сказал:

— А теперь я спать пойду, мне за две ночи выспаться надо.

Галя его проводила в детскую, откуда вскоре вернулась и сказала:

— Это удивительно, он как лег, так тут же и уснул. И ты меня тоже удивил. Я тебя таким еще никогда не видела и не слышала. Новый какой-то… Ты так никогда не говорил.

— Не понравился, что ли?

— Наоборот, только я не совсем понимаю…

— А ты ничего и не должна была понимать.

— Теперь я совсем тебя не понимаю…

Но тут зазвенел дверной звонок. Галя открыла дверь, и Фролов услышал ее голос:

— Папа, что случилось?!

— Несчастье случилось, доченька, сиротами мы остались. Вам ли не знать!

Фролов вышел на голос тестя в прихожую и еще раз поздоровался с ним. Они виделись у Бурдакова на траурном совещании, и Гладышев удивил его своим выступлением. Самим его началом, когда сказал: «Товарищи! Какого гиганта мы потеряли! Какую огромную человеческую личность! Какую душу!!!». Услышав такие слова, Фролов невольно вспомнил утреннюю цитату Алексеева о темных законах управления кровеносными сосудами и подумал, что тесть-то его, пожалуй, говорит с такой же страстью, которую он потом, увы, очень быстро растерял.

— Ах, вот ты о чем. Так мы об этом тоже с утра переживаем, — сказала Галя. — Как услышали. Я за тебя испугалась. Так поздно ты еще никогда не приходил.

Все вошли в гостиную.

— О вас думал, потому и зашел.

В руках Гладышев держал небольшого размера предмет в оберточной бумаге, которую он разворачивал с медленной бережливостью и когда развернул, открылся портрет Сталина с траурной лентой.

— Ты, Володя, у нас передовик производства, тебя сам Бурдаков в своих докладах упоминает, а столько времени живешь без портрета. Солнце у нас откуда восходит? Оттуда. Значит, портрету место на левой стене. Давай, Володя, молоток с гвоздем. Сам его на стене и прилажу.

Галя сразу заметила, едва портрет открылся, как стало темнеть лицо мужа, но Гладышев долго ничего не замечал, пока не остановил свой взгляд на Фролове. Тот не поднялся, все еще сидел.

— А тебе, Володя, что, как и моей дочери, тоже не нравится, что я к вам так поздно пришел? Спрашивала, что случилось. Вся страна знает, что случилось, только она не знает…

— Что это вы с такой вдруг обидой? — тихо проговорил Фролов. — Слышал я сегодня ваши слова, почувствовал, как болит у вас душа, так ведь и у нас она тоже болит. Так Галю напугали, что она, бедная, совсем у нас растерялась. Слов не может найти, чтоб вам ответить. У нее дети весь день с приходящей няней были. Сама на работе, переживала вместе со всеми. Потом весь вечер с детьми. Вскоре и мы с вами пришли. Что случилось? О чем еще она могла спросить вас в такое позднее время? О вас беспокоилась. Теперь обо мне. Вы вот время свое расходовали, о нас думали, портрет искали. Но только оглядите все комнаты. Есть у нас картины на стенах, или нет их? Даже в детской ни одной. Это понять надо, а вы обижаетесь. Не приучен я к картинам, не заложено во мне это. А портрет я вам, дорогой Антон Денисович, заверну и знаю, что в какой дом ни зайдете, везде вам за него спасибо скажут, и… простите меня, ведь не чужие же мы.

Гладышев встал. Фролов, тоже стоя, быстро обернул портрет бумагой, даже веревочкой обвязал и протянул Гладышеву. Не проронив ни слова, Гладышев пошел в прихожую, положил портрет на столик, долго возился с ботинками, выпрямился, протянул руки к шинели, но не снял ее, а резко обернулся. Галя и Фролов стояли рядом, ожидая, когда он оденется, чтобы тоже одеться и проводить его к машине, как они всегда это делали.

Гладышев был потрясен. И не только тем, что портрет оказался не нужным его зятю, который последнее время ему все больше нравился, и он им даже начинал гордиться, а тем, какими именно словами он свой отказ объяснил. Так, если послушать, то вроде бы все правильно человек говорил. Не заложено это в нем. А что заложено? Ах, как знакомо это все, как знакомо. Обернувшись к Фролову, Гладышев окинул его взглядом с ног до головы и с привычной для него твердостью в голосе проговорил:

— Что-то ты у нас, зятек, слишком быстро не по-сибирски заговорил. Я не знаю, кто ты, но только не кержак, нет, не кержак. И не провожайте меня, сам дойду.

— Папа! — воскликнула Галя. — Как ты можешь такое говорить?!

— Могу, доченька, могу. Две беды у нас в один день приключились. А как удостоверюсь, что правильно все понимаю, обещаю, что ты первая узнаешь, о чем я теперь сильно думаю, — сказал Гладышев и хлопнул дверью.

— Володя, ты почему молчишь? Скажи что-нибудь. И потом, я совершенно не понимаю, почему ты не взял портрет, отец так старался, ведь сегодня действительно…

— Что сегодня?! Что действительно?! — крикнул Фролов с таким лицом, какого Галя еще никогда не видела. — Траурный день, да?! А для меня он не траурный. По мне так… умер Максим, ну и хуй бы с ним!

Галя побледнела и опустилась на стул.

Фролов бросился к ней:

— Я тебя напугал. Прости. Прости, что столько лет молчал, и ты обо мне ничего не знала. Но не могу я больше молчать, понимаешь, не могу! Нет у меня больше сил, такую тяжесть в душе носить. Твой папа правильный след взял. Вот пусть по нему и идет. Сегодня на комбинате два зэка ругались, и когда один уходил, другой в спину ему крикнул: «Я твой охотник, ты мой заяц». Ну и пусть твой папа на меня охотится, больше я убегать не буду, устал. Прости, Галя.

— Никогда матерно не говорил, первый раз, — заплакала Галя. — Ты что, Володя, и правда не кержак?

— Правда. Ты теперь обо мне много нового узнаешь. И все будет правдой. А если все, что услышишь, тебе сильно не понравится, тогда…

— Быть этого не может! — очень нехорошо засмеялась Галя и стала щипать свои плечи. — Это сон, сон, еще никогда мне таких страшных снов не снилось, вот проснусь и сразу успокоюсь. Нет, никак не просыпаюсь. Значит, не сон. Прости меня, я тебя перебила. И говори, Володя, говори, не бойся. Мне от тебя любая правда понравится…

Они сидели за кухонным столом. От давнего застолья осталась непочатая бутылка коньяка, которую Фролов нашел и поставил на стол вместе с двумя стаканчиками. Появилась на столе и красная икра, и соленое печенье. Это уже Галя поставила, проговорив несмело:

— Может, не надо, ты же не пьешь. Как бы плохо тебе не стало.

— Не беспокойся, хуже, чем было все эти годы, уже не будет. А коньяк я в той, другой жизни, любил. Хотя пить его приходилось очень редко. Больше чистый спирт пили. Мне полную, тебе половинку, давай чокнемся и выпьем за то, чтобы мы как можно скорее встретились после того испытания, через которое нам обоим пройти сейчас надо.

— Боюсь я за испытание пить, лучше давай выпьем, чтобы его не было.

— Это исключено. Обязательно будет.

— Но я же не могу так, вслепую-то. Тогда лучше давай потом выпьем, когда поговорим. А как поговорим, так еще неизвестно, что со мной будет. Может, в обморок упаду. А может, и вправду выпьем, но только за то, чтобы я в обморок не упала.

Фролов засмеялся:

— Хорошо, согласен. Только выпиваем до самого дна. Ни капельки не оставляем. Ох, и до чего же он хорош, этот коньяк! А я и забыл. Теперь слушай! Очень коротко расскажу, а если не испугаешься, все остальное потом рассказывать буду. Вот эти раны на груди и спине — это не медведь. Это осколки от снарядов. На войне я был с весны 42-го и до самой победы, которую встретил в Австрии. Сам я москвич. Иногда звоню матери с отцом в дни их рождений. Из Иркутска или Красноярска. Для меня главное — они должны знать, что я еще жив. После того, как услышу их голоса, сразу кладу трубку. Я капитан, когда арестовали, был офицером военной комендатуры города Вены. По связям с местным населением. В полку, откуда меня направили в комендатуру, был комбатом. В Вене, на улице, случайно познакомился с девушкой, которая хорошо говорила по-русски, студенткой университета. Мать ее бежала из Петербурга во время гражданской войны. Мы сильно полюбили друг друга, повенчались в православном храме и начали думать о получении ею советского гражданства. Хотел после демобилизации уехать с ней в Москву. Вот за это и был арестован. Отобрали все награды. Я надеялся на суд. Думал, что там оправдаюсь. Но суда не было. Вызвали и дали прочитать бумажку, где было написано, что я приговорен к 25 годам заключения за измену родине. И тогда я решил, что убегу. Один в лесу буду жить со зверями, но под конвоем ходить не буду. И бежал. В Новосибирске. Документы, по которым здесь живу, мне подарили. Эта другая история. Очень большая, и даже семейная. Самого Володю Гладких, который утонул в Оби, я не знал, но человек, который мне его паспорт подарил, знал его хорошо. Все. Теперь сама суди.

Галя слушала Фролова с совершенно непроницаемым лицом, только глаза светились. После долгого молчания спросила:

— А ее как звали?

— Ольга.

— Так у тебя теперь две жены, оказывается, — окончательно пришла в себя Галя.

— Ну, конечно, — с огорчением проговорил Фролов, — все остальное тебе показалось не очень серьезным.

— Так ведь это же самое нестрашное из всего, что я услышала. А все остальное… Володя, родной, это же какой ужас, чтобы жить и каждый день врать. С утра до вечера. Да еще и язык коверкать. Я-то знаю, какая у тебя душа. Ума не приложу, как ты мог столько лет молчать. Пусть перед всеми. Но ведь и мне врал?! А мне бы, курице, догадаться, когда ты сумрачный бывал, что с какой-то страшной тайной живем, а я чуть что, и сразу про твое сиротство думала, да про медведя, который чуть ли ни насмерть тебя задрал. А они, вот оказывается, какие у нас воспоминания-то! Я сейчас будто обухом по голове ударенная. Поэтому про твое главное даже и не знаю, что сказать. Лучше давай, пока слов нет, опять про Олю поговорим. Ты же у нас теперь вон как заговорил! Вот и расскажи, какая она, твоя Оля, ну хотя бы внешне, чтоб я ее увидела.

— Подойди к зеркалу и хорошо приглядись к себе. Вы друг на друга похожи.

Эти слова были для Гали совершенно неожиданными и после недолгого молчания она воскликнула:

— Так ты поэтому?

— Если тебе это неприятно, то нет, не поэтому, я просто полюбил тебя с первого взгляда. Как только увидел. А на самом деле, когда мы тогда встретились в коридоре, и я во все глаза на тебя смотрел, это я Олю увидел. Потом я понял, что ты совсем другой человек, и это было замечательно.

— Почему?

— Да потому, что люди не должны быть похожими друг на друга. Так устроена жизнь. И я больше не видел в тебе Олю. Я видел в тебе Галю. Слушай, по-моему, ты сейчас слишком сильно напряглась…

— Не обращай внимания, это скоро пройдет. К тому, что с нами тут случилось, еще долго привыкать надо. Лучше давай опять выпьем. Только мне не нравится закусывать коньяк печеньем с икрой. Ты как хочешь, а я люблю икру с белым хлебом.

— Тогда уж и масло возьми. У меня есть тост. Давай выпьем за тебя и Олю вместе. Чтобы я всегда знал: ни тебе, ни ей ничего не угрожает. Тогда, чтобы лично со мной не случилось, на душе у меня будет полный покой.

— И где это ты собрался быть таким спокойным? Что ты такого преступного сделал-то?! Ничего не сделал, чтобы потом так прятаться и врать. Как ты сказал? На душе у тебя будет полный покой? Это где будет-то? В тюрьме, что ли? Да с какой стати ты должен туда попадать?! За себя и Олю выпью, а вот все, что потом сказал, выбрось. Тогда чокнемся.

