Флёр Хичкок

Секрет механической птицы

Fleur Hitchcock

The Boy Who Flew

© Рыжкова М., перевод на русский язык (главы 1–8), 2020

© Моисеева Е.А., перевод на русский язык (главы 9–29), 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Пролог

Это вполне могло произойти. Или даже происходит прямо сейчас, в параллельной вселенной.

Представьте, что вы кружитесь над городом.

Новым, золотым, свежепостроенным городом, смело тянущимся к небу от бренной земли. Он полон людей, света и крыс, жизни и смерти.

Он живёт, он дышит. Он растёт и съёживается.

Но не весь город столь юн. В стороне от блистательного центра и общего веселья примостились старые, облезлые дома.

Посмотрите на один из них, высокий и узкий. Нефритовый дракон обвивает свечу, в гостиной горит лампа под красным абажуром, но погреб ярко освещён.

Посмотрите ещё разок. Зайдите с другой стороны, чтобы заглянуть во двор и увидеть там меня.

Там не так уж темно, в кухне горят светильники.

Наведите свою подзорную трубу на крошечные окошки.

Я внутри.

Глава 1

БАБАХ!

Гранат взрывается, и сок течёт по стене, ползёт по неровностям штукатурки и наконец стекает на плиты пола у моих ног.

– Ха! – выдаёт мистер Чэнь, стоящий рядом со мной, выделывая несколько танцевальных па. – Ха!

– Это, – говорю я, поднимая с пола маленький диск и слизывая с пальцев сладкий красный сок, – была магия, настоящая магия! Первый сорт.

Бом!

Бом!

Бом!

Бом!

Часы на колокольне церкви в конце переулка начинают бить полночь, от звона колокола стены старого дома дрожат.

Переведя дыхание, мистер Чэнь с неожиданно серьёзным видом наклоняется вперёд и осматривает машину, которая запустила диск в самое сердце граната.

– Нет, не магия, мой мальчик, не магия. Не какие-то фокусы-покусы, не придуманная суеверными людьми волшебная пыль. Это дело рук человека. Наших рук. – Старик постукивает по седой шевелюре. – И наших умных голов.

– Скорее уж вашей головы, не моей, – говорю я, беру тряпку и принимаюсь вытирать сок с каменного пола. – Вы просто гений, мистер Чэнь.

Беззвучно подойдя ко мне, мистер Чэнь осторожно накрывает мою руку своей мягкой ладонью.

– Нет, Атан, мой мальчик, я не гений, и без тебя ничего бы не вышло. Без твоих идей. Без твоих умений. Твоя заслуга в некотором роде не меньше моей. – Он сжимает мне руку. – Смотри, как много нам удалось добиться за последние полгода. – Старик оборачивается и поочерёдно трогает собранные нами механизмы. Маленькие и большие, плодосъёмник для яблок, ловушка на крыс, зонтик и нож для чистки моркови, лампы, насосы и, наконец, сам двигатель. – Ты только посмотри на всё это и поверь уже наконец в себя.

Мистер Чэнь деликатно кашляет, прикрывая рот платком.

– Так вот, прежде чем отпустить тебя домой, я хочу попробовать кое-что ещё. Завтра мы никак не сможем этим заняться. Завтра воскресенье, а ты сам знаешь, как твоя мать и прочие богобоязненные люди относятся к работе в воскресенье. Но сегодня всё ещё суббота. Ступай, сними с полки электроящик. Он тяжёлый, сам я его не достану.

– Правда? – Я моргаю от неожиданности и чувствую, что сон как рукой сняло. – Неужели мы опробуем птицу?

– Пока нет, – улыбается мистер Чэнь, и его глаза теряются в паутинке весёлых морщинок. – Её мы будем испытывать в другой раз. Ранним утром, когда дни станут длиннее.

– Эх. – Я вытираю перепачканные соком руки о штаны и ныряю в маленький проход, ведущий из кухни в кладовку, пытаясь скрыть разочарование. Понимаю, на дворе давно ночь, но я-то понадеялся.

Нырнув в щель между тяжёлыми бархатными занавесями, я с головой окунаюсь в пряные запахи тесной кладовки.

Сера и имбирь.

Апельсины и уксус.

Корица и дёготь.

Я обожаю эту комнатушку. В другом доме тут была бы обыкновенная кладовая, но в мистере Чэне нет ничего обыкновенного. То есть да, здесь хранятся мускатный орех и гвоздика, груши и окорока, но среди знакомых свёртков пестреют чудные бутылки и ящики. На некоторых из них стоит пометка – череп и кости, на других аккуратно выведены рецепты.

Пока я вытаскиваю табурет, чтобы достать до верхней полки, мой наставник возится у меня за спиной, напевает что-то под нос и расставляет бутылки по местам. Собирая волосами паутину, я тянусь к электроящику, водружённому на верхнюю полку. Он темнеет между прозрачной бутылью с купоросным маслом и коробкой с изюмом. Ящик тяжелее, чем кажется, и мне приходится придержать его подбородком и прижать к груди, чтобы не уронить. Я слышу, как внутри плещется жидкость.

Большой паук перебегает с ящика мне на руку, а потом через локоть перебирается на нижнюю полку. Я не решаюсь его стряхнуть, уж очень тяжёл мой груз.

– Вот, – выговариваю я через силу, передавая ящик мистеру Чэню.

Его старые пальцы с трудом удерживают ношу.

– Прекрасно, прекрасно, – говорит он и бредёт из кладовки в кухню, с громким стуком ставит ящик на стол и открывает крышку.

От резкого запаха у меня перехватывает дыхание, но старик, будто бы не замечая его, бережно вытаскивает пробку из закупоренной бутылки и доливает в недра ящика прозрачной жидкости.

– Мы почти готовы к запуску птицы, Атан, но она расположена так, что без ветра нам не обойтись, и ветер непременно должен дуть с севера. – Мистер Чэнь задумчиво смотрит перед собой. – А может, мы придумаем другой способ разогнать её как следует. Я могу поручить это тебе, – наставник одаривает меня улыбкой. – Придумай пусковой механизм для нашей птицы.

– Колёса? Лошадь? – предлагаю я, забирая у него бутыль. – Или же мы можем дотащить её до Лэндсдауна, направить вниз по склону и разогнать, как воздушного змея. Конечно, если сможем бежать достаточно быстро и тащить её за собой.

– Может быть, – смеётся мистер Чэнь и откашливается. – Все твои идеи, мой мальчик, достойны рассмотрения, но всё зависит от того, кто или что увидит это. – Он серьёзно смотрит мне в глаза. – Мы должны беречь нашу птицу. Пойми, летающая машина может изменить жизни тысяч людей. И не обязательно к лучшему. – Он возится с металлическими пластинами внутри электрического ящика.

– Как это, не к лучшему? Летать – это в любом случае здорово!

– А что бы ты сказал, – гнёт своё мой наставник, перекладывая содержимое электрического ящика с помощью длинного пинцета, – если бы враг обрушился на тебя с небес?

– Как чайка, похищающая обед?

– Да, – смеётся он. – Как чайка, роняющая на головы свой «сюрприз», только сюрприз этот будет бомбами из серы и дёгтя, которые подожгут городские крыши! Что ты скажешь тогда?

– Но мы ведь можем доверять нашу птицу только хорошим людям, чтобы они творили добро с её помощью.

– Именно. Вот потому-то и стоит соблюдать осторожность и не болтать лишнего.

Я слушаю, как мистер Чэнь насвистывает странную мелодию, и пытаюсь запомнить последовательность его действий. С того самого дня, как он появился в наших краях прошлой зимой, в дождливый промозглый день, со своими ящиками и бутылками, пестротой, шумом и смехом, я пытался учиться у него. До тех пор никто не умудрялся обучить меня хоть чему-либо, но мистер Чэнь – другое дело. Мне казалось, что он знает всё на свете – что, зачем и почему, правду о мире. Он сразу не понравился бабке тем, что знал больше, чем она, что умел объяснять разные явления, показывать интересные механизмы и смеялся над её суевериями.

Она пришла в ярость. Скрестила руки на груди и заявила, что он дьявол.

Но дьявол выбрал меня. Я слез с крыши прямо у него под носом, он заглянул мне в глаза и проговорил:

– Ты подойдёшь. Ты-то мне и нужен.

С того момента он загружал меня работой и неплохо платил.

– Превосходно, – бормочет мистер Чэнь, хлопнув в ладоши. – А теперь, мой мальчик, попробуем ещё разок.

– Мы же не сломаем ничего в мамином доме, правда?

Он качает головой, припоминая, как разъярилась мама в прошлый вторник, когда он разрушил курятник. Я уж думал, мама его ударит – учитывая, что она вдвое больше моего тщедушного учителя.

– Язык у неё хорошо подвешен, – смеётся он. – Но на сей раз всё должно пойти гладко, а если что-нибудь всё ж таки приключится, мы откупимся от неё бананами. Так, Атан, а теперь доставай большой двигатель.

Я открываю шкаф и, покопавшись, достаю конструкцию, состоящую из медных трубок, прикреплённых к колёсам. Она тяжёлая, но не настолько, насколько кажется, потому что внутри эта штука по большей части пустая. Я ставлю её на стол, отвинчиваю от неё стеклянную банку, которая служит нам баком с горючим, и наливаю внутрь немного прозрачной жидкости из просмолённого бочонка, а затем привинчиваю банку на место.

– Бананы, – тем временем говорит мистер Чэнь, сгибая кусок проволоки, – это нечто особенное, как и наука. – Он аккуратно вставляет проволоку в трубки. – Сегодня наука также отличается громкостью. Вот, заткни-ка уши.

Он протягивает мне два клочка ваты, и мы садимся на корточки за столом.

И тогда он соединяет два провода.

БАБАХ.

БАБАХ.

БАБАХ.

БАБАХ.

БАБАХ.

БАБАХ.

БАБАХ.

БАБАХ.

БАБАХ.

Двигатель стучит и грохочет, урчит и вибрирует так, что у меня чуть глаза из орбит не вылезают. Всё быстрее и быстрее, всё ровнее и равномерней его перестуки. Взрывы раздаются всё чаще и делаются всё тише, всё ритмичней, постепенно превращаясь в глухой гул.

– Лопасть! – Он протягивает руку, берёт точёное деревянное крыло и пытается вставить его стержень в отверстие в двигателе.

Но вентилятор зацепляется, вырывается из его руки, летит через всю комнату мимо нас прямо в открытое окно, отскакивает от мостовой и исчезает в темноте. Я прислушиваюсь, вытаскиваю вату из ушей, дожидаясь звука удара.

Дзынь!

Стекло.

Наше окно!

Мистер Чэнь, близоруко щурясь, смотрит в окно на лавку напротив. Три секции большой витрины разбиты вдребезги. Два платья висят на манекенах, открытые всем ветрам, посреди груды блестящих осколков.

– Ну что ж, придётся пустить в ход мои драгоценные бананы, – говорит он, протягивая мне корзину с жёлтыми фруктами. – И, быть может, твой добрый дядя соблаговолит починить разбитое и прислать мне счёт.

– Доброй ночи, мистер Чэнь, – отвечаю я. – Спасибо за фрукты.

– Спасибо за помощь. – Он снимает мешочек с пояса и запускает в него руку. – Вот, возьми. – Мне в ладонь ложатся четыре золотые монеты.

– Но я столько не заработал, – возражаю я, глядя на отражение монет в толстом стекле его очков.

– Бери, – говорит он. – Это на всякий случай.

Неожиданно у него делается очень усталый вид, и он отпускает меня домой взмахом руки.

Глава 2

Во сне я лечу. Рядом со мной – мистер Чэнь. Он направляет мою руку, и летающая машина послушно парит над городом. От реки к реке, над крышами, среди крикливых чаек. Мы то кружим, то взмываем вверх, то ровно летим навстречу луне, моё сердце рвётся из груди, душа ликует от чувства небывалой свободы, в ушах звенит смех старика. А потом я просыпаюсь.

Некоторое время я лежу, бездумно глядя на пустые окна дома напротив, всё ещё цепляясь за обрывки сна, пока не слышу, как меня зовут.

– Атан, мне очень надо вниз! Атан! Пожалуйста, отнеси меня!

…Ещё пара мгновений, и я наконец соображаю, где я и что происходит, и до меня доходит, что из комнаты наверху меня зовёт Битти. Босиком, как есть, не до конца одевшись, я поднимаюсь к ней. Она сидит в кровати, как птичка в гнезде, закутавшись в красное одеяло, худые плечи торчат из его складок, а яркие глаза нетерпеливо поблёскивают. Стоит мне войти, и на лице её расцветает широкая улыбка, и сестричка тянет ко мне руки.

Птенчик, которому не суждено покинуть гнездо.

– Атан. Скажи-ка, чего это мама так злится?

– А она злится?

– С утра так и топочет по всему дому, пылая яростью. Аж покраснела от злости. – Битти сморщилась. – Хотя нет, ещё того хуже. Она побелела от злости! И дело не только в окнах.

– Значит, она совсем раскипятилась? – спрашиваю я, падая духом.

– Так что её взбесило? – кивает сестрица. – Атан, скажи честно!

В кухне, как всегда, сумрачно. Освещает её единственная тусклая лампа, и хотя давно рассвело, здесь царит полумрак.

– Посади меня, Атан, – просит Битти, цепляясь тоненькими пальцами за мой воротник.

Я устраиваю её вместе с одеялом на табурете у плиты и подношу руки к остывшей топке. Почти холодная. Сверху стоит горшок с застывшей овсянкой, должно быть, не один час.

Я сую руку в корзину с щепой для растопки.

Пусто.

Битти дрожит от холода, стараясь поплотнее завернуться в красное одеяло.

– Доброе утро, Полли, доброе утро, мам, – говорю я. – Хлеб есть?

Полли, моя старшая сестра, качает головой. Она сидит здесь в почти полной темноте и шьёт. Наша массивная матушка расположилась у окна и нервно тыкает иголкой в какую-то вышивку.

– Будь добр, растопи плиту, Атан, – просит Полли. – Мне надо сварить краску. – Она кивает в сторону мамы и, сделав большие глаза, проводит пальцем по горлу.

– Она тебя на куски разрежет, Атан, – шипит Битти. – Такой злющей я её ещё не видела. Жалеет, поди, что ты не разлетелся на осколки вместе с нашими окнами.

– Ш-ш-ш, Битти, – бормочет Полли.

– Нет, ну правда. Ты только глянь, у неё вид, будто на ежа села.

Битти права. Ма сидит, поджав губы. От злости рот превратился в узкую линию, а светильник на столе безжалостно подчёркивает все морщинки на её лице, все неровности кожи. Она выглядит совсем старой и уставшей. И печальной.

– Доброе утро, мам, – бодро повторяю я, притворяясь, что всё в порядке.

Она не отвечает.

В звенящей тишине я наклоняюсь к топке плиты и выгребаю золу. Тишина всё длится и длится. Я беру ведро, тащу его во двор и останавливаюсь, вдыхая морозный воздух.

Лёд и куры.

Одно хорошо в сломанном курятнике – от него осталась масса дров на растопку. А вот плохо совсем другое – я попытался восстановить его из обломков досок, подобранных возле строящихся домов, но я по части конструирования не мастер. У меня получилось странное сооружение вроде башни, сколоченной из ящиков из-под портвейна, которая не разваливалась по счастливой случайности, и уж точно не благодаря моему умению. Куриц никто не выпускал, но они принялись ходить за мной по всему двору, пока я собирал дрова, потому что ничто не удерживало их внутри. Мне было ясно, что и лисам ничто не помешает их сцапать, разве что ветка ежевики поверх нашего забора. Она колючая, с острыми шипами. Через неё никто бы не перелез, если бы только сбросить её оттуда не было секундным делом.

Я задерживаюсь во дворе, глядя на кур, – те клюют что-то на земле у моих ног, машут крыльями, ловко заглатывают крошечных насекомых, трутся о мои ноги, не зная страха и радуясь свободе.

Мне нравится, когда птицы бродят где им вздумается, но они так долго не протянут. Придётся попросить Тода помочь мне с курятником. Он уж точно знает, как его строить. Он настоящий дока по этой части.

Вернувшись в кухню, я кладу поверх оставшегося уголька сухой лист, дую на него и смотрю, как дымок начинает лениво подниматься вверх. В дело идёт кусок газеты и щепки от курятника. Они быстро занимаются, но так же быстро и гаснут, и я поспешно подбрасываю в топку ещё дров.

– Для начала я проснулась бог знает в каком часу, посреди ночи, от звука бьющегося стекла, спустилась вниз, гляжу – витрина вся разбита, в лавке пахнет горелым маслом, – начинает мама.

– А-а-а, – тяну я и оглядываюсь в поисках корзины с бананами.

– Я сижу и жду твоего возвращения. Я знаю, что ты не пойдёшь через дверь лавки, решила, будто ты перелезешь через стену и войдёшь в кухню, так что я осталась ждать на лестнице.

– Да? – только и остаётся спросить мне.

– Но и тут я просчиталась. И знаешь, что я увидела?

Я морщусь. Хочется верить, что наружу она всё же выходить не стала.

– Я вижу напротив нашего дома двух мальчишек на водосточном жёлобе часовни. И что бы ты думал – один из них точная копия Атана Уайлда.

– Правда? – слабым голосом говорю я. – Вот… удивительно.

– Удивительно? – переспрашивает ма. – Атан, я сколько раз тебе говорила – ты можешь расшибиться насмерть или, того хуже, остаться калекой. Как будто нам и без того хлопот не хватает, с твоей бабушкой и всеми её… – ма машет рукой в сторону нижних юбок, сушащихся над очагом, – проблемами, ногами Битти и всем прочим. – Она вздыхает.

Мама совершенно права, мы с Тодом и верно пробежались по крышам, но я всё равно открываю рот, готовясь всё отрицать. Вот только Полли качает головой и указывает на свёрток в коричневой бумаге, лежащий у двери. Я отпрыгиваю от очага и хватаю свёрток.

– Отнеси его в тот дом, где работает симпатичная девица Мэри, там ещё раньше жили Клэи. На Нью-Кинг-стрит, – шипит Полли.

– Атан, постой, не уходи. – Ма перехватывает меня за локоть, но голос её смягчается. – Неужели ты не понимаешь, мальчик мой? Крыши высокие. Сколько людей погибло, когда эти дома только строились? Ты можешь в любой момент свалиться. – Она прерывисто вздыхает.

– Прости, ма, но… – я поднимаю свёрток повыше, как будто это очень срочно.

– Послушай, сын, ты же хорошо сложён от природы, можно сказать, недурён собой – мы тебя приоденем и сделаем из тебя человека. Ты сможешь работать на Верха, им вечно нужны лакеи, мальчики на побегушках. А глядишь, и к паланкинам пристроишься. Носильщики целое состояние зарабатывают, и форма у них – загляденье. Найди работу, чтоб парик носить, чтоб я тобой гордилась, – молит она.

Этот разговор повторяется уже в тысячный раз.

– Ма, я не хочу быть лакеем. Я работаю у мистера Чэня, я вместе с ним делаю всякие штуки. Я понимаю, как устроен мир, почему всё так, а не иначе. Это образование, и к тому же я зарабатываю деньги. Смотри, он дал мне…

– О, Атан! – последние мои слова её особенно задели, на её щеках проступили красные пятна. – Если бы ты хотел получить образование, стоило научиться читать и писать, как это сделали твои сёстры. Но этот старик с той стороны улицы – работа на него не сулит тебе никакого будущего, это не настоящая работа. И к тому же, – она бросает взгляд на крохотную свечку в светильнике, – он злой. Твоя бабушка права – он сущий дьявол. Не годится слушать то, что он говорит.

Я стою в дверях, готовясь уйти.

– Ничего он не злой, он просто интересуется нашим миром, естественными науками, мыслями умных людей. Всё не так. Он учит меня…

Ма хлопает ладонями по столу.

– Он учит тебя полной чепухе. Что проку в умении пускать красивые искры да пурпурный дым? Разве это подходящее занятие для взрослого человека? – Она понижает голос и наклоняется вперёд, и в темноте я не могу разобрать выражение её лица. – И я точно знаю, что он одобряет твои пляски на крышах. Прыгая по крышам, далеко не пойдёшь!

– Но это же не просто так. Мы… – начинаю я.

– Что вы? Ангелы? Птицы? Летать надумал? – рявкает она. – Если бы Бог хотел, чтобы ты умел летать, ты бы родился с крыльями. Вот что я тебе скажу, Атан, крыльев у тебя нет и никогда не будет. Даже твои обожаемые куры и то скорее оторвутся от земли, чем ты.

– Видела бы ты, что он…

Она открывает рот, готовясь продолжить спор, и я пробую другой заход, предварительно скрестив пальцы за спиной.

– Ладно, я обещаю, что больше не буду лазать по крышам, обещаю оставаться дома ночью, если для меня не будет никаких поручений, – так пойдёт?

Кажется, от возмущения мама раздувается вдвое.

– Да плевала я на твои обещания, мальчишка! Ты вечно всё обещаешь. Вот увижу твоего дядю и непременно поговорю с ним, чтобы он сыскал тебе работу.

– Но я работаю на мистера Чэня! – Я вытаскиваю из кармана золотые монеты. – Смотри!

– Уже не работаешь. – Кажется, что металл в голосе скрежещет по плитам кухонного пола. Бабка, шаркая, появляется на лестнице. Она одета во всё чёрное, и только лицо её белое как мел. Увидев меня возле двери, старуха повторяет: – Уже не работаешь.

– Что? – не понимаю я.

Воцаряется долгое жуткое молчание. Слышно только шарканье, пока бабка выходит на середину кухни, распространяя вокруг себя запах застарелой мочи. Остановившись напротив плиты, она переводит взгляд на маму и обратно на меня.

Вобрав остатки воздуха в комнате в свои дряхлые лёгкие, старуха торжественно объявляет:

– А всё потому, что он мёртв! – Она заливается кашлем, тыча в воздух багровым пальцем. – Мёртв, мёртв, МЁРТВ! – Слова эхом отражаются от стен.

У меня за спиной ахает Полли, а Битти начинает тихонько хныкать.

– Нет, – говорю я. – Не может быть, я же видел его…

Бабка обрывает меня взмахом руки, тяжело опускается на стул и обводит слушателей взглядом. На её сморщенном лице расцветает злобная ухмылка.

– Миссис Лав только что нашла старого чёрта в кухне – и он мертвее мёртвого. Лежит в луже крови. Его убили!

– Что?! – в тишине кухни оглушительно звенит мой голос.

– По мне, так бесы его и убили, – заявляет бабка. – Демоны, посланные Богом, чтоб вершить своё сатанинское дело над слугой дьявола.

– Это же полная чушь, – бормочет Битти.

– Цыц, дьявольское отродье! – рявкает бабка.

Я оборачиваюсь к ней. Злобная ухмылка от уха до уха продолжает сиять на её лице.

– Но этого просто не может быть!

– Что есть, то есть, парень, – говорит она, поднимаясь и ковыляя ко мне, обдавая меня своим смрадным дыханием. – Это правда, всё до последнего слова. И что ж ты теперь будешь делать?

Глава 3

Пара секунд – и я выбегаю наружу, а бабка с её вонью остаются позади. На улице полно зевак, а дверь дома мистера Чэня распахнута. Изнутри, поверх голов собравшихся, звучит голос миссис Лав. Я поворачиваюсь и поспешно спускаюсь вниз по холму, подальше от этого дома.

Я не хочу ничего видеть.

Я не хочу, чтобы всё это было правдой. На руку что-то капает, и я с удивлением понимаю, что это мои слёзы. Остановившись у входа в «Грифон», я утираю лицо рукавом, хлюпаю носом и покрепче беру свёрток под мышку, а уж затем пускаюсь в путь по улице. Если поднять воротник повыше, может, никто и не посмотрит на моё лицо.

– А ведь, наверное, он последним видел его живым, – звучит голос. – Атан Уайлд.

Я оборачиваюсь и удивлённо смотрю в сторону, откуда прозвучал голос, и обнаруживаю, что толпа, собравшаяся у дома мистера Чэня, тоже глядит на меня.

– Я?

– Да, ты, – говорит миссис Лав. – Ты же знал все его делишки, верно? Ты работал у него.

– Правда, что ли? – спрашивает кто-то.

– Работал на старика? Серьёзно? – сомневается другой.

– Да бросьте, вы что? – звучит голос с мягким северным акцентом. – Он всего лишь мальчишка. Что он может знать?

Толпа согласно бубнит, теряя ко мне интерес, и с новой силой принимается вглядываться в раскрытую дверь дома мистера Чэня.

Но они правы. Я последний человек, видевший его живым.

Кроме убийцы.

Я сворачиваю на Нью-Кинг-стрит и останавливаюсь возле дома Клэев.

Пока я стучу, ожидая ответа, перед глазами у меня так и стоит улыбающееся лицо мистера Чэня. Как у кого-то поднялась рука его убить?

– Да? Что такое? – нетерпеливо переминаясь на месте, спрашивает смуглая девочка, моя ровесница. – А, это ты.

Я отгоняю мысли о мистере Чэне и выжимаю из себя приветливую улыбку.

– Мэри, это посылка для… мистера К.?.. – Буквы на свёртке так и плывут перед глазами, не умею я читать! – Он же теперь здесь живёт?

– Кац, – презрительно говорит она и протягивает руку. – Давай сюда.

Я качаю головой и прижимаю свёрток к груди.

– Сначала деньги, а не то мама меня прибьёт.

– Внутрь я тебя не пущу, – заявляет она, глядя на меня, как на грязь, случайно прилипшую к ботинку. – Придётся тебе подождать здесь. – Она указывает на верхнюю ступеньку и разворачивается, захлопывая дверь у меня перед носом.

Я не удивлён. Она так и не простила меня за то, что в прошлом году я стянул с кухонного стола пудинг. Я сделал это на спор. Да и пудинг был очень вкусный.

Опустившись на ступеньку, я прислоняюсь спиной к двери. Я изо всех сил стараюсь не вспоминать про мистера Чэня, но внимание привлекают окна на другой стороне улицы, и я немедленно вспоминаю события прошлого вечера. Магию. Двигатель.

Во мне разгорается искорка ярости. Я хочу узнать, кто это сделал. Я хочу…

Дверь за спиной снова открывается. На сей раз на пороге стоит не Мэри, а невысокая рябая женщина. Она совсем маленькая, по грудь мне, и даже не думает поднять на меня взгляд.

– Десять шиллингов, – говорю я.

Она кладёт десять шиллингов мне на ладонь и исчезает внутри, не проронив ни единого слова.

Хлопает дверь, и я слышу скрежет задвигаемого засова.

– Он как будто знал. Как будто ждал, что его убьют. Перед тем как я ушёл, он дал мне четыре соверена, на всякий случай, – рассказываю я Тоду Бэллону, когда мы встречаемся на крыше спустя несколько часов.

Я больше не плакал о мистере Чэне и теперь просто злюсь. Злюсь и размышляю. Злюсь, что кто-то решился убить такого умного и тонкого человека. И размышляю, как бы довести до конца его дело. Только вот здесь мне без Тода не обойтись, поэтому мы лежим на нашей любимой крыше, ноги в водосточном жёлобе, спина на черепице. В комнате под нами кто-то тащит что-то по полу.

– Штука в том, Тод, что мы близко, почти у цели. Вчера ночью мы запустили двигатель.

– Так вот почему разбилось стекло?

– Да, – смеюсь я, вспоминая, как лопасть полетела через дорогу, прямо в витрину нашей лавки. – Он показал мне, как его собрать, – и всё заработало. Наш двигатель заработал!

– Ты хочешь сказать, что он заработал без помощи человека или лошади?

– Да, – киваю я. – Масло да электрический ящик. Выглядит как настоящая магия. Хотя он не любил слово «магия» и предпочитал называть это наукой.

Тод снова присвистывает.

– Но мне нужна твоя помощь, чтобы довести дело до конца и полететь.

– А что я могу сделать? Я ничего не понимаю в волшебных двигателях.

– Зато ты умеешь работать с деревом. Я сам ничего не смогу построить, а ты справишься быстро и сделаешь всё как надо.

– Лесть, – понимающе вздыхает Тод. – На некоторых хорошо действует.

– Да ладно тебе, Тод. Ты же хочешь в этом участвовать.

– Так значит, половина в кладовке, а остальное на крыше?

– Верно. – С месяц назад мы с Тодом вытащили крылья машины через дыру в потолке на свет божий, на колокольню. – Надеюсь, никому не придёт в голову взглянуть на колокола. Но даже так, хоть половина в одном месте, а другая – в другом, птица почти готова к полёту.

Я не сознаюсь Тоду, что понятия не имею, как её запустить. В конце концов, вряд ли это так уж сложно?

– Ты знаешь, как собрать эту штуковину?

– По большей части, – отвечаю я, пытаясь припомнить все составляющие машины.

Двигатель, топливо, электрический ящик и сама птица. Надо ещё сообразить, где их искать.

– Кстати, – вдруг замечает Тод. – Хэддок собирается продать вещи Чэня с аукциона. Завтра. Я должен помочь ему вытащить всё из дома. На свои четыре соверена ты можешь купить всё, что нужно.

На луну набегает крохотное облачко, и, глядя на него, я представляю, как все вещи мистера Чэня волокут по мостовой. И вентилятор, и двигатель, и электрический ящик, полный кислоты. Я думаю о четырёх соверенах, что надёжно покоятся в глубинах кошелька Полли. Возможно, удастся выпросить их.

– Слушай, – задумчиво тяну я. – А если я нарисую, как они выглядят, ты не сможешь «потерять» вещицу-другую?

– Ты хочешь сказать, что пара ненужных вещей может остаться на крыше?

– Именно, – отвечаю я. – А потом ты поможешь мне закончить работу!

– Конечно, – говорит мой друг так, будто он уже давно согласился.

– И курятник?

– Курятник? А он тут при чём?

– Он порадует маму. Хотя бы чуточку.

– Построим ещё и курятник и будем править миром. – Тод поднимается на ноги и выплясывает на коньке крыши. – Атан Уайлд – летающий мальчик, Тод Бэллон – великий строитель. Короли города! Ура! – Он ещё раз топает ногой, подпрыгивает повыше и исчезает.

– Тод! – кричу я, глядя вниз. – Тод!

Поспешно плюхнувшись на живот, я подползаю к коньку и свешиваюсь на другую сторону. В её дальнем конце нет парапета, только чёрная дыра, ведущая в никуда.

– Тод?

– Атан. – Голос раздаётся совсем рядом со мной, но звучит как-то приглушённо. – Помоги!

Я осторожно спускаюсь по крыше и упираюсь ногами в жёлоб на краю.

– Где ты?

– Здесь! – отвечает мой друг, почему-то у меня из-под ног.

Я сажусь на корточки, слишком сильно опираясь на водосточный жёлоб, и вижу кудрявую макушку Тода, но вокруг слишком темно, чтобы разобрать остальное.

– А чего ты не вылезаешь? Тебя что-то держит? – спрашиваю я.

– Я держу, – отвечает низкий голос изнутри.

– Помоги! – ещё раз просит Тод. – Он схватил меня за горло.

– И непременно сброшу его, если вы только не пообещаете никогда больше не лазать по моей крыше в темноте. Вы будите меня уже много лет ночь за ночью, и я больше не могу.

– Обещаю, – говорит Тод.

– Эй, наверху, – не успокаивается голос. – Ты тоже обещаешь?

– Обещаю, – говорю я, скрестив пальцы за спиной. – Клянусь жизнью моей сестрёнки Битти.

Утром я встаю раньше всех в доме. Раньше, чем поднимается матушка, раньше, чем бабка начинает шептать заклинания вперемежку с молитвами, но мистер Хэддок и Тод начинают выносить вещи из дома напротив ни свет ни заря.

Я украдкой выскальзываю наружу, обмениваюсь парой слов с Тодом, отдаю ему рисунки того, что надо спрятать, здороваюсь с мистером Хэддоком и возвращаюсь домой. Я провёл снаружи всего несколько минут, но чтобы согреть заледеневшие пальцы, приходится сунуть руки под мышки. Остаётся удивляться, как это Тод не чувствует холода.

Но он крепкий парень. У него злой отец. Драчун. Все его боятся, даже матушка. Он вечно ходит с угрюмым лицом, много пьёт и работает у гробовщика, мастерит гробы для мертвецов. У моей матушки острый язык, но отец Тода ловко управляется с ремнём.

Я разжигаю огонёк в камине, чтобы в доме стало не так холодно, и заметаю в него вчерашние клубки пыли.

Потом я ищу себе занятие в лавке. Дядя вставил новое стекло в витрину, так что я притворяюсь, будто оттираю его, смывая мелкие пятнышки, а когда продолжать становится решительно невозможно, снимаю с полки рулоны материи и начинаю их раскатывать и скатывать.

Наверху звучат шаги. Наверняка это Полли.

Стараясь не прижиматься лицом к стеклу, я таращусь наружу, где первые рассветные лучи падают на груды вещей, сложенных на мостовой.

Ко мне подходит Полли, и мы оба смотрим на вещи мистера Чэня. Встаёт солнце, яркие лучи разгоняют мрак и освещают буйство красок, в которые превратилась наша дорога, – зелёных, золотых, пурпурных и синих. На холстах, подстеленных, чтобы защитить товар, блестит эмаль, пестреют ковры и вышитые шёлковые подушки. Поверх всего громоздятся лакированные столы и стулья, тоже заваленные яркими тканями. Весь дом мистера Чэня вынесли на улицу.

Почти.

– Там должно быть что-нибудь полезное, – говорит Полли. – Какой-нибудь шёлк для лавки.

Я киваю, высматривая в грудах вещей детали нашей машины, но, судя по всему, Тод успел их спрятать. Больше всего меня занимает, куда он дел электрический ящик.

