Буис Франк

Человек обитаемый

Человек обитаемый

Франк Буис

L’homme peuplé

Franck Bouysse

Затем, что я ищу не стиль, а образ.

Не в многознанье сила мудрецов,

А в их слепом, ошеломленном сердце[1].

Уильям Батлер Йейтс. Ego dominus tuus

Калеб

С одутловатого неба падают плотные хлопья снега, и спящая природа постепенно укутывается в белое. Лазоревка устроилась на подоконнике и любуется собственным отражением: кажется, будто птица в черной маске собралась на карнавал. А может, она просто рассматривает существо, чье оперение не такое яркое. Оно подносит к бесклювому рту странную соломинку с раскаленным кончиком, откуда струится бледный дым. Одна пара лапок помогает ему стоять, а другая — хватать разные предметы, названий которых птица не знает. Один из них страшнее прочих: однажды лазоревка видела, как из него с грохотом вылетела молния и голубь тут же упал с дуба замертво. Однако лазоревка никогда не видела, чтобы эти лапки помогли человеку оторваться от земли и отправиться в другое место.

Калеб рассматривает взъерошенную ветром лазоревку. Он завидует птице и ее способностям оставаться без движения на морозе, всегда находить свое место в этом мире, едва только захочется перемен, благодаря чему она кажется гораздо сильнее всех этих гуру, что иногда выступают по радио, предлагая заранее заготовленные решения любого вопроса. Место же Калеба сейчас — в этом доме, у потрескивающего в дровяной печи огня, согревающего спину, шею и плечи. Вся жизнь этого человека сводится к одному: развести на рассвете огонь, поддерживать его и позволить погаснуть ночью лишь для того, чтобы утром разжечь снова.

Непогода заперла Калеба дома, где почти никогда не зажигается свет. Сумерки, а за ними и тьма подкрадываются, обволакивают все вокруг и начинают жить своей собственной жизнью, в которую Калеб старается не вмешиваться. Эта хижина выглядит попроще домов в деревне, хоть и вполне обустроена. С начала времен, то есть за сотню лет до этого зимнего вечера, дом не претерпел ни единого изменения, даже малейшего ремонта. Это место, словно автономная память, ни с чем не расстается, раскладывает вещи по собственному усмотрению, вспоминает и забывает, забывает и вспоминает, поскольку ничто не исчезает навсегда, что-то всегда найдется вон там, в углу, под завалом других вещей, а иногда и на самом видном месте. Большая комната на первом этаже, две сообщающиеся с ней спальни, сверху — чердак, снизу — подвал.

Дом надежно защищает своего владельца от жары и холода, а еще воздействует на него особым образом, чего Калеб даже не замечает: едва он оказывается дома, темп его движений замедляется, физические действия сводятся к необходимому минимуму, зато мысли в голове ускоряются, настоящее стремительно тает, освобождая пространство для ярких воспоминаний и тщетных намерений.

Снаружи все ровно наоборот: инстинкт торжествует над разумом и электризует тело. Калеб про водит мало времени в спальне: он не любит спать в кровати, считает, что это место для мертвецов. Отдыхает он по большей части, сидя на стуле с подлокотниками, и его спина уже привыкла к этому положению. Вечером он любит устроиться у слухового окна, и нет ничего прекрасней, чем задремать рядом с этим оракулом. У очага лежит собака. Она дергается во сне, преследует какую-то проворную дичь.

С самого рождения Калеба пейзаж ничуть не изменился, и эта любопытная лазоревка похожа на других — ровно так же он не отличается от любого другого человека в глазах птицы.

Докурив, Калеб зажал окурок между большим и указательным пальцами, повернулся и бросил его в печь. Собака открыла глаза, подмела хвостом серый каменный пол и снова уснула. Калеб налил воду в кастрюлю и поставил ее на чугунную раскаленную плиту. Собрав крошки со стола, он открыл окно. Лазоревка вспорхнула и уселась на ветку вишневого дерева. Калеб выбросил крошки и закрыл створки, сухим движением повернув задвижку. На еду слетелись воробьи, но синицы тут же напали на них и прогнали прочь. Проверив воду в кастрюле, Калеб снова закурил, затем достал из шкафчика миску, налил в нее кипяток, открыл бутылку сливовой настойки и дважды наклонил горлышко над миской, будто отмеряя порцию. Маленькими глотками он принялся пить грог у окна: спускаясь по горлу, жидкость журчала, словно ручеек.

Снег теперь лежал на всех ветвях вишневого дерева, а также на лысых потрескавшихся дровах, сложенных стопкой у дома. Однако, касаясь мокрой земли, снежинки таяли. Ни малейшего дуновения ветра. Синицы покончили с крошками, вернулись на дерево, внимательно высматривая, не будет ли добавки. Время от времени они порхали друг к другу, пререкались, походя на крошечных гарпий в церемониальном облачении.

Калеб вспомнил, как мать готовила грог в маза-гране для него, смешивала в пиале цикорий с молоком для себя, и они пили вместе посреди огромной сельской тишины, которая рано или поздно приходит на смену любым другим формам жизни. Мать прикасалась к фарфору тонкими бледными губами и слегка дула; из этих губ редко раздавались слова.

Матери больше нет. Но ее тень мелькает среди окрашенных известью стен под присмотром пауков, свисающих с деревянных балок. «Духи путешествуют после смерти, свободные от тела», — сказала она однажды. Он до сих пор понятия не имеет, где мать услышала подобное.

Кем был его отец, Калеб не знал. Мать никогда о нем не упоминала, не хотела и слова говорить. Кажется, бабушек и дедушек тоже не существовало. Он о них ничего не помнил. Иногда в памяти всплывали лица, и он сам не понимал, видел ли их когда-нибудь наяву или же это всего лишь игра воображения.

Когда поток мыслей поутих, уже стоял вечер, а снег пушился по земле. Вдалеке послышался шум. Калеб узнал рев приближающегося мотора: скоро сквозь дымку прорвется свет фар и с опаской пересечет долину. Кто-то едет. Калеб прислушался. Больше никакого шума, никакого света. Его раздраженная память только-только начала собирать осколки истории воедино.

Несколько лет назад Сара ополаскивала один за другим листья салата и бросала их в плетеную корзинку в раковине.

Покончив с этим занятием, она взяла корзинку за ручки и вышла. Пройдя пару метров по двору, потрясла тару, глядя на открытую калитку. Капли воды падали, мерцая в вечернем свете. В какой-то момент Сара принялась качать корзинку еще энергичнее, словно поп, размахивающий кадилом над гробом самого дьявола. Последние капельки разлетелись и растаяли в воздухе. Сара вернулась к дому, поднялась на самую высокую ступеньку и увидела Калеба с девушкой, которые только что вошли в калитку. Пара направилась к ней и замерла в нескольких метрах. Сара с секунду вытирала свободную руку о фартук, изучая теперь только девушку, будто та стояла на противоположном краю пропасти, а не в этом же дворе с недавно подстриженной травой.

— Мама, это Офелия, дочь…

— Какого черта она тут делает?

— Я ее пригласил.

— Тут тебе не отель.

Девушка изменилась в лице.

— Мне лучше уйти, — произнесла она сдавленным голосом.

Калеб и пальцем не пошевелил, чтобы удержать гостью: он просто смотрел на ее удаляющийся силуэт, постепенно исчезающий в едких лучах солнца. Затем повернулся к матери:

— Мы не делали ничего плохого.

— Только за дуру меня не держи.

— Мне уже исполнилось восемнадцать…

— И ты вдруг решил, что стал мужчиной.

— Я никогда этого не говорил.

— В любом случае она тебя не заслуживает.

Сара опустила руки, которые дрожали так, что скрыть это не могла даже ткань рубашки, спускавшейся вдоль едва очерченных бедер. Две седые пряди, как у раввина, обрамляли лицо. Она вернулась в дом.

— С чего вдруг ты так завелась? — спросил Калеб, последовав за ней.

— Тебе меня мало? — спросила она.

— Ну что ты завела, это тут при чем…

— Если тебе нужна девка, то существуют специальные заведения. Мужчины все одинаковы, когда дело доходит до… этого.

— А я думал, что еще не стал мужчиной.

— Не дерзи мне!

Калеб уставился на мать.

— Это все из-за него?

— Замолчи! — прогремела Сара. Она бросилась на сына и занесла ладонь над его головой. Но остановилась и опустила руку. Слова, которые она вот-вот собиралась извергнуть, застряли в горле. В этом сером фартуке с лиловыми цветами Сара походила на висящего на крючке карпа. Ее губы сомкнулись, от лица отхлынула кровь. Сара прижала ладонь к груди. Там, внутри, какая-то тяжесть тянула ее вперед, и женщина изо всех сил старалась не упасть. Свободной рукой она схватилась за спинку стула.

— Перестань ломать комедию, мама!

Сара не ответила. Ее ладонь оторвалась от груди, смутно показывая куда-то в сторону ящика, затем другая рука на спинке стула ослабила хватку, а за ней безвольно повисла и первая. Казалось, будто необъятная пустота наполнила все ее хрупкое тельце. Вдруг осознав, что происходит, что мать не притворяется, Калеб бросился к ней и помог лечь на пол, обвив рукой ее голову и удивившись тяжести. Белки глаз превращались в мутную воду. Калебу почудилось, будто на ее лице растягивалась улыбка по мере того, как Сара проваливалась в бездну. Но она не улыбалась. Калеб помчался к ящику, достал круглую коробочку, вернулся и встал перед матерью на колени. Он нажал на боковую кнопочку таб-летницы, достал пилюлю нитроглицерина, открыл рот Сары и сунул лекарство под язык. Губы тут же сомкнулись. Положив руки на бедра, Калеб возвышался над ней и размышлял о роковых последствиях своего проступка: впервые в жизни он решился перечить матери и убил ее.

Калеб уже не помнил, как звонил в скорую, как приехала машина, как врачи осматривали больную.

Он даже не помнил, как встал. А даже если бы и помнил, это ни в коем случае не убавило бы вины в его собственных глазах.

Калеб подкинул пару поленьев в печь, подтолкнул их кочергой, накинул куртку, надел ботинки и вышел в сопровождении собаки. Небо разбрасывало поредевшие снежинки, они таяли на лице и прилипали к одежде. Не успел Калеб дойти до овчарни, как овцы заблеяли. Он потянул одну из створок раздвижных ворот из листового железа, переступил порог, закрыл за собой и включил четыре неоновые лампочки, подвешенные в ряд под коньком крыши: они загорелись одна за другой дрожащим светом. Половину овчарни занимали ворохи сена и старый зеленый трактор «Зетор», который, будто амфибия, выжидал, припарковавшись в углу. В другой части помещения находилась пара загонов для скота, но только один был занят.

Калеб схватил вилы, поворошил сено и наполнил кормушки. Овцы с раздувшимися животами заторопились на тонких ногах пожевать сухой травы, толкаясь, словно облака, которые застряли между заграждениями ринга. Калеб выкурил сигарету, наблюдая за стычками стада и силясь понять, какая у них принята иерархия. Ровно как у синиц и людей, здесь шла борьба за выживание.

Калеб распахнул ворота и завел трактор. Он несколько раз поддал газу, не меняя скоростей, чтобы масло добралось до цилиндров, затем дернул подъемник, и уснувший ковш приподнялся над землей.

Калеб сделал круг по овчарне, приблизившись насколько можно к овцам, опустил ковш и остановил машину. Граблями он принялся чистить загон, равномерно распределяя вес непригодной соломы в ковше и подталкивая навоз к канаве в задней части. После уборки пол походил на черную жирную ночь, сквозь которую кое-где пробивались обнаженные граблями участки бетона. Калеб забрался в трактор, направился к выгребной яме, куда сгрузил все отходы, и снова припарковал его в хлеву. Овцы уже опустошили кормушки. Калеб наполнил их снова, погасил свет и вышел.

К концу дня туман сгущается. Дальше трех метров ничего не видно. С каждым шагом скрипит снег, скрипят сапоги. Усиливающийся мороз пригвождает к земле последние кружащиеся снежинки. Калеб думает о шуме мотора, о свете фар, замеченных накануне вечером. Надо выяснить, что это было. Он заводит собаку в дом, а сам отправляется на разведку в долину по дороге, ведущей к дому по соседству. Калеб долго осматривает окрестности: ни звука, ни движения. Перепрыгнув через заграждение, он идет дальше по птичьему двору. Через несколько шагов замечает кузов чьей-то машины. Подойдя ближе, Калеб отряхивает снег с заднего стекла: спинки кресел опущены, внутри одни коробки. Вокруг змеится и свистит ледяной ветер — можно подумать, он подпевает пронзительным звукам скрипки, доносящимся из дома. Дальше Калеб идти не решается.

Одно точно: кто-то собирается здесь поселиться, и надолго.

Калеб помнит, как скорая увезла его соседку — та же самая скорая, которая забрала его мать двумя годами ранее. Старушку Прива погрузили на носилки ровно так же, как и его мать. Она не дожила до больницы, в отличие от его матери. Единственного сына не оказалось дома. Калеб ничем не мог помочь.

Старушка овдовела давно. Ее муж умер в поле — с молотком в руке. Калебу было всего десять, когда он нашел тело у едва забитого в землю колышка: картина напоминала солнечные часы, показывающие полдень. Склонившись над трупом, мальчишка долго вглядывался в расслабленные черты лица, широко распахнутые глаза и приоткрытый рот. «Такой мертвец прекрасно будет смотреться в гробу», — подумал тогда Калеб. Он ничего не рассказал о чудовищной находке. Это была не его забота. Нет никакого смысла в том, чтобы заявляться с печальными новостями к женщине и ребенку, которые ничего для него не значили, для которых он не существовал. У Калеба промелькнула мысль: «Смерть дойдет своим чередом». Она дошла. В тот день, не испытывая никаких эмоций по поводу драмы, Калеб вернулся домой через всю долину мимо копошившихся насекомых и кротовых нор. Трава все еще зеленела, но листья деревьев примеряли другие цвета. Косяки перелетных птиц царапали небо, и мясистое солнце приветствовало вселенную. Вдалеке потрепанные горы выстроились одна за другой, безучастно созерцая горизонт. В самом низу долины журчала невидимая река. Человек умер, ничего не изменилось.