Фролов засмеялся, и после того, как выпили, проговорил:

— Здорово ты расслабилась, Галя. Намного больше, чем я ожидал. Раз такое дело, давай советоваться, что нам дальше делать.

— Прятаться хватит, Володя, вот что делать. Пусть разбираются. Не виноват ты ни перед кем. Кстати, а какая у тебя настоящая фамилия? И какое имя? Сколько говорим, а главного я еще не знаю.

— Фролов Владимир Афанасьевич, 1923 года рождения.

— Тоже Володя?! Слава Богу, хоть имя осталось! А то бы я все время сбивалась. Чего люди бы тогда о нас подумали?

— Подумали бы, что мы с тобой шпионы, но плохие.

— Как это плохие, если столько лет даже я про тебя ничего не знала?! — сквозь слезы засмеялась Галя. — Сами сдались. Слушай, правда, а как мы сдаваться будем?

— По правилам будем сдаваться. Надо писать два письма: одно генеральному прокурору СССР, другое — в КГБ…

— Кэгэбе, — поморщилась Галя. — Мама говорила, что звучит, как название какого-то насекомого из семейства пауков.

— Интересная у тебя была мама. Какие слова говорила и не боялась. Неужели кроме тебя их никто не слышал?

— У нее подруга была, тоже жена начальника лагеря, они, вот как сейчас и мы с тобой, любили посидеть за бутылкой. Сами себя называла мэведе. Я тогда ничего не понимала, но запомнила. Мама от отца ушла, а подруга не смогла. Все в гости меня зовет. Недавно случайно у магазина встретились. Опять сказала, что никак маму забыть не может, скучает по ней. О, как бы теперь она была нам нужна! И вообще, Володя, родной, нам бы сейчас сюда третьего, такого же, как мы с тобой. Две головы хорошо, а три лучше. Вот бы Олю твою сюда…

— О, приехали, заканчиваем с питьем, тебе больше нельзя…

— Ничего ты не понял, я правильно подумала. Именно ее нам больше всего здесь и не хватает, чтобы все до конца решить. У меня против нее ни капельки ничего нет. Она мне теперь как сестра, если б не она, так я бы тебя никогда не встретила, нет, больше, чем сестра. Вот за нее давай и выпьем еще раз, чтоб у нее там все хорошо было, не то, что у нас с тобой… сейчас. Ну, чего же ты?

— Хорошо сказала, но не обижайся, пить за Олю больше не буду. Первый раз у нас это легко получилось, а второй… нет, не смогу. И знаешь почему? Потому, что я не очень уверен, что они ее не тронули, и тогда… жива ли она.

— А что…

— Да, да, от них тогда всего можно было ожидать. Так ведь и сейчас тоже. Поэтому давай договоримся — пока я сам об Ольге не заговорю, ты о ней больше ни слова.

— Прости, Володя, и, господи, как хорошо нам было, и вдруг… опять стало так страшно, — прошептала Галя и заплакала.

* * *

Письма писались трудно. Однако, в конце концов, они были написаны и отправлены по адресам. Отправив их, Фролов сразу же сбрил бороду и позвонил домой, в Москву. К телефону подошел отец. Когда он услышал голос сына, то тут же закричал:

— Ася, немедленно возьми трубку!

А потом:

— Наконец ты заговорил! Мы с мамой боялись, что так и не услышим твоего голоса до самой смерти. Только одни сигналы. Чтобы их слышать, мы установили второй аппарат.

— Мама!

— Я здесь, сынок, здесь. Пусть говорит папа. Я не смогу. Я должна прийти в себя.

— Володя, ты где? — спросил отец.

— Отец, мама, я был осужден без суда и бежал из-под стражи, а все эти годы жил под чужой фамилией.

— Мы знаем, — сказал отец, — видели твое лицо на плакате о твоем розыске… Где ты теперь, за границей?

— Нет, в Сибири, в новом городе, который называется Ангарск. Я его строю.

— Боже мой, а то, что ты сейчас говоришь, для тебя это не опасно? — спросила мама.

— Нет, я открылся, отправил документы на пересмотр дела и очень надеюсь, что меня скоро оправдают.

— Когда я увидел твой портрет, и там было написано, что ты очень опасный преступник, — сказал папа, — мы думали, что тебя поймали. А про звонки, которые мы получали в наши дни рождения, думали, что их тебе разрешает делать тюремное начальство. Но без права произносить слова. Но мы не понимали, почему из Министерства внутренних дел нам отвечали, что ты в списках отбывающих наказание не значишься.

— Правильно отвечали, поскольку я в лагерях и одного дня не был. Я убежал по дороге туда.

— Сынок, я что-то не понимаю, — сказала мама. — Если ты отправил документы на пересмотр дела, не значит ли это, что ты все еще живешь под чужой фамилией?

— Мама и папа, да, я еще живу под чужой фамилией, но мне очень трудно в телефонном разговоре вам все это объяснить. Главное, что я говорю сейчас с вами, и вы слышите мой, а я ваши голоса. Кстати, под этой фамилией я получил диплом инженера. И женился. Моя жена вам понравится. У нас двое детей. Сын Павел и дочь Настя. Я жду своей реабилитации по почте, но если вдруг меня этапом повезут в Москву и слишком долго задержат в тюрьме, ну, скажем так, больше месяца, тогда я бы хотел, чтобы Галина с детьми приехала к вам. Если вы не возражаете, конечно.

— Боже мой, Володенька, — прокричала мама, перебивая восторженный голос отца, — для нас это будет огромное счастье, огромное!!!

— Забыл, совсем забыл, — прокричал отец. — Совсем недавно у меня одна очень интересная встреча была. В сквере, на скамеечке, когда я в шахматы играл. Твой хороший товарищ по пионерскому лагерю Гриша Потапов узнал меня и о тебе спрашивал. Большой привет тебе передавал…

«Фрол, живой», — сразу понял отца Фролов, ведь в пионерских лагерях он никогда не был. И подумал восхищенно: «Но каков конспиратор, а?».

Междугородняя связь в Ангарске не была еще установлена, и чтобы позвонить в Москву, Фролов вынужден был поехать в Иркутск. Когда же вышел из кабины, то с удивлением увидел, что все три телефонистки встали со своих мест и с откровенным интересом его разглядывают.

Глядя на них, Фролов удивленно пожал плечами и сказал:

— Видимо, вы меня с кем-то спутали. Я точно не артист.

— Знаем, что не артист, — засмеялась одна из женщин, — но мы вас сразу узнали. Вы когда последний раз к нам приходили, то с бородой были. Мы для вас тогда номер набирали, а разговор не получился. Теперь тот же номер попросили и долго разговаривали. Вот мы вас и поздравляем.

— Какая у вас интересная память, — не скрывая своего невольного огорчения, проговорил Фролов, — но все равно спасибо.

Если бы он своими письмами не открыл себя, этот странный эпизод сильно напугал бы его. И все-таки Фролов был расстроен. Ведь он все время менял телефонные узлы и старался быть незамеченным. Теперь никакой опасности он не боялся, но все равно долго не мог освободиться от чувства досады.

* * *

Еще до приезда Фролова один из прорабов принял телефонограмму из штаба строительства. Генерал Бурдаков просит Гладких срочно прибыть к нему в конце рабочего дня. Фролов не сомневался, что приглашение генерала связано с появлением какой-то срочной надобности привлечь его слесарей и сварщиков к монтажу технологического оборудования. В тресте знали, что иногда участок такие работы выполняет, и там не возражали. Тем более что они хорошо оплачивались. А Бурдакову нравилось, что с Гладких можно было решать все вопросы без участия его руководства.

В приемной было многолюдно. Фролов сел на свободный стул и приготовился к долгому ожиданию. Из кабинета Бурдакова доносились громкие голоса. Когда же дверь открылась, и из кабинета один за другим стали выходить монтажники технологического оборудования, Фролов подумал, что догадка его верна. Особенно после того, как вышедший вместе с ними Бурдаков нашел его глазами и сказал:

— Заходи.

Пропустив Фролова в кабинет, Бурдаков извинился перед всеми, кто находился в приемной, и предупредил, что освободится не скоро. Фролова эти слова удивили, но о том, что разговор может быть и не производственным, даже не подумал.

— Ну, здравствуй, капитан, — сказал Бурдаков, опускаясь в кресло. — Садись поближе, сегодня у нас с тобой разговор особый.

— Здравствуйте, Семен Николаевич! Только не понял, почему вы меня капитаном назвали? Раньше-то все кержак, да кержак. Так думаю, что заработались-то сильно, забыли?

— Нет, Владимир Афанасьевич, ничего я не забыл, а то, что ты не кержак, я уже около трех лет знаю. Вот смотрю на тебя и удивляюсь… Ведь ни один мускул не дрогнул, когда я тебя настоящим твоим отчеством назвал. Мужи-ик.

— Нет, почему же, один мускул дрогнул, вы просто не заметили. Но коленки точно не затряслись. Может, потому, что я о себе и сам все написал и отправил в Москву с просьбой пересмотреть мое дело. Хотел здесь копии оставить, но побоялся, что вы тут дров со мной наломаете, а у меня семья.

— Читал я твои послания…

— То есть как?!

— Очень просто. Вскрыли письма, сняли копии и отправили дальше. Я же тебе сказал. Ты что, не понял, что тебя здесь около трех лет вели?

И здесь Фролова осенило:

— Ах, вот оно, в чем дело! — сказал он больше самому себе, чем генералу.

— О чем ты? — с удивлением спросил генерал. — Хочешь выпить? Что предпочитаешь — коньяк или водку? Тем более что ты здесь сколько лет в непьющих ходил.

— Коньяк. Только сейчас понял, Семен Николаевич, почему в Иркутске телефонистки во все глаза на меня смотрели. Видимо, именно там мой след и взяли, когда я звонил в дни рождения отца или матери, слушал их голоса и вешал трубку. А телефонисткам говорил: «Не туда попал». Сегодня первый раз за восемь лет с ними разговаривал.

Пока Фролов говорил, генерал заполнил рюмки. Чокнулись.

— За тебя, чтобы мать и отец как можно скорее тебя увидели. Правильно ты угадал. На телефонном узле тебя засекли. Когда ребята прибежали, ты уже ушел, но девочки запомнили, что у тебя в руках был футляр для чертежей. Пошли по всем техникумам и институтам фотографировать бородатых студентов и преподавателей, и нашли тебя среди заочников. Так что девочкам из телефонного узла ты так сильно понравился, что они тебя даже без бороды узнали. А теперь слушай… Вчера у меня твой тесть был. Чтоб ты понимал, я этого человека с начала тридцатых годов знаю. Жену его хорошо знал. Сложная была женщина, интереснейший человек. Твою Галю еще ребенком помню. Сам-то Гладышев хороший парень когда-то был. Потом изблядовался среди своих зэчек. Жену из-за этого потерял. Давно хотел перевести его в мужской лагерь, да подумал, что мы тогда совсем его потеряем. Еще больше пить начнет. А тут Галя твоя появилась, ты. Он опять на человека стал похож. Когда встречались — только о вас и говорил. А тут пришел — лица на нем нет. Ведь после того, как ты портрет Сталина брать у него не захотел, он сразу решил, что ты не тот человек, за которого себя выдаешь. У него на ОЛПе художница есть. Посадил ее в машину и привез к городской доске почета. Дал задание нарисовать тебя без бороды. Оставил ее с водителем-солдатом в машине, а сам пошел по делам. К его возвращению портрет был готов. Ну а дальше сам понимаешь, как быстро он нашел тебя в объявлениях о всесоюзных розысках. Испугался. Ведь он перед тем, как ко мне прийти, явился к Гале. Боялся, что с ней плохо будет, когда она о тебе всю правду узнает. А она посмотрела на его бумаги и отвернулась. Ну и что, говорит, мне это давно известно. Да что я тебе рассказываю, ты про их разговор больше меня должен знать…

— Вы очень удивитесь, Семен Николаевич, но я о том, что у них такой разговор был, первый раз слышу.