Люди начинают потихоньку выходить из домов и собираются на улице небольшими группками. Человек с кистью и горшком клея пытается приляпать номера на самые крупные предметы. Особенно трудно ему приходится с огромным глобусом, который вертится, как сумасшедший, посередине улицы. Глобус перекосился, потому что его швырнули на груду карт и книг в кожаных переплётах; человек поскальзывается на книгах, и бумага разлетается по всей улице.

Полли отдаёт мне один из моих соверенов и шесть шиллингов.

– Беги-ка, взгляни на тамошние шелка. – Она тычет пальцем в кучу рядом с глобусом. – Если там есть отрезы одного цвета длиной больше пары ярдов, можно взять их на подкладку.

Получив долгожданный повод сбежать, я отправляюсь к месту начинающегося аукциона и брожу среди разложенных товаров, заглядывая в шкафы, вороша кучи барахла и притворяясь, будто ищу шёлк.

Как только последние вещи вытащены наружу, мистер Хэддок нацепляет видавший виды зелёный пиджак и начинает аукцион.

Для такого сухопарого и высокого человека у него удивительно мягкий и приятный голос, который слышится по всей улице и даже в некоторых домах. Минута, и он входит во вкус, а Тод стоит рядом, сгибаясь под тяжестью массивной зелёной чаши.

– Делайте ваши ставки, дамы и господа! Кто назначит новую цену? Великолепный образчик восточного искусства непревзойдённого качества! – провозглашает он.

Стараясь не смешиваться с толпой, я осматриваю груды товаров, пока не нахожу ящики из кладовки мистера Чэня. Оказывается, они вынесли только сухофрукты и специи, а все химикаты оставили. Я подмигиваю Тоду, тыкая пальцем в ящики, и он, подмигнув в ответ, указывает мизинцем в сторону дома.

Под грудой сковородок обнаруживается моток ткани, который выглядит на грубом холсте как изумрудная весенняя травка, оживляющая своим сочным цветом мрачную улицу. Налетает ветерок, и тонкая ткань надувается, точно парус. Да, она пригодится Полли. Может, и ма на время забудет о том, как я лазил по крышам.

– Западный ветер, когда ты дуешь… – Неподалёку от меня в разложенных вещах копается Колумбина Гуд и то бормочет, то поёт. Улица вокруг неё пустеет. – То небо плачет дождём, и будь моя любовь со мной рядом…

Рыжие пряди топорщатся в разные стороны, на шее болтается половина капора. Все считают её сумасшедшей, и, пожалуй, так оно и есть. Поговаривают, что она влюбилась в нашего отца, но он предпочёл маму. Тогда Колумбина завела роман с солдатом, а тот сбежал из-под венца. Она родила ребёнка, но тот умер. После этого бедняжка так и не оправилась.

Она хорошо ладит с бабкой, обе в равной степени верят в колдовство и страшно суеверны, но моя матушка на дух её не выносит. Давняя история.

А я сам не знаю, что о ней и думать.

Толпа напирает, вынуждая Колумбину отступить. Она прислоняется к стене, смотрит вокруг с удивлённым видом, а потом понуро бредёт в сторону «Грифона».

Моё внимание привлекают двое покупателей. Странная пара, если подумать. Они старательно копаются в выложенных товарах, как будто ищут что-то конкретное.

Мама назвала бы такую даму настоящей леди. Должно быть, когда-то она была красавицей, но слишком часто хмурилась, и такая суровость прежде времени заострила её черты.

На ней идеальное платье. Ладно скроенное, ровно сшитое, с изысканной вышивкой. Похоже, что у неё есть деньги, и немалые, а значит, ей совершенно не место среди зевак на аукционе. То-то она держится изящной ручкой в тонкой перчатке за своего спутника, будто её живьём проглотить могут. Полагаю, ей не случалось забредать в наш район, к рабочему люду.

Мужчина с седыми бакенбардами тоже одет неплохо. На нём суконное пальто с синей оторочкой, он высок и широкоплеч, как человек, которому приходилось зарабатывать на жизнь физическим трудом. Он не ровня этой леди, грубее, проще, ближе к таким, как мы. Это видно по его позе, по шпаге в потрёпанных ножнах, по ножу в ботинке.

Это не джентльмен, как бы он ни притворялся.

– Что же, дамы и господа, вы же видите, как прекрасны эти роскошные сосуды…

Пёс поднимает лапу на моток льна, и женщина с острым лицом тыкает его зонтиком.

Кто-то предлагает цену за зелёные чаши, Тод со стуком ставит их на комод и потирает руки. Коротко улыбнувшись мне, он исчезает среди гор разнообразного хлама.

Когда Тод испаряется, другой паренёк занимает его место. Мистер Хэддок продаёт глобус, чучело птицы и кровать красного дерева.

Начинается дождь, на шёлке появляются мокрые пятна, гобелены намокают. Женщина с острым лицом раскрывает зонтик.

– Что стоишь скучаешь? – возникает рядом со мной Тод.

Он раскрывает зонтик с парой спиц и почти без купола.

– Ты молодчина, – говорю я. – Я не заметил ни единой детали машины.

– Всё надёжно спрятано внутри.

– Где?

– По всему дому. Осталось пробраться внутрь и забрать всё нужное. Только как ты будешь это вытаскивать?

Я пропускаю его вопрос мимо ушей, потому что мистер Хэддок опять заводит своё.

– А теперь лот номер 271, несравненный дар Востока. Эта изумрудная ткань, этот отрез цвета травы украсит благороднейшую из дам, этот роскошный шёлк из Индии или Японии пойдёт на платье или постельное бельё.

– Я возьму, – заявляю я, вставая перед мистером Хэддоком.

– Молодой человек, вы ставите шиллинг?

Я поднимаю руку.

– Итак, шиллинг, шиллинг предложил… молодой человек слева от меня.

Все остальные молчат.

Я получу нужную ткань за шиллинг.

– Два. – Аукционщик указывает на женщину с острым лицом.

Я поднимаю руку.

– Три, – говорит мистер Хэддок.

Женщина поспешно поднимает руку. На сей раз мужчина рядом с ней поворачивается, и мы встречаемся взглядами. Его лицо испещрено шрамами и оспинами, бакенбарды затеняют черты, но глаза, льдисто-голубые, пронзительно смотрят на меня.

Он поворачивается к женщине и что-то шутливо ей говорит.

– Четыре, – произносит мистер Хэддок, кланяясь даме.

Та кланяется в ответ.

– Ну же, продолжай, – шепчет Тод. – Пять? – Он поднимает мою руку, чтобы сделать ставку.

Женщина поднимает шесть пальцев. Она смеётся.

– Шесть, – кричит мистер Хэддок.

Я бросаю взгляд на соперницу; та издевательски улыбается. Я вижу, что ей не нужна ткань. Она просто играет со мной – делает ставки, лишь бы я не получил желаемое. Шрамолицый тоже смеётся.

– Семь, – говорю я, начиная всерьёз злиться и сам тому удивляясь.

Женщина машет мистеру Хэддоку рукой, затянутой в перчатку.

– Это значит, что она остановилась? – спрашивает Тод.

– Продано за семь шиллингов вон тому молодому человеку! – Мистер Хэддок бьёт молотком по штабелю ящиков.

Я вспыхиваю. Дело сделано. Я купил для Полли ткань. В этом свёртке её должно быть немало. Моё приобретение окупится, да ещё как.

– Молодчина! – подбадривает меня Тод. – Я никогда не покупал ничего на аукционах.

Я похлопываю себя по карману. Шесть шиллингов Полли и один мой; осталось девятнадцать шиллингов.

– Плати, мальчик, подойди к клерку. – Мистер Хэддок свешивается с телеги и указывает на человека за столом, который корпит над раскрытым гроссбухом.

– Что, не сдрейфил, парень?

Заслышав тихий, шепчущий голос, я вздрагиваю. Я узнаю этот северный акцент – я слышал его вчера утром, рядом с домом мистера Чэня. Именно этот голос сказал про меня «Он всего лишь мальчишка». Я поднимаю голову. Рядом со мной стоит шрамолицый с кошельком в руках.

– На этом аукционе можно купить недурные вещицы, если только знать, что ищешь.

Я застываю на месте.

Он подмигивает.

У меня перехватывает дыхание.

В ушах оглушительно грохочет кровь, так что я принимаю этот звук за барабанный бой.

Потом я швыряю монеты на стол, беру ткань и бегу.

Глава 4

Тод помогает мне отнести шёлк в лавку. Я захлопываю за собой дверь и запираю на замок. В доме пахнет свежим хлебом и вчерашним супом.

– А он страшноватый, да? – замечает Тод.

– Ещё как! – отвечаю я.

Я представляю, как он касается меня, и невольно вздрагиваю, радуясь, что от страшного человека меня отделяет дверь.

– А как ты собираешься вытащить из дома всякие спрятанные штуки, пока миссис Лав не сдала его по новой? – интересуется Тод.

– Есть одна мысль, – бросаю я. – Кажется, я придумал.

– Будешь обедать, Тод? – спрашивает матушка, когда мы вваливаемся в кухню.

Она улыбается моему другу, но смотрит мимо меня. Я не могу точно сказать, она всё ещё злится из-за того, что я карабкался по крышам, или нашла новый повод для ярости.

– На первый взгляд отличная ткань, Атан, – отмечает Полли и тащит зелёный шёлк к окну.

Все остальные садятся за стол, причём мы с Тодом предусмотрительно устраиваемся подальше от мамы.

Бабка произносит молитву:

– За многочисленные проклятья, что сыплются на этот дом, мы просим прощения, Господи Боже. От сомнительного подменыша, что живёт среди нас, просим избавления; для этого дурака просим вразумления; а за свинью, что отдала свою жизнь, дабы мы утолили голод, мы возносим хвалу. Аминь.

Полли разворачивает ткань.

– Красивый цвет, – замечает Битти.

– И её тут полным-полно, – подхватываю я, наливая себе похлёбки.

– Сколько ты заплатил? – спрашивает бабка, ёрзая на стуле.

Я подозреваю, что она пытается скрыть, что пустила ветры, и точно, по комнате плывёт резкий капустный запах.

– Семь шиллингов, – отвечаю я.

– Семь шиллингов? За вещи этого язычника? Ужас! – она кладёт в рот ложку с супом и сосёт её. Зубов у бабки почти не осталось, если не считать длинного жёлтого клыка спереди. – Зелёный цвет приносит несчастье, его одни ирландские феи носят. – Она замолкает и снова пускает ветры. – Святые никогда бы не оделись в зелёное, – с убеждённостью заявляет старуха.

Полли всё ещё сидит на полу, разложив вокруг себя шёлк.

– Роскошная ткань, но это что, Атан? – Сестра показывает мне ткань, из которой торчит тонкая бамбуковая палка.

– Что? – поражаюсь я и тяну палку на себя. Она крепко приделана.

– А вот ещё одна и ещё… – тянет сестра, перебирая складки ткани.

Мама подходит к старшей дочери, и они растягивают ткань во всю длину. Это не цельный кусок, как я думал, а огромный треугольник, к которому приклеено множество палок. И пожалуй, этих палок больше, чем самой ткани.

Это летающая машина мистера Чэня. Не настоящая, а самый первый образец. Он сказал, что она не полетит, а шёлк при этом так прочно приклеен к тростям, что даже подкладку из него не сделаешь.

– О-о-о, – говорит Тод.

– Вот кретин, – буркает бабка.

– Что это такое? – спрашивает Битти.

– Ничего, – отвечаем мы с Тодом хором.

– Я возьму это себе, – заявляю я, отбирая неудачную покупку у Полли. – Деньги потом верну.

Она непонимающе смотрит на меня, а я сматываю ткань и тащу её к двери, ведущей во двор, и прячу в курятнике.

Когда я возвращаюсь, Тод по-прежнему сидит за столом, и я вижу, что он с большим трудом сдерживает смех. Мой друг пытается взять себя в руки, но понятно, что любая мелочь – например, если бабка снова пустит ветры, – и он захохочет. Я бы и сам смеялся, не будь я настолько зол.

– Ну так что, миссис Лав просила дядю навести порядок в доме мистера Чэня? – спрашиваю я, пиная Тода под столом, причём он снова начинает беззвучно смеяться.

Ма отвечает не сразу.

– Вообще говоря, просила.

– Можно, я ему помогу? – говорю я.

Ма отрезает ломтик от головки чеддера.

– Это не лучшая работа – сомневаюсь, что он сможет много тебе заплатить. Но заняться этим он собирается сегодня.

– Но это же дом, где ужасно погиб мистер Чэнь: ему проткнули сердце шипами, – встревает Битти.

– А ты откуда знаешь? – удивляюсь я.

– Она всё выдумала, – машет рукой Полли.

– Это она так говорит. – Битти указывает на бабку.

– Молчи, молчи, – машет на неё руками старуха. – Чёртово семя.

Глава 5

Версии гибели мистера Чэня, одна страшнее другой, вертелись у меня в голове. «Его задушили, удавили его собственными кишками». «Проткнули насквозь дьявольским трезубцем». «Черти пригвоздили его к земле, да и держали в живых целых три дня». Большую часть версий выдумали бабка и Колумбина Гуд. Матушка отправилась снимать мерки с клиента, а бабка впустила Колумбину через заднюю дверь. Они уселись у очага и принялись шушукаться – изобретать всяческие страсти за мерзейшим отваром, притащенным Колумбиной, якобы для лечения бабкиных старых суставов.

– Его убил сам Вельзевул, изжарил на адском пламени да обвалял в негашёной извести чистилища, а уж потом насадил его грешную голову на пику, – шипит Колумбина.

– Подвесили на мясницкий крюк, положив под ноги святую книгу с пентаграммой, начертанной куриной кровью, – высказывается бабка.

– Сварили живьём в желчи и изжарили скелет! – выкрикивает Колумбина.

Они смеются, гогочут, ухают от смеха, причём зловредная бабка хохочет громче своей наперсницы, ничуть не смущаясь, что пугает Битти и злит Полли.

Я знаю, что они болтают полную чушь, и всё же почти ожидаю увидеть истерзанное тело мистера Чэня в его опустошённой кухне. Вместо этого там груды пустых ящиков и обёрточной бумаги, осколки посуды и паутина. Я наклоняюсь над большим куском дерева, прикрывающим тёмное пятно на плитах, и тут моего плеча касается дядя. Я взвиваюсь свечкой.

– Так, парень, начнём с самого верха, этот хлам разберём под конец. – Я тащусь следом за дядей по узкой лестнице на второй этаж. Дядя, как и моя матушка, шириной не уступит двум людям и постоянно натыкается на все углы. Мы несём с собой вёдра, тряпки и огромный запас маминых чайных листьев. Дотопав до верха, дядя уже запыхался и вынужден присесть, распустить шейный платок и отдышаться.

Он машет рукой, словно нагоняя побольше воздуха. По мне, так в доме царит холод, и с каждой ступенькой я всё острее ощущаю, как здесь зябко и пусто.

Я не ждал такого.

– Ну и высоченные здесь домины. Я к такому не привык, не привык. – Побагровевшее лицо дяди постепенно белеет. – Когда я был мальчишкой, их только строили – мы вечно гоняли по стройкам, а мастер только и знал, что на нас орать. Вроде как на твоего приятеля Тода да тебя. – Он подмигивает.

– Тебе матушка рассказала? – уныло спрашиваю я.

– А то как же. Я сказал ей, что это от живости нрава, но она всё одно на вас обоих зуб держит. – Дядя с трудом поднимается, разбрасывает по полу спитой чай, чтобы собрать пыль, и принимается сметать последние следы ковров и мебели мистера Чэня.

Я бросаю взгляд на люк в потолке, который мы сделали, чтобы вытащить наверх крылья машины. Кажется, его никто не касался, а значит, деталь из ткани и сейчас там. Пока что ей придётся полежать на крыше.

Вздохнув, я начинаю сгребать мусор в кучи, наполняю им вёдра и таскаю вниз по лестнице, попутно заглядывая в шкафы и потаённые углы.

Детали машины спрятаны по всему дому, и по пути я всякий раз ухитряюсь улучить минутку, перебежать дорогу и перебросить находку через стену, в наш двор, рядом с курятником. Я опускаю тяжёлый медный двигатель, завёрнутый в обтёрханную шаль, на землю, и любопытные куры окружают его, принимаются клевать, стуча клювами по металлу.

Мы постепенно продвигаемся вниз, вычищая комнаты и собирая всё ценное по пути. На третьем этаже в стенном шкафу я нахожу палочки для добывания огня, две банки с алой краской и кучу бумажных птичек. Всё это не имеет никакого отношения к летающей машине, но я всё равно прихватываю их с собой. Битти будет рада птичкам, а Полли – краске.

– Атан, мальчик мой, как насчёт перекусить? – кричит мне дядя сверху. – Спустись-ка вниз.

Я послушно сбегаю по лестнице и вижу дядю, вспотевшего от усилий, устало привалившегося к стене. Я всё ещё мёрзну.

Он вручает мне луковицу. Я устраиваюсь у его ног и впиваюсь в неё зубами.

Дядя утирает рот платком, а затем говорит:

– Твоя бабушка попросила меня найти тебе работу. Раз уж мистер Ч. помер.

Негромкий голос гулко звучит в пустой комнате.

– Правда? – я сдираю зубами очередной слой с луковицы.

– Хочет устроить тебя золотарём.

– Что? – Я роняю луковицу, и она катится по полу. – Золотарём?

– Угу. – Он старательно избегает моего взгляда. – Вот так уж.

– Она не может… Мама не может… ну правда же?

Дядя внимательно изучает свою луковицу, будто перед ним какая-то диковина.

Золотари занимаются тем, что чистят уборные. Они разъезжают по городу на вонючих телегах, в основном по ночам, источая зловоние, выплёскивая на мостовую содержимое сточных ям и уборных из частных домов. Чистить выгребные ямы им дозволяется только по ночам, чтобы днём вонь не разносилась по городу, но слухи о полумёртвых белолицых безумцах были источниками моих детских кошмаров. Бабушка не один месяц уверяла меня, что золотарь живёт у подножия лестницы и съест меня, если я посмею спуститься вечером и мешать маме. Я верил ей, пока Полли не убедила меня, что это чепуха. Мне тогда было лет семь.

– Золотарём?

Дядя кивает.

Золотари даже не живут в городах, они живут у отстойников.

Я сижу, уставившись в стену.

– Не серчай. – Дядя поднимается, и его солидный живот закрывает свет из окна. – Но тебе придётся стать золотарём, если не найдёшь другой работы до Нового года.

– Неужели нельзя подождать до лета? К тому времени я точно что-нибудь подыщу.

Он снимает паутину со ставней.

– Так решили твоя мать и бабушка. Говорить тут не о чем. – Он вздыхает, будто реальная жизнь здорово его утомляет. – Ладно уж, поднимайся. Этот мерзкий дом сам себя не отчистит. – Дядя отправляется вниз, чтобы принести ещё воды.

Глава 6

Я продолжаю драить дом, одновременно обдумывая, как бы мне отвертеться от работы золотарём. Должны же быть на свете и другие мистеры Чэни. Другие люди, верящие в силу науки. Другие люди, которым не помешает шустрый мальчик на подхвате. И пока я думаю обо всём этом, я заглядываю под каждую полку, под каждую оторванную половицу, разыскивая чертежи.

Когда я наконец добираюсь до кухни мистера Чэня, на улице совсем темнеет. Дядя вытаскивает из дома весь собранный нами мусор и сваливает его в повозку перед крыльцом. В ней оказывается всё, даже бутылки из погреба. Я бросаю взгляд вверх. Ни единого следа купоросного масла, но электрический ящик всё ещё на месте, на самой верхней полке. Я вытаскиваю табурет из повозки и начинаю медленно стаскивать будущее сердце птицы вниз.

С трудом удерживая тяжеленный ящик, я бреду на другую сторону дороги и едва-едва ухитряюсь взгромоздить его на стену нашего заднего двора, а затем тщательно маскирую колючками. Хочется верить, что никому в голову не придёт искать его так высоко.

– Эй, парень, ты где? – звенит голос дяди на пустой улице.

– Здесь! – откликаюсь я, торопливо возвращаясь в дом.

– Я уж думал, ты сбежал, – ворчит дядя.

Я спускаюсь с лестницы следом за ним.

Кухня совершенно опустела, и только пятно крови по-прежнему темнеет рядом с очагом. Я обхожу его стороной. Нетрудно догадаться, что это.

Меня охватывает невольный страх, вспоминаются самые бредовые слухи, а в голове сами собой всплывают образы адского пламени. Длинные тени ложатся в углах комнаты. Здесь пахнет экспериментами мистера Чэня, имбирём и серой, как и раньше. Но к этому примешивается новый резкий запах. Запах мясницкой лавки.

Дядя громко насвистывает. Я присоединяюсь, и мы продолжаем драить дом, оттираем с плит пола тёмное пятно, трём старый камень мылом и содой, пока даже в трещинах не остаётся потёков крови и запах не исчезает окончательно. Только тогда мы прекращаем свистеть.

– Вот и хорошо, что главное дело сделано. И всё же никому не пожелаю так отправиться на тот свет. – Дядя тыкает пальцем в заднюю дверь. – У меня есть для тебя ещё одно дельце снаружи.

Он открывает задвижку и выталкивает меня в сумрак двора. На западе под слоем облаков ещё светится розово-зелёное небо. А сверху, над ними, царит ночь.

– Осталась уборная. – Он дружески хлопает меня по спине. – Отличное дельце, заодно и потренируешься.

– Серьёзно?

Дядя смеётся.

– Не совсем. Выгребная яма – не твоя задача, в ней тебе копаться не придётся. Миссис Лав вызовет нормальных золотарей. Она просто хочет, чтобы тут малость прибрали.

– А вы что будете делать?

– Краны полировать. – Он бросает на меня взгляд, откровенно ухмыляясь. – Тебя же не пугает малая толика навоза?

Я выхожу во двор, и на ветру пламя в фонаре начинает мигать. Этот двор давно никто не чистил. Под ногами хрустит мусор, какие-то мелкие твари шмыгают в дальних углах. Я в целом не то что боюсь, просто терпеть не могу темноту.

Освещая себе путь, я приближаюсь к двери уборной, и моя громадная тень как-то съёживается. Я кладу руку на задвижку и останавливаюсь, напуганный полутьмой и шуршанием мелких зверьков под ногами.

Я с детства ненавижу тёмные углы. Бабушка частенько закрывала меня в шкафу в своей спальне, когда я вёл себя плохо. Иными словами, постоянно.

Если верить ей, конечно.

Через приоткрытую дверь дома я слышу, как дядя тяжело поднимается по лестнице, собираюсь с духом, глубоко вздыхаю и открываю дверь.

Внутри воняет, но ведь все уборные на свете воняют.

Я оглядываюсь, высматривая чертежи, но не вижу ни малейших следов. Приходится сознаться себе, что если их нет здесь, то вполне может быть, что драгоценные бумаги мистера Чэня уже вытащили из дома и свалили в повозку. Но я должен был их заметить. Ведь должен был?

Я приподнимаю крышку и вешаю светильник на крюк в потолке, чтобы видеть достаточно, но не слишком много. От запаха меня почти выворачивает, но я сглатываю подкатившую тошноту и стараюсь дышать совсем по чуть-чуть через рот. Вооружившись ведром и коробкой соды, я принимаюсь мыть и скрести. Затем поднимаю сиденье и заглядываю под него. Чернота. Затем, чтобы точно убедиться, что ничего не пропускаю, я снимаю фонарь с крючка и заглядываю в дыру. От вони перехватывает дыхание, и я начинаю кашлять. Отшатнувшись, я спешу выскочить на улицу, чтобы отдышаться, и больно ударяюсь локтем о косяк. Лампа выскальзывает из пальцев и летит в дыру.

– Чёрт!

Такие большие светильники стоят не меньше десяти шиллингов за штуку! Я наклоняюсь над ямой и всматриваюсь в её зловонные глубины.

Лампа стоит на чём-то мерзком и коричневом.

Становится ясно, что её придётся вытащить.

Выйдя во двор, я принимаюсь лихорадочно искать, чем бы её выудить. Медлить нельзя. Как только пламя угаснет, я никогда не найду лампу.

Дойдя до порога кухни, я примечаю оконный крюк. Схватив его, я бросаюсь в уборную, спускаю в вонючую дыру и со второй попытки подцепляю-таки лампу. Вытаскивая её наверх, я краем глаза вижу что-то круглое, угнездившееся сбоку от выгребной ямы. Я подношу лампу поближе. Похоже на трубу, но не совсем. Это явно не часть конструкции туалета, а что-то спрятанное там, где никому не придёт в голову искать.

О! Ну и хитрец же вы, мистер Чэнь!

Я плавно поднимаю лампу, вешаю её на крюк у себя над головой, чтобы осветить, пусть и неярко, всю уборную. Наклонившись вперёд, я снова заглядываю внутрь.

Несмотря на лампу над головой, я еле-еле различаю спрятанное сбоку. Оно на расстоянии вытянутой руки, но вокруг всё забрызгано испражнениями.

Если снять куртку и рубашку и дышать неглубоко, то есть шанс дотянуться. Раз мистер Чэнь спрятал здесь чертежи, значит, я достану их, неважно насколько это противно.

Раздевшись до пояса, я ложусь на стульчак и тяну руку в зловонную дырку. Голова пригибается всё ближе и ближе к сиденью и источнику вони. Я успеваю коснуться холодной склизкой поверхности выгребной ямы, прежде чем нащупываю кончиками пальцев что-то другое.

Промасленный холст?

На моё запястье падают какие-то хлопья. Я не вижу их, но догадываюсь, что они собой представляют. Медленно и осторожно я смыкаю пальцы, захватывая таинственный свёрток, притаившийся у стенки выгребной ямы. Он холодный, твёрдый и мокрый. На ощупь вроде мяча. Мяча, завёрнутого в тряпицу.

Вернувшись во двор, я наполняю ведро чистой водой и ополаскиваю себя, лампу и свёрток. Я вытираюсь перепачканной рубахой и натягиваю её обратно. Рубаха сырая, я весь мокрый, и там, где жёсткая ткань касается кожи, бегут мурашки. Я натягиваю сверху куртку и при свете лампы разглядываю содержимое таинственного свёртка.

– Эй, Атан, ты где там? – В дверях кухни возникает дядя, всматриваясь в темень двора.

Запахнув шерстяную куртку, я прячу сырой свёрток под мышку. Он тяжёлый и норовит выскользнуть, так что приходится прижать его локтем к боку, чтобы не упал.

– Здесь, – откликаюсь я.

– Готово?

– Готово!

– Ну тогда пойдём из этого проклятого дома. – Дядя уже загрузил всё на свою телегу, стоящую перед домом. – Передай маме, что я забегу позже, только выброшу эту пакость на свалку. – Он останавливается и оглядывает меня в сгустившихся сумерках. – Эй, парень, ты что, в дерьмо с головой нырнул?

Глава 7

Стоит мне войти в лавку, как матушка хватает меня за запястье и тащит вниз, в кухню.

Должно быть, уже заждалась.

– Давай, плещи, не жалей, – кричит она Полли, которая знай льёт горячую воду, от которой валит пар, в огромный чан, тот самый, что мать использует для окраски тканей.

– От тебя несёт, Атан, – заявляет Битти со своей табуретки.

Я кидаю ей бумажных птичек.

– Вот, возьми. Может, разберёшься, как их складывать, и новых наделаешь.

Матушка стягивает с меня куртку.

– Мам, не надо, я сам справлюсь. – Я прижимаю рукой драгоценный груз, обёрнутый в промасленную ткань.

– Я ж говорила, что от него нести будет, как из выгребной ямы, – морщится мать.

Она права. От меня воняет. И это после одной-единственной уборной. В которой я возился меньше часа.

– Мам, а это правда насчёт работы золотарём? – спрашиваю я. – Ты решила отправить меня к ним?

Матушка с Полли переглядываются.

– Кто тебе сказал? – интересуется мать.

– Дядя.

Она делает глубокий вздох.

– Я не горжусь этим, но тебе надо зарабатывать на жизнь. У тебя есть время до Нового года, чтобы подыскать работу получше.

Я открываю рот, готовясь спорить, но Полли шикает на меня, и вместо этого я бросаюсь к задней двери.

– Я разденусь во дворе, раз от меня так дурно пахнет. – Бочком, бочком, чтобы никто не приметил драгоценного свёртка, я выбираюсь на улицу, скидываю вонючую куртку, оставляя тканевый шар под подкладкой, и бросаю и то и другое прямо на промёрзшую землю.

Разуваться во дворе было бы страшно больно, не будь он посыпан соломой для кур, которая хрустит под ногами, когда я погружаюсь по самые лодыжки. Я раздеваюсь почти догола и стою, дрожа, пользуясь прикрытием темноты, чтобы содрать с таинственного свёртка обёртку.

– Живей! – окликает меня мать.

– Да, сейчас, штаны расстегну!

Пальцы скользят по промасленной ткани, отчасти из-за холода, но в основном потому, что я не вижу, что делаю, и пальцы не слушаются. Подняв голову, я вижу, что туман слегка светится. Значит, луна уже поднялась, просто отсюда её не видно.

Я всё ещё пытаюсь развернуть ткань, чтобы добраться до того, что скрыто внутри.

– Ванна готова, монсеньор, – зовёт меня Полли от двери.

– Иду! – откликаюсь я.

Замёрзший до полусмерти, в одном исподнем, я ещё раз отчаянно пытаюсь развернуть свою находку. Пальцы наконец-то цепляются за какую-то нитку и я выдёргиваю её.

– Идём, вода стынет, я целую вечность её подогревала.

Я продолжаю выдёргивать нитки, пока шов не поддаётся.

– Я не буду мыться, пока вы все смотрите.

– Она ещё не такое видела, – заявляет матушка, подходя к двери. Они меня не видят, а я чётко различаю их силуэты в красноватом свете с кухни.

Развернуть мою находку оказывается той ещё задачкой. Наконец последняя нитка рвётся, шов распарывается, и я сдираю обёртку. Мне на ладонь выпадает полированная сфера. Ничем не воняющая, гладкая, как драгоценное дерево.

Из дома доносятся звуки льющейся воды – в ванну доливают кипятка. Я лихорадочно думаю, куда бы спрятать шар. В шапку? Единственное, что не воняет. Я убираю драгоценную находку внутрь и забрасываю в дом, маскируя хворостом и надеясь, что никто не заметит.

Матушка с Полли стоят как пара тюремщиков, скрестив руки, когда я прохожу между ними.

Несмотря на всё их возмущение, я наотрез отказываюсь снимать подштанники, покуда вода не делается настолько грязной, что меня не видно. Продолжая болтать, они доливают кипятка и скребут мне спину и моют волосы.

– Замри, Атан, ну что ты крутишься? – Ма заставляет меня оторвать руки от лица и принимается тереть мои несчастные уши куском твёрдого мыла.

Чан с водой такой маленький, что если стопы в воде, то торчат колени. В последний раз я мылся в ванне, когда мы с Тодом проплыли по реке до самой запруды и чуть не замёрзли до смерти. Она и тогда была коротковата, и если бы Полли не лила мне на голову горячую воду, когда ей заблагорассудится, то я бы уже помер от простуды.

Мать подтыкает юбку и отправляется наверх.

– Чтобы не смущать тебя, парень, я пойду на очаг взгляну.

– Я рада, что ты моешься, Атан, – заявляет Битти, разворачивая одну из бумажных птичек и разглаживая бумагу. – Ты пахнешь сыром. – Она умолкает. – И пикулями.

– Ш-ш-ш, – говорит Полли. – Пощади его скромность.

Она поднимает Битти с табуретки и, пошатываясь, тащит её к матушкиному швейному креслу.

Я старательно вымываю грязь из-под ногтей. Полли возвращается и хватается за мои волосы, старательно заплетая их в косу.

– Значит, ты знаешь, что мама хочет сделать меня золотарём? – шепчу я.

Она пожимает плечами и сильнее дёргает за волосы.

– Знала?

Полли наклоняется к чану. В глазах у неё стоят слёзы.

– Знала, – свистящим шёпотом говорит она. – Разумеется, знала. Они заставили меня поклясться, что я тебе не скажу. Атан, я не хочу, чтобы ты становился золотарём, ты нужен мне тут, чтобы помогать с Битти, ма и всем этим. – Она машет рукой, обводя тёмную кухню, где в сумраке Битти лежит и складывает и раскладывает бумажных птичек из дома мистера Чэня. – Ты мне нужен.

Я поднимаю на неё глаза. По щекам бегут слёзы. Сестра выглядит куда старше своих лет.

– Неужели они решатся на такое?

Сестра поднимается и развешивает моё полотенце над очагом.

– Да, думаю, что решатся.

Она отворачивается, смаргивая набежавшие слёзы, но её лицо освещает улыбка. Теперь Полли говорит громче, чтобы и Битти слышала:

– В общем, одевайся, я приготовила тебе чистую рубаху и портки. Я поднимусь наверх, в гостиную. Как оденешься – приноси Битти. У меня есть для тебя один подарочек.

Глава 8

– А меня! А меня! – Битти тянется ко мне, чтобы я взял её на руки.

Одевшись в чистую рубаху и подштанники, я взбегаю по ступеням с сестрой на бедре. Пробегая мимо моей спальни, я закидываю в постель таинственный шар, всё ещё лежащий в шапке.

– Что ты прячешь? – спрашивает Битти.

– Ничего. Не твоё дело.

Я целую её и несу в гостиную. Там тепло, даже жарковато и стоит пар. Пока я мылся, к нам заявился дядя, и его тоже хорошенько отмыли. Его круглое лицо раскраснелось. Он сидит, а на коленях держит газету.