Калеб видел иногда мадам Прива на птичьем дворе, когда она кормила кур и мускусных уток или работала в саду по соседству. Ее сын был ровесником Калеба. Мальчик редко выходил из дома, погрузившись с головой в книги, и отрывался от этого занятия только ради прогулок с бандой, где главарем был сын мэра. Сильван Арто рос коварным и жестоким ребенком, которого воспитывали в монументальной тени отца, возложившего на отпрыска много ожиданий. Поль Прива, Антуан Барраль и Пьер Фовель преданно поддерживали его в любых бесчинствах. Калеб ненавидел их настолько же, насколько все остальные презирали его. Позже лишь Поль Прива получил блестящее образование в большом городе вдали от деревни, куда возвращался только на каникулы.

Старушка с сыном старались всячески избегать Калеба — с их странной семьей так поступали все местные. В деревне остались только почтовое отделение и булочная — Бог не решился закрыть их. Все прочие магазины исчезли. Большинство жителей ездило за покупками в один из торговых центров, процветающих на окраине.

Мать Калеба всегда ходила в деревню одна.

После ее смерти сыну пришлось отважиться на вылазки. Он никогда не задерживался. Сквозь стены и витрины чувствовалось осуждение всех этих людей, довольствующихся одной стороной правды, доступ к которой Калебу был заказан. Покончив с покупками, он возвращался в дом, где появился на свет вместе с даром, о существовании которого мать рассказала ему на восьмой день рождения.

Ногтем большого пальца Сара рисовала на лбу мальчишки знаки — ряд крестов разного размера. Поначалу она лишь слегка касалась кожи, но потом стала нажимать все сильнее. Калеб поморщился. Покончив с символами, Сара сжала запястья сына свободной рукой, чтобы он не трогал лоб, даже если будет умирать от желания проверить, не течет ли из царапин кровь. В самом деле, мысль о крови занимала сейчас все внимание мальчика. Убедившись, что на ногте Сары нет ни капли, он взглянул на мать и вдруг подумал, что она резко состарилась, словно от отметин, которые она поставила на его лбу, по ее собственному лицу поползли новые морщины. Никогда раньше он не думал, что она может постареть. Этими священными действиями Сара лишь пробудила то, что дремало в самой первой клетке зародыша. Ослабив наконец хватку, она положила ладони на лоб сына и убрала их только через несколько секунд.

— Вот, — произнесла она.

— Это мой подарок на день рождения?

— Подарок… Я не уверена, что это подарок. Ты можешь распоряжаться им как пожелаешь. Только не нужно путать дар и силу. Мы другие, мы не такие, как священники, поэтому они нас и ненавидят: думают, что в наших силах избавить людей от их грехов, в то время как мы можем лишь исцелять.

— Я никогда не видел, чтобы ты кого-то исцелила.

— Животные — тоже живые существа.

— Но они не люди.

— Люди больше в нас не нуждаются.

— То есгь я тоже теперь должен лечить животных? — Лучше тебе не тратить свое время попусту. Калеб выдержал паузу, прикоснулся пальцем ко лбу и сказал:

— Мама!

— Что?

— Значит ли это, что я какой-то не такой?

— Конечно же нет, хотя люди будут думать, что да. К тому же ты такой красивый…

— О каких людях ты говоришь?

— Они все одинаковы… Пойдем, тебе нужно позаботиться о кроликах, пока я готовлю еду.

— А ты приготовишь торт?

— Если яиц хватит, напеку блинов.

Поль

На следующий после похорон матери день Поль бродил из комнаты в комнату с коробкой в руках, время от времени бросая внутрь какой-нибудь предмет. На белье, мебель и все остальное ему было совершенно плевать. Если он и ждал наследства, то не для того, чтобы обставить свой дом. Покупатель сам разберется. Поль и слышать не хотел о переезде: он жил в Мозеле и руководил всеми почтовыми отделениями этого департамента. У него были жена и дочь, которые ненавидели старье еще сильнее, чем сельскую местность. Поль спрячет коробку в подвале — супруга до смерти боится пауков и не сунется туда.

Он вошел в детскую комнату и сел на обернутый полиэтиленом матрас. Казалось, будто стол, стул, шкаф и даже деревянная кровать дремлют под покрывалами и простынями. Закрыл глаза. В голове зазвучали давно умолкшие голоса, нос начал улавливать знакомые запахи, перед мысленным взором замелькали полузабытые формы и очертания. На мгновение Поль позволил воспоминаниям овладеть им, но детство давно прошло, и ощущения было не воскресить. Поль открыл глаза. Свет снаружи врывался в комнату через щель в ставнях и рисовал на полу прямую линию, похожую на указку школьного учителя, который тычет во что то важное на доске, но стена напротив опустела, и луч стремился лишь к пожелтевшим обоям, покрытым влажными пятнами и плесенью. Поль встал, потянул за лежавшую на пюпитре простыню и бросил в коробку пустой рог, который когда-то ему служил стаканчиком для карандашей, — трофей из морских путешествий на борту воображаемого драккара. Как же это было давно!

С того момента, как Поль вошел в эту комнату, он гнал прочь мысль, что когда-то был ребенком, и вот хватило простого предмета, чтобы память вернулась, ранив мужчину, которым он стал. Он знал, что забудет о коробке и ее содержимом, как только вернется домой, вернется к роли отца семейства.

Поль не хотел застревать здесь надолго, однако замялся у двери чердака — единственного помещения, куда он не зашел, где стоял тот самый шкаф, который он не решался открыть и проверить, а вдруг ничего не произошло на самом деле, вдруг вся эта драма, которая до сих пор будит его по ночам, — лишь игра воображения. Поль повернул ключ и дернул ручку. Он отпрянул, увидев вывернутый наизнанку жилет из овчины, висящий на вешалке, и тотчас захлопнул створку, по-прежнему цепляясь пальцами за ручку. Тело повело вперед, Поль сильно ударился лбом о дубовую дверцу. Толчок высвободил в памяти цепь событий, из-за которых жилет оказался здесь. Эта одежда принадлежала не ему, и надо было избавиться от нее уже давным-давно.

Поль выпрямился. Узоры на дереве походили на глаза. Прожилки складывались в очертания незнакомого лица. Он снова распахнул дверцу. На шерсти виднелось бурое пятно в форме звезды. Как бы Полю хотелось отмотать время назад, чтобы воспоминания о тех событиях стерлись, испарились. Прикоснувшись к жилету, он почувствовал, будто ему жжет пальцы. Заперев дверцу на ключ, Поль спустился по ступенькам. Внизу он захватил коробку и вышел вон.

Поль пытался прийти в себя, любуясь долиной и молчаливой фермой вдали. Тишина звала его. Он поставил коробку на пассажирское сиденье, сел в машину, завел мотор и пересек двор. В зеркале заднего вида родительский дом как будто засасывало в какую-то воронку.

Гарри

Стало ясно: ночной переезд больше не вариант. Изнуренный путешествием Гарри думал добраться до полудня. Даже стеклоочистители уже не справлялись со снегом, что валился на лобовое стекло. Гарри остановился еще раз, чтобы свериться с картой, и завел мотор. Надо проехать всю деревню и четыре километра сверху, а там уже и пункт назначения. В нескольких метрах от калитки, ведущей в дом, стояла машина, занимая часть дороги. Гарри заехал во двор, заглушил мотор и машинально взглянул на экран телефона. Связи не было.

Он купил в этих краях маленькую ферму, вот так, как есть, совершенно спонтанно, через агентство недвижимости, взглянув лишь на несколько фотографий. Это селение зовется Лё-Белье — вот и все, что ему известно об этой богом забытой местности. По дороге Гарри предупредил агента, что опоздает.

Тот ждал в доме. Он вежливо поприветствовал покупателя и помог подключить воду и электричество. В гостиной можно поставить один из масляных обогревателей, что имеются в ванной, но есть вероятность, что в любой момент выбьет пробки. Агент примерно объяснил, как разжечь дровяную печь, которая нагревает воду в батареях с помощью насоса. Штабель дров лежал в поленнице снаружи.

Если бы не толстый слой пыли на мебели, можно было бы подумать, что хозяин дома вот-вот вернется. Сама мысль о том, чтобы приехать в место, наполненное воспоминаниями, казалась Гарри соблазнительной. Он поинтересовался, что известно о предыдущих жильцах, кем они были. В договоре купли-продажи мелькало имя Поль Прива, но на самом деле всем заправляло агентство. Парень ответил, что прошлая владелица жила одна до самой смерти, но он лично не был с ней знаком, — вот и все, что он знал. Агент оказался не местным, его назначили заниматься этой сделкой, и ничего больше. Наследник вернулся за кое-какими вещами и быстро уехал. Он оформил все нужные доверенности, так как жил далеко. Чтобы разузнать побольше, придется опросить местных. Гарри показалось, будто агент смутился. Наверняка ему всего-навсего не терпелось вернуться домой. Какой-то аграрий скупил прилегающие к ферме земли, но дом целиком и полностью в распоряжении Гарри. Слово «аграрий» прозвучало несколько фальшиво из уст этого парня. Он уточнил, что замок на входной двери сломан, но в ожидании починки новый жилец может не опасаться воров, особенно посреди зимы. Он спросил, не хочет ли клиент осмотреть двор, но лишь представив, что придется вернуться на мороз, Гарри отказался от этой затеи. Он подписал бумаги.

Перед уходом агент сказал, что ему можно звонить в любое время, если вдруг возникнут проблемы. Гарри проводил его до порога. В потоке света от единственной лампочки, которая висела на проводе над входной дверью, мерно кружились снежинки. Гарри вернулся к обогревателю и протянул к нему ладони поближе. Шум мотора удаляющейся машины становился все глуше. В щель под входной дверью просачивался ручеек ледяного воздуха. На кухне царил крепкий запах — смесь затхлости и копченого мяса. «Запах одиночества», — промелькнула мысль. Немного согревшись, Гарри решил разгрузить машину, достать кое-какую провизию, купленную по дороге.

Забрав самое необходимое из автомобиля, он заткнул щель под дверью тряпками, найденными под раковиной. Помимо кухни, в доме оказались две спальни, одна из которых служила кладовкой. Гарри долго осматривал комнату покойницы: простыни и одеяла были сдвинуты в угол кровати, словно с нее только что встали, на ковре ждала пара тапочек. Гарри закрыл дверь, и его вдруг охватило странное чувство, что-то между печалью и тревогой.

В другой комнате он нашел обернутый полиэтиленом матрас и тут же перетащил его поближе к обогревателю. Поверх разложил свой спальный мешок. На столе лежали журналы с телепрограммой и книга «Воспоминания крестьянина двадцатого века». Гарри сложил журналы стопкой в углу и принялся распаковывать вещи. Как только обогреватель более-менее согрел воздух, новый жилец снял пальто и распечатал коробку, где лежала миниатюрная стереосистема. Сев за стол, он перекусил печеньем с шоколадом, выпил пива под музыку Шуберта, задаваясь вопросом: какая муха его укусила переехать сюда? Покончив с ужином, Гарри выкурил сигарету и пролистал книгу. Шуберт лишь усиливал ощущение ностальгии, создаваемое фотографиями прошлого века. Гарри почувствовал, что начинает засыпать. Тогда он достал электрическую кофеварку, налил воды в резервуар, засыпал кофе в фильтр, натянул еще одну пару носков и нырнул одетым в спальный мешок. Лампочка у печи все еще горела. Засыпая, Гарри слышал, как незнакомые звуки завладевают этим крошечным пространством, будто слова складывались во фразы на языке, которого он не знал. Может, дом по-своему принимает нового жильца, а может, уже плетет заговор против нежеланного гостя. Шуберт умолк уже давно.

Гарри проснулся в семь утра, встал и надел ботинки. Он открыл окно, распахнув ставни в темноту. Склонившись над раковиной, слегка ополоснул лицо и включил кофеварку. Пока кофе стекал капля за каплей, Гарри сел у обогревателя и выкурил сигарету. Он размышлял, с чего начать обустройство. Для рабочего стола нашлось идеальное место: в спальне-кладовке он будет смотреться отлично. Вокруг дома оказалось достаточно построек, чтобы сложить там все, от чего Гарри хотел избавиться. Постепенно разберется. Пока он пил кофе, рассвет надорвал край ночи, и туман никак не мог этому помешать, как и музыка Шуберта, вторящая вялотекущему времени.

Кофеварка опустела. Наконец рассвело, и Гарри решил обойти новые владения. Надевая пальто, он заметил две пары резиновых сапогу печи на кухне. Размеры сорок третий и тридцать восьмой. Гарри перевернул один сапог, и из него высыпалось облако пыли, а затем сухие травинки. Резина подходит лучше, чем кожа, чтобы бродить по снегу.

Снаружи по-прежнему висел густой туман. Снегопад не унимался. Теперь на земле лежало с десять сантиметров снега. Гарри заглянул в пристроенный к дому чуланчик, за которым обнаружилась наполовину заполненная поленница. Чуть дальше — большая постройка, служившая амбаром и хлевом. Там еще осталось немного сена, а с другой стороны, у кормушки, прямо до усеянного выбоинами от копыт исчезнувших животных каменного пола свисали толстые блестящие грязные цепи.

Гарри обогнул постройки, вышел на птичий двор за домом и закурил. Его охватило смутное ощущение чьего-то присутствия по ту сторону тумана: кого-то, кто мог пронзить завесу одним лишь взглядом. Вдалеке жалобно скулил какой-то зверь. Гарри бросил окурок, и тот с потрескиванием приземлился на снег. Снова тишина. По телу разливалось вязкое беспокойство. В обволакивающем тумане казалось, будто весь пейзаж окутывает Гарри, пытается изолировать его, заключить в непроницаемую оболочку. Он здесь чужой, и каждая деталь окружающей среды ему отчетливо об этом напоминает.