— Да ты что?! А-а, дернулся все-таки, — засмеялся Бурдаков. — Ну и девка! Значит, еще не знает, как тебе сказать, да и отца ей жалко.

— Очень на нее похоже, — согласился Фролов, — а если действительно еще не нашла для меня слова, так только по одной причине. Видимо сгоряча так много лишних слов отцу наговорила, что самой страшно их вспоминать.

— Ах ты, господи, ну до чего же она мне маму свою напомнила! — сказал Бурдаков. — Ведь он приходил ко мне для чего? Чтобы Галю от тюрьмы спасти. Был уверен, что ее посадят вместе с тобой, раз она все о тебе знала, но молчала. 58–12, УК РСФСР. И говорил, что она, попав под твое очень сильное влияние, стала настоящей антисоветчицей. И за это ее еще на больший срок могут посадить. Она кричала ему, что все наши здешние награды только на вид такие же, какие на фронте давали. А на самом деле гроша ломаного не стоят. Кричала, что ты кровь за эти ордена проливал, а в это же самое время нас тут награждали за пролитую кровь зэков.

— С ума сошла, — проговорил Фролов, — разве можно об этом не то что кричать, но даже и тихо говорить. Приду домой, буду с ней разбираться. К тому же, наговорила на себя, будто бы давно все обо мне знала. А на самом деле узнала только после того, как Гладышев портрет унес. Она ведь поначалу-то за отца сильно обиделась. А когда услышала, что я в бегах, и почему, побелела и прошептала, именно прошептала, что ее это как обухом по голове…

— Про немку свою тоже рассказал?

— Конечно.

— И что она?

— Не расстроилась. Наоборот. Сказала, что она ей теперь будет, как сестра. Ведь, если б не Ольга, это ее имя в переводе с немецкого, ей бы со мной никогда не встретиться.

— А что, если… откроются границы… чего, конечно, никак быть не может, а вдруг… — очень серьезно спросил Бурдаков. — Ты Галю не бросишь?

— Ну вот, так хорошо говорили, и вдруг какой ненужный вопрос задали. Неужели я похож на человека…

— Ладно, Володя, не отвечай, извини…

— Нет, кое-что я все-таки должен сказать. Там, в Вене, в первый день знакомства с Ольгой мы очень удивились, когда оказалось, что оба помним наизусть стихотворение, которое начинается словами: «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с мест они не сойдут». И подумать только, что так оно и получилось. Для меня словно бы колдовство какое-то… Я оказался на далеком Востоке, она осталась у себя, на Западе. И вместе нам действительно уже никогда не сойтись. И главное, что у меня нет никакой возможности что-либо узнать о ней…

«А вдруг…?» — подумал Фролов, но Бурдаков не понял, зачем он ему это рассказал.

— Что было, то было, — сказал Бурдаков, — назад уже ничего не вернешь. Но какую войну выиграли, а?! Ты мне лучше вот что скажи, ведь ты снова Фроловым наверняка решил стать в тот день, когда узнал, что Сталин умер. А если б не умер и даже пошел на поправку, то что тогда?

— Терпел бы дальше. Как и многие зэки, продолжал бы думать, что грузины меньше, чем по сто лет, не живут. А мой конец срока в 70-м. Лучше не рыпаться, все-таки живу на воле…

— Ты это всерьез?

— Может, и не совсем всерьез, но на правду похоже.

— Вот ты послал свои письма, а если они попадут на стол человеку, которому сильно не понравится, что ты свой срок не захотел отсиживать. И тебе отказ. Что тогда?

— Плохо тогда, но совсем по-другому плохо. Жить буду надеждой, что быстро освободят. Семья уедет в Москву, к родителям. Ну да, конечно, вместо одного большого Сталина осталось много маленьких, но такого страшного, как он, уже никогда не будет. Строить Соцгородки больше никто не разрешит. Глупо и неэкономично. Все уже это видят.

— Как это ты определил, что неэкономично?

— Очень просто. Как говорится, на собственной шкуре. В той работе, которую я обычно делал за один день, когда в бригаде работал, любой ваш зэк колупался бы не меньше трех. Потому что «работа не волк, в лес не убежит».

— В необжитые места вольных людей просто так не загонишь. Это тоже понимать надо…

— Значит, надо было придумать, как собрать здесь людей не просто так. Но объявлять их преступниками и потом тащить сюда граблями, чтобы превращать в работяг, да еще в таких количествах… до этого только Сталин додуматься смог. Уж на что цари суровыми были, но ведь не в такой же степени…

— Слушай, Володя, так я что, по-твоему, тоже маленький Сталин?

— Наверное, зря я так глубоко копнул, раз вы, Семен Николаевич, такой вывод сделали, — засмеялся Фролов. — Ведь вы же здесь Батя, а Сталин был Хозяин. Ведь это же совсем по-другому звучит.

— Ладно, хорошо, что поговорили, — сказал Бурдаков и наполнил рюмки. — Рад, что не ошибся в тебе. Работай, пока не решится твое дело, а решится, тогда еще поговорим…

— Только разрешите и мне тоже тост произнести.

— Валяй, — сказал Бурдаков.

— Предлагаю выпить за то, чтобы у вас, Семен Николаевич, эта стройка не была последней. И на тех, следующих, вы бы снова были начальником строительства. Но только чтобы работали там только одни вольные люди. И чтобы каждый раз, когда вам бы докладывали, что на прием просится только что прибывший субподрядчик по фамилии Фролов, вы бы сразу думали: «Неужели опять он?». И это действительно был бы я. Нравится такой тост?

— Конечно, нравится, — улыбнулся Бурдаков. — Но только я на работе так долго вряд ли протяну, чтобы этого дня дождаться. Тем более что тебя освободят только в 70-м.

— Семен Николаевич, ведь мы же договорились, что я уже почти на свободе. Или передумали? — спросил Фролов.

— Ох, Володя, да кто мы такие, чтобы об этом договариваться… Это здесь я батя, а там — никто, а ты вообще беглый зэк. Так что особо-то воздушные замки не строй. Как говорится, не скажи «гоп», пока не перескочишь. Да, правда, увидели мы отсюда кое-какие перестановки. Ну и что? Так и раньше было, когда новая власть от старой очищалась…

— Нет, не перестановки это. Это начало совсем другой жизни.

— Может, и так, спорить не буду, но только не забывай, Володя, что если тебя в Москву потребуют, а не пришлют сюда оправдательные бумаги, то ехать туда тебе придется в столыпинском вагоне. Тут я тебе ничем помочь не смогу. А тост твой хороший, давай чокнемся.

VI

1953 год. Москва. Октябрь. Свобода.

Фролова предупредили, чтобы он не переживал: купе, в котором его повезут в Москву, хотя и на общих основаниях, то есть в столыпинском вагоне, но все же это будет обычное четырехместное купе. А о том, что вместо стены в коридор будет сетка, Фролов и сам понимал. Человека, который звонил, Фролов никогда не видел, но говорил с ним весело, как со старым знакомым.

— А чего мне переживать? Да хоть бы это и общее купе было, сидячее, я бы и тогда не переживал. Мне главное до Москвы добраться и с делом своим покончить.

В назначенный час и день за ним приехала машина, которая отвезла его к тому месту на станции, где должен был останавливаться последний вагон. Человека, который его сопровождал, Фролов видел впервые. В руке он держал папку, на которой крупными буквами было написано: «Фролов, он же Гладких», а дальше мелкими буквами все остальное, что говорилось конвою в ответ на свою фамилию — имя, отчество, 58–1б, срок, конец срока.

Купе находилось в самом конце вагона и действительно оказалось четырехместным. Все трое его попутчиков оказались москвичами. Двое из них — Артем и Костя — были выпускники авиационного института, который окончили в 46-м, а в 48-м были арестованы по доносу, который был отправлен еще в годы их учебы в институте. Теперешний интерес к ним государства был напрямую связан с темой их общей дипломной работы. Это был самолет на ракетной тяге, для которого Артем сконструировал фюзеляж и крылья, а Костя установил под ними два комплекта конусных сопел. В особо секретном НИИ, куда их распределили, они занимались этой же темой. Все это Фролов узнавал не сразу, а постепенно. Артем и Костя занимали нижние места, и когда Фролов появился, они сидели за столиком (окна, понятно, не было) и вели тихий, только им одним понятный разговор, вычерчивая пальцами какие-то невидимые конструкции на его гладкой поверхности. Поначалу ни тот, ни другой на Фролова не обратили никакого внимания. Особенно когда узнали, что Фролов всего лишь строитель. А узнали лишь потому, что четвертый попутчик, которого звали Леонид, — химик, специалист по ракетному топливу — задал Фролову вопрос, кто он, физик или математик? Когда же узнал, что Фролов строитель, очень удивился, разочарованно вздохнул и сказал, что, должно быть, выдающийся строитель, потому что в том месте, куда они едут, наверняка много и своих строителей. Самая распространенная профессия на земле.

— А как называется тот город, откуда вас к нам подсадили? — через некоторое время спросил Леонид.

Фролов уже переоделся в домашнюю одежду, пристроил на крюк возле двери костюм и пальто. Отправил чемодан наверх, в багажник. Поэтому ответил не сразу, а только после того, как забрался на полку. Леонид терпеливо ждал, и едва узнал название города, тут же возбужденно воскликнул:

— Ангарск?! Тот самый город, куда привезли ворованный завод!

Фролов внимательно посмотрел на Леонида и спросил:

— Вы на войне-то были?

— А надо было? — собственным вопросом ответил Леонид.

— Надо, — сказал Фролов, — чтобы таких слов, которые вы только что произнесли, больше не говорить. Не ворованный завод, а завоеванный. Вы химик и должны знать, что немцы не решились бы на свои войны, если б не научились из угля делать бензин. Вот у них и забрали этот завод, чтобы больше не воевали.

— Ах, вот оно что, — сказал Леонид, гордо приподняв голову. — Вы меня, конечно, извините, но слова, которые вы только что произнесли, могла бы сказать только какая-нибудь законченная советская сволочь. И вообще, Владимир, судя по всему, вы собирались ехать в обычном купейном вагоне. Уж, не на перроне ли вас взяли в приличном пальто, шляпе и с дорожным чемоданчиком из крокодиловой кожи?

Когда Леонид говорил, его глаза были широко открыты, и Фролову казалось, что они по-детски беззащитны. Фролов удивился и задумался.

— Леня, кончай заводиться! — крикнул снизу Артем. — Стройбат все правильно тебе сказал. Сколько раз тебе говорили, чтобы не заговаривался. А вы, Стройбат, чего замолчали? Неужели больше сказать нечего?

— Да вот все думаю, куда послать вашего Леню, — засмеялся Фролов. — Так ведь сетка, не пролезет.

Смеялся даже Леня.

— Спускайтесь оба, чай будем пить.

Фролов спустился вниз с домашней кружкой, ложечкой, пачкой печенья и металлической коробкой с грузинским чаем. Вскоре солдат принес большой чайник с кипятком. Леонид был уже внизу. Поначалу, молча пили чай, потом Артем спросил Фролова:

— Владимир, а вы не знаете, куда нас везут?

— Меня везут на пересмотр дела. А куда везут вас, откуда мне знать?

— А мы думали, что вас везут вместе с нами в шарашку, только не знаем, где она находится.

— Значит, мне сильно повезло, что в этом чудесном купе нашлось место и для меня.

— Вам сильно повезло еще и в том, — заметил Леонид, — что вы не едете на тот объект, куда везут нас. Он очень секретный, и не исключено, что после того, как мы сделаем свою работу, нас всех расстреляют.

— Но только вы, Владимир, особо не радуйтесь. Вас спокойно могут расстрелять и в каком-нибудь другом месте, правда, Леня? — с усмешкой проговорил Костя. — Странно, что ты этого не сказал. А у вас, Владимир, как у настоящей советской сволочи, появилась возможность дать еще один отпор злобной враждебной вылазке…

— Не юродствуй, Костя, — попросил Артем. — А вы, Владимир, не обращайте на них внимание. Костя у нас иногда бывает слишком ироничным, а Леня еще сильно травмированный. У него трибунал двух друзей расстрелял.