Бабка дрыхнет в собственном кресле, наполовину раскрыв рот, с пустой кружкой сидра в руке. Вот поэтому-то у неё и нет зубов.

Полли сидит рядом, держа на коленях коричневый свёрток.

– А я знаю, что там! – заявляет Битти. – Это…

– Даже не вздумай! – обрывает её Полли. Она протягивает свёрток мне.

Все замолкают. Дядя кладёт руки поверх газеты. Мама садится прямее. Глаза Битти поблёскивают в полутьме.

– У меня что, день рождения? – спрашиваю я удивлённо.

– Да? – уточняет Битти у мамы.

Та смущённо хмурится.

– О… Это вряд ли. – Она трёт глаза. – Мне кажется, он родился летом.

Мать пристально смотрит на меня, будто день моего рождения должен быть запечатлён у меня на лбу.

– Держи, – говорит Полли.

Я беру свёрток, развязываю бечёвку и разворачиваю коричневую бумагу. Содержимое свёртка вываливается на ковёр. Зелёное с золотом. Я тянусь к нему и беру в руки. Куртка. С лацканами, крючками и аккуратно пришитыми карманами.

– Ох! – говорю я, лишаясь дара речи. Мне никогда ничего не дарили. – Ох!

– И это всё, что может сказать этот мальчик? – фыркает бабка, просыпаясь.

– Это мне? – говорю я Полли, гладя роскошную ткань. – Но это же шитьё, шёлк… – Я пытаюсь сказать, что один материал стоил целое состояние.

– Давай, примерь скорее, – улыбается она.

Я встаю, беру подарок и натягиваю поверх рубахи. Куртка сидит на мне как вторая кожа. Я скрещиваю руки на груди, выставляя перед собой локти.

– Ну и ну! Вот так красавчик! – матушка качается взад-вперёд в кресле, стиснув руки.

– Ну да, что твоя коровья лепёшка, украшенная примулами, – бормочет бабка себе под нос. – То-то ему такой наряд пригодится, когда он будет чистить выгребные ямы.

Дядя смотрит на бабку поверх очков и приподнимает бровь.

Ткань красиво покрывает мои плечи. Я стою в сверкающей куртке и подштанниках, поворачиваясь, чтобы все видели меня в свете очага. Я вне себя от счастья. Это настоящая куртка, сшитая специально для меня с любовью и тщанием, не обноски, которые пристали тому, кто копается в выгребных ямах. Не думает же мать, что я буду красться ночной порой по улицам, облачённый в такую красоту.

– А вот тебе для полного счастья, – смеётся Полли и бросает мне шёлковые штаны, отороченные лентой.

Я натягиваю их следом за курткой, застёгиваю крючки на талии и становлюсь на цыпочки, чтобы разглядеть себя в зеркале над очагом. Из зеркала на меня глядит кто-то незнакомый. Симпатичный молодой человек с волосами, заплетёнными в косу, в рубахе с расстёгнутым воротом, в распахнутой куртке.

– Это я? – спрашиваю я у зеркала. – Неужели я?

– Да, это ты, – пищит Битти. – Хочешь, расскажу тебе историю? Это история о мальчике, который влюбился в собственное отражение и утонул в пруду. И некому было его спасти, кроме одного цветка. – На последнем слове голос у неё дрожит. Она глядит на меня, улыбается и возвращается к бумажным птичкам, которых она без конца разворачивает и сворачивает обратно. Птичкам из шкафа мистера Чэня.

– Это дитя фей только и думает, что о смерти, – бормочет бабка.

– Ш-ш-ш, – Полли устраивается рядом с Битти и помогает ей сделать новую птичку из уголка старой газеты.

Огонь в очаге потрескивает, дядя храпит.

– Только ткань на него попусту переводите, – поворачивается бабка к матери.

– Чего это?

– Разодели его как попугая, а ему-то предстоит грязная работёнка. Вот я и говорю, хорошую ткань попусту переводите.

– Я даю ему пять недель, мама. Он ещё может найти работёнку у кого-то из Верхов.

Я невольно задумываюсь, помнят ли они о том, что я в одной с ними комнате.

– Да и нечего этому кретину красоваться перед зеркалом, – неожиданно выкрикивает бабка, выкатывая глаза. – Того и гляди стекло треснет, коли он и дальше станет так на себя любоваться. А как треснет, так ещё больше неудач в этот дом жди, не меньше как на семь лет. – Она откидывается на спинку кресла и истово крестится, продолжая бормотать себе под нос отводящие беду молитвы.

Ма смотрит прямо перед собой, Полли фыркает.

– Уже восемь лет тому, как родилось это фейское отродье, – продолжает своё бабка. – И восемь лет, как их отец отчалил в дальние края, у тебя о том не спросившись.

– Он отправился искать приключения, – говорит Полли.

– Он отправился искать работу, – поправляет её мать.

– Он отправился искать другую женщину, – бормочет бабка.

Дядя поднимает глаза от газеты.

– Смотрите-ка, они предлагают награду. Да какую – шутка ли, десять тысяч гиней.

– Кто? За что? – спрашивает Полли.

– Первому человеку, который сможет полететь. Вот, слушайте: «Герцог Роузберри объявляет, что первый человек, который при свидетелях пролетит две мили, не касаясь земли, на крыльях, получит награду 10 000 гиней».

Я холодею. Потом меня бросает в жар и снова в холод.

Никто этого не замечает.

– Десять тысяч гиней? – переспрашиваю я.

Битти поднимает одну из бумажных птичек и машет её крылышками.

– Само собой, это невозможно, – качает головой дядя. – Эту награду никому в жизни не получить.

– Да и зачем кому-то понадобилось летать? – недоумевает мать. – Я хочу сказать… какой в этом прок?

– Мам, ты что? – поражённо говорит Полли. – Только представь, можно лететь через моря и горы!

– Да, – звучит мой голос. – Можно.

Я смотрю, как дым уходит в трубу, и думаю о деревянном шаре, спрятанном у меня под подушкой, и воздушном змее на крыше церкви. Интересно, знал ли мистер Чэнь о награде? Весьма вероятно, а значит, догадывался, что кто-то решит заполучить его летающую машину, чтобы забрать себе эти деньги. Но ему золото было не нужно. Его вообще не интересовало богатство.

Я чувствую, как Полли кладёт руку мне на плечо и подталкивает к зеркалу. Я снова смотрю на своё отражение. Наши глаза встречаются. Они у нас похожи – тёмные, широкие, но вот волосы у меня самые обыкновенные, каштановые, а у Полли медно-красные, крупными завитками спускающиеся на узкие плечи, как мех диковинного животного.

– Можешь выиграть для меня награду, Атан? – спрашивает она. – Мистер Чэнь столькому тебя научил, ты же сможешь летать?

Я заглядываю ей в глаза, но она не догадывается, как близка к правде. Она просто дразнится.

Я улыбаюсь в ответ, она стискивает мою руку и шепчет:

– Найди хорошую работу, Атан. Найди её прямо завтра. Не дай им сделать из тебя золотаря.

– Ты для этого сшила мне костюм?

Полли кивает. Её глаза наполняются слезами, и, отвернувшись, она садится на диван. Отблески огня освещают её точёные черты.

Какая же она худая! Как и все мы. Если не считать ма и дядю, который с каждой неделей делается всё толще. Не знаю, как они ухитряются нагуливать жир на овсянке и пустом супе. У Полли так рёбра через ткань платья проступают. Я бросаю взгляд на Битти, она вообще кожа да кости. Маленький птенчик.

10 000 гиней. Как бы 10 000 гиней изменили нашу жизнь?

Дядя тянется к скрипке, шейным платком стирает тонкий слой пыли и начинает играть мелодию. Грустный мотивчик быстро переходит в весёлую джигу. На лицо Полли возвращается улыбка, и она устраивается поудобней, бочком, постукивая тяжёлым башмаком в такт мелодии.

– Сбегай-ка, принеси кувшин сидра из «Грифона», парень, будь лапочкой. – Мать со скрипом откидывается на спинку кресла.

– Ну мам, я только-только согрелся. Да и башмаки у меня во дворе.

– Возьми дядины.

– Ну ма-а-ам, – молю я.

Увы, я знаю, что она не отстанет, пока не добьётся своего, так что остаётся застегнуть куртку, натянуть дядины башмаки и отправиться в паб.

Глава 9

Закрыв дверь, за которой светятся огни нашей лавки, я делаю шаг в темноту. За закрытыми ставнями соседних домов мерцает слабый свет. С реки наползает зимний туман и, смешиваясь с угольным дымом, накрывает город, словно одеялом. Я останавливаюсь, чтобы дать глазам привыкнуть к темноте.

Что-то холодное касается моего лица. Снег? Я ощупью пробираюсь мимо витрины лавки и прохожу квартал, пока наконец до моего носа не доносится запах из «Грифона».

Тяжёлая дверь царапает по плитам пола. Не успеваю я зайти внутрь, как Колумбина Гуд кричит мне:

– Закрой дверь!

Она сидит у очага, подняв юбки, чтобы огонь согревал её ужасные ноги, все в синих венах и красных язвах.

Я закрываю дверь и оглядываюсь. В «Грифоне» почти никого нет. Только Колумбина у огня и ещё какой-то человек в углу, которого я едва могу различить. Хозяина Питера нигде не видно. Я подхожу к ступеням винного погреба, уже собираясь позвать его, но тут моё внимание привлекает сидящий в тени человек. Я вижу в круге света его большие узловатые руки, нарезающие кинжалом кусок жёлтого сыра на маленькие кубики. Руки расставляют сырные квадраты на куске хлеба, словно солдатиков.

Я смотрю, как руки берут хлеб и отправляют куда-то в темноту, туда, где должен быть рот.

У меня за спиной, у огня, Колумбина начинает петь:

Прощайте вы, темницы строги…

– Кто-нибудь, заткните её! – Питер высовывает голову из погреба.

Колумбина не обращает на него ни малейшего внимания.

Недолги жизни Макферсона сроки,

У виселицы их порог…

– Сидра? – спрашивает Питер.

Я киваю.

– Жди здесь, мальчик.

Он ныряет в подвал, а я сажусь на стул.

И говорил бесстрашно и смеясь…

Колумбина закрывает глаза и откидывает голову назад: она старается вовсю. На высоких нотах её старческий голос прерывается, а на низких становится чуть слышным.

И тут владелец рук возникает из темноты, поднимается на ноги и легко, словно кошка, на цыпочках подкрадывается к Колумбине. Он останавливается, и я узнаю его. Это человек со шрамами с аукциона. Его седая голова приближается к голове Колумбины, и я замираю на месте, не сводя с него глаз.

Колумбина долго пытается взять высокую ноту, а его голова всё приближается и приближается.

Сближаясь с эшафотом…

Мужчина протягивает руки к её шее.

– Тихо, женщина, – шёпотом произносит он.

А потом он сжимает руки у неё на шее.

– А-а-а! – кричит Колумбина и хватает его.

Он стряхивает её, и мгновение они смотрят друг на друга – его огромная взлохмаченная голова почти касается её красных щёк. Что-то появляется на лице Колумбины, какая-то тень узнавания, но тут же исчезает, и она приваливается к стене и отхлёбывает из кружки – её глаза мутнеют от спиртного. Когда я оглядываюсь в поисках мужчины со шрамами, то вижу, что он уже сидит за столом и продолжает аккуратно расставлять свой ужин.

Как будто ничего и не случилось.

Он не поднимает головы.

Часы тикают.

Камин шипит и плюётся.

Я смотрю на пол.

Питер гремит в подвале. Ну же, быстрее!

Я сажусь на стул и принимаюсь играть с обшивкой куртки. Я стараюсь думать о хорошем, но мысли то и дело возвращаются к человеку, расставляющему в темноте кубики сыра, и крови на кухонном полу в доме мистера Чэня.

– Иди-ка сюда, парень.

Я оглядываюсь. Больше в комнате никого нет, видимо, он обращается ко мне. По спине бегут мурашки.

– Да, я с тобой говорю. – Его голос тих и страшен. Он точно откуда-то с севера.

– Сэр?

– Садись за стол.

Я думаю о том, чтобы сбежать, а потом вспоминаю об убийстве. Если я уйду, то так ничего и не выясню.

Я медленно сажусь за стол напротив него. На меня смотрят восемь квадратиков сыра. Над ними, на потрёпанном лице, блестят ярко-голубые глаза. Его лицо покрыто не только оспинами, но и ножевыми шрамами.

– Как тебя зовут, парень?

– Атан Уайлд.

Его брови приподнимаются.

– Хочешь сыра? – Он почти не открывает рта, когда говорит, но глаза то и дело двигаются.

– Нет, спасибо.

– Это какая-то южная дрянь. Хозяин говорит, что он местный. – Его рот растягивается в ухмылке. Становятся видны крысиные зубы, а посередине мерцает золотой зуб.

Я прячу ноги подальше под стул и кладу руки на стол.

– Живёшь здесь поблизости? – Он откидывается на спинку стула, и я вижу пуговицы на его пальто. Красивые пуговицы, дорогие. – Кажется, ты выходил из лавки портного? – Он тянется к кувшину на столе и прополаскивает рот. – Даже если бы я не видел, то догадался бы.

– Правда? – спрашиваю я.

– Да, теперь на тебе отличный наряд, а не обноски, в которых ты был на аукционе. И я спросил себя, почему такой мальчишка, как ты, одевается, словно маркиз, если только кто-то из его семьи не работает в лавке? Я всегда всё примечаю.

Значит, он меня узнал. Я ощупываю свою куртку. Она красивая, очень красивая. Но и его одежда не хуже.

Я смотрю на его холодные глаза, лицо в шрамах и старую шпагу. Если я буду продолжать смотреть, он может отступить. Я не должен показывать ему, что боюсь.

– Если ты родом отсюда, то почему бы тебе не рассказать мне про старика? И кстати, кто это сегодня после аукциона убирался в его доме?

Продолжая говорить, он поднялся на ноги, обошёл стол и сел рядом со мной. Его рука коснулась моей. Маленькие квадратики сыра выстроились для нападения.

В комнате ужасно холодно, но мои ладони и шея вспотели. Где же Питер?

– Всё продали на аукционе, клянусь, – говорю я и мысленно вижу нагруженную дядину тележку и свою руку, засунутую в дыру сортира.

Он пристально смотрит на меня, а я смотрю на его руки, снова расставляющие сырные кубики. Воцаряется ужасная тишина. Я бросаю взгляд на Колумбину – она следит за нами.

– Я сейчас не о ценных вещах. Я говорю о дневнике старика, о его записях. У кого они? – Рука незнакомца подползла к моей руке и прижала её к столу. – Умный человек с готовностью поделится своими тайнами, если увидит, что может заработать несколько шиллингов.

Я смотрю на пламя свечи. Я хочу узнать об убийстве мистера Чэня, но и этот человек тоже хочет выведать его тайны. Пока он выигрывает.

– Зачем вам мистер Чэнь? Почему вы хотите о нём узнать? – как можно небрежнее спрашиваю я, хотя во рту так пересохло, что я едва могу говорить.

Он сильнее прижимает мою руку к столу. Его рука холодная и твёрдая, как сталь.

– У меня есть друзья. Могущественные, богатые, умные друзья, которые хотят узнать то, что было известно старику.

– Ах вот оно что! – скучающим голосом говорю я. – Но я ничего не знаю. – Он так близко, что я чувствую исходящее от его тела тепло.

– Это интересно. – Он пронзает кубик сыра ножом и всаживает его в сиденье скамьи.

Я молчу.

– Дело в том, – продолжает он, кладя руку мне на плечо и прижимая свою щёку к моей, – что одна маленькая птичка напела мне, будто на китайца работал один паренёк из лавки портного. А потом этот паренёк и его дядя вычистили дом, забрали всё, что там было, и к тому же этот паренёк был ужасно похож на тебя.

– Мальчик! – кричит Питер со ступенек.

Незнакомец отпускает меня. Проворно, словно ртуть, он вскакивает из-за стола и протягивает руку.

– Рад встрече, Атан. Я уверен, что мы скоро снова увидимся. Очень скоро.

Он берёт у Питера кувшин, суёт его мне в руку и подталкивает меня к двери.

– Не забудь обо мне, ладно? Уж я-то тебя не забуду. – Он ухмыляется. – Обещаю.

Глава 10

Я бегу прочь от постоялого двора. Мои ноги скользят по булыжной мостовой, и, добежав до дома, я ныряю внутрь и закрываю дверь на засов. Опустив тяжёлые ставни, я спускаюсь на кухню и запираю дверь во двор.

И только после этого я бегу наверх с сидром. В комнате всё выглядит как обычно. Мама и дядя смеются и пьют. Битти уже легла спать, а Полли листает ноты. Комната залита жёлтым светом, в ней тепло и уютно.

Взяв огарок свечи, я выхожу на крыльцо. Темнота кажется ещё темнее, а холод – холоднее.

Я сворачиваю за угол дома, снова проверяю окна и двери и останавливаюсь в кухне. Прижавшись щекой к стеклу, я всматриваюсь в тёмный двор. Крупными хлопьями падает снег. Он ложится на кусок шёлка, самодельный курятник, на палки, которые я собрал во дворе у плотника. Никакого незнакомца со шрамами, превращающегося в снеговика. Но у меня всё равно такое чувство, словно сзади кто-то крадётся, и по моему телу пробегает дрожь.

Интересно, он всё ещё в «Грифоне»? Или караулит меня в темноте, а снег падает на его изуродованное лицо?

Вернувшись в комнату, я сажусь на постель и вытаскиваю из-под подушки сферу. В пламени свечи маленькие полумесяцы из слоновой кости светятся белым, а между ними рассеяны звёзды из чёрного дерева. Я глажу дерево пальцами. Кажется, внутри ничего нет, никакого зазора между верхней и нижней частями.

– Ах, мистер Чэнь, – говорю я. – Зачем вы всё так усложнили?

Вдруг на мостовой раздаются шаги. Кто-то идёт по дороге. Он останавливается перед лавкой. Я подкрадываюсь к окну и всматриваюсь в грязное стекло.

В темноте вихрем кружатся снежинки. Кто-то стоит и ждёт под окном.

Это он. Я вижу шпагу.

Он делает шаг вперёд.

Я жду.

Внизу гремит ручка входной двери, но я её запер, а человек по-прежнему стоит на мостовой, смотрит на окна, а потом качает головой и идёт дальше.

Я слежу за домом, ожидая, что он снова появится из-за угла, но снег продолжает падать, и его не видно.

Подняв оконную раму, я высовываюсь на улицу.

Снаружи всё белое. Исчезли даже его следы.

Стоит почти мёртвая тишина. Слышен только слабый шорох падающего снега, заглушающего все звуки города.

Я закрываю окно и смотрю на часы напротив лавки.

Потом смотрю на улицу.

Прислушиваюсь к биению своего сердца. Оно стучит всё медленнее и спокойнее.

Полночь. Возможно, я зря беспокоюсь. Возможно, он просто один из тех людей, кто любит пугать таких, как я. Может быть, он не имеет к убийству мистера Чэня никакого отношения. Правда, до сегодняшнего дня я его никогда не видел.

Полли ложится спать, и дядины башмаки грохочут по лестнице.

– Доброй ночи, Молл! – кричит он из лавки и шумно хлопает дверью.

Я смотрю, как он ковыляет вниз по улице и заворачивает за угол, прочь из города. Потом он пойдёт домой по замёрзшим тележным колеям между тлеющих груд мусора.

Я перекатываю сферу по кровати.

Десять тысяч гиней.

Я должен найти другую работу. Что угодно. Какую-нибудь дневную работу, чтобы я смог закончить свою птицу и чтобы мама не отдала меня в золотари. И тогда, может быть, мне удастся выиграть эти деньги.

Мимо окна пролетел маленький комок снега.

Завтра я буду ходить по домам, стучать в двери и спрашивать, не нужен ли кому мальчик на побегушках. Заниматься уборкой, передавать послания, присматривать за лошадьми, курами – всё что угодно. Это нас не озолотит, но я смогу немного зарабатывать, помогать Полли и носить Битти, чтобы бабка не занималась домом в одиночестве.

А по вечерам буду работать над машиной.

Мои пальцы скользят по сфере, переворачивая её, пытаясь нащупать хоть какое-нибудь отверстие или выдвижной ящичек. Она похожа на кусок дерева, но он не цельный. Точки расходятся в разных направлениях, а луны и звёзды образуют узор. Десять лун и десять звёзд.

Я топаю по комнате, делая вид, будто ложусь спать, пока мама поднимается наверх. Она останавливается у двери, прислушивается и идёт дальше. Как только она уходит, я нарушаю обещание. Я сажусь на подоконник и поднимаю раму, пока в комнату не врывается морозный воздух.

Сунув сферу в карман куртки, я вылезаю наружу и вот уже стою на подоконнике по другую сторону окна. На улице очень холодно, и снег падает мне на голову и на куртку. Если бы я мог различить цвет своих пальцев, уверен, они были бы белыми.

Я свешиваюсь на кончиках пальцев с подоконника и бесшумно спрыгиваю на улицу. Всё вокруг покрыто белейшим, сверкающим, чистым снегом.

Он хрустит у меня под ногами, я подхожу к витрине лавки и останавливаюсь у высокой стены заднего двора. Электрический ящик по-прежнему там, на вершине стены, почти невидимый под веткой ежевики. Я улыбаюсь, потому что знаю, что незнакомец со шрамами прошёл мимо него и ничего не заметил.

Я забираюсь на ящик и соскальзываю со стены во двор. Куры начинают лениво кудахтать.

– Тише, девочки, это всего лишь я, – успокаиваю я их.

Скрипя зубами, я беру электрический ящик и кладу его на солому. Деревянные лопасти и медный двигатель уютно лежат бок о бок, и я беру кусок клеёнки и прикрываю их от снега. Надеюсь, снег не успел причинить им вреда, ведь они пролежали на улице совсем недолго. И если мне удастся уговорить Тода перенести их на его чердак, они будут в безопасности.

Тод.

Я поднимаю голову.

Слева от меня с крыши тянется водосточная труба, и я обхватываю её рукой, чтобы забраться на парапет. Металл такой ледяной, что у меня горят пальцы, поэтому я стараюсь двигаться как можно быстрее и лезу прямо через облако сажи и дыма из нашей трубы, пока не перекатываюсь в водосток.

Хотя всё небо закрыто летящим снегом, на улице не совсем темно. Где-то высоко светит луна, и если облака рассеются, город будет выглядеть сказочно.

Снег густо облепил внешнюю сторону крыши. Даже чахлые деревца, растущие из жёлоба, покрыты снегом. Я перекидываю ногу через переднюю часть крыши, чтобы добраться до безопасного жёлоба посередине. В конце водостока среди кружащегося снега возвышается соседская труба. Я много раз залезал на неё, и хотя все выступы обледенели, мне хватает минуты, чтобы добежать по крышам до площади. Оттуда я соскальзываю на землю, пробегаю мимо «Бофора», потом по гравию и забираюсь на крыши больших домов на восточной стороне. Я мог бы пройти по земле, но сверху вид намного лучше.

Снег уже успел намести вокруг труб, так что крыши выглядят неровными – они наполовину голые и наполовину покрыты белым одеялом. Я выпрямляюсь во весь рост и заглядываю за парапет. Сквозь снег замечаю улицу внизу, но все очертания нечёткие, как будто я вижу землю или себя во сне.

– Атан! – Рядом со мной возникает Тод. Он перелезает через крышу над крыльцом и кладёт подбородок на покрытый черепицей конёк.

– Смотри! – говорю я и вытаскиваю из кармана сферу.

– Что это такое?

– Думаю, это его чертежи, но я не могу её открыть.

Тод внимательно смотрит на сферу. В свете луны и мерцании снега я отчётливо вижу его лицо. Оно всё чёрно-белое, но хорошо освещено.

– Где ты её нашёл? Я всё там осмотрел.

– Она была в тайнике мистера Чэня.

– Да ладно! – Тод выхватывает у меня сферу и принимается её крутить и вертеть. – Ну же! Вряд ли это так трудно. Не бывает ничего слишком трудного.

Он продолжает поворачивать сферу. Его пальцы ощупывают мозаику, и луны сияют на фоне белого снега. Внезапно меня озаряет.

– Нажми-ка на эти белые части, а я её поверну.

Раздаётся лёгкий звон. Сфера раскрывается, как цветок.

– Вот это да! – Тод смотрит на меня.

Я засовываю пальцы внутрь сферы, почти ожидая, что меня схватит какое-нибудь изобретение мистера Чэня, спрятанное в темноте, но вместо этого слышу шорох бумаги. Я принимаюсь тянуть, и из сферы медленно появляется сложенный листок.

На мою руку падает одинокая снежинка.

– Разверни, – говорит Тод и накрывает нас курткой.

Бумага толстая. Она свёрнута в три раза, и я разворачиваю её. Лист такой большой, что нам приходится держать его вдвоём. Но в темноте я не вижу ничего, кроме большого треугольника с чернильными отметками.

– Это и есть чертежи? – шёпотом спрашивает Тод.

– Думаю, да, – отвечаю я.

Мы смотрим на них в свете луны, отражённом от снега.

– Я ничего не понимаю, – говорит Тод.

– А я, кажется, понимаю.

Тод заглядывает мне через плечо. Я провожу пальцами по линиям, пытаясь понять, как соединяются части, и тут слышу, как внизу опускается оконная рама.

Мы застываем на месте.

– Вы снова здесь? – раздаётся мужской голос.

Тот же самый человек, который пару дней назад схватил Тода за шею.

Тод медленно встаёт, случайно задевает трубу, и снежный ком соскальзывает с крыши и падает на улицу.

– Нечего притворяться, будто вас там нет, – продолжает голос.

Я приподнимаюсь, держась рукой за скат крыши.

– Мальчик, ты же поклялся жизнью своей сестры, не забывай. – Оконная рама с грохотом опускается, сотрясая весь дом и осыпая нас хлопьями снега.

– У него совсем нет чувства юмора, – замечает Тод, засовывая комок снега мне за воротник. Он поворачивается и бежит обратно мимо дома.

– Тод! Не вздумай… – кричу я, засовываю сферу и чертёж в карман и несусь следом за ним по замёрзшей слякоти на площади, а потом вверх по водосточной трубе высотой больше пяти этажей, пока снова не замечаю его в вихре снега, и внезапно всё вокруг становится ясным и чётким.

Я перелезаю через парапет. Я вспотел под курткой, но пальцы по-прежнему ледяные. Лунный свет падает на заснеженную черепицу, высвечивая мягкие очертания коньков крыш. Мир выглядит почти совершенным, чёрно-белым, без мёртвых листьев и мёртвых чаек. У наших ног клубится туман, а наверху чёрное небо мерцает миллионами звёзд, и воздух искрится от мороза. Грядут холода.

Тод соскальзывает с крыши и ложится на спину прямо на снег.

– Здорово! – говорит он. – Твоя бабуля уверяет, что на морозе звёзды блестят сильнее, чтобы указать путь ангелам, когда они спустятся забрать людей, умерших от холода в канаве.

– Чушь! – отвечаю я.

Я ложусь рядом с ним, засовываю руку в карман и нащупываю тяжёлый деревянный шар и хрустящий листок бумаги.

Мы сидим молча. Наконец я рассказываю Тоду о человеке с аукциона, о том, как я встретил его в пабе, и о его угрозах.

Мы снова ложимся, глядим на небо и молча думаем.

– Думаешь, это он его убил?

– Не знаю, – отвечаю я. – Возможно, он всего лишь прохвост, но он очень жуткий, Тод. А меня не так-то легко напугать.

Тод на минуту задумывается.

– Если он такой опасный, как ты говоришь, почему бы тебе не отдать ему то, что он хочет?

– Ты это серьёзно? – спрашиваю я.

– Нет, – отвечает Тод после некоторого размышления.

– Вот именно.

– Ты мог бы сжечь чертежи, – продолжает Тод. – Уничтожить всё, что оставил мистер Чэнь. Тогда он не сможет до них добраться. Пусть тогда какой-нибудь другой чудак попробует их найти.

– Но они обещали приз, Тод, – напоминаю я. – Какой-то лорд предложил десять тысяч гиней тому, кто сможет полететь.

– Господи, Атан! Ты действительно хочешь попробовать? – Тод перекатывается на живот, так что я вижу лишь его вихрастую голову.

– Не я, а мы, Тод! – Мы оба смотрим, как луну из крошечного облачка засыпают снежинки. – Мы можем победить. Мистер Чэнь знал, что бамбук лёгкий, как полые кости в птичьих крыльях. Он знал, что шёлк прочный и тонкий. Не думаю, чтобы кто-то ещё до этого додумался.

– Хочешь сказать, что машины других слишком тяжёлые?

– Так думал мистер Чэнь, – отвечаю я и сажусь.

– Неплохая идея. Я – за, – говорит Тод, вытягивая ноги и размахивая руками, так что на снегу появляются очертания ангела.

Я хватаю его за ноги, и он пытается поймать меня за руку. Я отскакиваю в сторону, и мы перебегаем к соседнему дому. Потом мы пускаемся бежать, перепрыгивая через брусья между домами, приземляясь на шиферных скатах, перелетая через пару ступенек на следующую крышу, прыгая и хохоча, вытягивая руки вперёд. Мы почти летим над домами. Мчимся над головами людей, спящих в дюймах от нас.

Словно птицы.

Глава 11

Под утро мне снится сон. Я лечу над городом. Я едва касаюсь заснеженных крыш и дымовых труб, но улицы подо мной холодны и пустынны.

Я поднимаюсь выше сквозь толстую пелену туч, чтобы вдохнуть чистый ночной воздух. Наверху так холодно, что у меня замерзают ресницы, но я хочу поиграть среди звёзд: они манят меня, и луна скалится в широкой кривой ухмылке.

Но город снова влечёт меня к себе, и я медленно спускаюсь вниз, пока не вижу под собой огни.

За городом тропинка поворачивает на запад. Среди дымящихся костров я вижу полуразрушенные дома. Рядом с ними пруд, заваленный мусором. На воде неподвижно спят два белых лебедя. Они сунули головы под крыло, а лиса бесшумно крадётся прочь с птенцом в зубах. Никто ничего не видит и не слышит, хотя я сверху слышу пронзительный крик тревоги, когда птенец наконец прекращает борьбу.

За амбаром в повозке роются два человека, освещённые тусклым светом фонаря. Они собирают бумагу, и она громко шуршит. Я пролетаю совсем низко над ними, но они настолько поглощены своим делом, что не замечают меня.

Они ничего не слышат, кроме лёгкого шороха крыльев.

«Наверное, сова», – думают они.

Я снова делаю круг, прорываясь сквозь облака, и лечу вверх к смеющейся луне. Потом делаю глубокий вдох и ныряю вниз.

Я снова поднимаюсь, чтобы парить на краю неба, и через разрывы туч вижу крупного мужчину, идущего из города. Мне хочется разглядеть его получше, поэтому я опускаюсь ниже, пока почти не ощущаю его дыхание. Он нетвёрдо шагает между замёрзшими колеями, и я слышу, как он насвистывает. Весёлая мелодия повторяется снова и снова, как в детской игре.

Он останавливается и подходит к людям. Неужели я вижу нож? Какой-то клинок?

Раздаётся крик. Люди бросаются бежать.

Я пытаюсь крикнуть, но ветер уносит мои слова. Я смотрю, как здоровяк опускается на землю. Я зову его, но у меня пропал голос, и он всё равно меня не слышит.

Двое мужчин почти дошли до города.

Я снова описываю круг. Человек неподвижно лежит на земле.

Снег белый.

А потом красный.

Я просыпаюсь в страхе, сам не зная почему. Я бессмысленно смотрю на падающий снег, пытаясь вспомнить, почему сижу у окна в одежде.

Этот сон – человек на земле. Красный снег.

Пивная, человек со шрамами.

Чертежи.

Я вытаскиваю из кармана бумагу. Она вся покрыта записями мистера Чэня. Мешанина слов и рисунков вокруг знакомых очертаний стрелы. Летающая машина. Чертёж легко помещается обратно в сферу, и я надавливаю на деревянные лепестки, пока они не закрываются с лёгким щелчком. Я катаю сферу по покрывалу, раздумывая, куда бы её спрятать. Она слишком большая. Чердак Тода – самое лучшее место, но пока сферу надо спрятать в нашем доме. Я проскальзываю в гостиную и ощупываю внутреннюю поверхность часов. Там есть широкий выступ, и я раньше уже прятал туда вещи от мамы и Полли. Придётся снова это сделать. Сфера катится по выступу и останавливается посередине. Снаружи её не видно, а с боков она сливается с корпусом часов из красного дерева.

Внизу Полли и Битти сидят за кухонным столом, пьют чай и перешёптываются. Лицо Битти бледное и встревоженное. Мамы нигде не видно.

– Что случилось? – спрашиваю я.

– Дядю чуть не убили, – говорит Битти. – Это проклятие мистера Чэня. Так говорит бабушка. Она говорит, что это от того, что он был учеником Мефистофеля…

– Тише, Битти… Это не так, его не убили, – перебивает Полли.

– Что? – спрашиваю я, опасаясь услышать ответ.

Я беру кусочек апельсиновой кожуры и раздавливаю его пальцами. Кухню наполняет резкий сладкий аромат.

– Этот человек пришёл в дом с миссис Лав, – начинает Полли.

– Он собирается снять дом мистера Чэня у миссис Лав. Мама решила, что он очень красивый. Она надела новое платье, в котором у неё прямая походка, – перебивает Битти.

Полли продолжает:

– Мама угостила его кофе, и пока он был здесь, Сэмюэл Парфитт пришёл сказать, что дядю нашли полумёртвым на дороге домой.