Гарри себя знает: он слишком остро реагирует на неизвестность. Нужно чем-нибудь заняться, тогда точно полегчает. Он покончил с разгрузкой машины: ящик с инструментами, купленный по дороге в магазине стройматериалов, и восемь коробок с книгами. В сарайчике отыскались тележка и лопата. Гарри расчистил дорожку, чтобы было проще добраться до амбара: он решил превратить его в склад. Вернувшись в дом, он взял коробку с респираторами, бейсбольную кепку и строительные перчатки, о покупке которых подумал заранее. Гарри начал уборку с первой спальни: едва толкнув дверь, он поспешил широко распахнуть ставни, убрать простыни, покрывала и вынести их на улицу. После принялся опустошать шкаф и избавляться от вещей. Это занятие помогло отвлечься и согреться.

В полдень Гарри прервался лишь на пятнадцать минут, чтобы отдохнуть и перекусить хлебом с сыром. Нужно по максимуму пользоваться дневным светом. Как только начало темнеть, он перенес в дом все дрова, даже самые крошечные веточки, и сложил их у толстой стены. Разбираясь с печью, Гарри пытался вспомнить инструкции агента по недвижимости. Он вычистил ее, пересыпав золу в железное ведро, затем снял плиту для готовки, едва не отдавив себе пальцы, когда та резко рухнула на прежнее место. Попытался снова, на этот раз вставив металлический прут в отверстие, смял бумагу, бросил ее в печь, прикрыл мелкими ветками, поджег и закрыл дверцу. Через несколько секунд он проверил, разгорелся ли огонь, но печь изрыгала лишь жирный дым и ни одного языка пламени. Чуть не задохнувшись, Гарри закрыл дверцу. Похоже, он забыл о главном — ручке над ящиком для золы. Он повернул ее влево, тем самым открыв вытяжку. Как только дым повалил в трубу и рассеялся, Гарри попытался снова разжечь печь. Бумага загорелась, а за ней и ветки. Гарри вернул плиту на место и подождал, пока огонь займется. Вскоре он подкинул внутрь пару поленьев, которые затрещали в мгновение ока, словно две старухи, перемывающие кости соседке. Затем, как говорил парень из агентства, с четверть часа выждал, пока нагреется вода, и подключил насос: тепло побежало по всем трубам до батарей. Обрадовавшись этой новой, до сих пор не обнаруженной форме жизни, разгуливающей по всему дому, а также успешному завершению задуманного, Гарри решил отпраздновать: откупорил бутылку, высыпал в кастрюлю целую банку равиолей и подбросил дров в печь.

Пока готовилась еда, он сел за стол и открыл «Воспоминания крестьянина двадцатого века», попивая вино. Пришлось несколько раз перечитать вступление. Глаза никак не могли привыкнуть к тусклому свету единственной пыльной лампочки под абажуром. В книге автор рассказывал о своей жизни после войны и до конца двадцатого века. Гарри мгновенно погрузился в чтение. Очевидно, текст не имел никакой художественной ценности, однако с самого начала повествование этого человека, не упускавшего ни малейшей детали, оказалось захватывающим. Гарри — дилетант и совершенно ничего не знает о том, например, как заботиться о стаде овец, как починить загон или кормушку. Увлекшись, Гарри забыл о равиолях и ощутил запах гари, когда катастрофа уже случилась. Он поужинал прямо из кастрюли, выбирая уцелевшие кусочки, а после с вином и сигаретой вернулся к книге. Едва только сон начал его одолевать, Гарри рухнул на постель и забылся в тишине, изредка нарушаемой теми же звуками, что и накануне.

На следующее утро Гарри перетащил матрас в спальню, чтобы в следующий раз заночевать там. Затем он опустошил вторую комнату, разобрал мебель, оставив лишь стол и стул для работы. Там хватит места на небольшую библиотеку.

Дневные часы Гарри посвятил уборке на кухне. Он оставил практически всю найденную там утварь и даже почтовый календарь на стене, которому уже исполнилось несколько лет.

В конце дня Гарри вышел на прогулку. Густой туман ложился на сугробы, достававшие теперь до края сапог. До сих пор Гарри не ходил дальше птичьего двора, решив, что место должно привыкнуть к новому жильцу. Он не знал, куда ведет дорожка вдоль ограждения. Любопытство подтолкнуло его перелезть через проволоку. Вытянув руки вперед, он шел вверх по тропе сквозь туман, словно лунатик. Несколько раз сапоги застревали в снегу, отчего Гарри терял равновесие и падал на колени. Иногда крики животных раздавались и тут же пропадали, поглощенные дымкой, — ничего общего с протяжным воем, услышанным накануне. Мороз кусался все сильнее, и Гарри щурился, чтобы хоть немного защитить глаза. Вдруг появилась огромная неподвижная тень и тут же исчезла. Наверное, усталость по-своему воплощает растущую в Гарри тревогу.

Он уже собирался повернуть назад, как вдруг влажный туман наполнился пронзительным воем. Гарри не мог понять, откуда донесся этот звук. Собака, может, даже волк: говорят, их становится все больше и больше в этих краях. Наверняка зверь следит за его движениями, готовый вот-вот броситься. Гарри совершенно беззащитен. Тревога превратилась в страх, и стало лишь хуже, когда восторжествовала тишина. Он медленно попятился, пытаясь не скрипеть снегом, выдававшим каждый его шаг. Ничто и никто ему не поможет. Гарри ожидал нападения в любую секунду. Снова вой. Гарри замер. Кажется, зверь не сдвинулся с места. Он не мог рассмотреть добычу, разве что его глаза способны были видеть сквозь туман. Если чудовище вообще существовало. Собравшись с мыслями, Гарри продолжил путь и вскоре вернулся к ограде птичьего двора. Перешагивая через проволоку, Гарри зацепился, разорвал штанину и оцарапал бедро. Едва оказавшись во дворе, он со всех ног помчался к дому. Уже внутри Гарри не мог понять, что громче: потрескивающий в печи огонь или колотящееся в груди сердце. Он пытался прийти в себя. Неизвестность порождает страх, и дальше от него уже не избавиться. Пока что Гарри отделался царапиной. Возможно, вскоре он будет смеяться над собственной паникой, когда найдет всему объяснение.

После нескольких бокалов вина и ужина Гарри чувствует себя лучше. Он читает допоздна, чтобы отсрочить встречу с порождениями ночи. Он знает, как сон действует на беззащитное тело.

Следующий день начинается и продолжается, как и предыдущие. Гарри берется за дело с раннего утра. Он приводит в порядок стол, не переставая думать о вчерашнем испуге. На навесе над поленницей он заметил кучу досок и, как только достаточно рассвело, отправился туда. По деревянной лестнице спустил несколько досок, задумав соорудить книжный шкаф из них и кирпичей, сложенных у стены в амбаре. На круглых перекладинах скользко. Гарри неловко, но он крепко хватается за края лестницы и лезет на самый верх, стараясь сохранять равновесие. Добравшись до навеса, он берет первую доску — тяжелую, вдвое длиннее его самого — и начинает спускаться, не особенно понимая, как это делать. Надо было посчитать перекладины. В какой-то момент он оборачивается посмотреть, сколько осталось до земли. Доска тянет назад. Он отпускает ношу, но не успевает ни за что ухватиться и с грохотом падает на спину. Пролежав на снегу какое-то время, он спрашивает себя, какие кости успел переломать, и пытается пошевелить ногами и руками. Спину пронзает боль. Гарри встает на четвереньки, подползает к лестнице, опирается на нее и встает. Похоже, все цело. Опираясь на палку, он бредет домой.

Достав банку арники из несессера, он проглатывает три гранулы. В теплой кухне ему становится гораздо легче. Гарри ложится на матрас, чтобы немного отдохнуть, и берет книгу. Вникнув еще глубже в горькие будни крестьян и на, он вдруг чувствует себя смешным и быстро забывает о своей слабой боли. «Когда падаешь с лошади, нужно тут же вернуться в седло», — кажется, автор обращается к нему. Тогда Гарри идет обратно к поленнице, стараясь действовать вдвое осторожнее, пять раз поднимается и спускается по семнадцати перекладинам. Отряхнув доски, он тащит их одну за другой в кабинет и на тележке перевозит в дом лучшие кирпичи.

Покончив с книжным шкафом, Гарри чувствует некую гордость при виде результата. Спина больше не болит, а долго дремавшие мышцы наконец-то проснулись под кожей. Он расставляет на полках книги по фамилиям авторов, с десяток экземпляров единственного романа, который ему удалось написать, а также картонные папки, пронумерованные согласно той или иной версии глав его рукописи.

Вечером Гарри изучил остатки провизии. Консервы подходят к концу, как и запасы макарон, остались только две бутылки вина и баночка пива. Может, в подвале найдется приятный сюрприз? Он еще там не был. В подвал ведет крутая лестница, скрывающаяся за низкой дверцей справа от печи. Вооружившись фонариком, Гарри спустился по ступенькам. На усыпанном землей полу он увидел пустой морозильный шкаф, банки на деревянных полках и бутылки в ящиках. Вина там не оказалось — только сливовая и грушевая настойки. Вопрос с провизией по-прежнему висит в воздухе.

Гарри пообещал себе, что завтра же съездит в деревню. Агент по недвижимости предупредил, что в округе только один магазин — некая помесь бакалеи и хозяйственного, куда также привозят свежий хлеб. Гарри подключил морозильный шкаф, поднялся с бутылкой грушевой настойки в руках и улыбнулся при мысли, что она поможет ему адаптироваться.

Когда Гарри сказал, куда собирается, мужчине в прокате машин, тот сразу же посоветовал полный привод. К счастью, Гарри послушался, иначе сейчас не сдвинулся бы ни на йоту.

Он осторожно проехал пять километров по дороге к деревне и припарковался на пустой площади, в центре которой возвышался непременный памятник погибшим: обелиск с петухом на верхушке, клюв которого указывал на магазин, а хвост — на мэрию. Дома сурово окружали площадь. Гарри решил не задерживаться и тут же направился в лавку. В витрине отражались два столика, покрытых снегом. Гарри толкнул дверь и закрыл ее за собой — звон колокольчика разрезал тишину надвое. Девушка в синем свитере и джинсах поприветствовала Гарри бесцветным голосом, и он ответил тем же. Она продолжила укладывать пачки печенья на полке. Гарри принялся рассматривать ассортимент.

— Если понадобится помощь, обращайтесь, — сказала девушка, не оборачиваясь.

Гарри поблагодарил и ответил, что разберется. В магазине царил беспорядок. При малейшем неосторожном движении можно было уронить какой-нибудь предмет или коробку. Заставленное коробками пространство между полками напоминало тропинки крутого склона. Гарри неловко улыбнулся девушке, которая теперь с любопытством его разглядывала. Он задержал взгляд на ее лице, освещенном неоновыми лампами, — хорошенькая, — и приблизился к витрине у кассы, единственному более-менее расчищенному месту. Под холодным стеклом лежала кое-какая колбаса, мясо в пленке, молочные продукты и сыр. Девушка подошла, чтобы обслужить клиента. Гарри купил ветчины, сыра, несколько кусков мяса, которые отправятся в морозильный шкаф. Выбор макарон, риса и консервов он оставил на усмотрение продавщицы. Также Гарри взял шесть бутылок вина и ящик пива. В магазине можно было расплатиться картой. Протянув кредитку, Гарри заметил, что у него почернел ноготь среднего пальца. Пригляделся: похоже на кровоподтек, как после удара.

— Я могу выпить чашечку кофе снаружи?

— В такой мороз? — удивилась девушка, вернув карту, обернутую в чек.

— Буквально на перекур.

— Ладно.

— Я оплачу кофе сейчас.

Гарри порылся в карманах и выложил на прилавок три монетки. Девушка отодвинула две. Вот оно, первое преимущество жизни в деревне.

— Я сложу покупки в багажник и вернусь.

Когда он подошел к магазину, девушка уже очистила от снега стол и стул. Гарри сел, закурил, а через минуту появился и кофе. Гарри попытался завязать разговор:

— Я только что приехал в регион, купил недавно дом в Лё-Белье.

— Я знаю, — сухо ответила девушка. Естественно, она уже знает, новости здесь разлетаются быстро. К этой правде придется привыкнуть. Пока она не ушла, Гарри задал еще один вопрос:

— Вы отсюда?

— Можно и так сказать.

Гарри задумался, что бы это могло значить.

— Думаю, непросто жить в подобном климате. Девушка смягчилась, выдержала паузу и ответила, глядя вдаль:

— Если бы дело ограничивалось одним климатом.

— Полагаю, еще и одиночество.

Девушка взглянула на площадь. Из дома вышел тучный старик в твидовом пальто и с хозяйственной сумкой в руках. Он шагал, качая бедрами, словно толстая утка. Увидев Гарри, старик замер, но тут же продолжил путь. Лицо девушки светлело по мере того, как он приближался. Поравнявшись с магазином, он приподнял фетровую шляпу, украшенную пером сойки.

— Добрый день, дорогая София, — сказал старик, не обращая на Гарри внимания.

— Добрый день, доктор.

Мужчина тут же зашел в магазин.

— Мне пора, работа, — обернулась девушка к Гарри.

— Конечно, спасибо «кофе.

Колокольчик звякнул, и девушка исчезла. Колокольчик звякнул еще раз. Теперь он знал, как ее зовут. В большинстве домов на площади затворены ставни, а из-за нескольких окон за ним наблюдают — он это чувствует. «Бедняга Гарри, перестань думать, будто ты центр мира. Здесь ты никто».

Над мэрией поднялась стая галок. Они покружили вокруг колокольни. На таком расстоянии птицы напоминали пчел в траурном одеянии, а церковь — гигантский улей, утративший королеву. Казалось, жизнь проиграла и вынуждена отступить. Меланхолия торжествует, а Гарри мерзнет. Пора возвращаться, иначе дома погаснет огонь.