— Давно? — спросил Фролов.

— Два года назад, — сказал Леонид.

— Вас судили вместе с ними?

— Вы словно бы с Луны свалились. А как бы еще я мог узнать, что их расстреляли? Артем и Костя думают, что нас ждут большие перемены. Наивные. Сколько еще собак осталось, которые только и умеют, что охранять и хватать нас за ноги.

— Но с другой-то стороны, — сказал Фролов, — если всех начнут расстреливать, тогда и охранять будет некого.

— Я не говорю, что расстреливать будут всех подряд, а только тех, кто знаком с секретами.

— От чего отъехали, к тому и приехали, — развел руками Костя, — тупик.

— Нет, почему же, — не согласился Артем. — Если предположить, что Леонид в чем-то прав, что на фоне перемен расстрелы все еще будут продолжаться, то тогда необходимо понять, какие именно источники энергии будут подпитывать эти действия. Способны ли они набрать такую мощность, которую совсем недавно генерировал всего лишь один человек?

— То есть как это один! — воскликнул Костя. — А Гитлер?

— Ну, ты и сравнил! Гитлер по сравнению с нашим генератором был всего лишь жалким клоуном. На всю планету таким источником энергии мог быть только один человек. А если б вдруг их стало двое — тогда точно тупик. На наше счастье один с другим очень быстро разобрался…

— Не так уж и быстро, — проговорил Фролов.

— Да больше их было, чем двое, больше. И все они теперь здесь, у нас!!! — воскликнул Леня. — Их не меньше десяти осталось, как минимум!

— Ну, вот и хорошо! — согласился Костя. — Значит, нам осталось только спокойно ждать, когда они друг друга перестреляют.

— Ничего вы не понимаете, — вздохнул Артем. — Чтобы эту задачу додумать до конца, хорошо бы подключить к нашему разговору еще двух специалистов, психиатра и физика.

— А где мы их разместим? — спросил Леня.

— Одного на полу положили бы, — предположил Костя, — а другого наверх, в багажник. Чемоданы — в ноги. Артем, физик — это я еще как-то понимаю. А зачем тебе психиатр?

— Физик, чтобы определить, наконец, какую предельную мощность способен генерировать человеческий мозг, а психиатр, чтобы понять, не сходим ли мы все с ума каждый раз, когда начинаем об этом думать.

— Зря вы так упростили задачу, Артем, — серьезно сказал Фролов. — Лично я сразу ощутил, что меня и на самом деле отключили от какого-то мощного источника энергии. Я проверял. Это точно совпало по времени. Я ведь только тогда и понял, что, оказывается, был к чему-то подключен. А уж когда заиграла музыка, тогда все понятным и стало. Тяжесть ушла. И от этой легкости я уже через несколько недель отправил в Москву просьбу пересмотреть мое дело. И вот — еду.

— Да, да, это состояние давно изучено и, как «легкость мыслей необыкновенная», даже описано в одном, всем хорошо известном, литературном произведении, — проговорил Костя.

— Тем более что для этого у вас были все условия. Вы, видимо, на своих стройках без конвоя ходили? — спросил Леонид.

— Я вообще в лагере под конвоем никогда не ходил.

— Так вы ссыльный что ли? — став, наконец, серьезным, спросил Костя.

— Нет, ребята, беглый, — очень просто ответил Фролов.

Такого ответа никто не ожидал, и после недолгого молчания первым пришел в себя Артем.

— Наконец-то я понял, почему вы показались мне таким необычным, когда вас привели к нам при галстуке и в шляпе. И долго ваш, нет, неправильно говорю, твой побег продолжался? Не возражаешь, что перешел на «ты»?

— Нет, конечно. Восемь лет. Жил по документам одного утонувшего человека.

— А как убежали? — спросил Костя.

— Из Горького везли в теплушке. В Новосибирске вскрыли пол, и ушли, а в Красноярске набирали рабочих для строительства Ангарска, где я потом здорово прижился. Институт окончил. У меня там семья, двое детей. Был начальником большого монтажного участка.

— Ты же был счастливый человек, Володя, — с отчаянием выкрикнул Леня, — но только зачем объявился?! Теперь они тебя сгноят!

— Не сгноят. Не верю я, что они станут такими же, как он. Энергия не та. И потом, Леня, ты бы пожил в моей шкуре хотя бы один день, тогда бы понял, что это за жизнь, когда даже собственная жена не знает, кто ты такой.

— А, действительно, ты кто? — осторожно спросил Костя.

— Кто я? Когда окончилась война, думал, что военный, и собирался поступать в Академию. Я капитан, начал войну взводным, окончил комбатом. Когда арестовали, служил офицером в комендатуре города Вены.

— А можно узнать, за что арестовали? — спросил Леня.

— За измену родине, но это неправда. Об остальном, простите, говорить не хочу. Боюсь слова расплескать. Я их в себе годами собирал, мне еще оправдать себя надо.

— Когда ты говорил, я закрыл глаза и увидел тебя в форме. Тебе она действительно должна идти, — сказал Артем. — Слушай, а в твоей измене родине нет сильного женского присутствия? Если не хочешь, можешь не отвечать.

— Есть, — улыбнулся Фролов, — но все, что было дальше, даже и не пытайтесь, не угадаете.

— А мы и не собираемся, — проговорил Артем.

Дальше уже до самой Москвы о следственном деле Фролова больше не говорили. И только уже в самой Москве, когда поезд остановился, чтоб маневренный паровоз оттащил вагон на запасной путь, и все чемоданы были спущены вниз, к ногам, — три фанерных, коричневого цвета различных оттенков, с одинаковыми черными жесткими углами, и один кожаный, Фролова, Костя сказал:

— Наши чемоданы полны неопределенности, а чемодан нашего капитана готов к любым новым испытаниям. Хоть к кругосветному путешествию. Не зря ему покорился как Запад, так и Восток.

— Не фантазируй, Костя, — невесело усмехнулся Фролов. — Никто мне не покорился. Во всяком случае, на Западе этой заслуги за мной никто не признал, а на Востоке… так я вообще там жил под чужой фамилией.

— А это все потому, Володя, что, как известно, Запад есть Запад, а Восток есть Восток, — проговорил Леня.

— Нет, не потому, а потому что вместе им не сойтись, — сказал Артем. — В тех стихах прямо так и сказано.

— Ребята, вы даже и представить себе не можете, как прекрасно звучали эти стихи в Вене:

О, Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с мест они не сойдут,

Пока не предстанет Небо с Землей на страшный господень суд.

Но нет Востока и Запада нет, что племя, родина, род,

Если сильный с сильным, лицом к лицу, у края земли встает.

— Володя, еще немного и ты расколешься, — засмеялся Артем. — Остановись, чтоб не расплескать слова, сам же говорил.

— Останавливаюсь, хотя и жалко. Хороший разговор начался, — вздохнул Фролов.

Вошел сержант и предупредил, что через пять-десять минут их всех вызовут на выход. Они простились друг с другом, на всякий случай обменялись адресами.

Свет в закрашенных белой краской окнах тамбура медленно угасал. На Москву опускались сумерки. На площадке рядом с вагоном стояло несколько человек в штатском. Начальник конвоя из купе вывел всех четверых на эту площадку, и первым был назван и уведен вниз, к асфальтовой дороге, Фролов. Все трое встретивших его охранников были людьми крупной комплекции. Один из них занял место рядом с водителем эмки, двое других так сдавили Фролова на заднем сиденье, что он не мог пошевелиться. И все же дорогу видел, и когда машина оказались на Сретенке, понял, что движутся они в сторону Лубянки. Вся дорога заняла не больше десяти минут. Возле 40-го гастронома машина развернулась и подъехала к высоким воротам, которые тут же открылись.

В приемной тюрьмы его легко обыскали, что показалось Фролову удивительным, и затем лифтом подняли на четвертый этаж, где поместили в достаточно просторную камеру, но с одной кроватью. Устройство камеры его удивило. Чем-то она была похожа на гостиничный номер. Под высоко поднятым зарешеченным окном, за которым чернел намордник, стоял настоящий письменный стол с настольной лампой. Пол был паркетный и начищен до блеска. Что касается небольшого аккуратного ведра с крышкой — параши, — которое стояло у двери, то оно осталось почти незамеченным Фроловым, как и глазок на двери. А вот кнопку звонка он сразу заметил. И даже спросил у надзирателя: «Это зачем?». Надзиратель ответил, что на случай, если у вас появятся какие-нибудь пожелания.

Чемодан Фролову разрешили взять с собой. В камере был и шкаф для одежды. Фролов переоделся и позвонил.

Вошел надзиратель.

— Я после дороги хотел бы принять душ и побриться, — сказал Фролов.

Надзиратель попросил совсем немного подождать. Вскоре он отвел Фролова в душевую комнату. Там помимо душа был еще и умывальник с зеркалом, бритвенным прибором, полотенцами и мылом. Дверь в душевую никак не закрывалась. Однако за время медленного бритья и долгого стояния под струями горячей и холодной воды ее никто не открывал. Когда Фролов вернулся в камеру, он сразу же подумал, что наверняка такие камеры появились здесь совсем недавно. Специально для тех, кого привозят сюда на освобождение? И вдруг — он ничего не мог с собою поделать — стал сомневаться: нет, здесь что-то не то. В него словно бы начали вселяться кошмары Лени. Но тогда зачем они придумали этот душ и этот кабинет? А заодно и купе в «столыпине»?

Много времени для того, чтобы ответить на эти вопросы, ему не потребовалось.

— А для того, чтобы скрасить пилюлю, которую здесь для меня приготовили, — вслух проговорил Фролов, — представят какие-нибудь неопровержимые доказательства, что я и на самом деле побывал в сетях вражеской агентуры. Срок снизят и вернут в Китойлаг, к генералу Бурдакову. Но мне самому опять даже рот не дадут открыть. Еще скажут, что сделали для меня все, что могли, учитывая мои личные заслуги, включая участие в строительстве города Ангарска…

Фролову вдруг вспомнился вопрос, который ему задал генерал Бурдаков: «А если не оправдают?». Он тогда ответил, что отправит семью в Москву, а сам спокойно будет жить надеждой на скорое освобождение. Спокойно! Вот дурак…

Мысли — одна ужаснее другой — сменяли друг друга. Фролов не мог сидеть, все время метался по камере. Присел только один раз, когда принесли ужин. И опять — от двери к окну, от окна к двери. Фролову казалось, что так плохо, как теперь, ему еще никогда не было. «Неужели это я?», — спрашивал он себя. И тут вспомнил один разговор, где-то на пересылке, что на Лубянке прогулочный двор находится на самой крыше, но только это колодец. Оттуда ничего не увидишь.

— Как это не увидишь?! — воскликнул Фролов и нажал на кнопку звонка. — А небо?!

— Прошу прощения, уже поздно, — сказал Фролов вошедшему надзирателю, — но мне очень хотелось бы подышать свежим воздухом. Это можно?

Надзиратель ответил, что узнает у начальства. Вскоре на лифте они отправились наверх, где действительно вышли к прогулочной площадке, утопленной в крышу, со дна которой была видна огромная часть неба. Фролову повезло. Ночь была безоблачной. В детские годы он любил приходить с отцом в планетарий, чтобы ощущать себя там летящим рядом со звездами. И вот теперь он с удивлением обнаружил, что все еще помнит названия многих созвездий и звезд, которые, как ему недавно казалось, давно позабыл.

— Здравствуй, Денеб, — радуясь, что смог вспомнить имя самой яркой звезды в созвездии Лебедя, прошептал Фролов.