– И этот человек повёз маму к дяде в блестящей карете. Он солдат, сражался с французами и много где ещё, и его зовут полковник Блэйд. Это произошло несколько часов назад.

Я качаю головой.

– Но что же случилось с дядей?

– Они его зашили, – отвечает Битти. – Как пудинг.

– Битти! – вскрикивает Полли. – Перестань!

– Они знают, кто это сделал? – спрашиваю я.

Я задаю этот вопрос, но кажется, уже знаю ответ. Я всё видел во сне.

– Мы этого не знаем, мальчик. – Бабка, шаркая, спускается вниз по лестнице и заходит на кухню. Она держит руки над плитой и кашляет, как лошадь. – Это знает один Господь. Возможно, это была божественная кара за то, что твой дядя был связан с тем безбожным домом напротив. – Она замолкает, и её глаза расширяются. Она поворачивается к Битти. – Или это всё феи. – Бабка отправляет в рот последний кусок хлеба и со стонами поднимается обратно по лестнице, пуская газы.

Полли смотрит на меня.

– Чем ты сегодня будешь заниматься?

– Буду искать работу. Битти тоже может пойти. – Я усаживаю её на бедро. – Хочешь пойти помочь мне искать работу?

– А снег очень глубокий?

Я качаю головой.

– Тогда возьми меня с собой, Атан, и научи лепить снежки.

– Передай это миссис Кац, ладно? – Полли бросает мне свёрток и тяжёлое пальто из новой синей шерсти. Потом она принимается рыться в буфете. – Вот, возьми, это папины… И вот это. – Она повязывает мне на шею шёлковый шарф. – И не возвращайся, пока не найдёшь работу.

Глава 12

– Думаешь, это действительно ангелы, Атан? – спрашивает Битти, подставляя ладони в рукавицах под снежинки, кружащиеся вокруг.

– Ангелы? – переспрашиваю я, вытаскивая инвалидное кресло из канавы и объезжая большой обледеневший участок. До Нью-Кинг-стрит не очень далеко, но Битти то и дело кидает снежки мне в лицо, и у меня такое чувство, словно мы идём целую вечность.

– Или умершие? Тысячи потерянных душ, которые наконец смогут отдохнуть?

Я смеюсь.

– Мистер Чэнь однажды сказал мне, что если посмотреть в увеличительное стекло, то увидишь, что у каждой снежинки свой особый узор. Это ледяные кристаллы, а не ангелы.

Двое мужчин с красными лицами, ругаясь, проносят мимо паланкин.

– Ты сможешь это делать? – спрашивает Битти.

– Думаю, да. – Я смотрю, как мужчины сворачивают за угол. – Кажется, это довольно легко.

Наконец мы добираемся до нужного дома, и я стучу в дверь.

Мне открывает Мэри. Я мысленно готовлюсь к очередному оскорблению, но вместо этого она улыбается. Неужели меня рады видеть?

– Мистер Кац дома? – спрашиваю я.

– Да, – отвечает она и делает реверанс. – Привет, Битти, как у тебя дела? Заходите в прихожую, я попрошу его спуститься.

– Я лучше подожду здесь. У нас инвалидное кресло. – Я указываю на огромные колёса, покрытые снегом.

Мэри машет Битти рукой и исчезает на лестнице.

– Она такая хорошенькая, у неё тёмно-карие глаза и смуглая кожа, – хихикает Битти. – Наверное, на следующей неделе ты женишься на ней, и тогда её унесёт демон с облаков и превратит в цветы.

– Битти!

Мэри возвращается с высоким человеком, у него длинный утиный нос и строго сжатые губы. В руке он держит кусок толстого отполированного стекла с округлыми краями.

– Это для моего телескопа, – говорит он и чуть заметно улыбается.

Я качаю головой. Я понятия не имею, что такое телескоп.

– Когда-нибудь я тебе покажу. В ясную ночь. – Я всё ещё смотрю на стекло, когда замечаю, что в другой руке он держит пригоршню монет.

– Благодарю вас, – отвечаю я, беру деньги, и он направляется обратно к лестнице.

– Простите, сэр, вам не нужны работники?

Он снова возвращается к дверям. Его взгляд блуждает по моей одежде и лицу, и я чувствую, что меня пристально изучают.

– А чем ты прежде занимался? – спрашивает он.

– Я работал на мистера Чэня.

– Как интересно! Того самого, который…

– Умер ужасной смертью! – выкрикивает Битти у меня из-за спины.

Мистер Кац приподнимает брови.

– Может быть, у меня и найдётся для тебя работа. Я подумаю. – Он кивает головой на прощание и возвращается в дом.

Я перевожу взгляд на Мэри, и она снова улыбается. Битти права, у неё тёмно-карие глаза, тёплые, с чёрными точками, как только что пойманный угорь.

– Не знаю, захочешь ли ты на него работать. Он немного странный, – говорит она. – Днём играет музыку на балах, мастерит разные вещи, а по ночам смотрит на небо. И его сёстры такие же: они все родом из Германии.

– Идём, Атан, – просит Битти. – Я хочу поиграть в снегу.

– Идите, – говорит Мэри. – Веселитесь. – Она выглядывает на улицу с таким видом, словно тоже хочет поиграть в снегу, но потом закрывает дверь, и я слышу её шаги по деревянным половицам.

– Мы можем пойти посмотреть на людей, Атан? – спрашивает Битти, натягивая на руки одеяло.

– Ты действительно хочешь пойти в центр города?

– Я хочу увидеть людей. Я их никогда не вижу. Для Полли это слишком далеко, – упрашивает она.

Мне приходит в голову, что в городе я могу купить купоросное масло. Нам с Тодом оно понадобится.

– Ну ладно. – Я начинаю пробираться по улицам, толкая перед собой кресло. По мере приближения к центру города тротуары заполняются спешащими торговцами.

Мы проезжаем мимо рынка. Из телеги вылетают капустные листья и кружатся на ветру, летят по улице в вихре снежинок и приклеиваются к прилавкам рыбного рынка. Знатные люди выходят из горячих ванн прямо в метель, натянув на парики шляпы, озираются в поисках паланкинов, а торговцы кричат и предлагают свой товар, совершенно не обращая на них внимания.

Я не могу отделаться от ощущения, что в городе два вида людей. Они и мы.

Битти указывает на группу напудренных женщин в париках, которые пробираются через слякоть и горы рыночного мусора. Из-за своих дурацких модных туфель они идут, словно утки, поскальзываясь на булыжной мостовой.

– Зачем они сюда пришли? – спрашивает Битти.

Когда я был маленьким, я тоже задавался этим вопросом.

– Ради вод, – отвечаю я. – Воды тёплые и целебные. Они лечат людей.

– А я не могу туда пойти? Меня они не вылечат?

Я качаю головой. Ноги Битти нельзя вылечить. Их практически нет. Она такая родилась, но я не могу ей об этом сказать. Вместо этого я отвечаю:

– Думаю, эти воды для тех, у кого ревматизм, подагра и тому подобное.

По щеке Битти стекает слезинка. Она быстро смахивает её своим красным одеялом, но я успеваю заметить.

– Пожалуйста, остановись, Атан, я хочу посмотреть! – просит Битти, указывая на лавку на правой стороне улицы.

Пошатываясь на булыжной мостовой, я с трудом взгромождаю кресло на тротуар и тащу его вдоль огромной витрины. Это дорогой магазин, из него пахнет сахаром и фиалками. Мы с Тодом не раз безнадёжно глядели на витрину, но на этот раз у меня в кармане есть немного денег.

– Ух ты! – Битти шумно переводит дух.

Витрина сверкает и переливается из-за падающего снега. Внутри на зеркальных полках стоят золотые подносы с грудами сахарных мышек, лакрицы и шоколадных конфет, обсыпанных сахаром. Марципановые фрукты и засахаренные апельсины лежат рядом с вишней в сахаре.

– Ух ты! – повторяет Битти.

Я засовываю руку в карман. Он отяжелел от монет, правда, я собирался потратить их на химические вещества.

Но пара сахарных мышек тоже не повредит.

– Жди здесь, – говорю я.

Отряхнув снег с подошв, я толкаю дверь лавки и останавливаюсь на коврике в ожидании, пока растают кристаллы снега. В лавке тепло и густо пахнет сладостями – горячей карамелью и апельсинами.

– Сэр? – раздаётся голос женщины за прилавком.

Я оглядываюсь и понимаю, что она обращается ко мне.

– Две сахарные мышки, пожалуйста. И две вон те красные штуки, – я указываю на витрину.

За стеклом я вижу широко раскрытые, изумлённые глаза Битти, которая смотрит, как женщина серебряными щипцами берёт две желейные конфеты в сахаре и кладёт их в маленький бумажный пакет.

– Шиллинг и шесть пенсов, – говорит женщина, сворачивая пакет.

Я отсчитываю в кармане нужную сумму, низко кланяюсь, беру пакет и выхожу на улицу с таким видом, будто покупаю конфеты каждый день.

– Битти?

Тротуар перед лавкой пуст.

– Битти!

Я в отчаянии вглядываюсь в лица людей на рынке и замечаю высокого человека, рядом с которым мелькает красное одеяло Битти. Сунув бумажный пакет в карман, я бросаюсь в толпу и догоняю его.

– Мистер Уайлд. – Это мистер Кац. – Я увидел, как твоя сестра дрожит на тротуаре, и решил показать ей кое-что более интересное.

– А я-то думал, куда она делась!

Мистер Кац отвешивает низкий поклон.

– Прошу прощения, что напугал тебя.

– Спасибо, что приглядели за ней, – отвечаю я и протягиваю бумажный пакет Битти.

Она заглядывает внутрь и вскрикивает от восторга.

– Смотрите-ка, – говорит мистер Кац. – Эти люди умеют продавать. – Он указывает на человека за деревянным прилавком и поворачивает кресло Битти так, чтобы ей было лучше видно.

– А теперь скажите мне, мадам, – говорит человек, поворачиваясь к женщине в заляпанном кровью фартуке. – Какие существа доставляют больше всего неприятностей?

– О боже, – произносит женщина, упираясь одной мозолистой рукой в бедро, а другую прижимая ко лбу. – Ну и задачку вы мне задали. Чайки? Это настоящие разбойники, они постоянно тащат бараньи отбивные прямо с прилавка.

Окружающие поддакивают и кивают.

– Белки! – выкрикивает кто-то.

– Крысы, крысы повсюду!

– Итак, крысы, чайки, белки – все они боятся меня, – кричит человек, вынимая из мешка маленькую катапульту, а из ведра – войлочный шарик. – И вот почему.

Он поднимает катапульту и прицеливается. Я не вижу, как летит войлочный шарик, но зато вижу, как человек на другом конце площади изумлённо оглядывается, когда его шапка соскакивает с головы и словно по волшебству падает на землю.

Зрители смеются, и мы вместе с ними.

– Видите, какая мощь? А теперь, дамы и господа, представьте, что может сделать с вредителем сушёная горошина.

– Очень хорошо, – бормочет торговка мясом.

– Мне кажется, это пустая трата сушёного гороха, – говорит Битти.

– Тише, девочка, – шипит женщина с корзиной свиных ушей.

Торговка мясом сердито смотрит на Битти.

Человек за прилавком вкладывает катапульту в руку торговки.

– Может быть, юная дама захочет продемонстрировать?

Торговка хлопает ресницами и достаёт из ведра войлочный шарик. Она оглядывает рынок в поисках цели и наконец замечает прогуливающуюся вдалеке чайку.

– Ты любишь марципан? – спрашивает Битти мистер Кац.

Битти вспыхивает и отвечает:

– Конечно!

– Держи. – Мистер Кац достаёт из кармана кусок, отламывает немного и протягивает Битти.

Она засовывает марципан в рот и широко улыбается.

Мистер Кац даёт мне кусочек поменьше.

– Спасибо.

– Дамы и господа, – произносит человек за прилавком, – смотрите!

Торговка мясом тянет время, очевидно, ожидая, когда зрителей станет больше. Она оттягивает кожаный ремень назад, стреляет и попадает чайке в клюв. Птица с криком взмывает в воздух.

– Разве не удивительно! – кричит она. – Какая отличная вещь!

– Прекрасный выстрел, мадам, – хвалит её торговец.

– Очень хорошо, – говорит мистер Кац.

Зрители аплодируют и бросаются раскупать катапульты, и мне внезапно приходит в голову, что нечто подобное могло бы запустить летающую машину. Если бы я только мог спросить у мистера Чэня.

– Наверное, я тоже её куплю, – говорит мистер Кац. – Вот, мальчик, возьми деньги.

Когда я возвращаюсь с катапультой и сдачей мистера Каца, он стоит, склонившись над Битти, и рассказывает ей какую-то шутку, от которой она громко смеётся. Её глаза сияют, и она откусывает ещё кусочек марципана.

Торговец выходит из-за прилавка, чтобы продать катапульту Битти.

– Простите, – говорю я, поворачивая кресло, чтобы выбраться из толпы. – У нас нет денег.

Торговец хмурится.

– Простите, сэр! – кричит Битти через плечо. – Спасибо за представление. Ваша знакомая оказалась очень хорошим стрелком. Наверное, у неё большой опыт.

Люди смеются, а мы пытаемся выбраться из толпы. За спиной раздаются крики и жалобы, но я продолжаю двигаться дальше, пока мы с мистером Кацем не оказываемся на противоположной стороне улицы.

Глава 13

Мистер Кац идёт с нами через площадь. Он болтает с Битти и расспрашивает меня о том, чем я занимался у мистера Чэня.

– Всем понемножку – полировал, очищал, мастерил.

– Значит, он был о тебе хорошего мнения? Он тебе доверял?

– Не знаю. Он часто просил меня помочь.

– И над чем же он работал?

Ответ вертится у меня на языке, но я небрежно произношу:

– Он делал разные маленькие механизмы, например, крысиные капканы, солнечные часы и тому подобное.

Мистер Кац кивает и улыбается про себя.

Когда мы возвращаемся домой, бабка, шаркая, спускается на кухню, а я растапливаю очаг в лавке, пока там не становится почти уютно.

Битти садится рядом с огнём, играя с бумагой и сворачивая птичек почти так же аккуратно, как мистер Чэнь.

– Когда ты станешь золотарём, Атан, ты по-прежнему будешь к нам заходить?

– Конечно, но я не буду золотарём.

Звонит дверной колокольчик, и в лавку входит женщина. Я низко кланяюсь и перевожу взгляд с маленьких изящных ножек на её лицо. Это остролицая женщина с аукциона. Что она здесь делает?

– Ленту, – приказывает она.

– Для какой цели, мадам? – спрашиваю я, делая вид, что никогда прежде её не видел.

– Для шляпы, – отвечает она и оглядывает комнату; её глаза обшаривают окно, двери и всё остальное.

Она хватает шляпку, висящую у неё за плечами, и принимается вертеть в руках.

Мне кажется, что на шляпке достаточно лент, но я бросаю взгляд на Битти, которая высвобождает руку из-под шарфа и указывает на ящики под прилавком. Я не так уж часто работаю в лавке, чтобы помнить, где что лежит.

Я торжественно выдвигаю верхний ящик, где аккуратными рядами сложены ленты по цветам радуги. Я открываю его на три дюйма, затем выдвигаю второй ящик на шесть дюймов, а третий на девять, как всегда делал мой папа, когда я был маленьким.

– Г-м-м, – произносит женщина, вытаскивая сначала одну ленту, потом другую, затем третью и поднося их к окну, после чего бросает все ленты на пол. – Что ты думаешь, мальчик?

Битти приподнимает брови и зажимает рот рукой, но не может сдержать хихиканье. Я наклоняю голову в одну сторону, потом в другую, внимательно оглядывая ленты. Битти права: я и понятия не имею, о чём идёт речь.

Женщина смотрит на сидящую у огня Битти.

– Ты очень… – Она не может подобрать подходящих слов. – Ребёнок, – наконец заканчивает она.

– Да, – отвечает Битти, не отнимая руки ото рта, – я ребёнок.

– Жёлтый цвет очень освежает, – говорю я, привлекая внимание женщины к ленте. – И оранжевый.

– Только сумасшедшие носят оранжевый, мальчик, – перебивает бабка, появляясь в дверях. С ней в лавку врывается запах нафталиновых шариков. – Надо взять фиолетовый. – Она достаёт из ящика лиловую ленту и бросает её на прилавок. – Одного ярда хватит. – Внезапно бабка начинает торопиться. Раньше я об этом не думал, но возможно, она по-своему пытается нас защитить.

Я отмеряю ленту медной линейкой, аккуратно отрезаю и кладу в бумажный пакет.

Женщина бросает на прилавок монету, берёт ленту и выходит из лавки.

– Вот это да! – восклицает Битти. – Зачем она на самом деле приходила?

Полли ещё не вернулась, и на кухне спит одна бабка.

Я выхожу проверить кур. Они забрались на насест, и я вешаю перед ним дерюгу, чтобы защитить от снега, после чего закрываю кухонные ставни.

Растопив плиту на кухне, я ставлю чайник и завариваю чай. Я снова проверяю заднюю дверь и ставни, думая о дяде и о том, где же Полли.

– Ты боишься привидений? – спрашивает Битти, отхлёбывая чай.

– Нет, я боюсь лис.

– Эта женщина тоже была лисой? – интересуется Битти.

– Может быть, – отвечаю я, вспоминая её рядом со шрамолицым, когда они бродили по аукциону и пытались сбить цену.

– Она имеет отношение к той круглой штуке?

Я опускаюсь перед Битти на колени.

– Ты ничего об этом не знаешь, ясно? Если кто-нибудь спросит, ты её никогда не видела.

Битти качает головой.

– Если ты что-нибудь узнаешь, это может быть опасно. Полли и мама ничего не знают, и тебе тоже не следует знать, – говорю я.

– Но с тобой я всегда чувствую себя в безопасности, Атан. – На её маленьком личике появляется улыбка. – А ты со мной?

– Да, Битти, – отвечаю я.

– Ты всегда будешь заботиться обо мне, Атан?

– Всегда. Обещаю.

Наверху раздаётся резкий стук в дверь, эхом отдающийся во всём доме. Я подхватываю Битти на бедро, и мы бежим по лестнице и вглядываемся в темноту.

Это не Полли, а Тод.

– Мне нужна твоя помощь, Атан, – говорит он. – У мистера Каца. Мы сносим стену, но она слишком тяжёлая для нас двоих. Он подумал, что ты можешь нам помочь.

– Тод, Полли нет дома, и я не хочу оставлять Битти одну с бабкой.

– Со мной всё будет в порядке, Атан, – говорит Битти. – Иди, заработай немного денег и посмотри на Мэри. У меня есть сахарная мышка.

Я несу Битти обратно на кухню и сажаю её у плиты. Бабка ворочается во сне.

Внезапно она открывает глаза и смотрит на меня и произносит:

– Я присмотрю за подкидышем, не волнуйся, мальчик.

На мгновение я останавливаюсь в дверях, не решаясь оставить Битти одну, но она машет мне рукой, берёт газетный лист и начинает сворачивать новую птичку.

Следом за Тодом я по утоптанному снегу иду на Нью-Кинг-стрит. И хотя на мне новая куртка, шарф и старые кожаные башмаки, мне всё равно холодно. Лёд блестит в свете окон, как алмаз, и под нашими ногами хрустит обледеневший наст, прикрывающий слой навоза.

Вдалеке раздаётся какой-то грохот.

– Наверное, крыша провалилась от снега, – говорит Тод, скользя по льду.

Я думаю о воздушном змее на крыше церкви, прогибающемся под тяжестью снега.

– Думаешь, мы могли бы поднять машину к тебе на чердак?

– Сегодня?

– Надо сделать это поскорее.

Тод натягивает на уши воротник куртки.

– Ты прав. Тогда после работы?

Маленькая женщина с изрытым оспинами лицом, которую я уже видел у мистера Каца, снова дома. Она открывает дверь, но тут же исчезает на кухне, не говоря ни слова.

По узким ступенькам мы спускаемся в ярко освещённую кухню, заполненную паром.

Из двери напротив появляется Мэри с закатанными рукавами и медной трубкой в руках.

– Привет, Атан, – говорит она.

Я краснею, сам не зная почему.

Мэри хихикает и взбегает вверх по лестнице.

– Добро пожаловать, друг мой! – Мистер Кац в одной рубашке и жилетке появляется в дверях, ведущих из сада. Пар из кухни валит на улицу, а вместо него влетает ледяной воздух. – Замечательно. Я вернусь через минуту. – Он хватает молоток и бросается наверх.

– Зачем ему сносить стену? – спрашиваю я, закрывая дверь.

Тод снимает куртку.

– Он хочет построить большой телескоп, чтобы увидеть самые далёкие звёзды. Ему помогает Мэри, но для нового телескопа нужно место в саду, так что придётся сносить стену. Как только выйдешь на улицу, сразу всё увидишь.

– Значит, ты видел все эти звёзды, а мне ничего не сказал? – Я толкаю Тода.

Он пятится назад и тоже толкает меня.

– Я ничего не разглядел. Всё дрожало, и у меня заболели глаза от темноты. Но она сидит там часами. Она ищет кометы. – Тод потирает затылок. – Или метеоры.

– Кто?

– Его сестра Каролина. – Он кивает на заднюю дверь.

– Пошли, она не кусается.

После заполненной паром мастерской воздух на улице кажется ледяным. Я поднимаю голову. На небе сверкают звёзды, а луна видна необычайно отчётливо.

Посреди сада стоит длинный деревянный ящик, направленный к небу. Сначала я не вижу Каролину, но потом на земле шевелится что-то тёмное и появляется вытянутое бледное лицо.

– Хочешь посмотреть? – спрашивает она, указывая на деревянную бочку. – Сегодня луна хорошо светит. Небо ясное.

Я опускаюсь на колени на снег, холод просачивается через мои штаны, и я прикладываю голову к мокрой земле, чтобы заглянуть в окуляр. Сначала я не могу понять, какой глаз надо закрыть, а потом смотрю в темноту, пока на другом конце телескопа не взрывается серебряный свет.

Я вздрагиваю и смотрю, не отрывая глаз.

Меня охватывает изумление. Это луна, но она такая огромная и бледная, и я различаю все линии и точки, пока она не превращается в какую-то невероятную вышивку серебряными нитками, закрывающую линзу.

Я смотрю, пока у меня не начинают болеть глаза.

В темноте луна такая яркая.

Такая серебряная.

Такая холодная.

Я отвожу взгляд от телескопа, чтобы взглянуть на небо. Теперь луна похожа на бледную белую линию. Она очень далека и совсем неприметна. На мгновение мне показалось, что я могу дотронуться до неё, узнать её тайны. Долететь до неё.

Я собираюсь взглянуть ещё раз, когда рядом возникают мистер Кац и Тод.

– Ладно, мальчики, давайте-ка уберём эту маленькую стену. Готовы?

Мистер Кац не предлагает мне работу, но вручает шиллинг. Я засовываю монету в башмак и жду Тода у двери.

На улице холодно, и водосточные желоба обжигают наши пальцы, но мы всё равно неуверенно бежим по крыше маленькой часовни и перескакиваем на церковную башню. Воздушный змей, отяжелевший от снега, выглядит потрёпанным и грязным. Мы сунули его сюда, чтобы потом попробовать запустить, но, как сказал мистер Чэнь, нам придётся ждать нужного ветра, и мы больше не можем использовать его дом в качестве мастерской. Так что нет смысла оставлять здесь змея.

– С ним всё нормально? – спрашивает Тод.

Я проверяю бамбуковую конструкцию. Она совсем ничего не весит, но такая крепкая, что даже не согнулась от снега.

– Думаю, да, – отвечаю я. – Надо отнести его к дому мистера Чэня, а потом спускать вниз.

Мы отряхиваем с крыльев змея снег, и я развязываю верёвки, так что он раскрывается подобно зонту. Кусок ткани отходит, но мы оборачиваем его вокруг конструкции и перевязываем верёвкой.

Тод перелезает на крышу дома мистера Чэня, и я передаю ему свёрток.

– Тише, – говорит Тод, и я опускаю глаза и замечаю полоску света под дверцей люка у нас под ногами. Кто-то пытается открыть люк.

Я и забыл, что миссис Лав уже сдала дом мистера Чэня.

Я наваливаюсь всем телом на дверцу, и человек сдаётся, вероятно, решив, что снаружи лежит слишком толстый и тяжёлый слой снега.

Мы стоим и ждём, когда квадрат света исчезнет, прислушиваясь к шагам. По дому мелькает пламя свечи, отражаясь от стен, пока наконец не оказывается на заднем дворе.

– Они на кухне, – говорю я. – Быстрее! Давай с этим покончим.

Воздушный змей тяжёлый, холодный и мокрый, но нам всё же удаётся перетащить его через самые высокие крыши и осторожно опустить на низкие. Всё идёт хорошо, пока Тод вдруг не теряет равновесие.

Он выпускает змея и бешено машет руками, пытаясь удержаться на краю. Потом его тело наклоняется.

– Тод, нет!

И тут он исчезает.

Я бросаю змея и заглядываю за край крыши.

– Тод?

– Атан, – откликается он из темноты. Раздаётся хлюпающий звук.

– Где ты?

– В лошадиной кормушке.

– С тобой всё нормально?

– Тут холодно, – отвечает он, и я слышу дрожь в его голосе. – И я застрял во дворе.

– С другой стороны есть труба.

Кто-то распахивает окно.

– Что за шум? Тут кто-то есть?

Раздаётся лай собаки, потом к ней присоединяется другая.

Я слышу, как ноги Тода скользят по трубе, и перебегаю по крыше, чтобы протянуть ему руку.

– Не говори папе, – просит он, с трудом поднимаясь на ноги.

– А ты не говори моей маме.

Мы продолжаем путь, скользя и спотыкаясь, царапая пальцы и ругаясь. Спрыгнув на землю, мы бежим по улицам, волоча за собой свёрнутого змея, огибая паланкины и экипажи, пока не оказываемся на дровяном складе, и на цыпочках проходим по сгнившим доскам пристани. Наконец мы останавливаемся под чердаком Тода над лавкой гробовщика и дровяной лавкой.

Тод залезает и бросает мне верёвку. Я оборачиваю её вокруг змея и взмахиваю рукой. Он начинает тянуть, и змей медленно ползёт вверх. Взобравшись по водосточной трубе, я помогаю протащить змея последние несколько футов, стараясь, чтобы он не задевал углы дома.

– Ещё один рывок, – говорит Тод.

Мы упираемся ногами и тянем. Раздаётся слабый звук рвущейся ткани, и воздушный змей послушно ложится на плоскую крышу.

– Ну вот и всё, – говорит Тод, падает на крышу и выпускает верёвку.

– Да, – отвечаю я и снимаю куртку и шарф.

– У нас всё получилось, – продолжает Тод.

– Да. Осталось лишь перенести сюда всё остальное. Завести машину и придумать, как её запустить, – отвечаю я, вспоминая продавца на рынке и его войлочные шарики. – Может быть, нам построить гигантскую катапульту?

– Легко, – соглашается Тод, стягивая мокрые штаны.

– Да, – повторяю я, стараясь не думать о человеке со шрамами и женщине с острым лицом. – Легко.

Глава 14

Заходя в нашу лавку, я думаю о катапультах, луне и полётах. Дверь открыта, и я останавливаюсь и прислушиваюсь. С ведущей на кухню лестницы раздаются причитания и ворчание. Я опускаю шторы и иду на звук.

Мне требуется несколько минут, чтобы понять, что происходит. Посреди кухни, между Битти и плитой, сидит на корточках Колумбина Гуд. На полу стоит кувшин с дымящейся жёлтой массой, и Колумбина обмакивает в неё бинты, тыкает в них деревянной ложкой, а потом оборачивает ими ноги Битти.

– Думаешь, сработает? – спрашивает бабка.

Она стоит за спиной у Колумбины, уперев в бёдра руки в коричневых пятнах.

– Что она делает? – спрашиваю я.

– Лечит дитя фей, изгоняет из её ног демонов. И тогда мы сможем обменять её на настоящую Битти. А подкидыша отправим обратно. – Бабка принимается расхаживать между мной и Колумбиной, которая продолжает бинтовать Битти.

– Отойдите от неё! Она не подкидыш, она моя сестра. – Я пытаюсь оттолкнуть Колумбину, но бабка бьёт меня по шее выбивалкой для ковров.

– Ай! – Я отталкиваю бабку, но она хватает табурет и ударяет меня ножками, не давая подойти к Битти. – Феи очень умные, мальчик, они оставляют нам своих калек и забирают здоровых детей, чтобы сделать их своими рабами. – Она размахивает табуретом, словно мечом. – А теперь отойди в сторону!

– Вы что, сдурели?! Оставьте её в покое! – требую я, и бабка бьёт меня табуретом в подбородок, так что я отлетаю в противоположный угол кухни.

– Чёрная горчица, железные опилки и перец чили, – отвечает Колумбина. – Это работало прежде, сработает и теперь. И она должна выпить настой наперстянки.

Наперстянка, что такое наперстянка? Я знаю, что уже слышал это слово. Я трясу головой и поднимаюсь на ноги.

– Щиплет, – жалуется Битти. Её лицо покраснело от слёз.

– Так и должно быть, – успокаивает Колумбина. – Но это того стоит, если мы хотим отправить тебя домой. Помяни мои слова.

– Снимите их! – приказываю я, ухватившись за ножки табурета и отталкивая его вместе с бабкой в сторону.

Я наклоняюсь, хватаю Колумбину за руки и пытаюсь распутать бинты на слабых ногах Битти. Колумбина отступает в сторону, и я стягиваю бинты. Она передаёт Битти чашку с чем-то зелёным. Битти делает глоток и чуть не давится.

– Не пей! – кричу я, наконец-то вспомнив. – Они тебя отравят. Это наперстянка!

Битти отставляет чашку в сторону, но её ноги то и дело подёргиваются, когда я развязываю бинты. Мои руки начинает жечь. Женщины отходят в сторону и ждут.

– Принеси воды, старая дура! – кричу я.

– Дело сделано, мальчик, – отвечает бабка. – Ты ничего не сможешь исправить. Вот-вот появятся феи и унесут этого маленького демона вместе с нашими несчастьями.

– Но мне очень больно, бабуля! Атан, сделай что-нибудь!

Бабка прислоняется к плите, глядя на свою работу. Она смотрит, как Битти корчится от боли.

– Так, девочка, теперь мы сожжём тебя, так что придержи язык. Спасение уже близко, – говорит она. – И тогда недужные черти погибнут, и феи заберут тебя обратно.

По лицу Битти текут слёзы, её щёки пылают.

– Ещё немного, – говорит Колумбина. – Мы изгоним демонов. Этих гадких демонов, которые не дают тебе ходить.

И она принимается петь.

Тринадцать чертей танцевали в ряду,

Она взяла туфли и прихлопнула их.

Я с трудом распутываю бинты, мои руки скользят по жгучей горчичной смеси, а Колумбина смеётся и опускается прямо в горчичную массу на полу. Она совсем обезумела.

Мне удаётся освободить одну ногу Битти.

– Если ты это сделаешь, ничего не получится, болван! – кричит бабка, хватая меня за волосы.

– И так ничего не получится! – кричу я в ответ.

– Воды, Атан, воды! – просит Битти, вытирая колени передником.

Внезапно на лестнице появляется Полли.

– Что происходит? – спрашивает она.

Колумбина сидит у ног Битти, раскачиваясь и тихо напевая. Бабка продолжает бить меня по спине выбивалкой для ковров.

– Проклятый мальчишка, безмозглый болван! – Она снова бьёт меня.

– Битти, что эти старые дуры с тобой сделали? – Полли бросается за тряпками, чтобы стереть мазь.

– Полли, мне кажется, они ей здорово навредили. – Я лью тёплую воду из чайника на дрожащие ноги Битти и свои горящие руки, но мне никак не удаётся смыть горчицу.

Полли хватает Колумбину, которая по-прежнему сидит на каменном полу, напевая.

– Уходите, вам здесь не место! – Полли подхватывает её под мышки и пытается поднять. – Посмотри, что ты сделала с Битти, старая дура! – кричит она бабке.

– Не больше, чем она заслуживает, – отвечает бабка, поднимая с пола жёлтые бинты и пытаясь снова обмотать их вокруг ног Битти. – Помяни моё слово, она не от мира сего.

– Атан, мне становится хуже! – рыдает Битти.

Из-за шума я не слышу, как появляется мама, разодетая в пух и прах.

– Господи, да что здесь происходит? Атан? Полли?

Бабка застывает на месте, а Колумбина продолжает петь. Вся кухня забрызгана жёлтым, и жёлтая жидкость сочится из бинтов, обёрнутых вокруг кресла Битти. Она рыдает и хлопает себя по ногам.

– Мама, жжёт! – плачет Битти.

– Моё бедное дитя! – Мама подходит к Битти и прижимает её голову к своей груди.

– Что за шум? – спрашивает тихий голос с северным акцентом.

Я поворачиваюсь и вижу, что человек со шрамами стоит на кухне, разодетый, словно лорд.

Моё сердце замирает. Что ему здесь нужно?

– Что вы теперь о нас подумаете? – говорит мама, приглаживая локоны. – Атан, познакомься. Это полковник Блэйд.

Глава 15

– Очень приятно снова тебя встретить. Атан. – Он протягивает руку.

Его холодные глаза неотрывно смотрят на меня, и слова застревают у меня в горле.

Сначала женщина с острым лицом, а теперь он. Оба в нашем доме в один и тот же день.

– Помоги мне бросить это в огонь. – Полли приходит мне на помощь, и я засовываю грязные бинты в плиту, пока она стирает последние остатки горчицы с ног Битти.