Калеб

Калеб зовет его псом, как всех собак, которые были у него прежде. Он никогда не раздает кличек животным, считая, что не вправе их нарекать. У пса нет ошейника, он свободен уйти, когда только пожелает, и вернуться, когда захочет. Но питомец никогда не покидает Калеба. Иногда пропадает, чтобы поохотиться, в какие-то дни задерживается подольше, привлеченный какой-нибудь сукой с течкой, а затем приходит домой худой, измученный и несколько пристыженный тем, что позволил инстинктам возобладать. В остальное время пес постоянно путается в ногах у Калеба. Он дитя многих пород. Практически целиком черный, кроме белых пятен на шее и лапах. Однако на свету его шерсть переливается рыжим. Пес силится походить на диких зверей, но в его взгляде больше доброты, чем в глазах всех людей, которые попадались на жизненном пути Калеба. Он никогда не дрессировал пса. Пасти овец у того в крови. Инстинкт бежит по его венам, словно дар в жилах Калеба. Один учится у другого. В отличие от человеческой, собачья природа не принимает любых проявлений алчности, неблагодарности и желания доминировать. «Дикость» — слово, придуманное человеком.

Иногда Калеб прикрикивает на пса, а иногда — пес на Калеба. В любом случае они на своем месте, по одну сторону баррикад в этом мире. Их тени похожи. Животное нуждается лишь в ласке, но никогда о ней не просит, и только рука Калеба может к нему прикоснуться. У пса нет хозяина, а у Калеба — раба у ног. Кажется, будто мужчине хватает компании собаки, а собаке — компании мужчины. Один вполне способен обойтись без второго, но не факт, что это сработает для обоих. Калеб по-своему относится к каждому зверю, не стремясь превратить его в сообщника, ровно как к псу. Он одинаково привязывается и к комару, и к красноперке. Конечно, Калеб уважает каждое живое существо, но собак искренне любит.

Вечером Калеб запирается с псом в доме. Он готовится к приходу ночи, будто к встрече с соперником, собираясь навалиться всем весом, чтобы перевернуть его и повалить. Но провоцировать ночь ни к чему, кроме как в последней смертельной схватке, к которой Калеб еще не готов. Он ждет ее, и острое, сочащееся страдание уже копится в животе, словно гнилая, кислая вода. Вот что происходит с наступлением темноты. Нужно любой ценой проснуться после пребывания в мрачной пустоте, где что угодно может появиться и исчезнуть в мгновение ока. На это нужно решиться.

Много лет назад Калеб научился договариваться с ночью. Иногда он, словно божество, творит чудеса, как, например, в тот раз, когда смог окутать плотью скелет матери. Конечно, не как христианский Бог, а как тот, другой, профан без веры и законов, еретик, способный достать труп из могилы. Бог, воздающий по заслугам судьям, что возомнили себя борцами за справедливость. Калеб ждет ночь: она сдерет с него шкуру и изнасилует разум. Он ждет ее, чтобы снова завести маховик времени, который застыл на выбранном матерью моменте — моменте неутихающей боли, незатягивающейся раны, моменте, скрывающем все, что мать не захотела рассказать ему при жизни.

И вот он ждет ночь.

Ждет свою мать.

Сначала лишь силуэт.

Вот плоть полностью покрыла кости.

Вот она сидит на стуле.

Ночью.

Каждую ночь.

Разговаривает с ним.

Всегда.

Сара неподвижно стоит посреди двора, поставив у ног ведро с зерном. Можно подумать, это не человек, а статуя из прочного холодного металла, водруженная на постамент из грязи. Сара не сводит глаз с заката, поскольку больше тем вечером смотреть не на что, а накануне нельзя было полюбоваться уходящим солнцем из-за тумана. Обычно Сара не отрывалась от работы, даже камни на пути не могли ее остановить, а сейчас она замерла, распрямив спину, козырьком приставила ладонь ко лбу и вглядывается в горизонт. Невозможно понять, что происходит там, на другой, невидимой стороне, что делают ее руки, что выражает ее поза, что привлекло ее взгляд. Однако вскоре все прояснялось, потому что неподвижное тело не заменит слова. Вот так застывать на месте не входило в привычки Сары, но одно и то же повторялось уже долгое время — да, долгое время. Конечно, она чувствовала, что сын смотрит. Стоит за спиной. Казалось, из зрелой женщины мать превращалась в девчонку, готовую вот-вот голыми руками отрыть сокровище.

— Кто угодно скажет тебе, что нет ничего прекраснее на свете, — сказала она.

Калеб смотрел на идеально ровный диск, висевший над лесом Пьер-Бланш, откуда струились все мыслимые и немыслимые оттенки оранжевого.

— Может, это и есть истина, — ответил он.

— Нет, я так не думаю.

— Почему?

— Если бы на свете существовала одна-единственная истина, другие не пытались бы ее опровергать.

Едва произнеся эти слова, Сара наклонилась к ведру, вытянула ладонь, взялась за ручку, подняла ношу — и все вернулось на круги своя.

— Оставь, я донесу, — настаивал Калеб, направляясь к ней.

— До сих пор справлялась и в этот раз справлюсь.

Сара пошла к курятнику, а Калеб еще раз взглянул на солнце, уже целиком красное, дрожащее по всей окружности, похожее на каплю крови, расплывшуюся под прозрачной пластиной. Он не понимал размышлений матери, не понимал, к чему она вела. Он лишь знал, что, задавая даже самые точные вопросы, все равно не получит нужного ответа.

Сара мало разговаривала, но по тем немногим словам, которые она произносила, становилось ясно — это что-то важное. Она говорила, что, как только прошлое ушло в прошлое, туда уже не вернуться. Добавляла, что не стоит ничего ждать от будущего, не надо жаждать того, что оно готовит. Жизнь — это результат очень старых ошибок, которых мы не делали, но вынуждены терпеть их последствия, и если будем знать о них заранее, то посягнем на собственную смерть. Ненависть — это не смертельное оружие, а соль, таящаяся под кожей. Она говорила вещи, которые ребенок не в силах понять, подросток не слышит, а взрослый прокручивает в голове всю оставшуюся жизнь: «Мы все должны стать сиротами воспоминаний, тогда мы унаследуем лишь то, что сделали, и не будем долго размышлять. Если бы я только могла перечислить все то, что не касается тебя напрямую. Но это будет значить, что я уже лежу на смертном одре, и даже в тот момент я буду всячески сопротивляться и молчать».

Сара взяла с сына обещание никогда не иметь в доме часов, не носить их на руке, утверждала, что время ей подсказывают животные. Ни в коем случае нельзя доверять солнцу, как и всему, что ярко блестит. Она говорила, что время — чудовищное изобретение, худшее из всех, сделанных людьми, что все люди глупы, когда пытаются догнать то, что толкает их вперед, что не стоит пытаться измерить жизнь всякими побрякушками — лишь это залог здравого ума. Она говорила, что мир каждого человека окружен колючей проволокой, и если вдруг та порвется, нужно всеми силами ее починить и укрепить.

Вот что Сара произносила вслух в течение своей жизни. Может, еще кое-какие слова, о которых Калеб вспомнит позже. Он научился у матери всему: и мыслям, и жестам. С тех пор он цитирует Сару и повторяет ее движения, чтобы не думать о смысле этих фраз.

Каждую ночь.

Калеб жалеет, что не поджег ферму Прива сразу же после смерти старухи, пока внутри никого не было. Вид бы стал куда приятнее. Теперь придется уживаться с чужаком, который, похоже, не собирается сливаться с его, Калеба, окружающим миром. Он еще попляшет — это точно. И Калеб не станет облегчать ему жизнь.

Когда тот парень курит на заднем дворе с респиратором на груди и торчащими на колышке перчатками, можно подумать, будто хирург вышел на перерыв между операциями. Он наверняка догадывается, что Калеб рядом и ничто не ускользает от него. Что этот чужак тут забыл? Может, он выкупил ферму и решил превратить ее в деревенский дом. Если так, на следующих же школьных каникулах тут появится целое семейство. Помимо этого парня, Калебу придется терпеть крики любопытных детей, которые непременно полезут на его территорию, привлеченные скотом и собакой. Ни за что в жизни он не смирится с подобным вторжением. Он скорее выкопает яму, прикроет ее листвой, воткнет в землю колья и расставит вокруг дома капканы. Никто не проникнет в его владения, не заплатив кровью. Если понадобится, он будет караулить у окна с заряженным ружьем под рукой. А если вдруг убьет оккупанта, то непременно повесит его труп на дереве, на самом видном месте, чтобы другим неповадно было. В любом случае чужак довольно быстро поймет, что безнаказанно пересечь границу не получится. Хотя, может, Калеб ошибается: нет никакой семьи, парень долго не выдержит и скоро уберется прочь. А пока фермер постарается с ним познакомиться — по-своему. Надо узнать, с чем он имеет дело.

Подходящий момент выпал на раннее утро: мужчина уехал на машине. Нельзя терять ни минуты. Калеб оставил дома спящего пса, побежал по тропе, перепрыгнул через ограду и приземлился на птичий двор чужака. Снова начался снегопад. Калеб обогнул дом, добрался до входной двери и толкнул ее. Не заперто. Калеб вошел. Интерьер оказался таким же, как у него, только больше мебели и меньше пыли. Внутри тепло, огонь приятно потрескивает в печи. Чужак не сильно изменил обстановку. Если старуха вдруг восстанет из мертвых, то найдет здесь все прежним, даже стул, чтобы сесть. Может, кстати, она иногда так и делает. Может, даже Прива и его вдова тут встречаются, чтобы скоротать время. Калеб знает: долгая жизнь на одном месте оставляет следы, принимающие вполне реальные формы, которые воплощают дух и тело его обита тел ей, причем первое переживает второе. Одно без другого невозможно. Он-то это знает.

Калеб изучил комнату рядом с кухней. На столе — перьевая ручка и блокнот, от крытый на первой странице. Пусто. Два письма — одно адресовано Гарри Пердьену от служб электричества и водоснабжения Франции. Никаких личных вещей. Забавное имя: Калеб никогда не думал, что ему на жизненном пути повстречается Гарри.

Стена отчасти заставлена шкафами с выстроившимися на полках книгами. Калеб не знает имен, следующих в алфавитном порядке: он никогда не читает, даже газет. В самом низу стоят картонные папки с неразборчивыми названиями на корешках. Также там, сбоку, с десяток экземпляров одного и того же романа — «Черный рассвет». Автор — не кто иной, как Гарри Пердьен. Одна из этих книг лежит на столе, раскрытая на первой странице. Калеб прочел: «Я хотел умереть в возрасте пяти лет, думая, что, по крайней мере, с этим будет покончено».

Глядя на прилипший к окну туман, Калеб спросил себя: что за человек может написать о ребенке, задумавшемся в пять лет о смерти? «Бред», — пронеслось у него в голове. Ведь если бы Калеб задумался о таком, он бы уже лежал под землей, ровно в эту минуту. Что за человек думает о себе, призывая смерть? Хорошая новость: чужак живет один. На полках нет фотографий ни женщин, ни детей.

Калеб перебрал в голове все последствия, которые может повлечь за собой приезд этого парня.

Вокруг раздавался шум, словно ветер поднялся в лесу и деревья затрещали. Сквозняки в старых домах — это невидимки, перебрасывающиеся затвердевшими фразами. Похоже, старуха была из болтливых — очень болтливых, Калеб об этом кое-что знает. Наверняка ей есть еще что рассказать, теперь, когда она не одна.

Калеб отогнал мысли прочь и поспешил осмотреть вторую комнату рядом с кабинетом. Спальню, которая раньше принадлежала Прива, писатель превратил в свою, с кроватью, которая раньше принадлежала Прива, с тумбочками Прива и шкафом Прива. На одной из подушек лежит книга с загнутыми страницами и заложенным внутри карандашом — единственная вещь, выдающая присутствие писателя. Калеб не знает, сколько времени у него осталось. Он не хочет, чтобы его застали с поличным, покидает комнату, пересекает кухню и выходит прочь.

Мороз усилился. Снегопад утих. Калеб перепрыгнул через ограду и, не торопясь, поднялся по тропинке. Тут его никто не увидит, да и приближающуюся машину он бы уже услышал. Небо висит низко. Вот уже несколько дней подряд Калеба преследует ощущение, что солнце отдалилось от земли. «До каких пор мы будем погружаться?» Возможно, однажды он уйдет настолько далеко от своей берлоги, что не найдет дорогу обратно — и тогда наступит вечная ночь.

Гарри

Вернувшись из деревни, Гарри вышел из машины и увидел следы на снегу. Он отправился по ним: сначала вдоль машины до птичьего двора, а оттуда — до калитки. Чужак спустился по дороге, по которой Гарри ходил прошлым вечером и где услышал страшный вопль. Через какое-то время он понял, что следы похожи на его собственные: возможно, он все выдумал, вообразил незваного гостя. Гарри вернулся к машине и принялся выгружать покупки. Следы обрывались у порога и снова появлялись в прихожей. Перед тем как войти, Гарри взглянул на опустошенное утром ведро для золы и поставил его на ступеньку. Дно покрывал слой снега, который наверняка припорошил и следы. Кто-то точно проник сквозь туман навестить писателя, пока того не было дома.

Гарри нервно толкнул дверь, осторожно вошел и поставил покупки на стол. Вооружившись кочергой, он осмотрел все комнаты: никого, все вещи на местах. Попытался успокоиться. Возможно, он сам забыл ведро снаружи некоторое время назад. Уже не вспомнить.

Разложив провизию, Гарри отправился в кабинет, попивая кофе. Он закрыл лежащий на столе экземпляр «Черного рассвета» и убрал его, потерявшись в собственных мыслях.

«Черный рассвет» — его первый и единственный роман, пользующийся огромным успехом у критиков и читателей. Все, о чем Гарри мог только мечтать. Почести и светские приглашения не заставили себя ждать. Он был в игре. Ему льстили, иногда с неприкрытым лицемерием, его хвалили, обхаживали, и довольно скоро публика начала ждать чего-то в ответ. Ту самую вторую книгу. В то время советчиков хватало, а предостережения произносились с благосклонностью. Ему говорили не упускать момента, жить настоящим. Гарри угодил в ловушку. Слава и успех сделали его желанным. Он даже не пытался противиться сиренам, воспевающим триумф. Только вдумайтесь: «Гарри — пожалуй, величайший писатель современности». Как тут устоять? Как не поверить? Он должен был трижды подчеркнуть слово «пожалуй», но потерял способность ясно мыслить. Он спутал вечность с мгновением, решив, что купил свободу, но забыл, что свобода — это способность ускользнуть от времени, обмануть настоящее и жить уже в будущем тексте. Ему это никогда не удавалось — он оправдывался перед публикой заготовленными фразами, поскольку по любому вопросу от него требовали мнения в изящных выражениях, подчеркивающих эрудицию и ум. Банальности, переодетые в революционные идеи, произнесенные, если получится, с озабоченным лицом.