Соседним было созвездие Лира, а в нем самой яркой звездой была Вега. Еще он узнал звезду Альтаир, которая с Лирой и Вегой составляла какой-то известный треугольник, названия которого Фролов вспомнить не смог, но из-за этого ничуть не расстроился. Он просто еще долго смотрел на звезды, пока ему не стало казаться, что они становятся все больше и больше. Как светящиеся окна в домах. Совершенно успокоенный, он вернулся в камеру и тут же уснул, бормоча:

— Ладно, еще поглядим, кто кого, еще поглядим…

Утром Фролова разбудили со словами, что его ждут, и у него очень мало времени на сборы. Ровно через полчаса, в сопровождении надзирателя, пройдя длинным, устланным ковровой дорожкой коридором, минуя многие двери, не останавливаясь в просторной приемной, Фролова провели в кабинет начальника и оставили стоять возле дверей, которые тут же за ним и закрылись. В просторном кабинете под портретом Дзержинского за большим столом сидел занятый подписанием бумаг генерал-майор. Каждый подписанный лист он укладывал в папку, которую держал перед ним стоящий рядом офицер. Когда последний лист был подписан, а офицер направился к двери, генерал поднял голову и сказал:

— Не стойте в дверях, Фролов, не стесняйтесь, присаживайтесь поближе.

Это был Сабуров. Хотя вначале Фролов узнал его только по голосу. Они молча ждали, когда за офицером закроется дверь. Когда же, наконец, она закрылась, пошли навстречу друг другу и обнялись. Затем сели за маленький столик лицом к лицу.

— Здравствуй, Володя, все у тебя хорошо, поздравляю. Прокуратура отменила твой приговор из-за отсутствия состава преступления. Неплохо выглядишь, изменился мало, я рад, что для тебя все самое страшное осталось позади. Молодец, что сам письмо написал. Другое дело, что и я тоже вовремя в этом кресле оказался…

— Здравствуй, Паша, — проговорил Фролов. — Как это удивительно, что именно ты освобождаешь меня. Даже несмотря на то, что ты все еще майор.

— Шутишь? — засмеялся Сабуров. — Это хорошо. Ну, не совсем майор, конечно, но вот ты точно, как был капитаном, так гвардии капитаном и остался. И это замечательно, Володя. Мы с тобой сейчас за это выпьем.

Сабуров поставил на стол бутылку, рюмки и портфель, который был чем-то заполнен.

— Что там? — спросил Фролов.

— Открой, сразу поймешь. Это мой подарок к твоему освобождению.

В портфеле лежали знакомые коробочки с орденами и медалями.

— Мои?

— А чьи же еще? Твои, конечно. А в кармашке все справки, которые необходимы, чтобы ты быстро начал новую жизнь.

Фролов вынул справки и стал их разглядывать. Особое внимание обратил на справку об освобождении.

— Вроде бы я сидел, что ли? — спросил Фролов.

— А ты чего хотел получить, почетную грамоту? Ты без этой справки паспорта не получишь. А как получишь, тут твоя новая жизнь и начнется. Давай за нее и выпьем!

— Для меня новая жизнь началась, как только я тебя узнал… А я такие речи готовил, Паша, если б ты только знал, какие речи. Я еще ничего не выпил, а уже чувствую, как начинаю хмелеть. И ужасно хочу говорить, слова-то во мне остались. Паша, ведь ты же меня и проводил, и встретил. Когда провожал, то был уверен, что меня неправильно отправляют в тюрьму. Но только как это получилось, что ты меня и освободил? Такое ведь только в сказках бывает. И пусть промежуток в целых восемь лет получился. Ну и что? Я тоже со своим приговором не был согласен. Сбежал. Но только я самого себя спасал, а ты — друга! Поэтому, я — это что, а вот ты — это да. Вот за тебя давай и выпьем!

Закусили ломтиками лимона, присыпанного молотым кофе.

— Эта закуска у нас называется «николаша», — сказал Сабуров.

— Здорово, — засмеялся Фролов.

— Сильно цветистый у тебя тост получился. Ты хоть сообрази, где находишься. Здесь принято говорить только по существу. А по существу я тебе кое-что отдать должен. Вот тебе крестик с цепочкой, а вот и перстень.

Фролов забросил назад руки, соединил там концы цепочки и опустил крестик под рубашку. Посмотрел внимательно на перстень и положил его во внутренний карман. Потом, не в силах скрыть волнение, спросил:

— Паша, ты… ее… потом… видел?

Вопрос Сабурова удивил.

— А ты разве ничего не знаешь? Тебе родители ничего не сказали? У них с ней прямая связь. Письма друг от друга получают. Значит, не захотели говорить об этом по телефону. Может, и правы. Тогда ты самого главного еще не знаешь. У тебя в Вене сын растет, Филипп. Я его тогда даже успел увидеть. Хельга с коляской приходила в комендатуру узнавать о тебе. Поначалу резкая была, пока я ей перстень и крестик не показал. От меня узнала, что ты в побеге. Сказала: «Ну и правильно, Володя свободный человек». Я по простоте душевной спросил ее, что если тебя восстановят в правах, по-прежнему ли она готова к получению нашего гражданства? Она ответили, что ты этого не захочешь. Я спросил, почему? Она очень странно засмеялась, мне от ее смеха даже не по себе стало. Неужели после всего, что он у вас испытал, сказала, он допустит, чтобы его любимый человек…

— Стой, — взмолился Фролов, — не могу больше слушать. Спасибо тебе, Паша, за все, что ты для меня сделал. Хороший ты человек, замечательный, но слушать это я больше не могу! Прости меня. Все, что я о тебе говорил, за что мы с тобой выпили, правда. Как ты меня в тюрьму проводил. А крестик с перстнем? А Оля с Филиппом? Только это не вся правда. Если б ты только знал, Паша, какие сегодня ночью меня кошмары душили. Додумался до того, что меня специально в вашу «гостиницу» привезли, чтобы срезать срок наполовину, а может, и до десяти лет, а потом обратно в лагерь отправить. Ну что ты с таким обиженным лицом на меня смотришь?! Небось, думаешь, какая я дрянь, да? Какой неблагодарный? А я ведь и вправду сейчас неблагодарный. Ты зачем меня сюда привез, Паша? Долг что ли за высотку решил отдать в торжественной обстановке? Это ты зря. У меня, знаешь, сколько на войне таких высоток было? А кто кому должен, мы никогда не считали. Я все удивлялся, что ты ее никак забыть не можешь. Хотя и понимал, что это все потому, что у тебя таких впечатлений мало было. Тем более таких, где ты прыть свою показать хотел, но тебе не дали. Пусть не подчинились, зато ты в живых остался. Другой бы сразу забыл. А ты, нет. Даже мою правоту признал, друзьями стали, и в беде моей настоящим другом оказался. Сказал же — проводил и встретил. Да как! И вот он, наш праздник! Да только больше твой, Павел Сергеевич, чем мой. Потому что кто меня в тюрьму посадил, тот и освобождать должен был. Их я хотел видеть и извинения от них получить. Я бы их сразу узнал. в глаза их посмотреть хотел, а вижу сейчас твои. Но ты же был единственным, кто все-все понимал. Только сделать ничего не мог. Понял теперь, чего ты меня лишил?! Мне не надо было, чтобы ты меня освобождал. Я и без того тебе друг на всю жизнь. Сына твоим именем назвал. Но только если уж ты здесь оказался, то зачем в Москву привез? Неужели как-то по-другому освободить меня было нельзя. Послал бы этот портфель с бумажками и орденами специальной почтой, и мне бы его там вручили. Тихо и торжественно. Какой бы у меня там праздник был, Паша! Когда бы я с этими орденами на улицу вышел! Весь Ангарск гулял бы. Генерал Бурдаков первым пришел бы. Он большой любитель в хорошей компании посидеть. А что получилось? Теперь всему Ангарску известно, что меня в Москву в тюремном вагоне увезли, — Фролов горько засмеялся, — там же неизвестно, что я в том вагоне в отдельном купе ехал, что в это купе солдаты еду из ресторана в тележке привозили. Правда, одно неудобство все-таки было. В туалет неприятно было ходить мимо сетки. За нею одни глаза были. Много глаз. И все на меня смотрели. Прости, Паша…

Здесь Фролов словно бы опомнился и, замолчав, обеспокоенно посмотрел на Сабурова, который слушал его со слабой улыбкой на лице и глазами, все еще полными дружеского к нему участия.

— Выговорился? Легче стало? — спросил Сабуров. — Ну и хорошо. Это ты меня прости. Была у меня одна мысль — на самолете за тобой прилететь, но тут же и подумал, что меня никто не поймет.

— Да и меня тоже никто бы не понял, — насмешливо проговорил Фролов, — особенно, если б ты прилетел, а награды с собой взять забыл.

— Нет, здесь ты ошибаешься, твои награды давно у меня лежат…

— Тогда жалко, что не прилетел. У меня в бригаде, где я поначалу работал, много фронтовиков было. Знал бы ты, как мне с ними легко работалось! Я был среди них единственный непьющий. А мне, когда о войне разговоры начинались, с ума сойти, как выпить и поговорить хотелось. Но не имел права. Слушай, у нас время еще есть, или мне пора уходить?

— Я предупредил, что у меня очень важный разговор, и чтобы со мной никого не соединяли. Говори все, что хочешь сказать, и тогда простимся.

— Ладно, тогда слушай, какой один страшный случай у меня был. Он во мне теперь на всю жизнь занозой сидеть будет. 22 февраля этого года мне срочно понадобилось бригаду, которая на ТЭЦ[14] работала, перевести на другой объект. Пришел, чтобы сказать им об этом, а у них перекур. Была уже вторая половина дня. В первой половине тоже за перекуром их застал. Посмотрел я, что им сделать осталось, и зло взяло. За день почти ничего не сделали. Закричал: «Сколько курить-то можно, смотреть на вас противно. Сидите здесь хоть до ночи, но чтоб завтра все с утра на комбинате были». Рядом с ними бригада зэков работала, штробы[15] для кабелей в бетоне выбивали. Один из них поднялся и подошел к нам. Во все глаза на меня смотрит. А это лейтенант, с которым в горьковской тюрьме мы в одной камере сидели. Там друг на друга внимания не обращали, пока вместе в бане не оказались, и увидели, что у нас осколочные раны похожие. Один его солдат в американскую зону ушел, а его самого найти не смогли и подумали, что они вместе ушли. А у него в соседнем здании, в медсанбате, любовь была. Его тоже осудили за измену родине. Тоже — 25. Был у нас с ним разговор, что если в один лагерь попадем, то убежим вместе. И вот глядим мы друг на друга, и вижу — он понимает, что застал меня врасплох. Ну, не мог я из того состояния, в котором тогда находился, сразу выйти. И он вернулся к своей канавке. А я еще поговорил немного и… ушел. Не подошел к нему. Решил, что надо хорошо подумать, что можно для него сделать. Первая мысль была — взять его к себе и научить монтажному делу. До этого постоянно в моих бригадах ни один зэк не работал. Паша! Та станция уже ток для Ангарска давала. Два больших котла турбины крутили. И на следующий день один из них взорвался! Слышал об этом?

Сабуров утвердительно кивнул.

— Ну, конечно, ты и должен был слышать. На город словно бы бомбу сбросили. Сначала сорвало крышку от котла, потом крышу, рухнули стены. Угольная пыль взорвалась, которой котлы топили. Мало, кто в живых там остался. Трупы на снег складывали, не разбираясь, где вольные, где зэки. От той бригады, которая штробы била, только два человека в живых остались. Лейтенант погиб. Кого можно было узнать и у кого родные в Ангарске были, тех отдельно хоронили. Остальных — в братской могиле. Лейтенанта я нашел. Друзья помогли. И никто не спросил, кто он мне. Думали, что земляк из Медвежьего угла. Похоронили, как вольного. Пирамидку со звездой из нержавейки поставили. А ведь я тогда сразу, понимаешь, сразу, не раздумывая, мог его к себе взять. В такой силе был. Вот чего никак себе простить не могу! Хотя и понимаю, что такую стихию, которая случилась, предвидеть было невозможно. Глаза его, перед тем, как он развернулся и ушел, забыть не могу…

— Это у тебя как на войне получилось, — сказал Сабуров, — прилетел снаряд, кого-то убил, кого-то покалечил, кого-то в живых оставил. Просто отвык ты от смертей, потому и переживаешь…

Фролов поднялся.

— Пора мне, Паша. Совестно столько времени у тебя отнимать, да и домой не терпится попасть скорее.

Сабуров, положил перед ним пропуск на выход.