Вместе мы стаскиваем Колумбину по лестнице и выпроваживаем на улицу. Бросив украдкой взгляд на полковника, я замечаю, что он стоит очень близко к маме и касается её руки. Как будто они знакомы целую вечность.

– Это и есть её модный кавалер? – спрашиваю я Полли, когда мы возвращаемся в лавку.

– Да, – улыбается Полли. – Никогда не думала, что он у неё появится. – И она взбегает вверх по лестнице на кухню.

Я следую за ней, беру Битти на руки и поднимаюсь в гостиную, где мама уже успела усадить полковника в кресло перед нашим камином и налить ему чашку нашего чая. Она подходит к кушетке, хихикая и что-то щебеча. Полковник одет с иголочки и говорит с едва заметным северным акцентом, так что его можно принять за настоящего джентльмена.

Поражённый, я сажусь на табурет, пока мама обсуждает случившееся с дядей. Всё это время полковник сидит, откинувшись на спинку нашего кресла, как у себя дома. Его чёрные башмаки сверкают в свете пламени, а пальцы постукивают по подлокотникам кресла. Нашего кресла.

Я укладываю Битти в другом конце комнаты, завернув в одеяло. Её обожжённые ноги погружены в ведро со снегом.

Значит, случившееся на постоялом дворе было правдой. Он действительно всё знает.

Если бы я мог, то схватил бы в охапку всю свою семью и спрятал их подальше от этого человека. Но вместо этого он сидит вместе с нами, и впервые в жизни я не могу придумать, как поступить.

– Расскажите мне о мистере Чэне, – просит полковник, пристально глядя на меня.

Он берёт кусок нашего угля и бросает его в огонь.

– Он был очень милым человеком, очень вежливым и обаятельным, – лепечет мама.

– Язычник! – кричит бабка из своего кресла. – Ученик Мефистофеля!

– Тихо, мама! – приказывает мама, и её лицо темнеет от гнева. – Помолчи. Ты и так сегодня натворила дел. – Она снова с улыбкой поворачивается к полковнику. – Он был естествоиспытателем.

– Правда? – равнодушно переспрашивает полковник.

Я смотрю, как он смахивает с кресла пепел.

– Да, он делал у себя на кухне порох и другие подобные вещи. Постоянно что-то варил.

– И взрывал! – фыркает бабка. – В октябре взорвал курятник, перья были по всей лавке, а все куры взлетели на воздух. И ни слова сожаления, только и делал, что смеялся.

– Он заплатил за кур и принёс нам ящик вишен, – напоминает Полли, подливая чай.

Я слежу за их разговором, за тем, как полковник внимательно слушает. Его взгляд бегает по комнате, ничего не упуская. Он осматривает стены: карты в рамах, картины. Затем он встаёт и принимается расхаживать по комнате, заглядывая под кушетку и диван. Кажется, больше никто не замечает, что полковник что-то ищет.

И я знаю, что именно.

Я заставляю себя не смотреть на часы, где спрятана сфера мистера Чэня. Холодные голубые глаза полковника впиваются в мои, и на его губах появляется улыбка. Поэтому я изучаю табакерку на каминной полке, а потом футляр от дядиной скрипки. Возможно, если я буду смотреть на них достаточно долго, он решит, что секрет мистера Чэня спрятан внутри.

– Мама, мне кажется, я заболела. – Голос Битти звучит странно. – Атан, отнеси меня в постель.

Она смертельно бледна.

Я подхожу к ней и по пути заталкиваю футляр от скрипки под диван. Наверное, я слишком переигрываю, но оно того стоит. Я поднимаю Битти на руки.

– Хочешь глотнуть свежего воздуха?

– Я хочу в кровать, Атан.

Я несу её наверх и кладу на кровать. Она хватает тряпичную куклу и прижимает к себе.

– Я ничего не сказала про шар, Атан.

– Я знаю. – Я улыбаюсь её бледному личику, выглядывающему из-за кукольного платья. – Спасибо, Битти.

– Он тебе не нравится, да?

Я качаю головой:

– Я ему не доверяю.

– А женщине с лентами?

– Думаю, она его друг. Я не доверяю им обоим.

– Почему? – спрашивает Битти, и тут её личико искажается от боли.

– Всё ещё болит? – спрашиваю я.

– Ужасно жжёт, Атан. Это наказание за то, что я болею, за то, что я дитя фей?

– Конечно, нет, – отвечаю я и беру её за руку. – Это всего лишь две глупые старухи.

Я поднимаю свечу и осматриваю ноги Битти. Кожа вздулась, как кожица печёного яблока, а под ней всё ярко-красное. Выглядит плохо, и я начинаю волноваться.

– Этого бы не случилось, если бы папа был с нами. Он не позволил бы им подойти ко мне…

– Может быть, – отвечаю я.

Наш отец исчез, когда родилась Битти, а вместо него появилась бабка. Я помню, как она заявилась со своими сундуками и поселилась в комнате Полли, как будто это была её собственная комната. Прижимая Битти к груди, мама с заплаканным лицом стояла на лестнице, а потом вдруг упала на пол.

С того дня всё пошло не так.

Я ничего не могу поделать. Вернувшись в гостиную, я бросаю взгляд на часы. Сфера по-прежнему там. Я украдкой гляжу на полковника, его глаза блестят в свете лампы. Она освещает его шрамы и золотой зуб.

Мама выходит из комнаты, чтобы проведать Битти.

Я остаюсь в гостиной с полковником и Полли. Часы громко тикают.

Снаружи по улице грохочет экипаж.

Бабка откашливается и снова начинает храпеть.

Волосы у меня на затылке встают дыбом, и хотя в комнате душно, я начинаю дрожать.

Мама возвращается и садится у огня, напротив полковника, как будто они пара.

– Что вы будете делать завтра, сэр? – спрашивает у него Полли.

Он лениво качает головой и смотрит на часы.

Я задерживаю дыхание.

– Возможно, буду принимать горячие ванны или пойду на званый вечер. В зале для приёмов устраивают игры. – Полковник пристально смотрит на меня. – Может быть, мне там понравится. Сыграю в карты. – Он говорит, словно изысканный джентльмен, но я-то знаю, что на самом деле он пройдоха.

– Ясно, – бормочет Полли.

Полковник барабанит пальцами по подлокотникам. Потом он достаёт из очага палку, разламывает её на части и сжигает их все по отдельности.

– В газете есть что-нибудь интересное, Полли? – спрашиваю я, чтобы нарушить молчание.

– Один мужчина уверяет, что может превратить дикую собаку в домашнюю, перелив ей кровь. Это лондонская пьеса, она идёт в театре – «Механические чудеса Кокса». Ой! – Полли бледнеет и хватает газету. – «Ужасное убийство. Сегодня утром аукционист мистер Хэддок был найден убитым. Его изуродованный труп висел на новой эмблеме мистера Вуда. Его язык…» Я больше не могу читать! – Полли морщится. – «Городские власти озадачены и просят свидетелей обратиться к ним». Господи! Бедный мистер Хэддок! Бедная миссис Хэддок!

Я стараюсь сохранить бесстрастное выражение лица.

Полли продолжает читать:

– Здесь написано, «его жена и сын». Я и не знала, что у него есть сын. Бедняжка! – Полли вздыхает и передаёт газету маме.

– Боже мой! – Полковник приподнимает бровь. – Как это ужасно! А кем был этот Хэддок?

Полли рассказывает ему о семье Хэддоков, но я не слышу, что именно она говорит.

Хэддок, дядя и мистер Чэнь?

Я смотрю на полковника.

Он сидит в нашей комнате, со мной, сферой и моей сестрой. А во дворе спрятаны все части летающей машины.

Полковник не слушает Полли. Он смеётся какой-то своей шутке, и его глаза пристально и долго смотрят на меня, пока наконец он с улыбкой не отводит взгляд.

Я проскальзываю в подвал, открываю заднюю дверь, прячусь во дворе и разговариваю с курами. Я слушаю их тихое успокаивающее кудахтанье. Они попискивают, клюются и топорщат перья. Я беру на руки самую большую курицу. Она спокойно прижимается к моему животу, такая тёплая и спокойная. Под перьями она худая и костлявая, но на самом деле она сильнее, чем кажется: ей удалось сбежать от зажигательной смеси и от лисиц, и она на протяжении трёх лет каждый день откладывает по одному яйцу.

– Что он здесь делает? – спрашиваю я у курицы.

Она легонько клюёт моё запястье, и я возвращаю её на самый верхний насест.

В голове у меня возникает ужасный образ полковника Блэйда, крадущегося по дому мистера Чэня с окровавленным кинжалом в руке, и я стараюсь успокоиться, проверяя все детали машины и получше накрывая их клеёнкой.

Дрожа не только от холода, я жду снаружи под тихо падающим снегом, пока шрамолицый уйдёт. Когда домашние уснут, я возьму тележку и отвезу всё, что смогу, к Тоду. Чертежи и остальное.

Вернувшись на кухню, я тушу огонь в плите и поднимаюсь наверх в лавку, чтобы опустить ставни и запереть дверь. Когда я уже собираюсь спуститься в тёплую гостиную, я вдруг вижу стоящего в тени полковника. Его рука лежит на плече манекена, как будто он здесь хозяин.

– А, это ты, – говорит он. Его рот зияет в темноте. – А я-то думал, куда ты делся. – Голос полковника тихий и угрожающий. – Мы хорошо поболтали с твоей мамой, но теперь мне пора поспать. Я получил то, за чем пришёл. И теперь знаю, что делать дальше. Пора подвести итоги. – Он небрежно направляется к двери.

– Ясно, – отвечаю я, стоя спиной к лестнице в подвал.

– Твоя сестра такой нежный маленький цветочек, правда? Я рад, что ей не причинили вреда. – Голос у полковника почти ласковый.

Я киваю.

– Тебе лучше приглядывать за ней, ведь ты её старший брат. – Он говорит чуть слышным шёпотом.

Я молчу.

– Доброй ночи, спи спокойно. И пусть тебя не потревожит привидение. – Полковник смеётся, отодвигает засовы и выходит в снегопад.

Я бросаюсь к часам, но сфера на месте. Он не забрал её.

Глава 16

Уже глубокая ночь, и мы с Полли сидим у кровати Битти.

– Ты нашёл работу? – шепчет Полли.

Я качаю головой.

– Нет, но найду.

– Она хочет отослать Битти. – Её голос в темноте звучит очень тихо, и я смотрю на Полли, не уверенный, что она и вправду это сказала.

В её глазах стоят слёзы.

– Полковник сказал, что может устроить Битти в благотворительную больницу в Лондоне, где о ней позаботятся и вылечат её ноги.

– Но она не может этого сделать, Полли!

– Не знаю, как мы сможем ей помешать. Мы… – Полли внезапно замолкает.

В дверях появляется мама с широкой улыбкой на лице.

– Я сменю тебя, Полли. Иди поспи, – говорит она, но я вижу, что она плакала.

Мы сидим у кровати Битти, пока не стихают звуки города.

– Она успокоилась, – шепчет мама. – Но я останусь с ней до утра.

Я откидываюсь на спинку стула и смотрю на них.

Курица и цыплёнок.

– Что за день! – Мама улыбается. – Какой обворожительный человек! Оплатил счёт доктора твоему дяде и не задавал никаких вопросов.

– Но почему?

– Потому что он хороший человек. Широкоплечий. Добрый. Я и подумать не могла…

Я должен что-то сказать.

– Мам, ты ведь его совсем не знаешь.

– Знаю. Он много о себе рассказывал. Много хорошего.

– Я… – Я не знаю, как сказать. – Ты не можешь отослать Битти. Это неправильно.

Мама смотрит на меня, её лицо мокрое и красное.

– Я не хочу, мальчик, но у меня нет выбора. Так у Битти появится шанс на лучшую жизнь.

– Битти почти никогда не выходила из дома. Ты не можешь отправить её жить в больницу. – Я пытаюсь говорить спокойно. – Она будет несчастна. – Я представляю, как Битти увозят на тележке, а полковник идёт рядом и улыбается. – Ты познакомилась с ним только сегодня утром.

– Да, он немного грубоват снаружи, но зато добрый внутри. – Мама убирает со лба Битти кудряшку. – Он позаботится о ней.

– Мам, послушай! Ты не можешь ему доверять. Ты его совсем не знаешь!

– Знаю и могу. Ты будешь работать золотарём, а Битти будет в безопасности в больнице…

– Мама, прекрати! Подумай, что ты делаешь с нашей семьёй!

– Иди-ка спать, мальчик!

Она машет рукой, и я поднимаюсь.

– Не верь ему! Он…

Но мама выталкивает меня за дверь, и я остаюсь в темноте на лестнице.

Глава 17

Утром в предрассветных сумерках я захожу проверить Битти. Она спит. Её лицо бледно, а ноги не прикрыты одеялом. Они очень красные.

На лестнице я сталкиваюсь с бабкой, которая несёт во двор ночной горшок.

– Злая ведьма, – бормочу я.

– Что ты сказал? – спрашивает она, прикладывая руку к уху.

– Ничего, бабуля, – отвечаю я, пробегаю мимо неё в лавку, поднимаю ставни и разжигаю лампы кремнём.

Я развожу в очаге огонь и поворачиваю вывеску, чтобы покупатели знали, что мы открылись.

Наш первый посетитель – мистер Кац, и я приглашаю его в лавку, приношу ему кофе и чёрствый пирог и зову Полли, чтобы она сняла с него мерки для жилета.

– Как поживаешь, юный мистер Уайлд? Ты уже нашёл работу? – спрашивает он, снимая сюртук и подавая его мне.

Я перекидываю его через спинку стула.

– Нет, сэр, пока нет, но надеюсь на это.

– Возможно, через пару дней у меня для тебя кое-что появится. Дай мне время подумать.

– Разожги плиту, Атан. – Полли отправляет меня вниз и принимается суетиться с измерительной лентой.

Я проскальзываю на кухню и разжигаю плиту, разгребая вчерашнюю золу. Потом я иду проверить кур.

Я чувствую, что что-то случилось.

Во дворе слишком тихо.

Я останавливаюсь у кухонной двери и прислушиваюсь.

Из самодельного курятника не доносится ни звука.

Я смотрю на снег. Лисьих следов не видно. Кошачьих тоже.

Крови нет.

Но зато я вижу следы башмаков.

Я медленно приподнимаю полог над винными ящиками и засовываю внутрь руку.

Они всё ещё тёплые. Их глаза открыты.

У них свёрнуты шеи.

У всех восьми кур.

Они мертвы.

Я отношу медный двигатель Тоду.

– То есть он пробрался в ваш двор и свернул им шеи?

– Да, – отвечаю я и кладу двигатель на пол чердака.

По лицу Тода пробегает тень.

– Знаю, – говорю я, с трудом сдерживая слёзы.

– И ты ушёл из дома?

Я стараюсь говорить как можно спокойнее.

– Сегодня утром там мама с Полли. Мистер Кац наверху, у него примерка. Пока они в безопасности, – объясняю я, но сам не верю своим словам.

– Господи, Атан! Тебе следует быть осторожнее.

– Я и так осторожен! – взрываюсь я.

– Но ведь он всё знает? – спрашивает Тод, протирая двигатель тряпкой.

Я качаю головой.

– Думаю, он знает про чертежи. Наверное, именно это он и ищет. Но он не учёный, а солдат. Он может убить человека, но не знает, как выглядит летающая машина.

– Значит, всё в порядке, – с улыбкой отвечает Тод и переводит взгляд на палки, шёлк и двигатель.

Я возвращаюсь домой, и с каждым шагом мой гнев становится всё сильнее.

Мои прекрасные куры.

Мои бесценные куры.

Я бью кулаком по стенам, но дома меня уже встречает Полли.

– Атан, отнеси-ка это на Альфред-стрит, – просит она, подавая мне свёрток.

– А ты побудешь дома, Полли? – спрашиваю я.

– Да, но зачем?

– Не хочу оставлять Битти и маму одних.

Полли смотрит на меня.

– Почему?

– Просто не хочу. Дай мне надеть что-нибудь нарядное и заплети волосы.

– Конечно. Но что всё-таки случилось?

– Может быть, я найду работу, – лгу я.

Я одеваюсь в комнате Битти. Надеваю новую куртку, отцовские башмаки, жилет, предназначенный для другого человека, чистые штаны, новые чулки и галстук.

Полли прикалывает к галстуку брошку.

– Стой смирно. Я ничего не могу сделать, пока ты вертишься.

– Ты похож на принца, Атан, – говорит Битти. – У меня появятся новые ноги, если я тебя поцелую?

– Может быть, – отвечаю я.

– Тише, – бормочет Полли. – Не обнадёживай её. – Она кладёт мне на голову что-то холодное и клейкое, потом снимает и посыпает сверху пудрой. После этого она снова нахлобучивает странное нечто мне на голову.

– Я это не надену! – Я сдираю с головы облезлый изношенный парик. – Просто заплети мне косичку, Полли.

– Я всё-таки думаю, что тебе нужен парик, – отвечает она, но собирает мои волосы и начинает плести.

Битти кладёт на пол птичку из бумаги, скашивает глаза и высовывает язык.

– Куда это ты идёшь, такой разодетый? – спрашивает она.

– В зал для приёмов, куда все ходят танцевать и развлекаться.

– Я могу пойти с тобой?

– Не в этот раз, птичка, – отвечаю я и целую её в макушку. – Я пытаюсь найти работу. Я вернусь к вечеру.

– Обещаешь?

– Обещаю. Провалиться мне на этом месте!

Глава 18

Я выхожу из дома, не имея никакого особого плана.

Единственное, что мне хочется, – это свернуть ему шею.

Я отношу свёрток и приближаюсь к залу для приёмов, когда слышу голос:

– Атан!

Я поворачиваюсь.

– Отлично выглядишь. – Это Мэри из дома мистера Каца.

Лицо и шею заливает румянец, и мгновение я просто молча стою, разинув рот.

– Да, – наконец отвечаю я. – А ты что здесь делаешь?

– Мистер Кац вчера вечером забыл тут свой смычок. Я пришла его искать, и ты можешь мне помочь. Если, конечно, ты не пришёл по делу.

– Я ищу работу. – Я улыбаюсь.

Мэри выглядит смущённой, и я вижу, что она не сразу понимает, что я имею в виду.

– Ясно, – кивает она. – Удачи! Но будь осторожен, потому что некоторые из них никогда не платят. Тебе лучше с ними не связываться.

Я захожу в зал вслед за Мэри. Нас замечают, но не обращают никакого внимания. Она подходит к человеку в парадном сюртуке с пуговицами и вышивкой.

– Мистер Кац вчера оставил здесь смычок. Где я могу его найти? И у вас случайно нет для него работы? – Мэри кивает в мою сторону.

Я выпячиваю грудь, свожу вместе мыски и стараюсь выглядеть как можно более модным.

Мужчина указывает на маленькую дверь у лестницы.

– Посмотри в буфете. – Он пристально смотрит на меня, оценивая, словно я лошадь. – Может быть, – наконец отвечает он, и тут же на его лице появляется дружелюбная улыбка, и он поворачивается к пожилой женщине с хихикающей дочерью, которые семенят по блестящему полу. – Добро пожаловать, дамы. – Мужчина снова обращает взгляд на меня. – Спроси попозже. Если через десять минут мой швейцар не появится, ты можешь занять его место.

Обрадованный, я договариваюсь встретиться с Мэри через полчаса, и вхожу в главный зал.

Я уже был здесь прежде, но тогда в зале не было гостей. Папа брал меня с собой, когда приходил обивать стулья. Они на месте, запылённые и чуть выцветшие, но я всё равно их узнаю. Вокруг мелькают платья, блестящие пуговицы, люди с костылями. Посетители снуют туда-сюда, звеня чашками и хвастаясь своими модными нарядами.

Я ищу взглядом полковника.

Я не могу закатать рукава и ударить его, но возможно, мне удастся договориться с ним о встрече и напасть на него на улице. Но пока мне надо делать вид, что я пришёл искать работу, иначе меня выставят вон.

В углу комнаты стоит пожилая чета, и дама с трудом пытается удержать трость, сумку и чашку с блюдцем. Я бросаюсь к ним.

– Я могу вам помочь? – спрашиваю я.

– Да, возьми вот это. – Женщина звенит чашкой.

Я хватаю чашку, поддерживаю женщину под локоть и подвожу к стулу.

– Атан Уайлд к вашим услугам, – с улыбкой говорю я.

Мужчина даёт мне пенни и отворачивается.

Я отхожу от них, поворачивая пенни в кармане, и пытаюсь придумать какой-нибудь способ получше, когда замечаю полковника. Он стоит спиной ко мне в главном коридоре и с кем-то разговаривает. Я прячусь за колонной и прислушиваюсь.

– Полковник Блэйд, дружище, сыграете с нами? – раздаётся голос. – Ставки высокие, мы собираемся ободрать одного богатого болвана, так что присоединяйтесь. – Это голос человека из высшего общества.

Я высовываю голову из-за колонны и вижу, как человек в блестящих башмаках и добротном костюме ведёт полковника по коридору к восьмиугольной комнате.

Он настоящий джентльмен, и рядом с ним полковник Блэйд выглядит оборванцем.

Я следую за ними.

Комната заставлена карточными столами, и за одним из них спиной ко мне сидит Блэйд. В комнате четыре камина, четыре зеркала и портреты каких-то толстых мужчин в жилетах. Потолок закопчённый от свечной сажи, но мне кажется, что это один из тех роскошных потолков с рисунками и шероховатой штукатуркой.

Я смотрю на себя в зеркало и вижу, что мои обычно тёмные волосы выглядят так, словно я увидел привидение, благодаря тальковой пудре Полли. Я подхожу к камину и стряхиваю как можно больше пудры в огонь. Она с треском сгорает, и люди в комнате поворачиваются на шум.

Я делаю вид, что не имею к этому никакого отношения.

Я поворачиваюсь спиной к Блэйду, следя за ним в зеркало, висящее над камином. Он не отводит взгляда от стола и не отодвигается в тень.

Я хочу подслушать их разговор, но мне негде спрятаться. Возможно, мне стоит подслушать из коридора, и я как можно спокойнее направляюсь к двери, но тут человек с подносом, полным напитков, спотыкается на пороге и врезается прямо в меня.

– О боже! Мне ужасно жаль! – восклицает мужчина, обливший горячим тёмным шоколадом рукав моей куртки. – Проклятие!

Теперь все смотрят на нас. В том числе и Блэйд.

– Давай-ка тебя почистим, – говорит какая-то дородная женщина и направляется к нам с тряпкой в руках.

– Эй, парень! – Внезапно улыбающийся Блэйд оказывается рядом со мной. – Очень рад тебя видеть. Небольшое происшествие с твоей прекрасной курткой? – Он тянет меня за рукав. – Мы сами его почистим, – говорит он женщине, оттаскивая меня в сторону. – Выпей. – Блэйд похлопывает меня по спине.

Я следую за ним, раздумывая, удастся ли мне сбить его с ног.

Он ведёт меня к столу. Даёт мне в руки стакан и протирает рукав куртки грязным носовым платком. Я опустошаю стакан одним глотком. Напиток вкусный и сладкий, и я чувствую, что совсем осмелел. Я смеюсь.

Мой рот открывается.

– Полковник, я хочу, чтобы вы… Я хочу сказать вам…

Блэйд отпускает мои плечи и садится.

– Не будем сейчас говорить. Лучше следи за игрой, парень. – На его лице появляется улыбка. – Не своди глаз со стола.

У меня такое чувство, словно я смотрю на себя со стороны. Эти тяжёлые руки точно не мои. А эти ставшие бесполезными ноги? Бесполезные ноги сгибаются в коленях, и я падаю в кресло. Передо мной появляются и исчезают карты, на столе возникают и пропадают груды монет.

Кто-то шутит, и я смотрю на своих соседей. Все они в солдатской форме, но отнюдь не красивы. У одного из них не хватает пальца и обрубок обмотан грязным бинтом; другой небрит, а у третьего нет зубов. Где же человек в дорогом сюртуке?

Я выпиваю ещё один стакан густого сладкого чая.

Полковник что-то пишет на листке бумаги и даёт её беззубому, который тут же встаёт из-за стола и исчезает в толпе. Я хочу последовать за ним, но ноги не слушаются.

– Мы сыграем ещё раз, без ставок. Вот что, парень, я одолжу тебе гинею. Поставь её, вдруг она принесёт тебе удачу.

Все присутствующие смеются. Их глаза кажутся темнее, а рты шире.

Червы, трефы, бубны, трефы, бубны – красивые картинки у меня в руке.

Я залпом выпиваю чай. Человек с обрубком пальца наполняет мой стакан из чайника. Я выпиваю его, мне ужасно хочется пить. Почему мне так хочется пить? Комната кажется переполненной и очень шумной.

– Зачем я здесь? Не могу вспомнить, зачем я здесь.

– Не знаю, парень, – отвечает полковник.

Мне становится очень жарко. Мои щёки горят, а галстук впивается в шею, так что я дёргаю за булавку, пока брошь не поддаётся. Она кажется холодной и тяжёлой, как будто не одобряет того, что я делаю.

Мне удаётся засунуть её в карман только со второго раза.

У меня должны быть ноги. Под ногами пол, деревянный, неровный, и он кружится, как и моя голова. Я смотрю на свою ногу, чтобы удостовериться, что она и вправду моя. Она стоит под странным углом и шевелится, но не так, как я ожидал. Если я сейчас встану и пойду, пол тоже двинется с места. Если я встану, пол поднимется. Я пытаюсь встать, но моя голова ужасно тяжёлая и постоянно падает.

– Отнесите его… Никто не заметит…

Мои ноги скользят по полу. Кто-то хватает меня под мышки и тянет. Со мной что-то происходит. Силы совершенно покинули меня.

– В такое время суток! Я буду жаловаться.

В моих ушах раздаётся высокий голос. Мимо нас проходит женщина, оставив за собой шлейф тошнотворных духов.

– Мне очень жаль, – бормочу я.

– Постарайся идти, парень. Для этого у тебя есть ноги. – Полковник стоит слева от меня.

– Проклятие! Мордекай, он тяжёлый!

Кто такой Мордекай?

– Прошу прощения, мисс.

Мои ноги путаются в платье.

– Не возвращайся за работой, парень. Я не нанимаю пьяниц, – рявкает на меня мужчина в парадном сюртуке.

Я пытаюсь сказать «я не пью», но мы не останавливаемся, так что я не успеваю встретиться с ним взглядом, и мои бесполезные ноги запутываются в чём-то шуршащем. Раздаётся взвизг, и руки полковника выводят меня наружу. В лицо ударяет холодный воздух, и я на мгновение соображаю, где нахожусь. За дверями зала для приёмов.

Я пытаюсь бежать, но мои ноги подгибаются, и я обмякаю в руках полковника.

– Почему бы не сделать это прямо сейчас? – спрашивает один из солдат.

– Ещё не время. – Монеты переходят из рук в руки, и полковник что-то бормочет насчёт того, что ему надо кого-то подождать.

– Если его стошнит прямо перед нашими гостями, это будет стоить тебе двадцать шиллингов! – кричит мужчина в дверях, когда напротив останавливается экипаж.

Я поднимаю голову, и меня рвёт прямо на его башмаки.

Кто-то в жёлтом платье открывает дверцу снаружи, и полковник подталкивает меня вверх по маленьким ступенькам.

Кто-то взвизгивает, когда я забираюсь внутрь.

Собака.

Я заваливаюсь на бок, прижимаясь лицом к стеклу. Блэйд что-то говорит вознице, а потом забирается наверх, втискиваясь рядом со мной.

– Господи, ну и запах! – Раздаётся женский голос в темноте, и рука взмахивает белым носовым платком.

– Тогда откройте окно, – отвечает Блэйд. – Его стошнило.

Мы трогаемся с места, и экипаж грохочет по булыжной мостовой.

Всё кружится, поэтому я закрываю глаза, но мир начинает двигаться ещё быстрее.

Напротив меня на сиденье что-то шуршит. Я приоткрываю глаза. На сиденье залезает собака. Она рычит на меня, и я с трудом сдерживаю тошноту.

– Держись, парень. Хлебни-ка вот этого. – Полковник передаёт мне серебряную фляжку. Я подношу её к губам, и по моему горлу разливается обжигающая жидкость. Я кашляю и давлюсь, оседая в углу сиденья.

Может быть, я сплю, а может быть, и нет, но я знаю, что он говорит со мной своим вкрадчивым северным голосом. Женщина молчит, её напудренное лицо белым овалом выделяется в темноте, а сидящего рядом с ней мужчину совсем не видно – лишь квадрат носового платка. Они задают мне вопросы, но я не думаю, чтобы я им отвечал. Я не могу этого сделать, потому что иначе меня опять стошнит.

– Что ты нашёл в доме старика?

– Ничего.

– Там что-нибудь было?

– Нет.

– Ты и твой дядя единственные, кто туда заходил?

– Меня сейчас вырвет.

Кажется, мы едем по берегу реки. Я засыпаю, а когда просыпаюсь, мир по-прежнему кружится.

– Над чем он работал?

Я молчу. Я уверен, что не ответил.

– Это была летающая машина? – спрашивает женщина. – Вообще-то мы знаем, что это была летающая машина, так что нет нужды нас обманывать.

Я молчу.

– Видишь ли, он достаточно нам рассказал, – продолжает женщина. – Это была долгая ночь. Кровавая ночь.

– Да, – с усмешкой говорит полковник. – Там было полно крови.

Экипаж дёргается, и я извергаю все выпитые стаканы чая.

– Этот старик долго прожил, – задумчиво продолжает женщина.

– Он тебя любил, – добавляет полковник.

– Верно, – соглашается женщина.

– Звал тебя, – говорит полковник.

– Очень трогательно, – замечает она.

– Да, – соглашается полковник.

– Как приятно видеть, когда один человек беспокоится о другом. Жаль, что мы сначала не добрались до тебя. Он бы всё ради тебя сделал.

– Чего ты больше всего боишься, мальчик?

Я молчу.

По крайней мере, мне так кажется.

Проходит целая вечность, прежде чем полковник снова спрашивает:

– Где ты хранишь свои секреты, парень?

– У себя в штанах, – смеюсь я.

– Под кроватью? У тебя под кроватью что-то лежит?

– Что? Ночной горшок? – хихикаю я. Я не могу остановиться.

Полковник улыбается, его тяжёлая рука лежит у меня на колене. Он покачивает головой в такт движению экипажа, словно марионетка.

Мне кажется, я опять сплю, когда женщина вдруг говорит:

– Ты должен понять, Атан, что мы многое поставили на карту. И дело не в предательстве. Мы должны знать то, что известно тебе, и мы это выясним. Хочешь ты того или нет.

Я знаю, что мы долго едем в экипаже, грохоча по улицам, проезжая мимо домов, снега на тротуаре, снова дверей и тротуаров. Голоса то стихают, то снова начинают звучать громче.

– Он спит, – говорит Блэйд.

– Мы должны её заполучить, – отвечает женщина.

Экипаж сворачивает направо.

– Думаешь, ему многое известно? – спрашивает она.

– Достаточно, – отвечает Блэйд. – Больше, чем кому-либо другому.

– Как нам это узнать?

Мы сворачиваем налево. Воцаряется долгое молчание. Кажется, я снова заснул.

– Я знаю. Я знаю, как мы это сделаем, – наконец с улыбкой отвечает полковник.

Кажется, я ничего не говорю.

Это совершенно точно.

Глава 19

Мне снятся лисы, кусающие за шею кур. Куры одеты в платья. Они бегают, смеются и играют с лисой, прежде чем она их убьёт. Они бегают и бегают кругами. Я пытаюсь остановить лису, поймать её, но она поворачивается ко мне и открывает пасть.

Я просыпаюсь.

Под ухом у меня не подушка, а нечто зловонное, у меня на плечах – не одеяло.

Я поворачиваюсь, и у меня тут же начинает раскалываться голова.

Это не дом.

Неужели конюшня?

Я пытаюсь сесть, но что-то меня удерживает, и я понимаю, что привязан к лавке, мои руки онемели, и я не чувствую ног.

Возможно, это не конюшня.

Наверху, под коньком крыши, через отверстие в сломанной черепице проникают лучи утреннего солнца.

Наклонив голову, я оглядываю комнату. Вероятно, это мансарда: здесь нет окон и мебели. И лестницы тоже нет. В комнате очень холодно.

Как же это могло случиться? Я пытаюсь вспомнить. Зал для приёмов, допрос, ужасное путешествие в экипаже, женщина с острым лицом, собака.

В ноздрях у меня по-прежнему стоит запах рвоты. Они опоили меня: наверное, добавили что-то в чай, и теперь я совершенно разбит. Моя одежда испорчена, и я даже не знаю, где нахожусь. Я не помню, что именно им сказал. Меня снова охватывает ужас. Как будто что-то уже случилось или вот-вот случится, а я не могу этому помешать.

Внизу раздаются голоса и скрежет металла по дереву.

– Давай-ка на него посмотрим, – говорит знакомый голос.

Рядом с лавкой дрожит пол, и у моих ног из люка возникают две фигуры.

Я закрываю глаза, притворяясь спящим.

Это полковник и другой мужчина. Возможно, один из гостей из зала для приёмов.

Они стоят по обе стороны лавки и смотрят на меня.

– Жалкое зрелище, – наконец произносит полковник.

Его спутник согласно кивает.

– Что ты будешь с ним делать?

Полковник поворачивает мою голову. Я держу глаза закрытыми.

– Ещё не знаю, – отвечает он. – Но у меня есть парочка идей.

Другой мужчина смеётся.

– Поступишь так же, как с тем аукционистом?

Блэйд щёлкает языком.

– Может быть, и так.