Поначалу Гарри очень удивляло, что такое одинокое занятие, как писательство, приводит к стольким знакомствам во всех уголках света, по большей части, с участливыми и увлеченными людьми. Проблема с теми, кто обожает литературу, состоит в том, что они без остатка влюбляются в автора. Гарри почувствовал себя в неоплатном долгу перед читателями, хотя писатель никогда не должен втягиваться в эту игру. Гарри утратил свою прошлую жизнь — ту самую, из которой родился «Черный рассвет», которая привносила в его существование всю мощь литературы в частности и искусства в целом. Теперь слишком поздно поворачивать назад и отправляться на поиски какой-то иной правды.

Когда Гарри писал, он чувствовал себя непобедимым, не задавался никакими вопросами и не теоретизировал основания своих действий. Сегодня он понимал: недостаточно просто исписать лист бумаги, чтобы превратиться в автора. Ведь до него тем же занимались Гомер, Шекспир, Пруст, Фолкнер и многие другие. Гарри лишь прикоснулся к уголку страницы этой великой литературы, как вдруг его воспели, сравнили и в некотором смысле водрузили на пьедестал.

Он вернулся к работе, убежденный, что каменщик не может вдруг забыть, как возводить стены. Лесоруб не станет рассматривать бензопилу и раздумывать, что бы такое с ней сделать. И тем не менее писателей, которые не могут ничего написать, мир уже повидал в большом количестве, а великими стали лишь те, кто носит что-то в себе, кто не рассказывает о мире, но представляет его, окрасив в цвета своей души. Сомнениям быстро пришел конец. Слова ложились на бумагу, складывались в изящные, пропорциональные фразы, составлялись в историю с началом, серединой и концом. Гарри был доволен собой.

Роман родился в три месяца. Гарри построил прекрасное крепкое здание, которое можно было в любой момент собрать, разобрать и заменить. Не позволив тексту хоть немного отлежаться, он тут же из слабости отправил рукопись издателю, с которым подружился после публикации «Черного рассвета». Тома решил, что книга восхитительна. Конечно. Он продаст тонны экземпляров. Дело скрепили шампанским, а потом, когда Гарри решил перечитать роман, все рухнуло. Его тошнило от напускного и пустого стиля. Он был всего лишь писателем и не мог превратиться в птицу, ветер, богиню или чудовище. По его мнению, все строчки вышли безнадежными, кроме разве что названия — «Я писал». Этакое заклинание, брошенное на страницу, чтобы вернуться в лучшие времена, отвадить проклятие, запустить механизм, идеализировать отказ и наконец по-настоящему взяться за дело. Доказать себе, что все еще возможно, даже призвать самые абсурдные образы, принадлежащие одному ему. Только образы оказались банальными, а текст не дышал. Гарри решил уничтожить рукопись, отчего издатель пришел в бешенство.

Гарри продолжал читать, а еще чаще — перечитывать, его личный пантеон состоял из двух десятков книг. Так, например, люди слушают Баха или Шуберта до самой смерти, не пресыщаясь и не утрачивая восприятия этой музыки. У великих книг есть такая сила, способность каждый раз корректировать траекторию читателя, способность восторжествовать над временем, развернувшись в пространстве, сделать так, чтобы в любой момент вырастали горы или разверзались пропасти, хотя на самом деле ничего не происходило. И былые эпохи становятся не нанизыванием прожитых событий, а удивительной последовательностью взаимоотношений с миром. Гарри питался надеждой, что с опытом прочтения ему удастся собрать несколько дополнительных камней, столь необходимых для строительства собственного дома.

За пять лет Гарри так и не заложил фундамента, тщетно исследуя пустоту своего неподвижного разума. Пять лет подряд ему казалось, будто он достает из шляпы одних только кроликов — и никаких птиц. За пять лет он не написал ни одной принадлежащей ему строчки вроде тех, что вкупе с остальными изрекают собственную правду, а не громоздятся друг на друга. Гарри без тени сомнения отдал бы весь свой потенциал за обыкновенную череду слов, способных показать жизнь под новым углом. Пять лет подряд он топчется в собственной голове в поисках открытой двери и той самой фразы, которая позволит ему переступить порог. Вот уже пять лет он лжет самому себе, чтобы не сойти с ума, готовый бросить все ради одного предложения, уйти из окружения, которое убивает его своим доброжелательным ожиданием быстрее, чем стрела, пущенная прямо в сердце.

Гарри надеялся лишь на одно: наконец-то что-нибудь произойдет здесь, где его никто не знает, и исписанная страница восстанет из мертвых. Агент по недвижимости и бровью не повел, когда вписывал фамилию Гарри в договор купли-продажи, девушка в магазине тоже никак не отреагировала. Его романа не нашлось на полке в магазине — он специально проверил. Уже кое-что. Писательство не та деятельность, которой хвастаются в деревне, скорее наоборот… Да за кого он себя принимает, снова вообразив, будто на нем свет клином сошелся? Собратья по перу уже давно заняли его место. Иногда о них поговаривают в столичных литературных кругах, но не здесь.

Здесь еще ничего не произошло. Блокнот по-прежнему пуст, часы показывают то же время. В городе у Гарри была бы хоть какая-то иллюзия движения. Но вернуться туда — значит слишком быстро сдаться.

Гарри посмотрел в окно: сугробы казались огромной белой страницей, под которой отдыхала черная земля. В памяти всплыли слова Берроуза: «Снег… он протягивает милосердную руку земле и всему, что в ее утробе, но тому, что находится на поверхности, он чинит преграды и запреты». Гарри открыл блокнот и уставился на первую страницу: ее сковывала все та же необъятная белая тишина, тишина снегов. Когда-то давно ему удалось ее растопить, написать черными чернилами одну фразу, предвещающую наступление весны.

Лист бумаги, лежащий на столе перед Гарри, темнеет, но не от чернил, а от его собственной нависающей, точно прозрачная пелена, тени. Тогда Берроуз уступает место T. С. Элиоту. Гарри хватается за фломастер и пишет на стене напротив, чтобы не забыть.

За несколько дней до отъезда Гарри заглянул к издателю. Он нашел его в кабинете. Тома упомянул следующую книгу. Гарри тут же прервал его, выложив все, что было на душе.

— Все не так плохо, — сказал он.

— Что не так плохо?

— Надо смириться с очевидным. Возможно, я автор одной книги.

Тома встал, подошел и сел в кресло рядом с Гарри. — Это неправда, что ты больше не можешь писать.

Доказательство — роман, который ты дал мне почитать больше года назад. Мне он очень понравился.

— Понравился.

— Да, очень.

— Это ничего не значит, мне не стоило этого делать.

Тома наклонился, чтобы поймать взгляд Гарри. — Что с тобой происходит?

— В том-то и дело, что ничего. В романе, который ты прочел, нет ни одной честной строчки.

— Ты создан для писательства, хочешь ты того или нет. Как…

— Беккет? Ты уже говорил, но я не Беккет.

— Я не понимаю.

Гарри выдержал паузу.

— Ты знаешь, я никогда не был так счастлив, как в то время, когда писал «Черный рассвет». На меня словно благословение снизошло. Казалось, слова сами ложились на какие-то старинные струны, заржавевшую проволоку или кабель. Фразы выстраивались одна за другой. Истинное чудо.

Тома подождал, пока эмоции Гарри утихнут, и затем сказал:

— Я верю в тебя, просто нужно немного времени.

Гарри взглянул на фотографию, на которой два друга получали литературную премию.

— Я уезжаю, — признался он наконец.

— Куда?

— Подальше от всего, ни с кем не буду общаться.

— Если ты думаешь, что это поможет, будь по-твоему.

— Ты, наверное, на меня злишься, что я вот так уперся в стену.

— С чего вдруг мне на тебя злиться?

— Я уже два года не держу обещания, нарушил все условия контракта, не предоставил новую рукопись.

— Не волнуйся об этом.

Тома вернулся за стол, выдвинул ящик, достал пачку скрепленных листов, которые тут же разорвал и выбросил в корзину для бумаги.

— Подпишем новый контракт, когда будешь готов. Есть какие-нибудь мысли, куда податься?

— Да, и это все, что я могу сказать. Еду в глухую деревню.

— Ты там никогда не был?

— Никогда. Может получиться, что я не выдержу одиночества, но я чувствую: это мой последний шанс.

Калеб

Саре только что исполнилось шестьдесят. Обычно к этому возрасту люди выглядят примерно одинаково, вся разница состоит в том, чем были наполнены предшествующие годы жизни конкретного человека, иными словами, в том, какие испытания он превозмогает и какие способен превозмочь. Последнее зависит от многих факторов, в том числе от особенностей организма и его слабых звеньев. У Сары самым нежным, ранимым и хрупким местом было сердце. Никто и не заподозрил бы, взглянув на нее. В этом сердце сосредоточилось столько грязи, но оно продолжало качать кровь и разносить полезные вещества, не накапливая разрушительные эмоции.

Своим крепким телом Сара всегда встречала трудности гордо, ничто не показывало, не выдавало скрытую боль — именно к этому она и стремилась. В больничной палате рядом с отчаявшимся сыном она по-прежнему боролась, сидя на кровати и водя глазами туда-сюда, чтобы создать хоть какую-то видимость движения, иллюзию жизни.

Больше всего она боялась не самой смерти — нет, она страшилась умереть здесь, именно в этой комнате, в госпитале. Зачем она дождалась, пока таблетка растворится во рту? Почему не выплюнула ее? Какое жалкое стремление выжить, какая слабость. Все бы уже закончилось к этому часу. Конечно, закончилось бы, но дома: она лежала бы на кухонном полу или в своей постели — неважно. Так Сара избежала бы фантомной отсрочки. Ведь белые халаты не творят чудеса и не обо всем ей сообщают — естественно. Что обыкновенная женщина может понимать, когда большой организм, с которым не всегда обращались должным образом, просто износился? Сара, может, и больная, но умеет читать по лицам и трактовать шепот.

Ничего в природе, как и в памяти, не могло ни спасти ее, ни погрузить на время в забвение — даже этот сын, родившийся против ее воли, напоминающий лишь о простоте процесса зачатия, даже в моменты насилия, когда у женщины нет никакой возможности отвергнуть нежеланное, но уже оказавшееся внутри семя — семя, которое ее переполняет, пока не достигнет самой главной клетки и не начнет рисовать смутный силуэт, очертания будущего сына на полпути между Сарой и тем, другим. Теперь этот сын стоял у кровати, в которой она не хотела умирать. Она научилась сдерживать жестокость на поводке своей ненависти, но не могла справиться с напоминаниями о случившемся, воплотившемся в Калебе. А сын получился такой красивый. Не судьба, а дьявольщина какая-то.

— Мама, мне очень жаль.

— Это еще почему?

— Я думал, ты умерла из-за меня.

Сара расправила ладонь на бледно-голубой простыне.

— Стоило, наверное, довести дело до конца, — холодно произнесла она.

— Не говори глупостей.

Взгляд Сары потерялся за окном палаты, где тучи осаждали стекла, а затем вернулся к сыну. Казалось, будто серость погоды вселилась в ее глаза.

— Никакие это не глупости. Наверное, нам с самого рождения стоит искать способ покончить со всем как можно скорее. Судя по тому, чему жизнь учит… Но все мы поступаем одинаково, когда приходит тот самый момент, пытаемся всеми силами бороться, а иногда находится чья-то милосердная рука, чтобы нас вытащить… — Сара прервалась на мгновение, а затем продолжила дрожащим голосом: — Они сказали, когда я смогу уехать отсюда?

— Нет, я спрошу.

Из коридора доносились приглушенные голоса и металлический звон, чуть разбавляя повисшую тишину.

— Вот ты привел девушку… Знаешь, я ведь ничего против нее не имею, — сказала Сара.

— Позже об этом поговорим.

— Нет, я хочу сейчас. То, что я сделала, было исключительно ради твоего блага.

— Ты ее совсем не знаешь.

— А мне и не нужно, в этом возрасте они все мечтают о дальних странах и другой жизни.

— Разве плохо мечтать?

— Это ни к чему не приводит. Нам никто не нужен. Нельзя поддаваться соблазнам, они приносят лишь несчастья.

Калеб не стал возражать из страха, что сердце матери снова не выдержит.

— Мы можем рассчитывать лишь друг на друга, а вскоре тебе во всем придется полагаться на себя, — добавила она хриплым голосом.

— До этого еще дожить надо…

— Тебе нужно кое о чем узнать, пока не поздно, — произнесла Сара, показывая на иглу катетера, воткнутую в синюю вену на тыльной стороне ладони. — Наша кровь порчена, и если наш род продлится по твоей вине, ты будешь проклят, как и все те, кого ты втянешь в это безумие.

— Что ты несешь?

— Правду, чистую правду, о большем не спрашивай и поверь мне на слово.

— Полагаю, эта история не имеет ничего общего с моим отцом, о котором ты всегда отказывалась говорить, — холодно съязвил Калеб и тут же пожалел об этом.

Сара вцепилась в простыни так, что фаланги пальцев побелели. В глазах росла буря ледяной ярости.

— Если бы я могла избавить тебя от появления на свет, то так бы и поступила, будь уверен, но ты сам не захотел сдаваться, когда это еще было возможно.

От слов матери у Калеба кровь застыла в жилах. В этом признании не было и тени ненависти. Будто Сара просила прощения за то, что втянула сына в самое сердце проклятия. Что с ним будет? Послушается ли он мать?