— Когда семью перевезешь, работать станешь, обязательно позвони. Вот тебе мой телефон. Посидим где-нибудь…

— Да я бы с радостью, но только зачем я тебе, Паша? — почти с детским выражением на лице спросил Фролов и, видя, как огорчился Сабуров, с улыбкой добавил: — Ты большой государственный человек. Я тебе навредить могу. Тебя не поймут…

— Как это не поймут, Володя, — горячо возразил Сабуров, — зря мы с тобой, что ли, на одном фронте воевали? Да и все награды твои при тебе…

— Награды это да. Но только тебе ли, Паша, не знать, сколько еще Героев Советского Союза в лагерях тачки возят, — тихо проговорил Фролов, когда они уже подходили к двери. — Прости, я, по-моему, опять что-то не то сказал.

— Не винись. Говорил, что хотел. Я не в обиде. Это ты меня прости, что не совсем понял, как мне лучше тебя освободить. А мог бы! Но все же, согласись, что это у меня получилось намного лучше, чем у тебя с твоим лейтенантом. Кстати, Диму Кузнецова, своего первого следователя, помнишь?

— Смутно.

— А он тебя хорошо помнит. Часто о тебе спрашивает. Хочешь с ним увидеться?

— Но если смутно помню, тогда зачнем?

На прощание обнялись, и Фролов вышел в приемную, где его ждал надзиратель, чтобы проводить к выходу. Надо было обязательно позвонить родителям, чтобы они не сильно переволновались, когда его увидят. Фролов подумал об этом сразу же, как только вышел на площадь через парадные двери Лубянки. Несколько двухкопеечных монет он положил в пальто еще в Ангарске. Но ему не везло. На улице Кирова ко всем телефонным будкам стояли очереди. И только в одной будке, перед самым его домом, очереди ждал всего один человек. Фролов встал за ним, но когда, наконец, позвонил, оказалось, что телефон занят. Фролов вздохнул и подумал, что, значит, так было надо, чтоб не дозвонился.

О том, что он в Москве, родители наверняка уже знают от Гали. Может, и теперь они с ней разговаривают. Так ведь и он тоже говорил им, что очень скоро будет на свободе. Поэтому легко убедил себя, что радость от его неожиданного появления дома, может, будет даже более щадящей, чем если бы он заранее предупредил, что вот-вот появится. Ведь тогда с каким нетерпением этих долгих минут им пришлось бы ждать!

Он и сам испытал те же чувства, когда с душевной дрожью вошел в родной двор. Здесь ничего не изменилось. В большой песочнице, в самой середине двора, играли дети. Их мамы и бабушки сидели рядом на скамейках.

Его подъезд находился в дальнем левом углу двора. Там еще до войны поставили широкую скамейку, которая и теперь тоже не пустовала. Из трех женщин, которые на ней сидели, Фролов узнал только одну — тетю Шуру, известную всему двору общественницу. Он очень обрадовался знакомому лицу и сказал:

— Здравствуйте, тетя Шура!

Та не отозвалась, и Фролов немного растерянно спросил:

— Тетя Шура, вы меня не узнали?

— Да узнала я тебя, Володя, узнала. Амнистировали, что ли?

У тех двух женщин, которые до этого с ясными улыбками смотрели на Фролова, после этих слов сразу вытянулись лица.

— Да хоть бы и амнистировали, — очень спокойно ответил Фролов. — Вы как будто не рады, что я домой пришел.

— Пришел и пришел, мне-то что. Ведь не с войны пришел, как все люди приходили…

Тетя Шура скорбно сложила губы и напоследок добавила:

— …Кто живой остался. Только когда они приходили, тебя повсюду, как опасного преступника, искали. Не правда, что ли?

— Правда. Для непонимающих. А для тех, кто понимает, это мое особое задание было, — с усмешкой сказал Фролов. — Вы бы, женщины, подвинулись чуток, раз такое дело. Да только о чем говорить буду, особо-то кругом не трезвоньте. Договорились?

Фролов сел, распахнул портфель и одну за другой раскрыл три коробочки с орденами «Красной звезды» и удостоверения к ним.

— Вот видите, тетя Шура, первый орден я законно получил, а с двумя другими небольшие заминки вышли. Меня к другим орденам представляли, значением повыше. А вместо них выдали еще два таких же. Я и теперь не знаю, почему так со мной поступили. И узнавать не хотел. И обиды никакой не было. А тот орден все равно получил.

Фролов раскрыл коробочку с орденом «Красного знамени».

— Другие коробочки раскрывать не буду. Есть у меня вопрос к вам, тетя Шура. Что ж вы тут мнение свое высказываете, ничего обо мне не зная? Вы кто, судья?

— Володя, дорогой, как же я могла все это знать?!

Лицо тети Шуры ото лба и до самой шеи покрылось краской стыда.

— Я же была уверена… У меня же… отрицательное отношение было. Это все мама и папа твои. Сколько бы я их не спрашивала о тебе, они в ответ только молчали. Гордые очень. Вот мы и подумали, что нет у них для тебя никакого оправдания…

— А что в чужую душу лезть нехорошо, вы об этом не подумали, тетя Шура? И потом, с какой это стати они должны были именно вам что-то обо мне говорить?

— Ой, и правда, не должны были, не должны, но только кто бы мог подумать, что тот на тебя розыск был особым. Ты простишь меня, Володя?

Фролов, ничего не ответив, встал, подошел к двери, открыл ее, перед лестницей остановился, глубоко вдохнул в себя знакомые запахи жилья, в которых, как и прежде, присутствовали еле уловимые запахи кошек и мышей, идущие из-под лестницы, и шаг за шагом медленно стал подниматься наверх, к себе домой…

VII

Дома.

Еще когда не получилось дозвониться по телефону, Фролов подумал, что хорошо бы вспомнить какие-нибудь легкие слова из прошлой жизни, с которыми прежде он возвращался после недолгих школьных походов. И очень обрадовался, когда вспомнил: «Не прошло и двух (трех, четырех…) дней, и вот я снова дома!». Он именно эти слова чаще всего говорил, и теперь их тоже скажет. Будет очень кстати. Появится и сразу же: «Не прошло и двенадцати лет…».

Да только слова эти почему-то сразу вылетели из головы, едва он перешагнул порог. Сразу заплакали и мама, и отец. Дома уже знали, что прошедшая ночь была первой, которую он провел в Москве. Поэтому, когда раздался звонок в дверь, оба, и Анастасия Леонтьевна, и Афанасий Петрович, бросились открывать. Фролов правильно догадался, что именно Галина должна была разговаривать с ними в то утро по телефону. Они долго стояли, обнимая, и целуя друг друга, рядом со столом в гостиной. Наконец, Анастасия Леонтьевна, опускаясь на диван, выговорила первые свои слова:

— Володенька, как долго тебя не было.

— Все теперь позади, мама, все позади…

— Тебя объявляли опасным преступником, — сказал Афанасий Петрович. — Какой позор они заставили нас пережить!

— Но мы с папой не поверили ни единому их слову!

— Все теперь позади, мама, все позади. А я так не хотел, чтобы вы плакали, когда меня увидите, даже специальные слова приготовил. Жалко только, что когда вошел, они почему-то из головы вылетели.

— Скажи теперь, — сквозь слезы предложила Анастасия Леонтьевна.

— Они вам знакомы, как начну говорить, вы их сразу узнаете. Там только цифра серьезная набежала. А слова такие: не прошло и двенадцати лет, и вот я снова дома!

— Очень смешно, — тут же отозвался Афанасий Петрович. — Хорошо, что промолчал.

— Нет, отчего же, — не согласилась Анастасия Леонтьевна, — я бы тогда немедленно отправилась на кухню, чтобы тебя накормить. Помнишь, каким голодным ты всегда приходил после походов? А теперь я об этом даже не подумала, прости.

— Не уходи, мама, я не голоден. У меня был вполне приличный завтрак. Кстати, а Даша где?

— Они с Сергеем и Максимом в деревне…

— Жалко, я очень хотел их увидеть. По-моему, я помню Сергея…

— Он тоже сказал, что хорошо тебя помнит.

— Интересно, где же ты завтракал? — поинтересовался Афанасий Петрович.

— Так на Лубянке и завтракал. Ну, что вы так, одно только слово сказал, и у вас сразу головы поникли. А меня там не только вчистую освободили, но еще и все награды вернули, — весело воскликнул Фролов.

Он принес из прихожей портфель и вывалил на стол все его содержимое, вместе с бумагами.

— Вот!!!

— Странно, очень странно, — задумчиво произнес Афанасий Петрович, присаживаясь к столу. — На них это так не похоже. Я что-то слышал, чтобы какое-нибудь доброе дело у них получалось вот так сразу. Или я неправ, Володя?

Отец одну за другой стал открывать коробочки, выкладывая ордена и медали на столешницу.

— Прав. Но это все не просто так случилось, а произошло счастливое стечение обстоятельств. Письмо, которое я отправил из Ангарска, с просьбой пересмотреть мое дело, попало в руки человека, который хорошо знал меня по фронту. А потом мы вместе служили в венской комендатуре и дружили. Он мне даже твой крестик сохранил, мама.

— Как его зовут? — спросила Анастасия Леонтьевна.

— Павел Сабуров.

— Завтра пойду в церковь и поставлю свечку за его здравие, — сказала Анастасия Леонтьевна и улыбнулась. — Да, Володя, я теперь хожу в церковь.

— Не говори так, будто я удивился. Я не удивился.

— Может, мои прежние молитвы и привели твоего Сабурова на то место, откуда он тебя и освободил.

— Может, и так. Я на одной пересылке, мама, слышал рядом с собой молитву, где много имен называлось. Очень слова тронули. Теперь и не вспомню, какие, но два слова в памяти остались: заступи и насыти. Значит, о живых была та молитва. Я тогда одну нехорошую мысль никак от себя отогнать не смог. Среди убитых было много и тех, кто крестики носил. Значит, где-то молились за них. И не помогло. Но мне-то помогло! Хотя я свой крестик и неправильно носил. В кармашке. Значит, ты правильно за меня молилась, мама. Спасибо тебе!

Тем временем Афанасий Петрович уже расположил ордена и медали именно так, как их принято носить, и, поднявшись, любовался ими.

— А ведь ты, Володя, у нас настоящий герой. Мы и не знали. Ты почему так мало писал о своих наградах? Впрочем, у нас это, наверное, семейное. О том, сколько наград у моего деда, который оборонял Севастополь, семья узнала только тогда, когда он вернулся домой. Отец об этом много рассказывал.

— Папа, а почему я об этом ничего не знал?

— Мы с мамой ждали, когда ты повзрослеешь, чтобы рассказать тебе о нашей семье, но… война, и ты взрослел вдали от нас. Но все равно мы перед тобой виноваты, прости.

— Мама, но ты же учитель, объясни, зачем вы это делали? Чтобы я не оказался в тюрьме? Так я все равно в ней оказался. И потом, почему Севастополь? Я не понимаю. Его обороной у нас и теперь еще гордятся.

— Мы жили в постоянном страхе и не всегда знали, как и себя, и тебя с Дашей сберечь, — сказала Анастасия Леонтьевна, — а тебе расскажи о прадеде, ты тут же начнешь про деда всю правду спрашивать. Про деда все узнаешь, обо всех его сыновьях расспрашивать начнешь…

— Да знаю я все. Мне Григорий говорил, что где-то под Смоленском мы были какими-то мелкопоместными дворянами. Ну и что?

— Да ничего твой Григорий не знает! Как и ты! — воскликнул Афанасий Петрович. — У него отец кто был? Пламенный революционер. И мать такая же. Для них история человечества начиналась с чистого листа. Ты это понимаешь? А до этих великих дней, когда они с товарищами взялись мир переделывать, вокруг ничего не было, одно только жалкое мещанство…

— Ты ведь с ними все время спорил, мне Гриша говорил.

— Спорил. Поначалу. Пока и за нас, и за них страшно не стало.

— Так вот почему они тебя святой простотой звали. А я тогда подумал, что за хорошо известную всем нам честность и доброту…

— Спасибо, что так обо мне думаешь.