Их башмаки грохочут по доскам и по ступенькам лестницы, и я прислушиваюсь к удаляющимся шагам, пока они не начинают стучать по каменному полу первого этажа. До меня доносится какое-то бормотание, дверь захлопывается, и вскоре в доме становится тихо. Настолько тихо, что я начинаю подозревать, что внизу кто-то сидит и ждёт. Но потом свет наверху тускнеет, мой мочевой пузырь переполняется, и я решаю, что в доме никого нет.

Они ушли.

То ли потому, что хотят как можно скорее сбежать отсюда, то ли потому, что уверены, что я не смогу этого сделать.

В голове у меня немного прояснилось. Но руки совершенно онемели, и я начинаю медленно шевелить ими, подёргивать локтями и вертеть запястьями, пока в руках не начинается жжение.

Не прекращая крутить руками, я обнаруживаю, что они привязаны к лавке. Я вытягиваю одну руку, и вторая тут же ударяется о дерево у меня под ногой. Если я вытяну одну руку, то и вторая немного освободится, поэтому я свожу лопатки вместе и соединяю руки, пока верёвка не ослабевает.

Когда мы были маленькие, Полли связывала мне руки тесьмой из лавки, и я учился освобождать их за несколько минут. Это развлекало меня, а Полли ужасно сердилась, что не может заставить меня не мешаться у неё под ногами.

Теперь я делаю то же самое, прижимая большой палец к ладони, пока рука не становится такой же узкой, как запястье, и легко выскальзывает из узла. Верёвка падает на пол, и вторая рука освобождается.

Я сажусь и развязываю оставшийся узел. Освободив руки, я тут же развязываю верёвку и растираю лодыжки, пока ноги снова не начинают шевелиться.

Если я хочу сбежать, то должен сделать это как можно быстрее, потому что в памяти всплыли вчерашние слова полковника: Я знаю, как её достать.

Он знает, как заставить меня признаться и отдать ему чертежи.

И я боюсь, что он это сделает.

Я шлёпаю босыми ногами к стене. Прямо надо мной находится дыра в крыше, а за ней тёмное небо, откуда летит водоворот снежинок. Я бесшумно переношу лавку и ставлю её прямо под дырой.

Когда я встаю на лавку, в доме раздаётся какой-то треск, и я замираю, прислушиваясь, но слышу лишь крысиную возню. Упираясь пальцами в стену, я балансирую на лавке и высовываю голову в отверстие. Я почти ничего не вижу из-за метели, и вскоре снег густо облепляет мои ресницы. Держась за обломки черепицы, я подтягиваюсь наверх, пока мои голова и плечи не оказываются снаружи на ветру. Мне и так очень холодно, а ветер ледяной, и мне ужасно хочется вернуться и попытаться найти другой выход.

Но возможно, внизу кто-то есть.

Я протискиваю через дыру колени и усаживаюсь боком на крыше, глядя на кружащийся снег.

Я сижу так целую минуту, пытаясь понять, где нахожусь. Кажется, справа я вижу церковную башню. А те тёмные очертания слева – скорее всего, вершина восьмиугольной часовни. А может быть, дерево.

Я ложусь на спину, провожу руками по крыше и обнаруживаю, что прямо надо мной находится конёк, до которого я смогу дотронуться, если упрусь ногами в отверстие и как следует потянусь.

На крыше очень холодно, но мои пальцы хватаются за черепицу конька, и, думая о своей семье, я подтягиваю тело на самую вершину, а потом соскальзываю с другой стороны, прислонившись спиной к трубе подальше от ветра. Натянув пониже рукава, я поднимаю воротник куртки и горблюсь, чтобы защититься от холода. Здесь я чувствую себя в большей безопасности. По крайней мере я смогу увидеть в отверстие, если кто-то вдруг придёт за мной, и я не думаю, что существует другой способ подняться на крышу.

Но можно ли с неё спуститься?

Я отползаю от трубы и исследую крышу. Снег летит прямо на меня, слепя глаза и падая за шиворот, но я ползу по шиферу, пока не добираюсь до маленького квадратного плоского участка. Перебравшись на него, я вижу другую крышу. Она больше и ниже, и внезапно меня осеняет.

Нью-Кинг-стрит! Рядом с домом мистера Каца. Я совсем рядом, однако несколько лет назад я уже застревал здесь и по опыту знаю, что с этих крыш спуститься не так-то просто, поэтому мы с Тодом стараемся их избегать. Я прижимаюсь к крыше и пытаюсь мысленно воссоздать карту улиц.

Рядом должна находиться ферма со стогами, где я раньше покупал сено для дядиных лошадей, и у меня такое чувство, что я совсем близко.

На ферме тоже есть лошади, несколько коров, и я уверен, что там есть и навозная куча. Там должна быть навозная куча.

Порывы снежного ветра снова налетают на крышу, я поворачиваюсь к ним спиной и на мгновение теряюсь: теперь я не могу сообразить, в какую сторону идти. Я шатаюсь из стороны в сторону, ослеплённый снегом, мои руки так заледенели, что я их совсем не чувствую, а ноги горят от прикосновения к холодной черепице. Мой мозг тоже, кажется, замёрз, и мысли еле движутся.

С моего чулка откалывается сосулька и скользит вниз, отскакивая от края крыши.

Я жду, когда она ударится о землю, но не слышу стука.

Либо здесь так высоко, что звук просто не достигает моих ушей, либо внизу есть что-то мягкое.

Я опускаюсь на колени и вглядываюсь в метель. Одни смутные очертания и звуки.

Лошади? Неужели это лошади стучат копытами в конюшне?

А вон та гора, покрытая снегом, – неужели это стог сена или навозная куча?

Я принюхиваюсь, и кроме снега и печной сажи чувствую запах лошадей.

И я прыгаю.

Глава 20

Я лечу через метель, и у меня вдруг появляется мысль, что я уже умер.

Это всё, о чём я успеваю подумать.

Глава 21

– Уф!

От удара у меня всё болит. Я открываю глаза и смотрю на тёмный снег.

Значит, я не умер. Я медленно поворачиваюсь и двигаю руками и ногами. Ничего не сломано. Под пальцами хрустит снег, а под снегом – солома.

Замёрзшая солома, но тем не менее солома.

Я жив.

Я всё ещё жив.

Я перекидываю ноги через край и соскальзываю на землю. Никогда грязь во дворе не казалась мне столь приятной, как теперь, когда я стою здесь, прислоняясь к стогу, вдыхая густо пахнущий стойлом воздух, и мысленно благодарю Тода за минуты и часы, проведённые в падениях с крыш, после которых мы остались в живых. А потом я выхожу на замёрзшие колеи и бегу к воротам.

Глава 22

В ледяной темноте я карабкаюсь по водосточной трубе позади нашего дома и залезаю в окно комнаты Битти. Внутри ещё темнее, чем на улице, и сестры там нет. Я кладу ладони на постель: она всё ещё тёплая. Я поднимаю с пола бумажную птичку. Она идеально сложена.

Пройдя по тёмной лестнице, я тихо спускаюсь вниз в свою комнату. Моя старая одежда лежит на месте: она сухая и чистая, в отличие от той, что сейчас на мне, поэтому я снимаю когда-то красивую куртку, рубашку и штаны со следами рвоты и вскоре уже стою в своём старом шерстяном пальто.

После этого я выхожу на лестницу и проверяю гостиную. Ставни по-прежнему подняты, и от снега в комнате светло, но она совершенно пуста. Нет дремлющей в кресле бабки и всех остальных. Я ощупываю каминную решётку – холодная. Значит, сегодня здесь никого не было. Я засовываю руку за часы и вижу, что сфера всё ещё там, тёплая, округлая и гладкая.

Но где же все?

Где мама?

Где Полли?

Где Битти?

Лавка закрыта, а плита в подвале почти остыла. Все тарелки убраны, как будто сегодня не готовили. С двери исчезло большое мамино пальто, а у камина не видно лучших башмаков Полли.

Хотя в доме темно и холодно, я продолжаю искать, как будто могу найти родных в буфете или под столом.

Тишину нарушает лишь тиканье часов. Я никогда не замечал, что в доме может быть так тихо. Я пытаюсь успокоиться. Чертежи наверху за часами. Моя тайна в безопасности. Но тишина в доме пугает меня.

Где же они? В церкви? Тогда бы они не взяли Битти, потому что никто, кроме меня, не может нести её так далеко.

Я знаю, как её достать.

Дрожа от страха, я отпираю засов на задней двери и выхожу в ночь.

Я прохожу мимо непривычно тихого курятника и встаю на ящик, прислушиваясь. На этот раз я уверен, что здесь никого нет и полковник не прячется внутри. Перебравшись через сарай с углём, я спускаюсь на улицу и крадусь к «Грифону».

Дверь слегка приоткрыта, и из тёплой, освещённой жёлтым светом комнаты доносится мамин смех. Совершенно бесшумно я переступаю через порог. За столиком, где я впервые увидел полковника, сидят мама, бабка и Битти. Я бросаюсь к ним. Я так рад, что они в безопасности, что даже не успеваю оглядеться по сторонам.

Я замираю на месте посреди комнаты.

В конце стола сидит полковник, щёлкая пальцами грецкие орехи.

Он смеётся и что-то наливает им в кружки из кувшина. В пламени свечи поблёскивает его золотой зуб.

– Атан! – кричит Битти, подзывая меня. – Где ты был? Я думала, тебя украли привидения.

Они все поворачиваются ко мне.

– Эй, сынок! – Мама похлопывает по лавке рядом с собой и шёпотом произносит: – Полковник Блэйд угощает.

Я изображаю на лице улыбку, изо всех сил стараясь не показать, как я обеспокоен тем, что все они у него в кармане. Мама, бабка и даже Битти.

Я усаживаюсь между ними. Полковник без улыбки смотрит на меня, его взгляд тяжёлый и сердитый. Потом он облизывает губы, словно человек, отведавший вкусное блюдо, и на его лице появляется отвратительная улыбка. Мама болтает, хихикает и прижимается к нему. Я придвигаюсь поближе к Битти.

– Где Полли? – шепчу я. – Что происходит? Что он здесь делает?

– Всё хорошо. Полли снимает мерки на Брок-стрит. – В руках у Битти кружка с чем-то дымящимся. Её глаза блестят от возбуждения.

Бабка поднимает глаза от кружки. Она хмурится, делает глоток и опускает голову на стол.

Комната гудит от голосов. Мама говорит громче других, и кажется, будто здесь царит настоящее веселье, но я то и дело потираю запястья, которые были связаны верёвкой, и украдкой посматриваю на полковника. Он улыбается, разливает напитки и посылает маме воздушные поцелуи. Битти наклоняется ко мне.

– Я думала, ты меня бросил, Атан. Я думала, ты меня оставил.

– Ты ведь знаешь, что я этого не сделаю.

Она не отвечает и крепко сплетает свои пальцы с моими.

Полковник придвигается ближе к свету. Он складывает ладони, так что кончики пальцев касаются друг друга, образуя подобие клетки. Держа эту клетку над пламенем свечи, он злобно смотрит на меня. Пламя танцует вокруг его пальцев, но он не отдёргивает их. Так продолжается несколько минут. Потом медленно, словно палач, он гасит свечу.

Пламя исчезает, и горячий воск течёт между его пальцев.

Битти с шумом втягивает воздух и смотрит на него. Я держусь изо всех сил, чтобы не вскочить, но когда поднимаю голову, голубые глаза полковника устремлены на меня. Я сердито смотрю на него, чувствуя, как моё лицо заливает краска. Битти дрожит рядом со мной, и я вижу, что она не прикоснулась к своему напитку, зато мама выпивает его залпом – её лицо раскраснелось и блестит, и на ней опять её дурацкое новое платье.

Полковник отдирает остатки воска с волосков на руке. Он не сводит с меня глаз.

Я отворачиваюсь. Я стараюсь выглядеть беззаботным, но лицо выдаёт меня. У камина сидит Колумбина Гуд. Я замечаю её, потому что она впервые не пьяна. У её ног что-то копошится. Наверное, котята, которых она собирается утопить, или щенки. Она частенько берёт на себя чужую грязную работу и этим зарабатывает на жизнь. Всё, что угодно. Котята, щенки, привидения, дети. Вероятно, поэтому ей приходится так много пить. Она прищуренными глазами смотрит на наш стол, прислушиваясь к разговору, и ничего не пьёт. Может быть, у неё нет денег? Она долго смотрит на полковника, её глаза то сужаются, то расширяются, а губы двигаются в беззвучной песне.

Бабка уснула. Её верхняя губа подрагивает с каждым вдохом. Скоро она начнёт храпеть.

Кто-то входит в дверь, и на постоялый двор врывается порыв ветра, унося спёртый воздух и наполняя комнату холодом.

Я поворачиваюсь. Это мистер Кац с сестрой. Они выглядят здесь совершенно неуместно, но останавливаются у стойки, и мистер Кац наклоняется к владельцу постоялого двора Питеру.

Они покупают вино.

– Ну-ка, Атан, – внезапно подаёт голос полковник. – Атан кое-что знает о небе. Он знает, как туда попасть, правда, парень?

Я молчу.

– Атан может взять нас в путешествие по небу. Так что, мадам, я предлагаю, – он протягивает руку маме, – совершить маленькую экскурсию во двор этого прекрасного заведения, чтобы посмотреть на созвездия.

Мама вскакивает, берёт его покрытую воском руку, и её лицо расплывается в радостной улыбке.

– Атан, делай, как говорит полковник.

– А как же Битти?

– Оставь её. Она недостаточно здорова, чтобы смотреть на звёзды. – Полковник ведёт маму к ступенькам в задней части постоялого двора.

– Не оставляй меня, Атан! – Битти приподнимается на скамье, протягивая ко мне руки. Её ноги болтаются внизу под столом.

Я колеблюсь.

– Это людное место. И бабуля здесь. А вон там мистер Кац.

Лицо Битти морщится, когда она смотрит на бабку, чей храп эхом отдаётся от стен. Но потом она машет мне рукой, и я бегу к двери.

Через несколько минут мы оказываемся на улице. Падает снег, и вокруг ничего не видно, не говоря уж о звёздах. Полковник с мамой дважды вальсируют по двору, потом останавливаются, и он ведёт её ко мне. В холодной темноте я не могу разглядеть его лицо.

– Итак, парень, где же Венера? – спрашивает он.

– Вы её не увидите, – отвечаю я.

Что же он задумал?

– Думаю, она наверху, богиня любви. – Он крепче обнимает маму.

Мама хихикает.

– А Марс, бог войны, вон там. – Полковник указывает на юг.

Неужели он действительно знает, о чём говорит?

– Ах, полковник… – начинает мама.

– Мордекай, называйте меня Мордекай.

– Ах, Мордекай, вы такой умный! Вы правда очень умный.

Они стоят так близко друг к другу, что между ними не просунуть и травинки, и я думаю о женщине с острым лицом и её безумном взгляде, а потом вижу маму, которая когда-то была такой хорошей, а теперь превратилась лишь в нелепую тень самой себя, и ненавижу полковника.

Я откашливаюсь. Они отходят друг от друга. Мама прижимает руку к груди и смеётся. Полковник берёт её под руку и ведёт обратно на постоялый двор.

Я бросаюсь к столу, где сидела Битти.

Но её там нет.

– Куда она делась? – Я трясу бабку, но она лишь отхаркивается и бессмысленно смотрит на меня.

– Где моя сестра? – обращаюсь я к сидящим у окна мужчинам.

Но они лишь пожимают плечами и продолжают пить.

Я оборачиваюсь к стойке, где минуту назад стояли мистер Кац с сестрой, но их там уже нет.

Мама бессмысленно моргает, стоя посреди комнаты и оглядываясь, словно надеется, что Битти появится из ниоткуда. Полковник бросается к двери, чтобы искать на улице.

– Куда она делась, Колумбина? – Мама поворачивается к женщине у камина.

Но Колумбина смеётся и накрывает голову передником.

– Ты потеряла её, потеряла маленькую жемчужину. Она ушла вместе с феями, она наконец-то убежала, маленький подменыш вернулся домой.

Мама застывает на месте, и к её лицу приливает краска. Она приближает лицо к лицу Колумбины.

– Не называй мою дочь подменышем! Замолчи, глупая женщина, и начинай искать!

– Ты сама знаешь, что она подменыш. Её оставили феи, чтоб наказать тебя. – Колумбина поднимается на ноги. – Это за то, что ты крала мужчин у других женщин. Дважды. – Колумбина выплёвывает последнее слово.

– Но я собиралась отправить её в больницу, там бы о ней позаботились. – Мамино лицо дрожит.

Я перевожу взгляд на полковника. Он смотрит на меня. На его губах играет лёгкая улыбка, и он берёт маму за плечи.

– Не волнуйтесь, Молл. Её найдут. Атан её найдёт. Он знает, как это сделать. Правда, парень?

Кровь застывает у меня в жилах.

Глава 23

Я стою у постоялого двора, и на лицо мне падает снег. Колумбина, шатаясь, спускается по ступенькам с переброшенным через плечо мешком с мяукающими котятами. Она останавливается, открывает рот, потом снова закрывает его и говорит, обращаясь к светильнику на стене:

– Ты хороший парень.

– Что? – переспрашиваю я. – Вы со мной говорите?

– Может быть, – отвечает она.

Колумбина улыбается беззубой улыбкой, снова начинает напевать и исчезает по направлению к реке. Вскоре темнота поглощает её.

Я смотрю вслед Колумбине и недоумеваю, что бы это могло значить.

Я ищу Битти среди снегопада, как будто она могла там спрятаться. Он похитил её прямо у меня из-под носа.

Если только…

Снегопад немного стихает, и я бегу по белому ковру, покрывшему мрачные улицы, пока не оказываюсь у дома мистера Каца.

Он сам открывает мне дверь.

– Мне очень жаль, Атан, но я не видел твою сестру с тех пор, как мы были в «Грифоне». Она сидела в углу с твоей бабушкой, и когда мы ушли, она всё ещё была там. – Его лицо выглядит встревоженным, и кажется, он действительно переживает за Битти.

– Спасибо, – говорю я. – Сообщите мне, если что-нибудь узнаете.

– Мы будем искать её, – обещает он.

Скользя по улицам под летящим снегом, я бегу к Тоду. Его дядя стоит во дворе у гроба и засовывает в рот покойнику ватные шарики. Он кивает мне.

Внутри холоднее, чем снаружи.

– Тод вернулся? – спрашиваю я.

– Получает своё справедливое наказание, – вздыхает мистер Бэллон.

Я заглядываю в окно. Мастерская освещена единственной лампой, но я могу разглядеть происходящее внутри.

Тод стоит, обхватив руками спинку стула, а отец наносит ему удары широким кожаным ремнём. Куртка Тода висит на крючке, и на нём надеты только рубашка, штаны и рваные чулки.

– Один! – ревёт отец Тода.

Хлоп.

– Это от твоей матери.

– Два! – Ремень снова взлетает.

– А это от меня.

– Три!

Хлоп.

– А это от нашего Господа, за то, что не почитаешь своих отца и мать. А теперь убирайся отсюда!

Отец Тода опускается на стул и протягивает руку к кувшину. Тод стоит, согнувшись и дрожа, его волосы касаются отцовской лысины. В мастерской раздаётся странный икающий звук, и я понимаю, что это плачет Тод.

Я жду за дверью, а потом стучу и вхожу в мастерскую. Отец Тода по-прежнему сидит на стуле, но самого Тода уже не видно. Его отец не произносит ни звука и рукой указывает мне на деревянное строение в конце двора, которое служит кухней.

Внутри перед пустым очагом сидит Тод, полуголый и заплаканный, и зажигает свечу.

Я не знаю, что сказать.

Он смотрит на меня и усмехается.

– Я возился с машиной, натягивал крылья и придумывал, какие бы ещё рейки к ней приладить. Я совсем позабыл про похороны, и им пришлось идти одним. – Лицо Тода всё в слезах.

– Тод, мне ужасно жаль, но… Он украл Битти…

– Что?!

– Полковник Блэйд. Он повёл их в «Грифон». Он захватил меня в плен, но я сбежал.

– В плен?

– Да, но это неважно. Слушай, это всё он. Он забрал её, потому что ему нужны чертежи.

– Тогда отдай их ему.

У меня отвисает челюсть.

– Что?! Нет!

Почему Тод так говорит?

– Я просто не люблю негодяев, – продолжаю я. – А он пытается меня запугать… Мистер Чэнь спрятал чертежи и умер из-за этого, и бедный мистер Хэддок, который ничего не знал, тоже умер, и если мы выиграем, эти десять тысяч гиней могут изменить нашу жизнь. Они могут вылечить Битти и помочь тебе уехать отсюда, и всем нам тоже. А ещё я ненавижу его потому, что тебя из-за этого бьют, а ему нужны чертежи. Он – жестокое, подлое, отвратительное чудовище, которое использует ребёнка-калеку…

Тод придвигается ко мне и произносит:

– Битти.

Мгновение я пристально смотрю на него.

– Я должен отдать ему чертежи, да?

Глава 24

Мы договариваемся, что утром я предложу Блэйду чертежи. Значит, пока у нас есть время обыскать весь город. Безумцы и пьяницы смеются над нашими расспросами, а кое-кто угощает шоколадом и обещает помочь.

Рано утром мы натыкаемся на маму. Она в ужасном состоянии, её волосы распущены, а лицо опухло от слёз.

– Полли вернулась домой. – Она опирается о Тода.

– А полковник? – спрашиваю я.

– Он ищет вместе со сторожем. Они проверяют выгребные ямы. – Мама разражается рыданиями. – Моя бедная девочка, такая крошка и совсем одна! О чём я только думала? Я не могу отправить её прочь, я не могу жить без неё. Бедная смешная девочка!

Мы отводим маму домой. Я бегу наверх в пустую комнату Битти, где от неё осталась лишь тряпичная кукла. Я смотрю на кровать, где она обычно сидела. Это единственное место, не усеянное бумажными птичками. Я беру куклу и спускаюсь вниз.

Бабка сидит в гостиной с Полли. Она нагревает капли сургуча и бросает их в чашку с холодной водой.

– Свиньи, я вижу свиней, – говорит она.

Мама молча смотрит на неё.

Бабка капает в чашку ещё сургуча.

– Демоны! Я вижу рога и другую мерзость.

Я заглядываю ей через плечо.

– А я вижу красные шарики, плавающие в воде.

Мама закрывает лицо руками и снова начинает плакать. Полли подходит к ней и нежно гладит по щеке. Мама хватает Полли за руку и прижимает к себе.

– Мама, я знаю, кто её забрал, – говорю я.

Тод свирепо смотрит на меня и качает головой.

– Кто? – Мама поднимает брови, и в пламени свечи её лицо выглядит совсем безумным. – Колумбина?

– Нет, не Колумбина. Она была на постоялом дворе, после того как… – Я наклоняюсь к маме. – Это твой кавалер, мама. Полковник Блэйд.

Мама раскрывает рот и несколько мгновений молча глядит на меня.

В комнате становится ужасно тихо.

Глаза Полли широко распахнуты.

Мы ждём.

Наконец мама произносит чуть слышным шёпотом:

– Больше никогда, никогда так со мной не говори. – Она поднимается и подходит к камину. – Атан, я думала, что хорошо воспитала тебя. Ты не должен так поступать, не должен лгать. И не пытайся настроить меня против него.

– Я не пытаюсь настроить тебя против него, я просто пытаюсь сказать тебе правду. – Я протягиваю к ней руку, но она отодвигается. – Ему кое-что нужно, и Битти – просто средство, чтобы это получить.

– Что? – перебивает мама. – Что это такое? Ради чего можно забрать ребёнка? Как ты можешь так говорить? Как ты можешь обвинять такого хорошего, доброго человека?

Полли не сводит с меня взгляда. Её ясные глаза широко раскрыты, и в них читается решимость. У неё такой вид, словно она кое-что поняла.

Я засовываю руку за часы.

– Вот это, – говорю я, показывая им сферу. – Это ему нужно.

– О чём ты говоришь?

– Она принадлежала мистеру Чэню. Твой полковник охотится за ней и ради этого даже убил человека. А теперь он забрал Битти, чтобы вынудить меня её отдать.

Они все молча смотрят на меня.

У Тода отвисла челюсть.

– Что это такое, Атан? – спрашивает Полли.

– Это шкатулка, но я не могу сказать вам, что внутри. Это поставит вас всех под угрозу, так что лучше вам ничего не знать.

– Ты хочешь сказать…

– Ха! Снова ложь. Ложь, ложь, ложь! – перебивает мама. – Ничего, кроме лжи. Что я сделала не так, что ты вырос таким ужасным лжецом?!

Я поднимаю сферу.

– Это не ложь. Это вещь, которая может изменить мир. Твой мир, мама. Мой мир, мир Полли и мир Битти.

– Мой мир уже ничто не изменит, – бормочет бабка. – Если это имеет какое-то отношение к…

– Замолчи! – хором восклицают мама с Полли.

Мгновение мама смотрит на меня. У неё такой вид, словно она почти готова мне поверить, и я подхожу ближе.

– Мама, – спокойно говорю я, – тебя обманули. Мы должны противостоять ему, победить его.

Воцаряется тишина. Мама смотрит на себя в зеркало. Она выглядит растрёпанной, её волосы свисают мокрыми прядями, некоторые из них прилипли к шее, а тушь с ресниц стекает по щекам. От красной помады на губах не осталось и следа.

– Я потеряла двоих детей, – тихо произносит она, и её тело сотрясается от рыданий. – Одного из-за воров, а другого из-за лжи!

– Это не ложь, мама! Я не лгу, этот человек опасен.

– Тихо! Атан, ты же знаешь, что он лучшее, что случилось со мной за много лет. Как ты можешь быть таким жестоким?

От слёз её глаза превращаются в щёлки, и я делаю шаг вперёд, чтобы обнять её, но она отталкивает меня и куклу Битти, как будто хуже нас нет ничего на свете. Потом она поворачивается и начинает подниматься вверх по лестнице. Подол мокрого платья волочится следом. Стоя на верху лестницы, она кричит:

– Иди, мальчик! Иди! Вынеси эту дьявольскую шкатулку из христианского дома и не возвращайся, пока не научишься говорить правду.

– Идём! – говорит Тод, стоящий у меня за спиной. – Ты ничего не сможешь поделать.

– Зачем ты это сделал? – спрашивает Тод, когда мы выходим из дома.

– Не знаю, – отвечаю я и засовываю сферу в карман. – Надеялся, что она мне поверит.

– Стойте! – раздаётся голос у нас за спиной, и к нам бежит Полли, высоко подняв подол юбки. – Атан, – говорит она, тяжело дыша, – что происходит? Что это за вещь? Ты должен сказать мне это прямо сейчас!

Тод отправляется осматривать дровяные склады на пути домой. Мы с Полли, дрожа, стоим в переулке: в тусклом сером свете вокруг нас падает снег, а церковные колокола бьют восемь часов.

– Ну же! – повторяет Полли. – Рассказывай!

– С самого начала? – уточняю я.

Она кивает.

Я осматриваю переулок и улицу и прислушиваюсь к звуку шагов.

– Скорее, Атан, иначе мы замёрзнем до смерти.

Я делаю глубокий вдох и говорю:

– Мы с мистером Чэнем построили летающую машину.

– Ой, Атан! – вскрикивает Полли, прикрывая рот ладонью. – Как здорово!

– За неё обещана награда.

– В газете было написано – десять тысяч гиней.

– Да, но полковник, наверное, об этом пронюхал и хочет заполучить летающую машину. Поэтому он забрал Битти, чтобы я ему отдал машину.

Полли качает головой.

– Значит, он всё-таки не мамин прекрасный принц, – произносит она.

На нас уже опустились миллионы снежинок.

– Нет. Я уверен, что он убил мистера Чэня и мистера Хэддока и пытался убить дядю.

Полли ёжится.

– Значит, он сделал это, чтобы заполучить машину. И ты её ему отдашь, – говорит она.

– Я собираюсь отдать ему чертежи, – отвечаю я, перекатывая в кармане сферу.

Полли мыском проводит в снегу круг.

– Но я не собираюсь отдавать ему саму машину.

– Почему нет?

– Он не знает про неё. Мы можем её построить, подняться в воздух и получить приз, пока он будет корпеть над чертежами. Они всё равно все на китайском. У него уйдёт на это целая вечность.

Мимо нас по мостовой с грохотом проезжает экипаж, лошади скользят на льду, и кучер покрикивает на них.

– Значит, ты думаешь, что если отдашь этому убийце чертежи, он вернёт нам Битти?

– Да, – киваю я.

Полли смотрит на улицу, снежинки кружатся и ложатся на её густые волосы, и она становится похожа на снежную принцессу.

– А может быть, и нет, – наконец произносит она.

– Ему придётся это сделать, иначе он не получит чертежи.

Полли сжимает губы. Она пытается найти в моём плане изъяны, но я не могу ей этого позволить.

– Это сработает, – говорю я.

– Как ты собираешься это сделать?

– Я должен заставить его доказать, что Битти жива. А потом договорюсь о передаче чертежей в каком-нибудь общественном месте, например, в зале для приёмов или у аббатства, – выдумываю я.

Полли знает, что я вру, и сдувает с пряди волос снежинки.

– А есть кто-нибудь, кого бы ты мог использовать в качестве посредника? Какой-нибудь надёжный человек? Чтобы полковник тебя не обманул.

Я задумываюсь и вспоминаю о мистере Каце. Я не очень хорошо его знаю, но он кажется вполне надёжным.

– Да, – отвечаю я. – Я могу попросить оставить Битти у него, а потом передам чертежи полковнику.

– Гм, – с сомнением произносит Полли.

– Что?

– Ты очень рискуешь, Атан, – наконец говорит она. – Если ты прав и полковник действительно убил мистера Чэня, откуда тебе знать, что ему ничего не известно о машине? Как ты можешь быть так уверен? Возможно, он как раз её и ищет.

Я смотрю, как Полли возвращается домой, и вскоре вижу полковника, который обходит дома в поисках Битти. Он широко шагает и улыбается. Думаю, он знает, что я за ним слежу. И это его совершенно не волнует.

Я почти падаю от усталости, но знаю, что мы во что бы то ни стало должны сделать машину. Я забираюсь к Тоду на чердак и застаю его спящим за столом.

– Мы должны с этим покончить, – говорю я и втаскиваю мокрую машину через окно в мастерскую.

– Атан, – отвечает он, протирая глаза, – никаких следов Битти. Я спрашивал на дровяных складах.

– Ты не найдёшь, он её хорошо спрятал. Нам нужен кто-то, кто умеет шить, – говорю я. – Но только не Полли, потому что он будет за ней следить.

– Что ты задумал? – Тод, шатаясь, поднимается на ноги, но тут же снова садится. – Я думал, что если мы её не найдём, ты отдашь ему чертежи.

– Отдам, но сначала Полли попробует поговорить с полковником и получить доказательства того, что Битти всё ещё жива. Это даст нам несколько часов, но если они получат чертежи, то построят машину за пару дней. Если мы хотим получить приз, мы должны сделать машину раньше.

– Как скажешь, – соглашается Тод.

– Двигатель почти готов. Но мы с мистером Чэнем так и не прикрепили шёлк к каркасу. Мы пытались использовать клей, но его придётся пришить. Это должны быть аккуратные маленькие стёжки, а не огромные, как у меня. Маленькие стёжки крепче.

– Я не умею шить, – произносит Тод, пытаясь натянуть мокрую ткань на деревянную раму. – И никто из моей семьи не умеет.

– Думаешь, Мэри справится? – спрашиваю я.

Тод смотрит на свои башмаки.

– Можешь её спросить.

Я вспоминаю слова Полли о посредниках.

– Хорошо, спрошу. А пока меня не будет, постарайся прикрепить ткань к раме.

– Есть, сэр, – отвечает Тод, откусывает яблоко и садится на пол.

Ставни в доме мистера Каца открыты, и я подхожу сзади и перелезаю через забор, чтобы застать Мэри на кухне.

– Атан! – вскрикивает она, опускаясь на стул. – Ты меня напугал.

– Я хочу попросить тебя об услуге.

На столе стоит тёплый пирог только что из печи, и запах сводит меня с ума. Я не могу отвести глаз от пирога. Наверное, я слишком пристально смотрю, потому что Мэри прикрывает пирог тряпкой и убирает его подальше, но запах никуда не делся.

– Ты ведь знаешь про Битти? – спрашиваю я.

– Она всё ещё не нашлась?

– Нет, но мы знаем, кто её похитил и почему.

– Тогда расскажи констеблю, – предлагает Мэри.

– У меня нет доказательств, но я уверен, что мы сможем её вернуть. Просто нам нужен человек, который хорошо умеет шить.

– И как же это поможет вернуть твою сестру?

– Никак.

– Я тебя не понимаю, Атан. А как же Полли? Она ведь лучшая швея в городе.

Я качаю головой.

– Нет, это слишком опасно. Я подумал, не могла бы ты нам помочь?

Мэри наклоняет голову и смотрит на меня.

– Для твоей сестры это слишком опасно, поэтому ты просишь меня?

– Не думаю, что ты будешь в опасности, это касается только Полли.

Мэри упирается руками в бока и хмурится.

– Атан Уайлд, ты говоришь загадками, и в своё время ты наплёл столько небылиц, что я уже не знаю, верить тебе или нет.

– Я знаю, что это кажется бессмысленным, но мне и правда нужна твоя помощь. И мне понадобится помощь мистера Каца. Как думаешь, он согласится на моё предложение?

Мистер Кац сидит в гостиной.

Перед ним лежит огромный лист бумаги, и он что-то пишет на нём, проводит линии из одной точки в другую и что-то измеряет. Когда мы входим в комнату, он сворачивает лист, засучивает рукава и впервые за всё время, что я его знаю, сердито смотрит на нас.