Калеб никогда не рассказывал Саре, что Офелия приходила к ним через два дня после госпитализации. В тот раз она дошла до ступенек. Подобное продвижение можно было принять за маленькую победу, ведь в первый раз она не добралась и до середины двора. Радость промелькнула в ее глазах побитой собаки, губ коснулась легкая улыбка. Калеб встретил девушку на пороге, и когда та поняла, что дальше не пройдет, эмоции подутихли под его взглядом. Не собираясь сдаваться, Офелия вознамерилась извлечь максимальную выгоду из этих нескольких дополнительных шагов. Если не сейчас, то рано или поздно момент настанет. Она думала, что больше ничто ее не остановит.

Девушка призналась Калебу, что хочет поддержать его в этом испытании, что он может рассчитывать на нее в любое время и при любых обстоятельствах. Калеб выслушал. Приняв безразличие за поощрение, Офелия продолжила, добавив, что ей бесконечно жаль, что им обоим полегчает, если они спокойно все обсудят внутри дома, вход в который Калеб заслонял уже с меньшей решимостью, чем раньше. Офелия упорствовала.

Не дождавшись никакой реакции, она предложила время от времени помогать с готовкой, стиркой и уходом за животными — пока мать не вернется, конечно же. Добрая девушка, мастерица на все руки. Калеб не ответил. «Врожденный дар жертвенности», — с иронией подумал он. Его мать оказалась права: Офелия так поступала лишь для того, чтобы поймать его на крючок. Что могло привлекать его в ней, в ее смуглой коже и веснушчатом лице? В этой девушке, которая повторяла без конца, что ей жаль, жаль, жаль, очень жаль, которая притворялась, будто понимает его чувства и может облегчить боль, которая якобы дождется, пока Калеб захочет поговорить — в любое время в любом месте? «Поговорить» — это слово без конца произносилось ее полными губами, такими желанными когда-то, такими отвратительными теперь, как и все вокруг. Разговоры — одержимость девушки, в то время как молчание — страсть старухи? Размышляя об этом, Калеб слушал Офелию и пришел к заключению, что у нее всегда найдется что сказать, даже когда она доживет до возраста его матери, только слова эти будут пустыми. Тогда он снова спросил себя: вдруг дело в одной-единственной цели, одинаковой и для этой девушки, и для его матери — для всех женщин вообще, в болтовне ли, в тишине ли, — дело в желании выдержать человеческую боль. В любом случае молчание матери он предпочитал словам девушки, которую так желал еще недавно, а теперь перестал.

Калеб вцепился в дверной косяк, приняв позу Христа, распятого на неподвижной тени матери, и прогнал девушку в очень суровых и недвусмысленных выражениях: он больше не желает ее видеть, она достаточно бед натворила. Все, что случилось с его матерью, — на совести Офелии, целиком и полностью. Она тем не менее попыталась подойти, протянуть руку, даже не стремясь прикоснуться к Калебу, в надежде просто заполнить пустоту, списывая его слова на горе, но тот резко оттолкнул Офелию с еще более грубыми словами, почерпнутыми из уст матери.

Сара сидела в кресле, когда Калеб вошел в больничную палату, пропитанную запахом лекарств и холодного бульона. В руках у него был букет тюльпанов, завернутых в фольгу.

— Больше не приходи сюда, — сказала она, едва Калеб закрыл дверь.

— Ты сама не знаешь, что говоришь…

— Я не хочу, чтобы ты видел меня такой, мне стыдно. Придешь, когда меня выпишут. Они по-прежнему ничего не говорят?

— Ничего.

Сара опустила глаза, ее щеки осунулись.

— Что ты ела на обед? — поинтересовался Калеб. — Прекрати!

Он протянул букет, собранный в их саду. Сара даже не попыталась его взять.

— Они разрешили пронести цветы?

— Я спрятал их под курткой.

— Никогда не любила срезанные цветы.

— Я хотел тебя порадовать…

— И что они теперь должны чувствовать при виде этой комнаты, когда совсем недавно росли на свежем воздухе в доброй земле? Ты хоть иногда думаешь?

— Там полно других цветов.

Сара смотрела на букет, но из-за катаракты видела лишь огромные расплывчатые пятна. Она покачала головой, словно сын только что произнес глупость. Сквозь седые пряди волос на голове виднелись коричневые пятна, а лицо, на котором оставили свой отпечаток заботы и горести, выглядело совсем старушечьим. Она искренне просила Калеба больше не приходить, но тот продолжит навещать ее несмотря ни на что. А что еще ему делать? Он опустил глаза, посмотрел на материнские руки: одна ладонь сжимала платок, а вторая — подлокотник кресла, обе изнуренные работой, тощие и величественные. Он вспоминал, как те же самые пальцы указывали ему на таблетницу, и осознавал: а что, если она хотела чего-то другого, чудесную пилюлю, или же, наоборот, провоцировала его, давала возможность удержать протянутую руку и выведать всю правду.

— Поставь их в воду, чтобы не завяли, в ванной есть кувшин.

Эти слова вернули Калеба к реальности больничной палаты. Он отправился в ванную и положил букет в раковину. Заполняя кувшин наполовину, он сдерживал дыхание и не поднимал головы, чтобы ненароком не увидеть собственное отражение в зеркале. Затем развернул фольгу, выбросил ее в мусорное ведро, поставил цветы в воду, принес кувшин в комнату — и лишь в этот момент задышал снова. Он уже направился с букетом к столику на колесах.

— Не сюда, иначе они заберут его.

— А куда их поставить?

— Под кровать, ясное дело.

Калеб с мгновение колебался, но сделал так, как велела мать. Затем он снова встал перед ней. Пальцем ладони, лежащей на подлокотнике, Сара указала на сына:

— А теперь уходи. Мне надо отдохнуть.

Страх уйти ни с чем схватил Калеба за горло — страх, что она умрет до того, как он получит ответ на главный вопрос.

— Мама!

— Что?

— Почему ты никогда не говорила мне о… нем?

— О нем?

— Об отце.

Губы Сары задрожали, она сжала кулаки так сильно, что прозрачные, бесцветные вены в фалангах посинели.

— Его не существует, тут нечего добавить.

— Так не бывает…

— Надо полагать, священники не во всем ошибаются, — презрительно бросила она.

— Мама, пожалуйста, мне нужно знать.

— Ничего хорошего из этого не выйдет.

— Это мне судить.

Сара разжала кулаки.

— Ну что, ты все-таки расскажешь?

— Я не хочу тебе лгать.

Калеб наклонился, глядя с вызовом и ничуть не опасаясь за больное материнское сердце.

— Года два назад к нам захаживал один тип, кто это был?

— Никто.

Сара несколько раз согнула и разогнула палец, указывая в этот раз на дверь, затем закрыла глаза, сложила ладони на коленях, покрытых пледом, откуда, словно из-под занавески, выглядывали носки фетровых лиловых тапочек. Ее голова опустилась на грудь. Калеб знал, что она притворяется спящей, как и то, что теперь он уже ничего не добьется. Он ушел.

Два года назад Калеб сидел в тракторе с выключенным мотором и наблюдал странное явление: посреди поля, которое он только что выкосил, закрутился вихрь, поднимая в воздух траву на несколько десятков метров и унося ее в сторону долины. Мать говорила, что природа предупреждает людей о грядущих бедах, только те забыли ее язык.

Калеб уже собирался возвращаться домой, как вдруг увидел на дороге мужчину. Он приближался. Пес подбежал к незнакомцу, и тот нагнулся погладить. Пес не сопротивлялся, мужчина встал, придержал рукой шляпу, чтобы не улетела, и посмотрел на Калеба. Чужак походил на бродягу: у него на поясе висели патронташ и фляга, а на спине — свернутое одеяло, перевязанное веревкой. Мужчина был высоким и тощим, в черных штанах и белой рубашке под бежевой курткой. Одежда болталась на нем, словно была с чужого плеча. Калеб никогда раньше не видел этого человека. Вскоре их разделяла лишь решетчатая перегородка с квадратным узором, на которой болтались клоки шерсти, похожие на скальпы, снятые со стариков. Бродяга вытер пот со лба платком, задрал голову, криво улыбнулся в пол щеки и заговорил:

— Добрый день! Это вашу ферму я вижу вон там?

— Вполне возможно.

Мужчина снял шляпу, пригладил редкие волосы назад, надел шляпу обратно, и его глаза снова накрыла тень.

— Красивая собака… добрая.

— Все собаки красивые.

Бродяга постучал по фляге:

— У вас не найдется питьевой воды, чтобы заполнить ее?

Калеб долго всматривался в незнакомца.

— Следуйте за мной, я собирался домой.

Калеб завел мотор, потянул за рычаг и включил первую передачу. Он проехал вдоль перегородки до открытых ворот и вырулил на дорогу. Бродяга шел за ним. Пес бегал между мужчинами, время от времени оборачиваясь.

Оказавшись во дворе, Калеб заглушил мотор. Не успел он спуститься, как мать вышла на порог.

— Ты кого привел?

— Он просто попросил воды.

Бродяга прикоснулся к полям шляпы.

— Мадам, — произнес он, слегка поклонившись.

Она ничего не ответила, долго разглядывая чужака, затем ее веки опустились, а когда она подняла глаза, взгляд уже вперился в сына.

— Тебе нечем заняться? — сухо спросила Сара.

— Я закончил косить.

— Тогда поторопись на сушку.

— Я дам ему воды и уйду.

— Я сама этим займусь, все нормально.

Калеб удивился реакции матери, но не в его привычках было оспаривать приказы. Он отправился за амбар отцепить косилку, а затем впряг сушилку. Когда Калеб шел обратно к калитке, во дворе никого не было. Он вернулся в поле.

После полудня он наблюдал, как черный дым вьется над домом, направляется в сторону долины и исчезает в молочном небе, ровно как трава и сено ранее. Калеб задумался, не является ли все это одним и тем же знаком. Он устоял перед соблазном вернуться на ферму, проверить, не ушел ли бродяга, послушать его и, может быть, поговорить.

Перед ужином Сара расставила тарелки с куском хлеба в каждой, стаканы, приборы, разложила салфетки, опоясанные кольцами из нержавеющей стали. Сидя на скамейке спиной к матери, Калеб гладил пса по голове, зажав ее между коленей, — как только он останавливался, глаза питомца умоляли продолжать.

— Забавный тип, — произнес Калеб.

— Что?

— Забавный тип приходил.

Сара взяла початую бутылку вина из деревянного ящика рядом с буфетом и поставила ее на стол.

— Не видел, чтобы он возвращался, — добавил Калеб.

— Кажется, он ушел в город.

— Кажется.

Сара с вызовом взглянула на сына.

— Вы с ним пообщались? — поинтересовался он.

— Я дала ему воды, вот и все.

— Вот и все, — повторил Калеб.

Он разложил приборы по обе стороны тарелки, вынул салфетку из металлического кольца и принялся пальцем крутить его вперед-назад по столу.

— А ты с ним разговаривал? — через какое-то время спросила Сара.

— Немного; кажется, он любит собак.

Сара достала сыр из холодильного ящика над лестницей, ведущей в погреб. Калеб узнал забытый на лавке платок и взял его: вещь пахла потом бродяги. Калеб спрятал находку в карман. Сара вернулась и разложила сыры по тарелкам.

— Со всеми этими хлопотами не хватило времени приготовить ужин.

— А ведь и правда, не каждый день к нам заходят гости.

— Кто тебе сказал, что он заходил в дом?

— Никто, но он хотел пить, и я подумал…

— Да дала я ему воды!

Удивившись материнской вспыльчивости, Калеб проглотил ложь. Он знал, что ничего больше не добьется. Сара взяла бутылку вина.

— Тебе налить?

— Не откажусь.

Она наполнила стакан сына, а затем свой. Калеб пристально наблюдал за ней.

— Ты что-то жгла сегодня днем?

Сара взяла нож, отрезала ломоть хлеба, положила сверху сыр, откусила кусочек и принялась медленно жевать. Ее лоб покраснел от июньского солнца и покрылся трещинами, словно глинистая почва без воды.

— Старые бумаги, — ответила она.

Калеб глотнул вина.

— Может, мы увидим этого бродягу снова, — сказал он, покачивая стаканом перед глазами.

— Того типа?

— Да, может, он зайдет к нам на днях, по пути обратно.

Сара опустила глаза и сказала:

— Как знать…

— Может, его снова будет мучить жажда.

Гарри

Гарри записал несколько слов в блокноте, затем разорвал лист и оставил обрывки рядом с экземпляром «Черного рассвета». Нужно проветриться.

Он надел пальто, перчатки, ботинки и вышел. Заглянув за амбар и взяв там палку, пересек двор. По ту сторону дороги раскинулось огромное поле, исчезающее из виду вместе с крутым склоном и теряющееся в тумане, менее густом, чем вчера. Гарри прогулялся вдоль канавы до ближайших ворот, приподнял железный крючок, вышел в поле и закрыл за собой. Он спускался напрямую, опираясь на палку, чтобы сохранить равновесие, и снег хрустел с каждым шагом. Оказавшись в самом низу склона, Гарри смог лучше рассмотреть округу: туманная дымка висела в десятке метров над головой, поглощая верхушки деревьев. Он расслышал журчание воды и вскоре увидел ручеек, спрятанный в снегу, среди пробивающейся травы. Камыш выглядывал то тут, то там, словно вязальные спицы, воткнутые в моток расчесанной шерсти. Гарри прошел вперед к тонкому язычку темной воды, вьющейся в расщелине шириной с его собрание сочинений, наклонился к самому незаросшему участку и увидел следы в форме веера. Шорох и раздавшийся за ним вопль насторожили Гарри. Всего на мгновение показалась огромная птица: пепельный призрак тяжело взлетел и исчез в тумане.