— А как еще мне о тебе думать, если так оно и есть. Какой интересный у нас разговор о родственниках начался. Про твоего деда я уже немного знаю. Давай теперь про моего деда поговорим, про твоего отца. А он кем был?

Владимир никак не мог усидеть на месте. Разговаривал стоя, открывал одну дверь за другой и заглядывал в комнаты. В гостиную выходили три двери их квартиры: спальня родителей, соединенная с кабинетом отца, комната Даши, его комната. Когда-то это была коммунальная квартира для трех семей. Фроловы занимали самую большую комнату, которая теперь стала гостиной. Двери выходили в коридор, который снесли перед самой войной, после того, как естественным путем выросшая численность соседей позволила им переехать в более просторное жилье. А очень кстати полученная в составе большого коллектива государственная премия за одно из изобретений Афанасия Петровича, сделала его единственным ответственным квартиросъемщиком.

— Здорово получилось, наверняка так и было, когда дом построили, — сказал Владимир, — а я эту переделку, представляешь, отец, совсем позабыл. Как вспомню наше жилье, так обязательно с коридором. Слушай, а ты чего замолчал? Я же тебя о твоем отце спрашивал.

— Так ждал, когда ты со всеми углами поздороваешься. А дед твой, который, как и все его братья, военным был, в большевистских бумагах назван жестоким карателем. Не только за то, что в 1905-м разгромил две баррикады на Красной Пресне, но еще и за то, что всех захваченных бунтовщиков, прежде чем отправить в тюрьму, заставил вывозить мусор, который от баррикад остался.

— Так ты, должно быть, всегда боялся, что об этом узнают?

— Твоему отцу и без того было, чего бояться.

— ???

— На гражданской войне я служил в армии Деникина. В инженерных частях, правда. В Крыму только случайность спасла от расстрела. А ты, говоришь… Севастополь. Видишь, какая цепочка потянулась.

— Вот это история! — превозмогая смех, с серьезным лицом воскликнул Владимир. — Значит, это для того, чтобы узнать наши страшные семейные тайны, я и путешествовал столько лет?! Подумать только, до чего замечательная семейка у нас собралась! Так ведь и я тоже не подкачал. Был пойман, но когда Бог послал мне брата моего, Гришу, сбежал. И горная стража меня не поймала, в дебрях не тронул прожорливый зверь, пуля стрелка миновала.

Последние слова он говорил уже смеясь. Смеялся так, как никогда в жизни еще не смеялся — со слезами и даже всхлипываниями.

— Вот и хорошо, Володя, что заплакал, вот и хорошо, — проговорила мама, комкая мокрый платок, — а как проплачешься, на душе сразу светлей станет.

— Какой морок, сволочи, на всех нас навели. С чистого листа-то, а? — сказал Владимир, когда смех, наконец, отпустил его.

И тут он вдруг подумал, что как это странно, сколько уже времени прошло, но ни мать, ни отец еще ничего не сказали об Ольге и Филиппе. Со слов Сабурова он знал, что с Ольгой у них есть какая-то связь. Только почему молчат? Там что-то случилось, и они не знают, как об этом сказать? И если вначале он терпеливо ждал, когда они сами заговорят об этом, то теперь, испытывая беспокойство, уже понимал, что сам и не должен начинать этот разговор, чтобы не поставить родителей в неловкое положение. Если они сами не хотят об этом говорить, значит, для этого у них есть какие-то серьезные основания.

Теперь он снова сидел вместе с родителями за столом. Коробочки с орденами и медалями были уже убраны обратно в портфель и унесены в его комнату. Однако справки, необходимые для начала свободной жизни, все еще лежали на столе. Фролов задумчиво наблюдал, как родители жадно вчитываются в них. Там же лежало и письмо на имя министра строительства РСФСР[16], которое было подписано управляющим треста с просьбой трудоустроить инженера Фролова-Гладких в одно из своих подразделений. Письмо было написано на всякий случай, если поездка в Москву окажется счастливой.

Анастасия Леонтьевна очень долго не выпускала из рук справку об освобождении, читала и перечитывала ее. Наконец, не выдержала:

— Володя, я не понимаю, почему этот документ так написан, будто бы ты все эти годы находился в заключении?

— Не волнуйся так, мама. Если бы я был в заключении, то тогда откуда бы у меня вдруг взялись жена и дети? Это формальный документ для получения паспорта. Чем я завтра и займусь. Хотя, Ангарск, особенно в самом начале, это и был самый настоящий лагерь. Мы, вольные, соприкасались с заключенными постоянно и даже работали вместе с ними.

— Боже мой! Но ведь для тебя это было очень опасно и тяжело морально.

— Да, опасно, почти как на войне, но мне жалко было бросать работу. Меня в Новосибирске Гриша в одну контору устроил. Я в бригаде оказался, где было много бывших фронтовиков. К ним и прибился. Им нравилось, что я стремлюсь к чему то. Когда сдал экзамены и снова аттестат зрелости получил, вся бригада гуляла. А когда институт окончил, я у них уже начальником участка был…

В этот раз, когда Володя говорил, взгляд его был немного рассеян, каким иногда бывал еще в довоенные годы, когда разговаривая, он думал о чем-нибудь другом. Анастасия Леонтьевна это сразу заметила. Раньше ей казалось, что к взрослой жизни это обязательно пройдет. Значит, не прошло. Прежде в такие минуты она всегда весело спрашивала его, о чем он сейчас думает. И он столь же весело и правдиво отвечал ей, пока однажды, извинившись, очень просто не сказал, что то, о чем он сейчас думает, это очень личное.

В доме хранилось письмо из Вены, которое было написано Ольгой. Оно пришло ранней весной, но уже после того, как Фролов сделал свой первый открытый телефонный звонок домой. У Анастасии Леонтьевны и Афанасия Петровича уже были внук, внучка и невестка. Их приезда в Москву они ждали с нетерпением. И вдруг это письмо. С фотографией еще одного их внука Филиппа. Письмо не столько их обрадовало, сколько настораживало и даже пугало. Несмотря даже на то, что Филипп удивительным образом был похож на Володю в детстве. А настораживало и пугало потому, что из письма они впервые узнали истинную причину ареста Володи. И никак не могли поверить, что поступок, который он совершил, несмотря на все известные безумства власти, заслуживал столь жестокого наказания. Там наверняка было еще что-то очень серьезное — так они думали, — о чем Хельга Майер не написала, но, видимо, именно за это и просила прощения. Письмо было написано именно им — А. П. и А. Л. Фроловым. Хранила его Анастасия Леонтьевна, которая вскоре после Володиного возвращения опустила небольшой конверт в кармашек своего платья. И, надо думать, что именно в ту минуту, когда мысли матери и сына о Хельге-Ольге Майер окончательно сошлись, Владимир наконец-то смог получить этот конверт. Долго и не отрываясь, смотрел он на фотографию Филиппа.

— Здравствуй, Филипп! Здравствуй, родной. Вот я тебя и увидел. Но когда-нибудь, может, еще и не так встретимся. Может, еще и обнимемся…

Затем развернул письмо:

«Здравствуйте, дорогие Афанасий Петрович и Анастасия Леонтьевна! Пишу это письмо и не очень надеюсь, что мое имя Вам хоть как-то знакомо. Я знаю, что Володя не очень уважал эпистолярный жанр, а по телефону многого не скажешь. Вместе с тем, мы действительно родные и дорогие друг для друга люди. Меня зовут Хельга Майер. Володя звал меня по-русски — Ольгой. К огромному моему несчастью я, сама того не ведая, сыграла роковую роль в судьбе Вашего сына. Я австрийка и австрийская гражданка. Мой русский язык от мамы, которая в 1918 году вместе с семьей покинула Россию. Но только когда мы познакомились с Володей, мой русский был еще очень примитивным. А с Володей день ото дня становился все полнее и глубже. Кроме того, я окончила славянское отделение венского университета, и там тоже моим основным языком был русский. В университете я теперь и работаю, преподаю. Мечтаю когда-нибудь получить кафедру. Много перевожу и занимаюсь журналистикой.

Мы с Володей полюбили друг друга и пусть тайно, но все-таки повенчались в православном храме. При этом, как потом оказалось, я даже больше понимала, чем Володя, как это для него опасно. Сам же он, прекрасно зная, какая там у Вас суровая жизнь, сколько существует разных ограничений, тем не менее, всегда очень убежденно говорил, что после такой тяжелой войны, какая прошла, все эти ограничения должны потерять свою силу из-за благодарности к своему народу, за то, что он одержал такую великую победу.

Все последние недели я живу с неотвязчивым предчувствием, что в судьбе Володи должны наступить какие-то очень серьезные перемены. Его возвращение будет для всех нас огромным счастьем. А если думать дальше, то тогда и наш сын Филипп наконец-то сможет увидеть своего отца. Я испытываю огромные затруднения всякий раз, когда пытаюсь объяснить ему, по какой именно причине у нас нет никакой возможности получать от него даже самые обыкновенные письма. Филипп растет таким же мужественным человеком, как Володя. Умным и сдержанным.

В самый первый день нашего знакомства мы с Володей читали друг другу стихи Киплинга «О, Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с мест они не сойдут». Но мы даже и представить себе не могли, как это бывает страшно, когда они стоят на своих местах, а не идут навстречу один к другому. Но только теперь у меня такое чувство, что страшнее, чем было, больше уже никогда не будет, и очень скоро все люди вокруг Вас начнут становиться именно такими, какие они и есть на самом деле. Я молюсь, чтобы это произошло как можно быстрее.

Простите, что я невольно стала причиной той огромной беды, которая случилась с Вашим сыном. Но только если бы я не ощущала, что очень-очень скоро все самое страшное, что было, останется у нас за спиной, то я бы никогда не решилась отправить Вам это письмо. И еще я верю, что недалеко и то время, когда мы с Филиппом сможем свободно приезжать к вам, в Москву[17], а Вы с Володей к нам, в Вену. А пока я терпеливо приготовилась к возвращению Володи и ожиданию от него письма.

Еще раз простите меня, и храни Вас Бог.

Ваша Ольга.

25 апреля 1953 г.»

Владимир уложил письмо и фотографию обратно в конверт и поднял глаза. Лица отца и мамы были одинаково напряжены, и он улыбнулся:

— Теперь понимаю, почему письмо отдали не сразу. Думаю, в основном, из-за слов Ольги, что она в моей жизни сыграла какую-то роковую роль. На самом деле она это по простоте душевной написала. Не случись венчания, привязались бы к чему-нибудь другому…

— А мне кажется, что она имеет в виду что-то такое, о чем ты, может быть, даже и не догадываешься, — с неожиданной твердостью в голосе, но также и с волнением, проговорила Анастасия Леонтьевна.

— Ася, дорогая, тебе ничего не должно казаться, нас с тобой там не было, мы об этом уже говорили. Пусть Володя нам сам все объяснит, — сказал Афанасий Петрович и потом добавил с отчаянием: — Ведь мы с тобой совершенно, совершенно ничего не знаем!

— Мама, отец прав, не надо ничего выдумывать. Вы прямо сейчас от меня все и узнаете. И потом, поймите, что только теперь, после этого письма, а оно очень непростое, по-настоящему успокоилась моя душа. Теперь я не только свободен и дома, но еще и узнал, что жизнь-то моя, оказывается, полная. Это когда ты знаешь, что все, кого ты любишь, живы и не страдают. О, вы даже и не представляете, как много теперь от меня услышите! Отец, мама, пора накрывать стол! У нас сегодня большой праздник. День Освобождения. Будем теперь его каждый год праздновать. Если дома чего-то нет, так я сбегаю. Жаль, что Даша в деревне. Она когда обещала приехать?

— Во второй половине дня, — ответила Анастасия Леонтьевна.

— Это хорошо. Вот и будем сидеть за столом, пока они не появятся. Слушайте, а почему я в Дашиной комнате ни одной детской игрушки не увидел?

— Детей отвезли к родителям Сережи. Ну, чтобы не мешать… — замялся Афанасий Петрович.

— То есть, как? Почему? Нам? Но я бы очень быстро получил жилье на работе. А им там не будет тесно?