Мэри делает реверанс и отходит в сторону, а я неуверенно топчусь на пороге.

– Мистер Кац, – начинаю я.

– Мистер Уайлд, чем я могу помочь?

– Вы помните мою сестру Битти, которая исчезла с постоялого двора?

– Да, – отвечает он. – Я помню, что ты приходил сюда её искать.

– Её похитили.

– Не могу в это поверить!

– Я знаю, что нужно похитителю, и я должен обменять на это Битти. Но я хочу, чтобы она была в безопасности, поэтому…

– Что? – спрашивает мистер Кац, глядя на меня. Его лицо почти сияет.

– Поэтому я подумал, не могу ли я отдать вам то, что нужно похитителю, и попросить его оставить Битти у вас.

Мистер Кац отвешивает низкий поклон.

– Для меня большая честь стать твоим посредником, – отвечает он.

Наверное, потому, что мистер Кац соглашается мне помочь, Мэри тоже соглашается и идёт со мной к Тоду, придерживая подол платья руками, чтобы не запачкать его в снежной каше. Всю дорогу она говорит, но я почти не слушаю. Я думаю о том, как легко всё складывается.

Мистер Кац сразу же согласился и даже не спросил, когда это произойдёт.

Отлично.

Если обмен состоится и Мэри пришьёт ткань к раме, тогда мы получим Битти и постараемся запустить машину. Интересно, как нам получить этот приз?

– Так что мне предстоит шить? – спрашивает Мэри, толкая меня локтем.

– Покажу, когда придём.

– На чердаке у Тода? Я там уже была.

– Правда?

– Мы ведь с Тодом друзья, – говорит Мэри, пристально глядя на меня тёмно-карими глазами.

Друзья?

– Значит, ты знала о воздушном змее? – спрашиваю я, стараясь скрыть своё смущение.

Мэри наклоняет голову.

– Вроде того. Чертежи у тебя?

– Тихо! – восклицаю я.

Мы останавливаемся у мастерской гробовщика.

– Я не могу лезть через забор в этих юбках, – говорит Мэри. – Мы должны войти через дверь.

Дверь немного приоткрыта, и мы заглядываем внутрь. Там темно, и во мраке мерцает пламя единственной свечи. Дядя Тода стоит, склонившись над маленьким гробом, и что-то льёт в него через воронку.

– Боже мой! – шепчет Мэри. – Он маринует бедняжку. Тод говорит, он любит ставить эксперименты с малышами. – Она ёжится. – Хочет добиться, чтобы тела сохранялись дольше и их можно было хоронить в открытых гробах.

– Здравствуйте! – говорю я, распахивая дверь и стараясь не смотреть на гроб. – Мы пришли к Тоду.

Мистер Бэллон скорбно смотрит на нас. У него такие тёмные глаза, что я почти не вижу их, потому что на его бледном лице они кажутся совсем запавшими.

Не представляю, как Тод может здесь жить вместе с дядей-зомби и негодяем отцом. И здесь так холодно.

Мэри делает реверанс, и мы проходим через маленькую кухню и поднимаемся на чердак к Тоду.

Тод свернул воздушного змея в углу и разложил на полу все детали двигателя.

– Атан, хочу спросить тебя, как работает вот эта штука. – Он показывает мне деревянные лопасти. – Она сюда подойдёт?

Больше часа мы трудимся, не покладая рук. Я достаю из сферы чертежи и раскладываю на столе. Мэри и Тод разглядывают, а я объясняю, показываю и собираю двигатель.

– Что это? – спрашивает Мэри, указывая на квадрат с красными буквами в верхнем углу.

– Не знаю, я не умею читать по-китайски, – отвечаю я.

– Это не китайский, а английский, – говорит Мэри.

– А, ну конечно! – Мы с Тодом переглядываемся. Ни один из нас не умеет читать.

– Это для тебя, Атан, – говорит Мэри.

– Что там написано? – спрашивает Тод.

Мэри склоняется над чертежами и начинает медленно читать:

– Дорогой Атан, – медленно произносит она, – если ты смотришь на эти чертежи, значит, ты нашёл их, как я и полагал, потому что ты настойчив и умён. Я их спрятал, потому что мне кажется, что про нас узнали. Думаю, за нашей машиной охотятся другие люди, и они сделают всё, чтобы её заполучить. Я хочу, чтобы ты защищал её, но не более того. Не ставь под удар свою семью, очаровательных сестёр и замечательную маму. Лучше отдать машину, чем заставить их страдать.

Но мне бы хотелось верить, что однажды ты и наша птица подниметесь в небо и поможете человечеству сделать шаг вперёд.

Твой друг, Исаак Чэнь.

– Исаак? – переспрашивает Тод. – Вот уж не подумал бы, что его так звали.

Я не могу произнести ни слова. Я стараюсь шмыгать носом как можно тише, но очевидно, у меня плохо получается, потому что Мэри достаёт из рукава безукоризненно чистый носовой платок и протягивает мне.

– Мой папа был мастером на все руки, – весело говорит она. – В детстве он меня многому научил, но этот механизм – нечто особенное. Я бы хотела показать его мистеру Кацу, он будет ужасно удивлён.

– Поверь моему опыту, лучше тебе об этом ничего не знать, – отвечаю я.

– Ты прав! – Мэри смеётся. – Эта машина приносит несчастья, верно?

Мы замолкаем и принимаемся шить, привинчивать и прибивать.

– Пойду схожу к Полли, – наконец говорю я. – Узнаю, что ей удалось выяснить.

Я перелезаю через забор, сбрасывая снег на пустые ящики для кур. От двери на кухню я вижу стоящую у плиты Полли. На её щеках видны два розовых пятнышка.

Тихо постучав по закопчённому стеклу, я жду, когда она откроет дверь.

– Атан, это ужасно! – шепчет она. – Бабка уже спит в твоей кровати. Она читала заклинания и раскладывала в дверях чеснок.

– Так скоро? – поёживаясь, спрашиваю я.

– Я и подумать не могла, что мама вас обоих так любит. Она всю ночь рыдала и отказывается есть. Она очень переживает. Можно подумать, что вы оба умерли.

Полли старается сдержать слёзы.

– Прости, Полл, – говорю я, обнимая её худые плечи. – Скоро всё закончится, сегодня я её верну. Обещаю.

Она кивает, шмыгает носом и вытирает руки о передник.

– Никак не могу разжечь эту глупую плиту. – Полли почти смеётся, смахивая ладонью слёзы и оставляя на щеке пятно сажи.

– Да, она настоящий зверь, – соглашаюсь я.

– Ты не мог бы это сделать?

– Конечно. – Я подхожу ближе и открываю кирпичную заслонку. Крошечный язычок пламени лижет бумагу. – Ты говорила с полковником?

– Да. Я сказала ему: представьте, что если кто-то похитил Битти, чтобы получить что-то от нас, то как мы узнаем, что она по-прежнему жива? – Огонь охватывает щепки и разгорается сильнее.

– И?

– Он только что принёс вот это. – Полли указывает на стол. – Принёс на кухню и отдал мне.

– Он уже ушёл?

Полли качает головой.

– Сегодняшняя, – говорит она.

На столе лежит свёрнутая газета.

Я перелистываю её, пока не дохожу до середины. Там я вижу одну из птичек Битти и отпечаток руки. Маленький рыжевато-коричневый отпечаток.

Я кашляю и роняю газету.

– Что такое? – Полли подбегает ко мне. Она поднимает с пола птичку. – Одна из птиц Битти? Боже мой! Это то, о чём я подумала?

Я качаю головой. Я не могу вымолвить ни слова.

– Господи! – чуть слышно произносит Полли.

– Я надеялась, ты ошибаешься. – Она говорит так тихо, что я едва её слышу. – Но ты был прав.

Я киваю.

Она отворачивается.

– Дьявол! – шипит Полли.

Я прошу её написать для меня записку.

В 6 часов вечера в доме мистера Каца. Нью-Кинг-стрит.

Это даст нам достаточно времени, чтобы мы успели использовать чертежи.

Бросив записку под дверь полковника, я бегу по скользким улицам к чердаку и залезаю с чёрного хода. Я больше не могу заставить себя идти через мастерскую гробовщика.

Пальцы Мэри летают над куском шёлка, а Тод уже успел прикрепить двигатель.

– Чего нам не хватает? – спрашивает он.

Я достаю список.

Когда церковные колокола бьют пять часов, Мэри выпрямляется. Её пальцы покраснели от шитья.

– Я должна идти готовить ужин, – говорит она.

Я складываю чертежи, засовываю их в сферу и защёлкиваю.

– Возьмёшь? А я пойду за тобой, – говорю я. – На случай, если он решит на меня напасть.

На лице Мэри появляется тревога.

– Всё будет хорошо, – успокаивает её Тод. – Он тебя не знает.

Мэри уступает, протягивает руку и засовывает сферу под пальто.

– Ты будешь идти сзади? – спрашивает она.

– Да. Если хочешь, можем бежать. Это не очень далеко.

– Я выйду через дверь, – говорит Мэри.

– Я тоже.

Мы выходим со двора мастерской на замёрзшие, тёмные улицы. Мэри идёт впереди, спрятав сферу под пальто, а я держусь в двадцати ярдах от неё.

Пришло время вечерней службы, и вокруг полно людей. Они спешат по заледеневшим улицам, так что вряд ли кто-нибудь заметит, что я следую за Мэри.

Когда мы приближаемся к дому, я отстаю и слежу, чтобы она благополучно вошла внутрь, после чего бегом преодолеваю оставшиеся несколько футов и врываюсь в дом.

– А, юный мистер Уайлд, как продвигаются дела? – В первое мгновение мне кажется, что мистер Кац говорит о воздушном змее, но потом я понимаю, что это не так.

– Битти приведут сюда в шесть. Мэри?

Она достаёт сферу из пальто и передаёт её мистеру Кацу.

– Что это такое? – спрашивает он.

– Это принадлежало мистеру Чэню, – отвечаю я. – Больше я ничего не могу вам сказать.

Мистер Кац перекатывает сферу с одной ладони на другую, разглядывая звёзды.

– Прекрасная работа, – замечает он. – Хотелось бы мне знать, для чего оно.

Я откашливаюсь.

– Простите, но я не могу вам сказать. Человека, которого вы ждёте, зовут полковник Блэйд.

– Полковник Блэйд, – повторяет мистер Кац.

– Да, и он приведёт сюда Битти через полчаса.

– Хорошо, – с улыбкой говорит мистер Кац. – А теперь иди. Мэри, оставайся на кухне.

– Я хотел наблюдать с другой стороны улицы, с крыши.

Мистер Кац поджимает губы.

– Думаю, это глупо. Тебе надо держаться подальше, чтобы он тебя не увидел.

– Я постараюсь, чтобы этого не произошло.

Мистер Кац наклоняет голову.

– Думаешь, он действует один?

Я вспоминаю женщину с острым лицом и мужчин из зала для приёмов.

– Нет, думаю, есть и другие.

– Тогда он попросит кого-нибудь следить за домом. Тебя заметят.

Мистер Кац стоит в прихожей со сферой в руке, рукава его рубашки закатаны, и мне внезапно становится страшно, что пришлось втянуть во всё это ещё одного невинного человека.

– Спасибо, мистер Кац.

Он отвешивает поклон.

Я кланяюсь в ответ.

– И будьте очень осторожны, мистер Кац.

– И ты тоже, юный мистер Уайлд.

Я бегу по крышам. Я уверен, что за мной следят. Мистер Кац прав: они должны увидеть, что я ушёл. А добравшись до постоялого двора «Грифон», я проберусь через толпу завсегдатаев, выйду с заднего хода и заберусь по водосточной трубе.

Я останавливаюсь на крыше и смотрю вниз.

Я не вижу никого знакомого, но внизу полно людей, закутавшихся от холода, и я просто могу их не узнать. Притаившись в заснеженной тени трубы, я пытаюсь разобрать, что происходит на Нью-Кинг-стрит, но ничего не вижу.

Экипажи приезжают и уезжают.

Люди с паланкинами снуют туда-сюда.

Миновав пивную, я пробираюсь мимо цветных стёкол часовни, потом по крыше сгнившего склада, пока наконец не добираюсь до ряда домов, откуда открывается хороший обзор.

Но мне всё равно ничего не видно.

Бом!

Бом!

Часы аббатства бьют половину седьмого.

Интересно, прошло ли уже достаточно времени?

Сунув руки под мышки, чтобы согреться, я жду, пока часы аббатства не пробьют семь.

Тогда я спускаюсь вниз и направляюсь на Нью-Кинг-стрит.

– Он не оставил Битти? – переспрашиваю я, прислоняясь к стене.

Мистер Кац протягивает руки.

– Он показал её из экипажа, чтобы я убедился, что с ней всё в порядке. Она махнула мне рукой. Он начал помогать ей спускаться, так что я передал ему сферу, но внезапно он снова затащил её внутрь, и экипаж тронулся с места. Мне очень жаль, что так произошло.

На потолке мерцает лампа, и я смотрю на неё, чтобы не зареветь.

– Спасибо, что помогли, – говорю я и выхожу в темноту.

– Ох, Атан! – произносит Тод.

– Знаю, – отвечаю я, прикрепляя лопасти к двигателю и затягивая гайку.

Мы работаем молча.

Воздушный змей почти готов. Ветер дует не в том направлении, поэтому мы не можем запустить его, но он всё равно почти готов и заполняет весь чердак Тода, словно огромный розовый мотылёк.

– Неплохо выглядит, – говорит Тод. – Как настоящая воздушная машина. Думаешь, он знает, что мы её строим?

– Не знаю, понятия не имею! – рявкаю я. – Что бы он ни думал, пойду поищу купоросного масла для искры зажигания. – Я встаю, хватаю куртку и выхожу в холодную ночь.

Пытаясь придумать, как вернуть Битти, я бреду к дядиной ферме. Замёрзшие колеи доходят мне почти до колен, и идти очень тяжело.

Скользя по поверхности пруда, я внезапно оказываюсь рядом с заброшенными амбарами, нащупываю путь в темноте и нахожу дядину повозку, в которой по-прежнему полно вещей, оставшихся с того дня, как мы убирали в доме мистера Чэня. Я ничего не вижу и действую на ощупь. Без света я не могу понять, где именно находится купорос, поэтому продолжаю возиться в темноте, пока не нахожу тачку, и осторожно загружаю на неё все бочки.

Я прикрываю их изъеденным блохами одеялом и направляюсь прочь с фермы, но не прямиком к городу, потому что знаю, что не смогу провезти тачку по колеям. Вместо этого иду на юг, к каменной дороге, по которой я могу добраться до чердака Тода.

На это уходит вся ночь. Но гнев не даёт мне заснуть, и я не чувствую усталости, хотя по-прежнему не знаю, как спасти Битти. На рассвете поднимается холодный ветер и вздымает на реке волны, образуя на поверхности масляные пятна, блестящие в сером свете, словно металл.

Я смотрю на город. Отсюда его почти не видно.

Задние стены домов покрыты грубой штукатуркой и камнем, а лодочные сараи и склады почти падают в воду, чудом удерживаемые грудами мусора. Дома уходят высоко в небо, их крыши теряются в дымке, а у подножий клубится речной туман.

Что-то трепещет на сыром ветру и приземляется на воду. Лист? Потом второй, третий…

Посмотрев на реку, я вижу, что её поверхность усеяна какими-то маленькими заострёнными предметами. Они плывут в сторону Бристоля.

Они похожи на сложенные листки бумаги.

Их сотни.

Мокрые лебеди в реке, плывущие из города.

Бумажные птички?

Они летят по ветру, как семена одуванчика, и я взглядом слежу за их направлением. Целое скопление птичек висит на водосточной трубе старого лодочного сарая. Высокое окно всё усыпано крошечными птичками всевозможных цветов.

Бумажные птички Битти.

Неужели они настоящие?

Я дрожу от страха и надежды, опускаю тачку на землю и закрываю глаза. Потом снова открываю.

Птички по-прежнему там, и теперь я вижу, что они застряли на берегу реки и в грязи.

Она выпускала их из окна. Она тысячу раз посылала мне этот сигнал, и наконец я его увидел.

Я продолжаю смотреть и вижу, как ещё одна птичка вылетает из окна и медленно опускается на воду.

Бросив тачку, я бегу к мосту подальше от города. Оттуда мне видно лучше. Это отдельно стоящий дом, обращённый задней стеной к реке. Не думаю, что я прежде его видел. Мгновение я пристально вглядываюсь в него. Из тёмного квадрата окна вылетают ещё две птички. Одна пикирует в грязь, а другая парит в воздухе и исчезает в реке.

В город спешат торговцы, и я лавирую между ними, перепрыгивая через колеи и грязь. Надежда летит вместе со мной, заставляя прыгать всё выше и выше, пока я почти не влетаю на чердак.

– Я нашёл Битти, – заявляю я Тоду. – Я знаю, где она!

Тод прилаживает электрический мотор к корзинке под воздушным змеем и замирает, глядя на меня. Изо рта у него свисает кусок провода.

– Что? Ты шутишь! Где?

– У реки. Она посылала мне птичек, бумажных птичек мистера Чэня.

– Тогда идём! – говорит Тод, бросая провода и хватая куртку. – Не будем терять время.

Глава 25

Чтобы наш план сработал, нам снова нужна помощь Мэри.

– Значит, ты хочешь, чтобы я рисковала своей жизнью ради её спасения?

– Да, – отвечаю я. – Примерно так. Тод тоже рискует.

– С готовностью, – улыбается Тод.

Мэри засовывает руку в ведро, где плещется рыба.

– Он такой дурак. Посмотри на него: у него глаза слишком близко посажены, и он даже не может завязать шнурки.

Тод вспыхивает и опускает глаза. Я знаю, что он любит Мэри, и, наверное, она тоже любит его, но только её любовь проявляется очень странно.

– Мэри, без тебя нам не справиться, честно! Ты единственная, кого полковник Блэйд не знает. Прошу тебя! Может быть, через несколько часов он…

– Если хочешь знать правду, я боюсь. – Мэри ударяет рыбу головой о сушилку для посуды. С таким же кислым лицом она обычно ходила в благотворительной школе.

Я улыбаюсь как можно дружелюбнее, но знаю, что моя улыбка выглядит фальшивой.

– Пожалуйста!

Мэри вздыхает и посыпает рыбу мукой. Рыба пытается отпрыгнуть в сторону, но Тод хватает её и снова ударяет о край сушилки.

– Ладно, но только ради твоей сестры!

Я знаю, что она боится. Нам всем страшно.

В городе полно народу. Мэри шагает впереди. Мы с Тодом перебегаем от одной двери к другой, как уличные воришки.

Мэри подходит к аббатству, и мы вслед за ней переходим к Ориндж-гроув, огибаем кофейню «Фрэппелз» и останавливаемся. Перед нами на улице стоит полковник Блэйд.

Он стоит спиной к нам и говорит с кем-то в кофейне, но я не вижу собеседника – его закрывает перегородка из планок.

Забравшись под тележку с капустой, я прислушиваюсь. Я почти ничего не слышу из-за криков рыночных торговцев, и до моих ушей долетают лишь отдельные слова.

Тод открывает рот. Я прижимаю палец к губам, и он втискивается рядом со мной. Мэри скрывается в тени аббатства. Я надеюсь, что она нас подождёт.

– О чём вы говорите? – спрашивает Блэйд.

Он внимательно слушает, и на его губах появляется слабая улыбка, но он тут же проводит по лицу тыльной стороной руки и принимается постукивать каблуками по мостовой.

– Итак, каковы ваши указания? Мальчишка отдал нам чертежи. Что ещё я могу сделать?

Я прислушиваюсь, надеясь разобрать другой голос, но ничего не слышу.

– Хотите, чтобы я его остановил?

Полковник слушает.

– А если нет… Вы хотите, чтобы он умер?

Он слушает, улыбается, и мускул на его щеке то и дело подёргивается.

Потом он с силой выдыхает, словно делает большое одолжение.

– Я добуду вашу машину или помешаю дьяволёнку сделать свою. Но на этот раз я всё сделаю по-своему, и плевать на последствия для меня и для вас! – Он поворачивается и почти бегом пускается по улице.

Боже мой! Куда же он собрался? Я оглядываюсь на кофейню, но у меня нет времени выяснить, с кем разговаривал полковник. Мы с Тодом следуем за ним. Похоже, Мэри нас не дождалась.

Скоро становится ясно, что он направляется к дому у реки.

– Эй! – восклицает Тод, толкая меня локтем. – Его здесь не должно быть.

Я качаю головой. Мы все продумали: Мэри должна была постучать в дверь и отвлечь тех, кто находится в доме, предложив им купить благотворительную продукцию, в то время как мы с Тодом прокрадёмся внутрь, вытащим Битти через окно и сбежим, пока её не хватились.

Мы не рассчитывали, что в доме будет полковник.

В том месте, где город уступает место мусорным кучам и спускается к реке, мы замечаем Мэри. Я хочу предупредить её, сказать, что ей не надо этого делать, но она шагает впереди, держась прямо за полковником.

Когда мы приближаемся к реке, туман сгущается, так что наши ноги исчезают в белой мгле, а щиколотки словно возникают из ниоткуда. Полковник шагает впереди, а Мэри осторожно следует за ним, закрывая лицо зонтом. Дым из сараев для вытапливания жира, расположенных между складами, кольцами поднимается в небо, смешиваясь с туманом, а запах сырого угля и застарелого сала так силён, что я вынужден закрыть нос шарфом.

Тод опускается на корточки за забором в нескольких ярдах от реки. Я присоединяюсь к нему. Над нами нависают здания складов. На самом деле это всего лишь старые лодочные сараи, состоящие больше из речной воды и гнилых досок, чем из крыши и стен. Через щели всё прекрасно видно.

Полковник направляется к самому большому зданию и врывается вовнутрь. Здание сотрясается. Мы слышим, как он взбирается по лестнице.

– Тебе не надо этого делать, – шиплю я Мэри, которая стоит, замерев на месте.

Она не отвечает. Под чепцом её хорошенькое личико бледно, глаза широко раскрыты. Она напугана, но всё равно делает шаг к двери.

– Пошли! – Тод тянет меня за руку.

Я бегу к северной стороне склада, а он исчезает с южной стороны. Мэри должна подождать пять минут, а потом постучать в дверь.

– Довольно! С меня хватит! – кричит полковник. – Я сверну шею его проклятой сестре, этому карлику. Вздумал меня обмануть? Это такие же чертежи летающей машины, как я король Англии! – Он топает по деревянным половицам. – А когда я её задушу, я сам назначу свою цену! Приведи этого эльфа сюда, женщина!

Я замираю.

– Не говори со мной таким тоном! Ты, ты…

Это голос женщины с острым лицом, и она очень рассержена. Слышны звуки борьбы, и я лезу по стене всё выше и выше. Битти должна быть на самом верху, где я видел её бумажных птичек.

– Не смей мне перечить, глупая корова!

Снова раздаются звуки борьбы, потом кто-то врезается в стену, слышится звук пощёчины.

– Ах ты негодяй! – кричит женщина.

И тут здание сотрясается от стука Мэри. Крики прекращаются.

Гремит цепочка, и я забираюсь на парапет, который идёт вдоль стены здания, обращённой к реке. С другой стороны появляется нога Тода. Мы лезем с ним бок о бок. Я нащупываю водосточную трубу, которая тут же отрывается, и я бросаю её в реку. Раздаётся плеск воды.

Скоро я слышу шаги на лестнице. Мэри не могла их надолго задержать.

Я начинаю торопиться. Прямо надо мной находится окно, залепленное бумажными птичками, но под пальцами они размокают, и везде пахнет рыбой, дёгтем и грибами. Дерево настолько сильно сгнило, что мне не за что ухватиться.

– Битти! – громким шёпотом зову я.

– Атан! Ты там?

Я чуть не плачу. Она жива.

– Здесь я и Тод, мы идём за тобой, жди!

Но я не знаю, как нам её вытащить. Как нам туда забраться? Это всё равно что лезть по пирогу: он просто крошится в руках. Я трогаю доску, и мой палец проваливается внутрь. Трогаю другую – то же самое.

По другую сторону стены Битти хихикает. Она просовывает свой маленький пальчик в щель в стене, и дерево обваливается у меня под ногой. Тод подтягивается наверх, и мы вместе отдираем доску. Ещё одну. Она сходит, как скорлупа с варёного яйца, и с каждым разом мы всё лучше видим Битти, сидящую на полу в комнате.

– Да, да! – Она хлопает в ладоши, её глаза блестят, а личико кажется ещё более худым, чем обычно. – Я птичка, и вы можете забрать моё гнездо!

Дверь комнаты грохочет. В замке скрежещет ключ.

Мы проделали дыру в стене комнаты. Мы видим Битти, но нам не за что ухватиться. Опираясь на самую крепкую доску, какую только можно найти, я просовываю руку внутрь и вытягиваю ногу Битти из отверстия.

Дверь со скрипом ползёт по полу.

Тод берёт Битти за одну руку, а я за другую, и мы балансируем на наличниках окон нижнего этажа прямо над бурной коричневой рекой, кончиками пальцев цепляясь за рыхлую стену.

– Что такое… – В комнате у нас за спиной появляется полковник.

Тод смотрит на меня, а потом переводит взгляд на воду. Я киваю.

– Лети, Атан, лети! – кричит Битти, и мы бросаемся вниз.

Глава 26

Кажется, проходит несколько минут, прежде чем мы ударяемся о воду, и весь воздух тут же выходит из моих лёгких, но я изо всех сил пытаюсь удержаться на плаву. Но совсем скоро начинаю тонуть. Платье Битти накрывает меня с головой, словно пузырь. Я крепко держу её худую руку, хотя мы погружаемся всё глубже и глубже и в моих лёгких больше не осталось воздуха. Мы ударяемся о речное дно, нас переворачивает, бросает и волочит по илу, но я всё равно крепко держу Битти. А потом меня ударяет о камень, и, наверное, я её выпустил, потому что больше не чувствую прикосновения платья. Я отталкиваюсь от дна, сбрасываю башмаки и, задыхаясь, плыву наверх в полной уверенности, что слабый проблеск неба сквозь мутную толщу воды – последнее, что я увижу на земле. Но вдруг выныриваю на поверхность, откашливаясь, втягиваю воздух и стараюсь держаться против течения.

Щёлк!

Щёлк!

Струйки воды взлетают в воздух прямо перед моим носом. Я оборачиваюсь к зданию склада.

Полковник с трудом удерживает равновесие на балке, прижимая к плечу револьвер, и стреляет в нас.

– Атан! – кричит Тод, цепляясь за покрытый илом валун. – Где Битти?

– Разве она не всплыла?

– Нет!

Я снова ныряю под шероховатую поверхность воды. Что-то касается моих боков и лица. Я представляю все эти отвратительные нечистоты, которые золотари сливают в реку, и мёртвых животных, смываемых тающим снегом, крыс и потроха и крепко стискиваю челюсти, снова ныряя, водя руками по сторонам и пытаясь найти хотя бы след Битти. Костяшки пальцев царапают по дну, сквозь пальцы проскальзывают камни и отвратительный мягкий ил, и я то и дело хватаюсь за нечто, разваливающееся прямо у меня в руках. Я отталкиваюсь от дна, заглатывая воздух, и тут моего лица касается материя. Я хватаю её и тяну изо всех сил, отталкиваюсь ногами и пытаюсь поднять свою находку над головой. Этот кусок полотна такой тяжёлый, это не может быть Битти, но я продолжаю дёргать и тянуть, мои лёгкие разрываются и сжимаются, пока кто-то вдруг тоже не начинает тянуть вместе со мной. Ткань наконец всплывает на поверхность, и моё лицо орошают брызги.

Щёлк!

– Уф!

Тод выскакивает из воды рядом со мной. Похожие на водоросли волосы Битти пристали к его лицу. Сестрёнка бледна, но глаза открыты.

Щёлк!

Полковник снова стреляет, на этот раз пуля отскакивает прямо у меня под носом.

Щёлк!

Я протягиваю руку, хватаю Битти за платье, и её крошечные ручки молотят воду, но я не могу понять, сама ли она ими двигает, или это течение реки. Поток очень сильный, платье Битти выскальзывает из хватки Тода, и его относит назад. Её платье угрожает затянуть нас всех под воду, но я всё равно отчаянно гребу к берегу, хотя не чувствую рук и ног, и только вид моей руки, крепко держащей Битти, говорит мне, что она по-прежнему со мной.

Нас отнесло так далеко вниз по течению, что я могу различить впереди главный конный мост. После зимних штормов пролёты моста с правой стороны забиты сломанными стволами деревьев и упавшими ветками, которые образуют размокший древесный остров. Если мы сможем остаться на плаву и повернуть направо, нас вместе с другим мусором прибьёт туда и мы не уйдём под воду. Я пытаюсь поднять ноги на поверхность и распластаться на воде, подталкивая Битти в сторону, чтобы мы заняли как можно большую площадь и смогли причалить к мосту. Мы плывём по коричневой реке, и в последнюю секунду течение относит нас к груде мусора. Наконец моё плечо с размаху врезается в ствол дерева, и мы останавливаемся. Тода относит к следующему островку из веток, его одежда и волосы побурели от речной грязи.

Я не двигаюсь, изо всех сил вцепляясь в Битти, растирая её лицо и вдыхая ей в лёгкие воздух. Воздух, пропитанный углём и сажей, но всё-таки воздух. Лицо Битти холодное, её глаза закрыты, а руки ледяные. Я поднимаю её руку, и она снова безжизненно опадает. Только не это! Я щиплю её за щёку. Её глаза открываются, и она смотрит на меня.

– Атан, – говорит она, – я знала, что ты придёшь.

Проходит целая вечность, прежде чем мне удаётся выбраться на берег. Никто нам не помогает: люди спешат мимо с таким видом, будто покрытые илом дети вылезают из воды каждый день. Я поворачиваюсь к Тоду и замечаю, что он не двигался с тех пор, как ударился о железную колонну моста.

Я вытаскиваю Битти на мостовую: она вся посерела и дрожит. Она похожа на привидение.

– Где Тод? – спрашивает она, засовывая руки под мышки, чтобы согреться.

– Я его вытащу, – отвечаю я.

Шатаясь, я подхожу к парапету. Тод по-прежнему лежит внизу среди веток.

– Тод! – кричу я. – А ну вставай, болван! Ты замёрзнешь до смерти!

Его голова поднимается и снова падает. Он не смотрит на меня.

– Тод! – кричу я.

Проходящий мимо погонщик останавливается и смотрит вниз.

– Он не шевелится, – замечает он. – Похоже, он мёртв.

– Нет, – отвечаю я. – Этого не может быть. Помогите мне!

Мы спускаемся вниз и вытаскиваем Тода из воды: он не сопротивляется, но и не помогает нам.

– Тод, – говорю я. – Ну же, очнись!

Он ужасно тяжёлый, и погонщик обливается потом, когда мы наконец вытаскиваем Тода на берег. Мы падаем на мостовую, с нашей одежды ручьями льёт вода.

И тут я вижу его. На груди Тода расползается красное пятно. Я отрываю рукав от рубашки и прижимаю его к пятну, но не знаю, поможет ли это с раной от револьвера. Я никогда прежде не видел пулевого ранения.

– Тод, – говорю я. – Открой глаза!

– В него стреляли, – говорит погонщик. – Как это могло случиться?

– Быстрее! Позовите врача! Тод!

– Дай мне посмотреть, – просит Битти, подползая к нам.

– Я здесь, Тод, – говорит она, убирая волосы с его лица.

– Битти, – с трудом произносит Тод, и на его лице появляется слабая улыбка, – я рад, что мы смогли…

– Тод! – кричит она. – Тод, очнись! – И внезапно Битти замолкает.

Я смотрю на рубашку у себя в руке. Она вся красная и мокрая, но кровь больше не идёт.

– Тод? – тихо спрашиваю я, и тут появляется погонщик с женщиной, в которой я узнаю повитуху. Она наклоняется и с серьёзным видом прикладывает палец к шее Тода.

Битти смотрит на неё: они кивают друг другу.

– Он умер, Атан, – говорит Битти. – Тод умер.

Глава 27

Сквозь слёзы, смывающие грязь с моего лица на лицо Битти, я смотрю, как мусорщики кладут тело Тода на тележку. Дрожащие и серые от холода, мы стоим под дождём, крепко цепляясь друг за друга, а вокруг нас собирается толпа.

– Это же паренёк из гробовой мастерской, – говорит рослый мужчина, останавливаясь рядом с Тодом.

– Какая жалость! – произносит женщина. – Такой юный!

– Застрелили? – спрашивает мужчина.

– В этом городе? – удивляется другой.

Они накрывают Тода лошадиной попоной. Его кожа посерела: он выглядит так, словно мёртв уже несколько часов, но я знаю, что это случилось всего несколько минут назад. Единственная рана на его теле – красное пятно на груди.

– Наверное, он попал в беду, – говорит женщина, приглядываясь к ране.

– Нет, – отвечает Битти. – Он спасал меня. Он умер, спасая меня. – Она замолкает. Это необычно для Битти, но кажется, у неё тоже нет слов.

У меня такое чувство, словно меня ударили. Как будто весь мой мир рассыпался на кусочки.

Глава 28

Мы провожаем Тода до мастерской, где его тело бережно кладут в комнате для бальзамирования, потом зовут его отца, и следует ужасная сцена. Мы с Битти прижимаемся друг к другу, и в течение пары часов я не могу вспомнить, что делаю и что хочу сделать.

Потом дядя Тода выпроваживает нас из дома.

– Я должен его обмыть, – говорит он, и его лицо кажется ещё более старым и печальным, чем прежде.

– Идём домой? – спрашивает Битти.