Снова воцарилась тишина, навязчивое журчание ручейка леденило кровь. Гарри показалось, будто за ним наблюдают. Тревога росла. Он вспомнил о вое и обернулся, выставив палку вперед. Ничего. Гарри осмотрелся по сторонам. Ничего. Никого. Он попытался успокоиться, но волнение лишь множилось. Крупные снежинки невозмутимо падали на землю. Гарри практически слышал, как они тают, касаясь воды. Он почувствовал себя очень хрупким, словно в ловушке, в удушающем ущелье, над которым возвышались расплывчатые горные вершины. Гарри решил взобраться на склон по своим следам. Через какое-то время послышались шаги. Он замер. Здесь, вдали от ручейка, ритм тишине придавало только его сбитое дыхание. Гарри продолжил путь, и невидимое существо последовало за ним. Туман почти стелился по земле. Шум шагов растворялся, уступая тяжелому сопению зверя — собаки или волка. Гарри застыл, капли пота замерзали на щетине и сковывали губы. Снова тишина. Он попытался убедить себя, что это воображение играет с ним злую шутку, но тревога и страх уже свили гнездо, морок неизвестности окутывал все вокруг. Гарри продолжил путь, ускорил шаг и наконец добрался до ворот. Едва дыша, он откинул крючок и рванул к дому кратчайшим путем. Уже внутри он прильнул к окну, не выпуская из рук палку, и посмотрел во двор. Терпение. Кровь в висках стучала, словно за ним до сих пор гнались, и лишь когда сердцебиение немного успокоилось, Гарри услышал другой звук — мерное тиканье. А после снова наступила тишина.

Выждав, Гарри снял перчатки, пальто, ботинки и разжег печь, уже посмеиваясь над собственным испугом. Он успокаивал себя, повторяя, что все выдумал, что нужно разузнать побольше об этих краях. Ему очень хотелось отдалиться от прошлой жизни.

Гарри всегда жил в городе. Нескольких поездок с родителями на каникулы не хватило, чтобы освоиться в сельской местности, о которой писатель столько мечтал. В городе его взгляд привык постоянно натыкаться на людей, животных, всевозможные препятствия из металла, железа или стекла. Там небо висит очень высоко и нужно задрать голову, чтобы увидеть его краешек; здесь же облака парят на уровне человеческого роста — скорее всего, из-за зимы. В городе звуки, голоса и крики сливаются в общий шум, а здесь все существует само по себе в этом совершенном безмолвии. В городе деревья не могут соревноваться с небоскребами, с их серой корой, с окурками под ногами; здесь же они растут во всю мощь, и нет силы, способной принизить их кроны: даже после удара молнии они выглядят величественно. Здесь электрические провода сплетаются в этакие перегородки загонов для сказочных животных, за которыми наблюдают птицы, словно деревенские овчарки.

Теперь, выбрав именно это место для жизни, Гарри не может так просто сдаться. Постепенно местность откроется ему, нужно лишь найти расщелины, в которые он проскользнет.

Как только тревога спала, Гарри сел на стул у потрескивающего очага, расслабился и позволил разуму потеряться в другом времени, в другом месте. Он больше не мог противиться всплывающим воспоминаниям. Записка, которую оставила девушка ему, еще не писателю: «Мои глаза устали высматривать твое обещание». Он думал о ней. Пожалуй, он слишком много размышлял о жизни, женщинах и литературе, трех несовместимых феноменах женского рода. Вероятно, именно в этом и состояла его главная проблема.

Гарри встал, пока ностальгия не захлестнула его с головой. До сегодняшнего дня он откладывал осмотр чердака. Агент по недвижимости говорил, что там бардак. Гарри толкнул дверь на лестницу, и ледяной сквозняк влепил ему пощечину. Писатель несколько раз нажал на выключатель — безрезультатно. Затворив дверь, он сходил за фонариком и снова поднялся по скрипучим ступенькам. Чудилось, будто дерево ломается под его весом, а холод лишь усиливается с каждой секундой. Гарри приостановился, когда его голова оказалась над полом: луч света прогулялся по округе, обнаруживая неровный паркет и разнообразные предметы всех форм и размеров.

Поднявшись по последним ступенькам, Гарри сосредоточился на том, куда ставить ноги. В единственное слуховое окно, вырезанное в стене, проникало немного естественного света, который, казалось, хлам поглощал в мгновение ока. На полу мерцали осколки разбитой лампочки. Гарри нагнулся, уперся во что-то податливое и тут же отпрянул: ощущение, что он как будто очутился в призрачном поезде на какой-то ярмарке, лишь росло. Посветив перед собой, он увидел качели, прикрепленные к одной из балок. Гарри проверил, крепко ли приделаны веревки, твердя себе, что ни к чему так волноваться, и сел на сиденье. Он медленно повернулся вокруг своей оси, перебирая ногами по деревянному полу. Фонарь последовал за ним, осветив инструменты из другой эпохи, газеты, буфет без дверец, сломанные стулья, скамейку, детскую машинку, разбросанные мешки. Мелькнув на секунду на горизонте, предметы тут же погружались во мрак. В самом отдаленном от окна углу лежало несколько квадратных метров досок, покрытых скорлупками грецкого ореха, словно крошечными кораблями, севшими на мель. Чердак показался Гарри коробкой, хранящей воспоминания, более-менее упорядоченные внутри чьей-то памяти, куда ему ход закрыт. Дрожа от холода, он просидел так еще какое-то время.

Его внимание привлек шкаф. Гарри встал, подошел ближе и открыл дверцы. Внутри на вешалках висела мужская одежда — все изношено до дыр, кроме вывернутого наизнанку жилета из овечьей шкуры, с пятном. Гарри накинул жилет, чтобы согреться. Размер подошел. Он пошарил в боковых карманах, но ничего не обнаружил. В шкафу за одеждой Гарри увидел охотничье ружье и металлическую коробку, полную патронов. Не снимая жилета, он спустился вниз, прихватив с собой обе находки.

После исследования чердака Гарри захотел есть. Сварил макароны, слил воду, перемешал с тающим маслом и сыром и принялся уплетать их прямо из кастрюли, вчитываясь в «Воспоминания крестьянина двадцатого века». Он несколько раз пробежался по абзацам, рассказывающим о ритуалах, странной атмосфере и суевериях. Покончив с обедом, Гарри налил себе полстакана настойки из подвала — этого хватит, чтобы уснуть, — затем закрыл книгу на описании браконьерства и оставил грязную посуду в раковине. Закинув дрова в печь на ночь, он отправился в комнату, снял одежду, положил ее на стул, а жилет из овечьей шкуры повесил на спинку.

Он внезапно проснулся посреди ночи. Приглушенный шум в доме. Как только Гарри зажег прикроватную лампу, все стихло. Может, приснилось. Он долго лежал, вслушиваясь в малейший шорох.

Утром он встал, отправился в ванную, побрился и оделся. По дороге на кухню обнаружил, что на спинке стула жилета нет и на полу тоже. Как и ночью, услышав звуки, писатель предположил было, что вылазка на чердак ему приснилась, однако, взглянув на лавку, увидел ружье и патроны на прежнем месте.

Гарри распахнул ставни. Необыкновенный свет прорвался сквозь стекла: туман исчез. Писатель выпил кофе, рассматривая пустую спинку стула, словно ждал, что жилет вот-вот появится снова. Несколько раз он зажмуривался, но, открыв глаза, понимал, что ничего не изменилось. «Бедный Гарри, похоже, сходит с ума». Он с укором взглянул на бутылку настойки на столе. Идеальная виновница.

Накинув пальто, он налил еще чашку кофе. Оказавшись на улице, обошел дом кругом и добрался до птичьего двора. Перед ним наконец-то открылась долина, равномерно покрытая снегом. По ту сторону Гарри увидел ферму: наверное, он прошел совсем рядом, когда поднимался по дороге. Нависшая тогда огромная тень, несомненно, была от фронтона дома. Ни движения. Вдалеке тощие деревья заслоняли бледный горизонт. Гарри глотнул кофе, над чашкой мерно поднимался дымок. Писателю показалось, будто он путешествует обратно во времени, видит закусивших удила лошадей, которые подчиняются приказам бесцветного голоса, слышит зарытые в землю звуки и шорох страниц книги, которая стала теперь его библией. Все оцепенело, лишь у угла дома мелькнул чей-то силуэт — и все.

Обитатели той фермы явно не хотят, чтобы их беспокоили. Гарри попробует разузнать, с кем имеет дело, прежде чем предпримет очередную вылазку. Он помнил вой. От одной только мысли, что на него могут напасть звери, пыла поубавилось. Прогулка вдоль ручейка никак не помогла. Гарри допил кофе и закурил. Даже в ясную погоду этот край преисполнен таинственности и меланхолии. Небо постепенно затягивалось.

Гарри вернулся в дом, стараясь идти по следам своего размера. Всматриваясь в землю, он вдруг заметил кое-какие изменения; разгадка не заставила себя ждать, когда он поднял голову. Посреди двора стояла собака: тощая, с длинной шерстью, спутавшейся в колтуны вокруг головы. Пес был практически целиком черный, кроме белого пятна, расплывшегося на шее и груди. Он не выглядел угрожающим или злым — ничего общего с вопящим демоном, которого Гарри придумал туманным вечером. Писатель все равно сохранял осторожность, держась на расстоянии, и протянул руку. Пес уставился на него карими глазами с черными зрачками, похожими на круглые пятна кофе. На голове у него красовался шрам от серьезной раны.

— Здравствуй, собака!

Пес повел ушами, отреагировав на звуки, медленно прошел два-три метра и отпрянул.

— Подойди, не бойся, я тебя не обижу.

Человеческий голос все-таки подействовал: в этот раз зверь приблизился, подметая снег хвостом. Он вытянул шею и обнюхал носок ботинка. Ошейника нет. Гарри осторожно наклонился, поставил чашку в сугроб и погладил пса, который не сопротивлялся и, казалось, заинтересовался запахом кофе. Испугавшись упавшего с крыши снега, пес отпрянул, но тут же вернулся за новой порцией ласки. Гарри задавал ему вопросы, а тот лишь смотрел в ответ, словно сожалея, что не может ответить. Чипа в ухе тоже нет. Гарри взял чашку и собрался домой, решив, что пес сам отыщет дорогу — может, он соседский. Но тот последовал за ним до двери. Гарри мягко оттолкнул его и закрыл за собой.

Гарри мыл чашку, как вдруг услышал, что пес скулит и скребет под дверью. Он сел, взял в руки свою крестьянскую библию, подумав, что собака успокоится. Напротив: та упорствовала. Гарри не мог сосредоточиться. В итоге он открыл дверь, и пес проскользнул внутрь. Гарри попытался выманить его наружу печеньем, твердо намереваясь проводить до соседской фермы, — вот и повод завести знакомство. Пес проглотил угощение и побежал за Гарри до доpoги, а затем сел, разглядывая его силуэт, удаляющийся в дымке. Пройдя несколько метров, писатель остановился и позвал пса. Пес прижал уши и не реагировал. Гарри вернулся и позвал его настойчивее, но тщетно. Тогда он взял деревяшку и бросил ее подальше в сторону соседского дома. Пес и не думал шевелиться. Гарри проделал этот фокус снова, но, казалось, все усилия были напрасны. Ну и ладно! Гарри желал довести дело до конца: он метров двадцать прошел по дороге, как вдруг пес бросился за ним, обогнал, преградил путь и зарычал, ощетинившись. Гарри насторожился из-за такого поведения и попытался успокоить пса. Не получилось: собака не собиралась пропускать его вперед. Гарри решил остановиться и повернуть обратно. Позже он все-таки проделает этот путь до конца. Когда Гарри перелезал через ограждение, пес подбежал и пролез снизу. Писатель задумался: какая муха укусила пса, который казался теперь самым милым существом на свете?

Пока новый приятель крутился вокруг построек, Гарри воспользовался моментом и укрылся в доме, ожидая снова услышать, как пес скребет под дверью. Но ничего не происходило, поэтому он вернулся к чтению. Чуть позже Гарри отправился за дровами, понял, что пес исчез, и бросил взгляд в сторону затянутой дымкой долины. Покрытый снегом кипарис напоминал неподвижную невесту: грустную, брошенную у алтаря в белых лепестках и гробовой тишине.

Вернувшись внутрь с корзинкой поленьев в руках, Гарри, как ни странно, все еще думал о псе. В кухню проникал бледный луч света, отчего стулья, большой стол, буфет и стены блестели. Углы окрасились в разные оттенки сумерек, под всеми балками, словно крошечные медузы, висели пауки на невидимых нитях, в любой момент готовые броситься на неосторожное насекомое.

Гарри вылил в чашку уже давным-давно остывшие остатки кофе. Металлический привкус напомнил ему, как мать варила кофе по утрам и разогревала снова и снова, пока не допьет до конца. Воспоминания лавиной сошли на писателя. Гарри машинально посмотрел на часы, прокручивая в голове разговор пятилетней давности.

— Здравствуй, мама.

— Здравствуй, сынок, проходи.

Гарри сел в кресло из набивной ткани с райскими птицами и пятнами крови, которые его мать так и не смогла оттереть с того дня, как он упал с велосипеда и поранился.

— Тебе налить кофе?

— Не откажусь.

Она исчезла на несколько секунд и вернулась с чашкой в руке.

— Папы нет дома?

— Он вышел поговорить с соседями. У нас в округе случилось ограбление.

— Блин…

— Люди вот просто вышли за покупками, а вернулись — дверь выбита. В наши дни уже никто не хранит наличные дома, воры искали золото… Жандармы говорят, работали профессионалы.

Гарри сделал глоток. Со временем он полюбил отстоявшийся кофе матери. Она продолжила:

— У нас нет денег на сигнализацию, с моей зарплатой и пособием твоего отца. Как бы то ни было, единственные ценные украшения я ношу на себе.

— Как правило, грабители не в курсе этого.

— Именно поэтому мы оставляем дверь открытой, когда куда-нибудь уходим. В наши дни вызвать слесаря стоит целое состояние.

Она развернула записку, лежавшую на журнальном столике, и протянула листок сыну: «Дорогие грабители, ни к чему переворачивать весь дом вверх дном, у нас нет денег, а немногие украшения не представляют никакой ценности. Мы оставили их для вас в шкатулке на буфете в столовой, берите что нравится».

— Выходя из дома, мы всегда кладем эту записку на столик в прихожей, — добавила она.

— Думаете, это действительно остановит воров?

— Это идея твоего отца, сам знаешь, он уверен, что в каждом человеке есть хоть капелька добра.

— Он никогда не изменится.

Мать кивнула, взяла сумочку и достала часы с потертым ремешком, которых Гарри никогда раньше не видел.