— У Сережиных родителей хорошая квартира, — успокоила сына Анастасия Леонтьевна.

— Ну, тогда ладно. Спасибо Даше.

Разговаривая так, они все вместе стелили на стол скатерть, ставили посуду, нарезали сыр, колбасу и хлеб, открыли банку шпрот, разложили ножи и вилки, расставили рюмки и бокалы для воды. После чего появился и «Кагор» для Анастасии Леонтьевны, и армянский коньяк. Когда же, наконец, сели за стол, то поднялся Афанасий Петрович и торжественно произнес первый тост:

— Несмотря ни на что, на своей земле, в своем доме, после страшной войны, которая продолжалась целых двенадцать лет, мы все-таки дождались своего сына. Именно таким, каким и мечтали его увидеть. Выпьем за то, чтобы твои дети, Володя, и дети твоих детей, и вообще все наши потомки унаследовали бы это твое счастливое свойство возвращаться, сколько бы времени ни прошло, такими же сильными духом людьми, каким ты сегодня пришел домой. За тебя, Володя, за твое возвращение!

И почти сразу же после того, как рюмки были опустошены, добавил:

— А теперь ты говори, Володя, говори…

— Да я бы с радостью, папа, да только как я могу говорить, если ты произнес такой замечательный кавказский тост, на который я не могу не ответить. Так вот, я вам с мамой желаю дожить до тех самых потомков, о которых ты говорил, когда они станут взрослыми. И я вас тоже увидел именно такими, какими мечтал увидеть. Дорогие мои, мама и папа! За вас!!! — и с улыбкой добавил: — Как вы понимаете, я бы и без всяких алаверды[18] похожие слова все равно сказал бы.

После того, как дружно выпили, Владимир заговорил и потом долго не мог остановиться:

— А теперь слушайте… Ольга — чистая душа, она и теперь еще в полном неведении, что с нами обоими тогда случилось. Иначе бы не написала про свою роковую роль, да еще просила прощения у вас. Это не она, это я, по их сценарию должен был сыграть в ее судьбе роковую роль. Не попался бы я им под руку, попался бы какой-нибудь другой офицер. Я даже не знаю, сколько их было в той московской бригаде. Может быть, даже двое. Но это не важно. Главное, какая у этой бригады была задача. А была она такой — сделать все, чтобы наш гарнизон прекратил человеческое общение с жителями Вены. Это как же надо было расценивать себя с такой задачей-то, а? Не иначе, что именно они и считали себя в те дни настоящими победителями. А мы для них были кто? Со всеми своими ранами и орденами? Да никто, предполагаемые преступники. Правда, все наши заслуги час-ти-чно были бы учтены, если кто-то хоть и попал в их сети, но согласился бы с ними сотрудничать. Мне, например, обещали небольшой срок и амнистию через два года. К тридцатилетию советской власти. А Ольга для них была кто? Да одна из тех, кто «разлагал» наш гарнизон. А уж когда копнули — из бывших! Наверное, думали: «Ну, никак не успокоятся, сволочи». Какое «дело» сразу образовалось! С тайным венчанием, со священником, который службу свою еще в Павловском полку начинал. Какое осиное гнездо разворошили! И как бы все это прозвучало, войди я в их положение. Осознал бы, какую вместе с ними важную государственную задачу должен решать… Но я не понял. А те, кто понял? Достаточно было увидеть эти погасшие глаза, чтобы ощутить, каким страшным несчастьем поражены эти люди. Впрочем, горько об этом говорить, но встречались и те, которые даже не осознавали, какая большая трагедия с ними случилась. И даже радовались, что легко отделались. Не будь их, эту гребаную власть уже давно бы разнесли по кусочкам.

— Не надо так! — испуганно вскрикнула Анастасия Леонтьевна.

— Ладно, больше не буду. Да только поэтому, со злости, что со мной у них ничего не вышло, они мне и дали такой большой срок. Мама! Отец! Если б вы только знали, как мне было страшно каждый раз, когда я начинал думать об Ольге. Мысли о ней появлялись всегда неожиданно и такую боль вызывали, что терпеть было невозможно. Ведь я больше, чем наполовину, был уверен, что она арестована. И не только она. Могла быть арестована и ее мать, и отец Александр. Иногда даже орал, когда оказывался далеко от людей, особенно, если стоял где-нибудь над обрывом: «Что я наделал!!!». В Ангарске, когда по дороге встречалась женская колонна, старался каждое женское лицо разглядеть. А вдруг среди них Ольга. Вот, что такое для меня и это письмо, и этот день. Я сегодня не только освободился, но еще и какую ношу с плеч сбросил!

— Твои болезненные мысли об Ольге, вероятно, усиливались еще и потому, что когда тебя арестовали, Ольга находилась в положении, — сказал отец. — Я только не понимаю, почему, еще не читая письма, ты знал, что твоего сына назвали Филиппом?

Владимиру почему-то теперь не хотелось говорить о Сабурове. Наверное, из-за тюрьмы. Чтобы больше не думать о ней. Ольга как-то говорила, что если у них когда-нибудь родится сын, то она хотела бы назвать его Филиппом. По деду. Он так и ответил, испытывая из-за невольной недосказанности легкую неловкость, которую ему очень скоро снова пришлось испытать после того, как мама спросила про Галиного отца. Про свою маму Галя подробно рассказывала по телефону, а об отце ни одним словом не обмолвилась.

— Так ведь в разводе они с ее мамой были, — ответил Владимир.

— Да знаю, но хотелось бы понять, кто он такой, как личность.

— Знаешь, мама, пусть лучше Галина сама о нем расскажет. У тебя после моих слов об Антоне Денисовиче может сложиться неправильное впечатление. А я этого не хотел бы. Это может обидеть Галю. Но здесь у меня совсем другие мысли появились. Ведь ее мама родилась в Петербурге. Так и наши предки тоже там жили. И предки Ольги тоже. А это значит, что в той жизни все они могли очень хорошо знать друг друга. О предках Гали мы еще узнаем. У нее в Ленинграде живет тетка. А вот наши с Ольгой предки, которые были военными — ее дед Филипп до генерала дослужился, — определенно могли быть знакомы. И не потому ли мы с Ольгой так встретились, будто бы всю жизнь эту встречу и ждали. Тогда выходит, что? А выходит, что мы еще в той жизни друг другу предназначались. Что наши предки эту встречу в крови своей носили. Невероятная мысль, но какая правдоподобная, а? Может, ученые, когда-нибудь и разгадают эту загадку. Заодно появилась и еще одна мысль. Как продолжение первой. Вот, Ольга вспомнила, как мы с ней когда-то читали друг другу: «О! Запад есть Запад, Восток есть Восток». При этом, ничуть не сомневаясь, что мы с ней люди из этих двух миров. Но ведь Киплинг совсем о другом Востоке писал. Здесь-то у нас еще не Восток. Как мы можем быть Востоком для Запада, если живем в крови друг у друга? Вот о чем я прямо теперь и подумал.

Фролов встал, держа в руке конверт с письмом.

— Пойду писать письмо Ольге. Я ей о том, что сейчас сказал, еще подробнее напишу.

«Не надо подробнее!», — хотелось крикнуть Анастасии Леонтьевне, но она сдержала себя, махнула рукой и, засмеявшись, отправилась, наконец, на кухню готовить обед.

Когда приехали Даша, Сергей и Максим, то на их громкие голоса, к удивлению всех, Володя из своей комнаты не вышел. Вся семья собралась возле его двери, и когда тихонько ее приоткрыли и вошли в комнату, то увидели, что он крепко спит на своей кровати, положив голову на высоко положенную подушку. Он лежал на спине в легкой домашней одежде и, судя по всему, сон сразил его мгновенно, как только он коснулся покрывала, а голова опустилась на подушку. Мгновенно потому, что рядом с кроватью стоял его чемодан, взяв одежду из которого, он оставил его открытым, а не отнес на место. Дышал глубоко, но легко.

— Какое у Володьки спокойное лицо, — сказала Даша, когда все тихо, один за другим, вышли в гостиную и прикрыли дверь.

— А какое еще лицо может быть у человека, жизнь которого стала полной. Он сам так сказал, — с улыбкой проговорила Анастасия Леонтьевна.

На письменном столе лежала ручка с вечным пером и лист бумаги, на котором Фролов успел написать только самую первую строчку:

«Дорогой и особо близкий моему сердцу друг мой, Ольга! Здравствуй! Я дома…».

Апрель — декабрь 2015 г.

Об авторе

Израиль Мазус (1929–2016) родился в украинском местечке Теплик, под Уманью. В 1948 году его, студента-первокурсника Московского авиационно-технического института, арестовали по обвинению в участии в молодежной антисталинской организации «Всесоюзная демократическая партия». Студенты решили готовиться к «стихийному возмущению масс» (похожая история была позднее описана поэтом Анатолием Жигулиным в книге «Черные камни»).

Шесть лет лагерей не сломили молодого человека. Выйдя на свободу, Израиль Мазус окончил Всесоюзный политехнический институт, участвовал в возведении крупных промышленных объектов, издал несколько научных работ.

К литературному творчеству Израиль Мазус обратился сразу же после освобождения из лагеря. В начале 1955 года он пишет первые лагерные рассказы. Об их публикации в то время, задолго до выхода повести Александра Солженицына «Один день Ивана Денисовича», не могло быть и речи, потому произведения Израиля Мазуса распространялись исключительно в самиздате. В России рассказы и статьи Израиля Мазуса стали известны только с началом перестройки.

Многие годы Израиль Мазус посвятил изучению оппозиционного общественного движения, возникшего в СССР после окончания Великой Отечественной войны. Исследовал причины возникновения антисталинских групп, их цели и судьбы участников. В 1998 г. на основе этих материалов была опубликована книга «История одного подполья» (М.: «Права человека»), куда вошла его автобиографическая повесть «Ожидание исповеди». В 2014 г. Израиль Мазус выпустил справочник «Подпольные молодежные организации, группы и кружки (12926–1953 гг.)» (М.: «Возвращение»).

Перу Израиля Мазуса также принадлежат романы «Где ты был?» (М.: «Возвращение», 1992), «Проспекты Никиты Казакова» (М.: «Прогресс», 2005), «Березина» (М.: Глагол, 2007)и несколько эссе.

Израиль Мазус был членом Союза писателей Москвы. работал специальным корреспондентом «Литературной газеты» в Израиле, печатался в журналах «Советиш геймланд», «22» и др.

Примечания

1

Благодатов Алексей Васильевич (1893–1987) — генерал-лейтенант.

2

Спасибо (нем).

3

Девушка, пожалуйста, назовите мне ваше имя (нем).

4

Мы не делаем цап-царап, просто забираем (нем).

5

Обычные арестанты, но с вещами, которые годятся для карточной игры.

6

Наиболее наглая часть воровского сообщества.

7

Места на нарах.

8

Относительно независимый зэк.

9

Воровской банк.

10

Отдельный лагерный пункт.

11

Бурдаков Семен Николаевич, генерал-лейтенант (1901–1978).

12

Алексеев Валерий Анатольевич (1923–2003) — бывший студент Московского государственного института международных отношений; арестован в 1948 г., освобожден в 1953-м; поэт. После освобождения остался жить в Ангарске. Почетный гражданин города.

13

Миниатюрное издание «Озерлаг» (Братск, 1992).

14

Теплоэнергоцентраль.

15

Канавки.

16

Впоследствии, в 1957 году, Министерство строительства РСФСР было преобразовано в Министерство монтажных и специальных строительных работ СССР, которое все последующие годы было ведущим в возведении крупных промышленных объектов, как в нашей стране, так и за рубежом, в развивающихся странах. Генеральный подрядчик на объектах Министерства обороны. В настоящее время — корпорация «Монтажспецстрой».

17

Первый раз Ольга и Филипп приехали в Москву в 1957 году, когда там проходил Международный фестиваль молодежи и студентов.

18

Ответное слово на кавказских застольях.

Content

Израиль Мазус
Запад есть Запад, Восток есть Восток

Есть? Или нет?

I

II

III

I V

V

VI

VII

Об авторе

Примечания