Наш дом весь покрыт чёрным. Окно лавки занавешено чёрными хлопчатобумажными шторами, свисающими над дверью. Когда мы поднимаемся по склону холма, Битти начинает дрожать у меня за спиной.

– Почему дома всё чёрное, Атан? Они уже знают про Тода?

– Они думают, что ты умерла, – говорю я.

– Я? – Битти закрывает мне глаза руками. – Но я же жива!

– Знаю, – отвечаю я и отвожу её руки в стороны. – Но мама так думает.

И снова Битти не знает, что сказать.

Мы на минуту останавливаемся снаружи. Окна дома напротив закрыты ставнями, из трубы не идёт дым. Где же сейчас полковник? Я медлю у двери, но Битти так сильно дрожит, что мне придётся внести её в дом, несмотря ни на что.

Если бы с нами был Тод…

– Открой дверь, – шепчу я Битти.

Она наклоняется, поворачивает ручку и открывает дверь. В лавке пусто.

Мы стоим на коврике и прислушиваемся: с нашей одежды по-прежнему капает вода. Наверху слышны глухие голоса и скрип пола, но в кухне тихо.

– Куда они ушли? – спрашивает Битти, прижимаясь к моей шее.

– Тише! – говорю я и крадусь к лестнице в подвал.

Я спускаюсь вниз целую вечность, стараясь не выдать себя скрипом половиц. Когда мы наконец добираемся до кухни, то останавливаемся в дверях и смотрим на Полли, которая стоит, склонившись над плитой, с красным от жара лица.

– Полли, – шепчу я.

Она поворачивается и роняет чайник.

– О Господи! Господи, Битти! – Она подбегает к нам и обнимает нас обоих, тут же перепачкавшись в грязи. – Боже мой! – всхлипывает Полли.

Потом она садится на стул и начинает обмахивать лицо рукой, ни на минуту не сводя глаз с Битти.

– Кто там? – спрашиваю я, указывая наверх.

– Мама и бабка. Они общаются с умершими. Не могу в это поверить! – Она вскакивает и ещё крепче обнимает Битти, и та прижимается к её корсету, цепляясь грязными ручонками за чёрную ткань. – Ещё там миссис Лав с нашей улицы, они пьют чай с гренками с крабовым паштетом и пирожными с тмином. Я как раз ставила чайник. – Лицо Полли сморщивается от смеха и слёз. – Вы вымокли насквозь! Где вас носило?

– Мы прыгнули в реку, и Атан нас вытащил. А Тод умер.

– Что?! – переспрашивает Полли.

– Он… – Я не могу подобрать слов. – Полковник…

– …застрелил Тода, – заканчивает Битти.

– Ох! – Полли прижимает руку ко рту. Она садится, потом снова встаёт и начинает раздевать Битти. – Бедная моя малышка, ты такая худенькая! Не могу поверить в то, что вы мне рассказали… – Полли смахивает слёзы тыльной стороной ладони и заставляет себя улыбнуться. – Но теперь мы все в безопасности, мой маленький ангел… – Она обрывает себя на полуслове.

Я стою, не зная, что делать дальше. Полковник будет нас искать, но он вряд ли подумает, что я настолько безрассуден, чтобы бежать домой. Я должен спрятать Битти и защитить Полли. Я не могу их потерять.

– Быстрее принеси ей новую одежду, и мы пойдём наверх к маме, а потом я должен буду вас спрятать.

– Думаешь, мы следующие? – спрашивает Полли, вытирая мокрые волосы Битти и стягивая с неё тонкое кисейное платье.

– Он ни перед чем не остановится. – На мгновение я задумываюсь. – Мы пойдём в дом мистера Каца. Мэри вас спрячет, даже сам мистер Кац вас спрячет, но сначала давайте повидаемся с мамой.

– Я хочу к маме, хочу, чтобы она меня обняла, – говорит Битти, протягивая руки к Полли, которая тут же принимается их растирать. – Мистер Кац – тот самый человек со смешным носом?

– Да, – отвечает Полли. – Но это хороший нос, просто немного большой.

– Он приходил в сарай у реки.

– Что?!

– Да, и я думаю, это он засунул меня в мешок.

– О чём ты говоришь? – спрашиваю я.

– Думаешь, это сделал мистер Кац? – спрашивает Полли. – Но это ведь бессмысленно, верно, Атан?

– Битти. – Я опускаюсь перед ней на корточки. – Вчера кто-нибудь отвозил тебя в экипаже к дому мистера Каца?

– О чём ты, Атан? Я нигде не была. Я всё время сидела в сарае у реки.

Я прислоняюсь спиной к плите. Она почти остыла, но мне так холодно, что плита кажется горячей.

– Битти никуда не отвозили. В этом не было нужды. А я отдал ему чертежи. Неудивительно, что он был так рад стать посредником.

– Куда же нам теперь идти, Атан? – спрашивает Полли. – Где мы можем спрятаться?

– Здесь, – отвечаю я. – В этом доме. Это самое безопасное место. Если мама обо всём узнает, она защитит вас. Идёмте к ней.

Полли заворачивает Битти в кусок толстой шерстяной ткани, и я несу её по лестнице. Полли идёт первой, то и дело оглядываясь на меня, и мы вносим Битти в комнату.

– Боже мой! – вскрикивает мама. – Господи! – У неё такой вид, словно вот-вот лишится чувств; она хватается за спинку стула и изумлённо глядит на нас.

– Что такое? – Миссис Лав приподнимается и раскрывает рот от удивления. – Как это возможно?

– Дитя! – бормочет мама и, шатаясь, приближается к нам. – Дитя моё…

– Мама, мама! – кричит Битти и протягивает к маме руки.

Мама выхватывает её у нас и крепко прижимает к себе. Грязные волосы Битти липнут к маминой щеке. Полли обнимает их обеих, и на её лице появляется широкая улыбка.

Бабка стоит у своего кресла и качает головой, а потом засовывает в слюнявый рот ещё один гренок.

– Глазам своим поверить не могу, – произносит миссис Лав.

Я подливаю ей чая. Она выглядит ещё более изумлённой, чем мама.

– Где ты была, дитя? – спрашивает мама между поцелуями.

– У одной противной женщины, – отвечает Битти. – Она была злой, но давала мне бумагу для моих птичек и кормила шоколадом.

– Кто она такая? – удивлённо спрашивает мама. – Что она от тебя хотела?

– С ней был полковник Блэйд, – говорит Битти, целуя маму.

На мамином лице появляется гримаса изумления. Она смотрит на меня.

– Он меня похитил. Он расспрашивал меня об Атане. И о мистере Чэне, бедном Тоде и даже о Колумбине, но я ничего не сказала. – Битти улыбается. – Ничего. Атан и Тод спасли меня, но он выстрелил Тоду прямо в сердце, и он утонул.

– О чём ты говоришь, дитя? Я не понимаю. Что такое случилось с Тодом? Ты хочешь сказать, что Атан был прав? – Мама поворачивается ко мне и разводит руки в стороны. – Скажи мне, скажи мне, что это…

Дверь распахивается, и в комнату врывается полковник. Его голубые глаза безумно сверкают, а на усах виднеются крошечные капельки слюны. Куртка под мышками намокла от пота, а жилет расстёгнут.

В одной руке он держит одну из птичек Битти, а в другой – револьвер.

Он обводит нас свирепым взглядом.

– Ты! – кричит он, целясь в меня из револьвера. – Ты, крыса!

Я прижимаюсь к стене, ожидая выстрела. Украдкой взглядываю на Полли. Она хватает Битти, проскальзывает за кушетку и берёт в руки грелку. Мама неподвижно стоит посреди комнаты.

– Я знала, что мне не просто показалось… Я уже тебя видела. – Она делает шаг к полковнику. – Ты ведь был кавалером Колумбины?

Полковник не отвечает ей и пытается схватить меня, но я проворно перепрыгиваю через стул. Он опускает дуло револьвера, бросает взгляд на маму, но продолжает целиться в меня.

– Ты погубил её много лет назад и хотел погубить и меня, да? – Мама делает ещё один шаг к полковнику. По пути она выхватывает из камина кочергу. – Ах ты, негодяй, злодей! – шипит она, размахивая кочергой. Её глаза сверкают. – Ты использовал меня, использовал несчастную безумную Колумбину! – Мама приближается к полковнику. – Ты украл мою дочь и настроил меня против сына!

– И убил Тода! – кричит Битти.

– Так я в него попал? Отлично! – говорит полковник. – Меньше паразитов в этом городе!

– Чудовище, варвар, кровопийца! – Мама стоит совсем рядом с полковником.

– Не приближайся ко мне, женщина! Я застрелю твоего сына так же, как застрелил его приятеля. И меня не осудят, потому что это будет самозащита.

– Самозащита? Как насчёт того, чтобы защититься вот от этого? – Мама бьёт его по плечу кочергой.

– Ай! – вскрикивает полковник и отступает назад.

– Безбожная тварь! – бормочет она, снова замахиваясь. – Тод был настоящим ангелом!

– Он был настоящим отбросом!

– Отбросом?! Он был смельчаком. А ты втирался в наше доверие, обманывал нас и похищал наших детей! Ты хуже грязи!

– Ха! – Полковник пытается выхватить у неё кочергу, но мама оказывается быстрее и выдёргивает её. Полковник делает шаг к ней, но она непоколебима. – Ты и сама не лучше! Ты всего лишь отвратительная ничтожная женщина из гнусного города! – Он размахивает револьвером.

Бабка прячет голову за подлокотником кресла.

Но мама не обращает на него внимания, хотя наверняка понимает, что он может выстрелить. Они кружат посреди комнаты, словно кулачные бойцы.

– Ты использовал меня. Ты украл моих детей! – тихо говорит мама. – Ты воспользовался одинокой женщиной и ребёнком. – Она занимает всю комнату. Она великолепна.

Полковник плюёт на пол и ничего не отвечает.

Мы все затаили дыхание.

Битти и Полли притаились на полу за кушеткой. Я потихоньку пробираюсь к двери. Взгляд полковника прикован к маме и её кочерге.

Мама пристально следит за револьвером.

И тут мама делает шаг вперёд. Замахнувшись кочергой, она с силой опускает её на руку полковника, так что револьвер взлетает высоко в воздух и стреляет так громко, что сотрясается вся комната. В штукатурке у камина появляется дыра.

– Чудовище! – кричит мама и снова бьёт полковника. – Чудовище!

– Замолчи, женщина! – Он делает шаг вперёд и пытается выхватить у неё кочергу, но мама очень сильна.

Она отталкивает его мощными руками и бьёт по щиколоткам ногой.

– Ты одурачил меня! – снова кричит мама.

Стул переворачивается, и по всей комнате разлетаются шёлк и обрывки ниток.

Я делаю знак Полли, и она начинает подталкивать Битти в заднюю часть комнаты, прячась за подушками. Револьвер лежит на полу у камина, где происходит сражение. Дело плохо.

Полковник ставит ногу на револьвер.

– Хватит меня оскорблять, женщина! Я…

Мама изо всех сил бьёт его коленом в пах. Я кидаюсь к револьверу, но полковник наступает мне на большой палец.

– Ах ты жирная корова!

– Проклятие! – бормочу я и делаю ещё одну попытку, но полковник не выпускает револьвер, хотя мама бьёт и пинает его.

В комнате царит хаос: руки, ноги, тычки, удары, со стен падают картины, стол перевёрнут, но револьвер по-прежнему лежит на ковре.

Полли и Битти уже выскользнули за дверь и бегут вниз по лестнице.

– Полл! Буфет! И…

Полли останавливается и смотрит на меня.

– Атан?

– Что бы ни случилось, я приду за вами. Обещаю!

– Когда, Атан? – кричит Битти, но я не могу ответить, потому что в меня врезается спина полковника, выбивая из моих лёгких весь воздух.

– Как ты назвал меня?! Ах ты! – Мама бросается вперёд и впивается зубами в нос полковника.

– Отлично, Молли! – Миссис Лав хлопает в ладоши, хватает щипцы для угля и бьёт полковника по спине.

– Ай! – вскрикивает он.

Я снова бросаюсь к револьверу, но башмак полковника проворнее моей руки.

Мне придётся отступить. Надо выманить полковника из дома подальше от остальных. Ему нужны я и машина. Я жду на лестнице, хотя мне ужасно хочется бежать, и прислушиваюсь к ударам: мама мечет через всю комнату вазы и предметы мебели, так что сотрясается пол.

– Не можете справиться с обычной женщиной! – кричу я.

На секунду воцаряется молчание.

– Атан, осторожнее! – предупреждает мама.

Но башмаки полковника уже грохочут по полу: он идёт к двери.

– Я тебя достану, мальчишка! Ни одному сопливому сорванцу не удастся провести Мордекая Блэйда!

Я жду, пока его шаги не раздаются на лестнице, а потом сбегаю вниз в пустую лавку. Наверху что-то гремит, и я слышу мамин рёв, крики миссис Лав, а потом башмаки полковника гремят по ступеням. Я жду на тротуаре. Я хочу бежать, но он должен увидеть меня, хотя мне придётся бежать очень быстро. Намного быстрее, чем когда-либо прежде.

У подножия холма дорога поворачивает к реке. Я рысцой сбегаю вниз, стараясь держаться поближе к лавке, но одновременно соблюдая дистанцию. С каждым шагом я вдыхаю всё больше воздуха. Я вытягиваю ноги и размахиваю руками, готовясь к рывку. Дверь лавки с грохотом захлопывается, и я слышу у себя за спиной проклятия полковника.

– Мальчишка! – кричит он.

И я бросаюсь бежать.

Глава 29

Я бегу изо всех сил, преодолеваю последний участок холма и сворачиваю налево: справа от меня течёт река, и на некоторое время расстояние между мной и полковником увеличивается. Я огибаю дровяной склад, когда телега с дровами перегораживает мне путь, и я трачу время, пытаясь найти выход. Когда я поворачиваюсь, полковник уже нагоняет меня. Он пыхтит и обливается потом и, очевидно, уже выбился из сил, но по-прежнему бежит очень быстро, потому что его ноги длиннее, и он в ярости.

Я сворачиваю налево в оживлённый квартал главного города и лавирую между рыночными прилавками и ручными тележками. Я знаю это место как свои пять пальцев. Я знаю, что тротуар напротив рыбного прилавка всегда скользкий, а кучи капустных листьев глубже, чем кажутся. Если удастся заманить туда полковника, я смогу оторваться от него и где-нибудь спрятаться.

Я перепрыгиваю через булыжники у рыбного прилавка и ожидаю воплей ярости, но их нет, потому что полковник выбирает другой путь. Он бежит мне наперерез, оттесняя меня к складам и пустой части города.

Я должен перевести дыхание.

Я должен остановиться.

– Вор! – орёт полковник. – Держите вора!

Люди, мимо которых я пробегаю, пытаются схватить меня за рукав.

Мои ноги молотят по мостовой и молят меня остановиться, но я каким-то чудом набираю скорость и пробегаю через двор аббатства, лавируя между краснолицыми людьми, только что вылезшими из ванн, спотыкаясь о носилки и пытаясь пробиться к переулкам на окраине города.

– Эй, Атан! – кричит кто-то, но я бегу дальше, стараясь оторваться от Блэйда в нагромождении крошечных домишек и мастерских в районе Саутгейта.

– Как она работает, паршивец? Как сделать эту машину? – Полковник внезапно оказывается совсем рядом, и его голос гремит в узких улочках.

Я останавливаюсь у водосточной трубы, идущей вниз с крыши большого склада в узеньком переулке, полном бельевых верёвок и бочек. Мои ноги подгибаются, но руки ещё сильны, и я подтягиваюсь наверх, как делал уже тысячу раз, пока пальцы не цепляются за водосточный жёлоб, полный сухих листьев, а затем лезу к черепичной крыше. Это долгий путь, и я останавливаюсь перевести дыхание. Я прислушиваюсь: внизу что-то гремит.

Не могу в это поверить! Полковник тоже лезет по водосточной трубе.

Но наверху у меня по-прежнему есть преимущество. Наверняка полковник не привык бегать по крышам. Я торопливо бегу по черепичной поверхности, стараясь держаться подальше от него.

– Ты сам перерезал себе горло, парень!

Полковник взбирается на крышу позади меня. Нас разделяет около пятидесяти ярдов, и до следующего здания, высокого квадратного склада с плоской крышей, остаётся всего один прыжок.

Я на мгновение останавливаюсь перевести дыхание, упираюсь руками в колени, чтобы набрать побольше воздуха, и не свожу с него глаз. Полковник делает то же самое.

Его лицо багровое и потное.

– Я тебя с лёгкостью достану, парень!

Я не собираюсь тратить силы на разговоры с ним.

– Я могу помочь тебе разбогатеть. Почему бы тебе не согласиться?

Я по-прежнему молчу. Я внимательно слежу, как его рука ползёт к револьверу, торчащему из-за голенища сапога.

– Вы можете меня застрелить, – с трудом произношу я. – Но тогда вам никогда не построить машину.

– Они посмотрели чертежи, но это всё полная чушь. – Глаза полковника встречаются с моими. – Но ты ведь это знал, верно? – Он вытаскивает револьвер и, не глядя, заряжает его свинцом, как человек, привыкший сражаться в темноте.

– Это неправда, но я не думаю, что вы мне поверите. – Я делаю шаг назад и балансирую на краю крыши. Под ногами я вижу бездну и крышу следующего дома.

– Ты оказался одновременно умным и глупцом, мальчишка. Умным в том, что тебе удалось вернуть сестру, а глупым, потому что думал, что я не приду за тобой. – Полковник делает шаг ко мне. – И ты был слишком глуп, раз подумал, что никто, кроме тебя, не умеет играть на крыше. Тебе не удастся от меня сбежать.

Он улыбается и протягивает ко мне руку, а другой держит револьвер, направленный прямо мне в голову.

Я прыгаю. Мне приходится прыгнуть назад, я переворачиваюсь в воздухе, но, к счастью, приземляюсь прямо на крышу и тут же пускаюсь бежать. Не оглядываясь, я перепрыгиваю с плоской крыши на следующее здание пониже с редкой черепицей, дрожащей у меня под ногами, так что мне приходится бежать вдоль самого конька, на случай если всё строение обрушится.

В самом конце я быстро оглядываюсь. Полковник неподвижно стоит на плоской крыше, держа в руке револьвер, и целится в меня.

Только не это!

Я бросаюсь навзничь.

Щёлк!

Пуля отскакивает от крыши и прыгает по черепице.

Я ползу вперёд.

Полковник перезаряжает револьвер.

Щёлк!

Ещё одна пуля пролетает мимо моего уха.

– Готов сдаться, парень? Сдаёшься?

Под крышей находится длинный скат, но у противоположной стены выстроен целый ряд бочек. Возможно, у меня получится. Я могу сломать щиколотку, но это лучше, чем быть застреленным.

Щёлк! На этот раз пуля прожигает мою куртку насквозь и задевает локоть. Руку пронзает жгучая боль. Наверное, пуля задела кость.

Это уже не смешно.

Я спускаю ноги вниз и прыгаю на землю: моя щиколотка подгибается, и я врезаюсь в стену. Хромая, я зигзагами перебегаю по открытому двору, ожидая очередного выстрела.

Он раздаётся секунду спустя. Блэйд бежит за мной по двору, револьвер в его руке дымится: он промахивается, и отбитая со стены каменная крошка пролетает мимо моего уха. Я бегу дальше. По крайней мере так ему придётся останавливаться всякий раз, когда он захочет перезарядить револьвер. Если полковник так и будет в меня стрелять, мне надо вырваться вперёд.

Если только он не убьёт меня прежде.

Я подбираю с земли доску, кладу её себе на спину и, как черепаха, бегу по переулку. Возможно, доска остановит пулю.

– Парень! – кричит полковник. – Атан!

Я опускаюсь на корточки у бочки с водой. Доска защищает мои ноги, и я прислушиваюсь к его голосу, который звучит откуда-то издалека: кажется, полковник совсем запыхался.

– Будь разумным, парень! Тебе не удастся уйти. Я вооружён, а ты нет.

Я открываю рот, чтобы ответить, но тут же одёргиваю себя, сообразив, что он, по-видимому, не знает, где я. Здесь темно, сыро и всё завалено мусором, поэтому полковник меня не заметит. Я должен прятаться и хранить молчание.

Вскоре у меня затекают ноги. Я вынужден сунуть костяшки пальцев в рот, когда к ногам снова начинает приливать кровь. Я пытаюсь встать и задеваю металлический лист, прислонённый к стене. Он с грохотом падает на булыжники, и звук эхом отдаётся от стен.

– Проклятие! – бормочет полковник совсем рядом.

Ноги сами пускаются бежать, и когда прямо возле моих коленей пролетает очередная пуля, я уже успеваю добраться до реки и сгнивших пристаней. Полковник стреляет наобум, и я надеюсь, что так будет и дальше, поскольку теперь река отрезает мне путь, и мне почти негде спрятаться.

Я замечаю груду досок, и мне в голову приходит мысль. Я погружаю их одним концом в воду. В тусклом свете кажется, будто в реке кто-то плывёт. Пригнувшись, я возвращаюсь к деревянным столбам на берегу и бегу вдоль них: в башмаках у меня хлюпает вода.

Я больше не слышу полковника и оборачиваюсь, чтобы посмотреть, где он.

Он смотрит на доски, потом поднимает револьвер и стреляет.

Щёлк!

Полковник смотрит, как доски плывут по реке, наклоняя голову то в одну сторону, то в другую, как будто пытается найти признаки жизни.

Замшелое дерево у меня под ногами мягкое и скользкое, но я бегу к дому Тода, не оглядываясь и надеясь, что Блэйд снова будет стрелять в доски, но в следующий момент слышу звук выстрела.

На этот раз пуля ударяет в гнилые доски у меня под ногами, и они подпрыгивают вместе со мной.

– Если ты не сдашься, мне придётся тебя убить! – кричит полковник.

У меня нет выбора, кроме как продолжать бежать по сгнившим доскам, и я бегу, мои ноги скользят и разъезжаются, и я пытаюсь лавировать из стороны в сторону, в то время как вокруг меня пролетают пули.

Щёлк!

Щёлк!

Он всё быстрее перезаряжает револьвер и стреляет.

Щёлк!

Ещё пятьдесят шагов до дома Тода. Я вижу крышу и нечто похожее на воздушного змея на маленьком возвышении. Рядом кто-то стоит.

– Эй! – кричу я.

Фигура поворачивается. Это Мэри, и она машет мне рукой.

– Он гонится за мной! – кричу я.

И словно в подтверждение моих слов полковник опять стреляет.

Щёлк!

– Ах ты негодяй, я тебя достану! Когда я с тобой покончу, ты пойдёшь на корм собакам!

Впереди возникает забор дровяного склада. Две доски отошли в сторону, и я проскальзываю внутрь в тот самый миг, когда рядом с моим ухом в дерево попадает очередная пуля.

Проклятие, он стал лучше целиться!

– Я порублю тебя на кусочки и подвешу за кишки, как старика, и ты будешь вопить, как резаная свинья. Он вопил. – Голос полковника звучит всё ближе и отчётливее. – Я оставлю тебя в живых, а ты будешь вопить и лягаться с торчащими из брюха кишками, или же я скормлю тебе твои собственные пальцы, как тому аукционисту. А твоя бесценная маленькая сестрёнка будет рыдать на твоей могиле. Если я тоже не порублю её на кусочки. А потом я женюсь на другой твоей сестре.

Я забираюсь сквозь дыру в заборе во двор гробовой мастерской, где мистер Бэллон делает на жаровне что-то ужасное с кувшином и ведром внутренностей.

Он удивлённо поднимает голову, услышав шум и голос полковника за забором. На этот раз полковник совсем близко.

– И тогда мы породнимся – ты и я! – кричит он. – Жаль только, что тебя не будет на нашей свадьбе!

– Если не можете помочь, уйдите с дороги! – кричу я мистеру Бэллону.

Он отступает в сторону, и я проношусь мимо него, курткой хватая жаровню. Она падает и катится по полу, горящие угли рассыпаются по опилкам, но я не останавливаюсь. Мистер Бэллон что-то кричит мне вслед, и я подбегаю к лестнице, чтобы из мастерской забраться на чердак Тода. У меня за спиной слышится ужасный грохот. Кажется, полковник тоже пробрался внутрь. Я не думаю, что мистер Бэллон его остановит, но он может его ненадолго задержать.

Лестница кажется очень длинной, мои ноги еле двигаются, но очередной выстрел придаёт мне скорости, и я пытаюсь найти какое-нибудь оружие. Это оказывается ручка метлы: она бесполезна против револьвера, но я всё равно чувствую себя сильнее.

Вход на чердак Тода кажется меньше обычного, и, когда я врываюсь внутрь, место не узнать. Остались всего три стены, а четвёртая исчезла. И хотя крыша пока ещё на месте, в комнате холодно и сыро, но Мэри стоит на самом ветру, промокшая и рассерженная. Её лицо раскраснелось, и она льёт в медный двигатель жидкость. Воздушный змей распластался по всей комнате и выглядит готовым к полёту.

– Атан, – говорит Мэри, поворачиваясь ко мне, – я закончила то, что вы начали.

Её руки почернели, а от подола платья оторваны куски: наверное, она использовала его на тряпки.

– Мэри?

– Когда я узнала, что он умер, я пришла сюда. Я всё закончила, у меня получилось.

– Но как?

Мэри грустно улыбается.

– Я видела чертежи. Я знала, как это работает. Я не могла позволить… – Она хватает подол платья и сморкается. – Я не хочу, чтобы всё было напрасно. Эта машина должна подняться, должна улететь. Возьми её и отдай хорошим людям. Ты должен полететь ради меня, ради Битти, мистера Чэня и Тода.

– Но куда? – спрашиваю я.

– На запад или на юг. В Африку. – Глаза Мэри безумно сверкают.

– Ах ты, хитрый маленький паршивец! Когда я тебя наконец поймаю, ты пожалеешь, что вообще появился на свет, – кричит полковник у нас под ногами и стреляет из револьвера, так что кусок половицы взлетает в воздух.

– Торопись, Атан! – говорит Мэри.

Щёлк!

– Нет, – отвечаю я. – Мы полетим вместе. Мы выберемся из этого дома и из этого города, а потом выиграем приз. Ты и я. Ради Тода. Ради мистера Чэня.

Внизу к шуму присоединяется женский голос.

– Ты и я? – спрашивает Мэри, вытирая замасленные руки о платье.

– Да. Идём! Эта штука никогда не взлетит, если нас убьют.

Словно во сне, Мэри наклоняется и залезает под воздушного змея: её платье раздувается, словно колокол.

– Оттяни это назад, – бормочет она, указывая на заднюю часть воздушного змея, скреплённую эластичной лентой.

Катапульта.

Тод сделал катапульту.

– Время пришло, Мэри. Давай выбираться отсюда.

До моего носа долетает запах дыма. Я чувствую себя совершенно спокойным, моё дыхание замедляется и становится размеренным, как будто я знаю, что делаю и зачем, как будто знал это всегда.

– Отталкивайся ногами. Я буду держать хвост, пока мы не будем готовы, – говорю я.

Женский голос становится громче. Это не мама, не Полли и не остролицая женщина.

– Называешь мальчика обманщиком? Забавно это слышать от тебя! Ты можешь сыграть в карты с самим Люцифером и выиграть!

Раздаются крики, а потом опять появляется дым. Голоса становятся приглушёнными.

Я оттягиваю катапульту. Слышится стук, грохот, и всё здание сотрясается.

Бах!

Но это не пуля. Маленький двигатель с лопастями оживает, во все стороны разлетаются искры, и наконец он принимается вращаться со звуком, напоминающим жужжание миллиона пчёл. Мы пролетаем через весь чердак, мои ноги отрываются от земли, и край крыши приближается быстрее, чем я ожидал.

Мои ноги болтаются в воздухе, и воздушный змей пикирует вниз через моросящий дождь прямо к реке. Мэри тянет рычаг, и воздушный змей снова взлетает в воздух и начинает подниматься ещё выше. Не знаю, как, но мы поворачиваем и задеваем угол здания. Змей дрожит и наклоняется, а потом снова поднимается вверх, пролетая прямо над крышей соседнего дома.

Мой желудок остался где-то на крыше, а тело поднялось на много миль в воздух. Никогда прежде я не ощущал ничего подобного, и это удивительное чувство!

На секунду воздушный змей замирает над двором, словно ястреб.

Я вижу, как внизу разгорается огонь, а дядя Тода волочит по двору гробы. В некоторых из них лежат покойники.

Мэри смеётся рядом со мной, её волосы струятся вокруг лица и плеч, платье усеяно розами из крови – не знаю, моей или её.

Но тут раздаётся выстрел, перекрывающий жужжание пчёл.

Полковник стоит на крыше, дуло его револьвера дымится. Он целится в нас. Очередной залп, и пуля свистит в воздухе, ударяясь в шёлк прямо у меня над головой. Под ногами полковника бушует огонь. С высоты он похож на какого-то безумного демона, стоящего над адским пламенем. Задняя стена чердака почти исчезла.

Ещё одна пуля со свистом пронзает ткань. Мне нужно больше высоты или расстояния, но я не могу контролировать машину. Ветер подхватывает нас и снова бросает к зданию, но, смеясь и откашливаясь, мы поднимаемся на струях горячего воздуха всё выше и выше.

Я смотрю вниз и вижу, что полковник улыбается. Он снова поднимает револьвер, и на этот раз мы так близко, что в нас может попасть даже ребёнок. Он целится: время на его стороне. От стен чердака поднимаются клубы дыма, но полковник не двигается, и лишь ухмылка на его лице становится всё шире.

Я закрываю глаза. Я в небе, но…

– А-а-а!

Из дыма возникает женщина в зелёном платье. Она балансирует на крошечном островке среди пламени. Это Колумбина: она выглядит ещё безумнее, чем всегда, её почерневшее и обгоревшее платье свисает с плеч. Редкие ярко-рыжие волосы опалены, глаза сверкают.

Полковник стреляет, но она хватает его за руку, револьвер наклоняется, и пуля проходит сквозь шёлк прямо над головой Мэри. Я смотрю вниз и вижу, что Колумбина что-то кричит мне, но её слова поглощает треск пламени.

Задыхаясь, покрытые горячей густой сажей от древесного дыма, мы поднимаемся всё выше на волнах жара, в то время как они борются внизу, почти поглощённые огнём, и языки пламени вырываются из-под пола у них под ногами.

Полковник поворачивает револьвер, чтобы выстрелить в Колумбину, но она так крепко хватает его за куртку, что он не может пошевелиться, а потом с невероятной силой, в существование которой я ни за что бы не поверил, она тянет его к себе, и они вместе бросаются через стену чердака в бушующее внизу пламя.

Я вижу, как они падают. Огонь охватывает платье Колумбины, и вокруг неё расцветают оранжевые языки пламени, окружая её волосы золотой короной.

И хотя полковник крепко держит её за руки в странном объятии, его холодные голубые глаза обращаются ко мне и пристально смотрят на меня, пока он не исчезает из виду.

* * *

Мы похоронили Тода. Мы все вместе были на его похоронах. Мэри и Полли сшили ему саван из тончайшей кисеи, вышитый голубыми незабудками.

Битти сидела на дрогах и держала цветы.

Мама шла во главе процессии.

Бабка бормотала заклинания.

Они хотели похоронить и Колумбину, но не смогли найти её тело на месте пожара.

Поэтому мы обвязали белые лилии зелёными лентами и положили их вместе с Тодом на кладбище в Уайлдкомбе.

Потом мы вернулись домой и съели пирожные с тмином, выпили горячий лимонный напиток, и я отправился в свою комнату и заплакал.

Мистер Кац покинул город до окончания похорон.

Он очень спешил.

Он оставил свою скрипку, и Мэри принесла её в подарок дяде.

Только в конце февраля мы с Мэри узнали, как выиграть приз. Полли прочитала все газеты и написала для нас письмо, приглашая герцога Роузберри посмотреть на наш полёт.

В ясный весенний день, когда из-под земли появились подснежники, мы отнесли воздушного змея на вершину Лэндсдауна. Папа и дядя Тода везли его на похоронных дрогах, запряжённых двумя чёрными лошадьми.

Мама угощала нас сыром и яблоками.

Появились двое мужчин в красивых сюртуках и отмерили на земле восьмую часть мили. В руках у них были бинокли, и с ними приехали слуги.

– Две попытки, – сказали они. – У вас есть две попытки.

Пока мы готовились, они зевали и смотрели по сторонам со скучающим видом. Очевидно, они не верили, что мы можем победить.

Мэри была настроена очень серьёзно и решительно. Она проверила всё: стёжки, подпорки, угол наклона лопастей.

Полли залатала дырки от пуль кусками зелёного шёлка, так что воздушный змей стал ещё больше похож на мотылька.

Все собрались на краю кладбища, чтобы смотреть на полёт.

– Давай, Атан, – сказала Мэри, держа в руках провода электрического ящика. Её лицо было в потёках масла и слезах. – Удачи!

Но я знал, что удача мне не нужна. Я знал, что машина полетит. Я всегда это знал.

Как я и представлял, двигатель зажужжал, трава засвистела у меня под ногами, и я полетел над рынком, над кладбищем, над похоронными дрогами, выше, чем когда-либо прежде.

Чем кто-либо прежде.

Я медленно поднялся над городом и его строителями. Золотистые глыбы камня ожидали каменщиков, а шиферные плиты – кровельщиков. Большие квадраты и круги уходили за границы города, а все дороги вели к нему.

Надо мной было небо. Надо мной были бескрайнее пространство, свобода и слава.

Внизу было всё, что я любил.

Content

Флёр Хичкок
Секрет механической птицы

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29