— Я могу все им отдать, но не эти часы. Они принадлежали моему отцу. Теперь они твои. Я была у мастера, они исправно ходят, батарейка новая.

Мать рассказала Гарри историю о том, как ее отец оказался в плену в трудовом лагере в Германии во время Второй мировой войны, о холоде, лишениях и множественных издевательствах. Через два года такой жизни он умер в возрасте сорока лет — исчез с лица земли. В конце концов ему не хватило воздуха.

— Протяни руку!

Гарри приподнял рукав куртки. Мать глубоко вдохнула и застегнула ремешок на том же самом отверстии, на котором носил часы ее отец, — ее ладони задрожали.

— Я сохраню их, мама, — сказал Гарри, вглядываясь в циферблат.

Она прикрыла часы рукавом:

— Я знаю. — Мать улыбнулась, стараясь подавить захлестывающие ее эмоции. — Как мило, что ты пришел проведать нас.

— Я хотел сообщить, что один издатель согласился опубликовать мой роман.

— Это же замечательно, твой отец с ума сойдет от радости, когда узнает.

— Я не могу задерживаться, у меня как раз назначена встреча в издательстве. Но я вернусь.

— Тогда сам и расскажешь обо всем папе.

Гарри по-прежнему всматривался в часы дедушки, которого не знал: эта вещь никогда не будет принадлежать ему до конца. Сделав подобный подарок, мать преподнесла ему «гробницу всех надежд и желаний». Циферблат пожелтел со временем. Казалось, золотистые стрелки двигают а мутной воде не к будущему, а, наоборот, к некой эпохе, которая осталась по ту сторону врат вытесненного из памяти прошлого. Тик-так, словно заикающаяся реальность, победить которую способна только смерть. Ведь забвение и завоевание во многом схожи: и то, и другое можно довести до конца, лишь испустив последний вздох, что вытянет тебя из этой проклятой материи, плотной, мрачной, несокрушимой, без которой мы все были бы прекрасными созданиями, свободными от гордыни и страха смерти.

Калеб

Зачем вообще пишут книги? Калеба заставляли читать в школе всякое старье в стихах, повествующее о хозяевах и слугах. По его мнению, книги — просто пыль в глаза. Они никак не помогут в жизни. Они не учат, как принять роды у овцы, ровно вбить колышек или очистить двор от снега. Будто других мест для переезда не нашлось, кроме как здесь, прямо у него под носом. У типов вроде этого писаки один ветер в голове. Калеб слышал о таких людях по радио, видел по телевизору: им только дай поучить жизни, словно они пришли на землю с миссией открыть истину всему человечеству. Никаких сомнений: этот Гарри хочет впихнуть деревню и ее жителей в одну из своих книг, а иначе зачем он приехал? Калеб будет следить за тем, что тот пишет, чтобы ненароком не наплел небылиц.

Он сжал в ладонях чашку с теплым кофе. В памяти всплыло стихотворение, выученное наизусть когда-то:

Пойдем, возлюбленная, взглянем

На эту розу, утром ранним

Расцветшую в саду моем.

Она, а пурпурный шеям одета,

Как ты, сияла в час рассвета

И вот — уже увяла днем[2]

Калеб удивился, что вспомнил эту незначительную мелочь, пусть и написанную на прекрасном французском. На розы он может взглянуть каждый год: они растут на кустах, посаженных по обе стороны от калитки. Калеб знал и стихи, и говорящую фамилию поэта[3], и странные слова, способные разбудить розу посреди зимы. По крайней мере, судя по тому, что прочел Калеб, тот писака тоже неплохо владеет французским.

Собака убежала на прогулку. Калеб допил кофе. На дне кружки остался осадок, и он повернул ее, словно в поисках золота. Гуща приняла сначала расплывчатую форму, а затем сложилась в знакомый силуэт — только не из драгоценного металла, а из земли. Калеб нервно стукнул кружкой по столу и встал, проклиная писателя за плохое влияние. Он подкинул дров в печь, надел ботинки на меху, накинул куртку, вышел и направился в хлев. Из-под пустых мешков для зерна он достал деревянную раму в мелкую сетку, четыре метра на четыре, вырезанную собственными руками, и отнес в огород. Лопатой расчистил немного снег под яблоней, гнущейся от ветра, сходил за ведром с сухими, по большей части гнилыми яблоками, хранящимися в погребе, вернулся и рассыпал содержимое по земле.

Сверху положил раму, затем, уже в хлеву, отпилил рейку примерно в метр длиной, установил под рамой посередине, оперев половину конструкции на столбики без единой засечки. Установив таким образом равновесие, Калеб привязал посередине рейки веревку, размотал ее по земле до хлева, припорошив снегом, а конец протянул в слуховое окно. Позвал пса, который тут же явился, повел питомца в хлев и открыл загон — овцы тут же заблеяли. Наполнил корыта, чтобы овцы замолчали, поставил под окошком лестницу и сел на верхней перекладине так, чтобы видеть округу. Сунув руки в карманы и зажав конец веревки между колен, он ждал. Пес лежал, поигрывая с деревяшкой.

Несколько минут спустя под рамой устроился дрозд и принялся поклевывать яблоки, отвлекаясь время от времени, чтобы осмотреться. За ним прилетел еще один, а следом — целая стая дроздов и присвистывающих при приземлении мелких рябинников, которых местные также называют дроздами. Решив, что под конструкцией скопилось достаточно птиц, Калеб дернул за веревку обеими руками и резко потянул на себя. Решетка упала. Калеб спустился с лестницы и поспешил в огород, пес следовал за ним. Некоторых дроздов прибило на месте, другие еще боролись. Калеб взял деревяшку, прикончил раненых, поднял раму и подпер ею яблоню. Он собрал с десяток дроздов и, держа добычу за лапки, направился к выгребной яме. С каждым шагом безвольные крылья хлестали его по ногам, пачкая штанины капающей с клювов кровью. Пес слизал несколько капель. Калеб положил птиц на оледеневший снег и принялся ощилы вать желторотых дроздов еще теплые тельца она зались податливыми. Он бросал перья в яму, а блед но-серый пух развевал по ветру: он кружился какое-то время, пока не сливался с сугробами. По кончив с этим, Калеб, вставляя нож в анусы птиц, вынул еще теплые потроха и бросил их собаке. Отрезал головы и отсек лапы на уровне пальцев. Сходил в хлев за чистым ведром, оставшимся от сухого молока, и побросал туда пухленькие тельца свежей дичи. Этого хватит на четыре ужина с тушеной картошкой.

Поднявшись по дороге, Калеб остановился и посмотрел на дом писателя. Тихо. Как расставлять ловушки на птиц — вот еще одна вещь, которой этот тип не знает, а ведь это гораздо полезнее, чем писать книги или болтать о розах.

Уже дома Калеб поставил на плиту кастрюлю и положил в нее две столовые ложки свиного жира. Закоптелая дверца на дымоходе распахнулась, отскочила от стены и упала в очаг. На дне кастрюли клокотал жир. Со звоном умолкающего колокола Калеб вернул чугунную дверцу на место. Эхо еще раздавалось, когда вернулись видения. Против его воли. Эта рука, приоткрывающая крышку, чтобы проверить содержимое. Не его рука. Ее ладонь, кожа на которой похожа на прозрачную перчатку, не чувствующую жара. Кстати, она никогда не пользовалась прихватками, даже когда выдвигала ящик для золы, чтобы умерить пыл огня. Она ничуть не боялась садиться в соломенное кресло в опалинах, всегда стоящее всего в нескольких сантиметрах от печи, — чуть горбилась, наклоняла голову, опустив подбородок между костлявыми ключицами. И дремала.

Калеб отодвинул кастрюлю, чтобы не пригорело. Он сел на то же самое кресло, поджал ноги, скрестил руки на груди и уснул.

Пока мать лежала в больнице, Калеб решил разобрать старый колодец неподалеку от скотного двора. Сара всегда твердила, что он давно высох, и уже не помнила, когда там была вода.

Он снял решетку гвоздодером, отделил камни один за другим, перевез их на тележке за амбар и аккуратно сложил. Стояла жара. Калеб оставил в тазике с водой бутылку и время от времени бегал попить и ополоснуть лицо. Проделав этот путь двенадцать раз, он добрался до земли, присел у края бездонной ямы, поднял камень и бросил его туда. Внезапно раздавшийся плеск воды очень удивил юношу. Он продолжил работу. Похоже, там не просто лужа, скопившаяся от последних дождей. Калеб сходил за фонариком и посветил на дно колодца. Гладкая зеркальная поверхность заблестела в семи или восьми метрах ниже. А вдруг колодец еще на что-то годится? Можно было бы установить насос и трубу, чтобы поливать сад и поить скот прямо здесь, вместо того чтобы возить тонну воды на тракторе. Ему даже не придется складывать камни обратно: достаточно просто прикрыть решеткой, чтобы избежать несчастных случаев и защитить насос.

Был только один способ узнать, стоит ли игра свеч. Решив измерить глубину, Калеб привязал к бечевке крупную гайку. Немного подождав, он потянул конструкцию вверх — полтора метра веревки намокло. Оставалось лишь понять, какого качества вода. Калеб привязал к той же бечевке за ручку ведро, спустил его и, когда дно ударилось о водную поверхность, резко дернул, наклонив сосуд. Ведро наполнялось, тяжелея с каждой секундой. Когда веревка натянулась, Калеб вытянул ведро и увидел прозрачную воду: лишь золотистые частички плавали на поверхности и оседали на чем-то белом размером с карандаш. Калеб выплеснул воду на землю и с подозрением уставился на фрагмент блестящей кости.

Он задним ходом подъехал на тракторе к колодцу, остановившись у самого края, привязал к хвату плетеную веревку, бросил другой конец в пустоту и повесил на шею фонарик на шнурке. Полагаясь только на собственные руки, Калеб начал спускаться в колодец, время от времени помогая себе ступнями, которые скользили в выбоинах каменной стены. Добравшись до воды, он освободил одну ладонь, посветил вниз и увидел внушительную белую массу на дне. Пальцы соскользнули, и Калеб рухнул в ледяную воду. Ноги увязли в чем-то, раздался звон. Упав с такой высоты, он не мог пораниться. Калеб снова навел фонарик на воду, но она помутнела, и ничего нельзя было разглядеть. Он не осмелился погрузить в нее руку. Ожидая, пока все осядет на дно, Калеб замер, дрожа от холода. В свете фонарика постепенно проступили белые кости и череп с огромными рогами.

Казалось, Сара была раздражена приходом Калеба. Она просила не возвращаться в больницу, но сын ослушался. Он смотрел на нее в упор. Сара чувствовала, что он нервничает. Калеб не принес ни цветов, ни чего-то еще.

— С тобой что-то не так?

Калеб прижал ладонь к пояснице.

— Спина болит, — ответил он.

— Хочешь, я посмотрю?

— Давай.

Калеб снял куртку и подошел к креслу, в котором сидела мать. Он повернулся к ней спиной и поднял свитер. Она даже не прикоснулась, как вдруг он почувствовал тепло, разливающееся от ягодиц до самых плеч.

— Вот и все, — сказала Сара через какое-то время.

— Спасибо.

— Что с тобой случилось?

— Упал.

— И как же ты умудрился?

Калеб сел на край кровати, снова всматриваясь в лицо матери. Шум вертолета разрезал тишину. Калеб выждал, пока тот приземлится и лопасти перестанут вертеться, и только потом ответил:

— Разбирал старый колодец на камни, собирался его засыпать.

Сара схватилась непослушными руками за подлокотники, приподнялась на несколько сантиметров и тут же рухнула обратно, изнуренная этим усилием. Морщины разрывали ее лицо, словно она корчилась от боли.

— Я ничего не засыпал, если это тебя беспокоит, — сказал Калеб.

Сара с вызовом посмотрела на сына, по-прежнему сжимая ладони.

— С чего вдруг мне беспокоиться?

— Колодец не высох, как ты мне все время твердила. И он довольно глубокий — я измерил.

Сара указала на Калеба пальцем, словно прицелившись.

— Никто не должен приближаться к этому колодцу, — произнесла она.

— С чего вдруг ты так завелась? Я просто подумал, что его можно использовать для поливки сада.

— Там на дне скопилась дождевая вода — вот и все.

— Там не дождевая вода.

— Откуда тебе знать?

— Я набрал ведро: вода чистая, наверняка из источника поблизости.

— Ты ошибся, эта вода не может быть чистой. — Я даже спустился проверить.

Глаза Сары, похожие на два ржавых болта, прикрученных гайками, уставились на Калеба.

— Ничего там не трогай, слышишь?!

Калеб выдержал взгляд матери.

— А что там?

— Не прикидывайся.

— Откуда там на дне останки?

— Ты их хотя бы не трогал?

— Нет, — соврал Калеб, который прихватил оттуда череп. — Как в колодце очутился баран?

Пальцы старой женщины отпустили подлокотники. Она сложила ладони на коленях, чтобы сдержать дрожь, и варикозные вены на голенях напомнили Калебу причудливые обрубленные корни.

— Баран… — повторила она в смятении. — Твой дед когда-то выкопал этот колодец. А потом туда упал баран и сломал себе шею, так что пришлось его пристрелить…

— Почему он до сих пор там?

— Никто не имеет права по собственной воле менять ход вещей или место происшествия.

— Не понимаю. Баран туда угодил до того, как появилась каменная кладка.

— И что с того?

— То есть дед достроил колодец?

— Для людей же существуют могилы.

— Почему ты никогда не рассказывала об этом?

— Я бы рассказала.

— Когда?

— Сегодня, я полагаю.

Затем Сара сжалась, как побег папоротника, вернувшийся к исходной форме. Именно этот образ матери, сидящей в коричневом кожаном кресле, всплыл в памяти Калеба, а еще сцена, когда она в соломенной шляпе с темной лентой, в черном платье, скрывающем тело от лодыжек до запястий, энергично полола грядки со свеклой. Ребенком Калеб часто играл с кузнечиками и чинил препятствия из комков земли на пути насекомых. Время от времени он посматривал на мать, но она в ответ — никогда. Ему казалось, будто он приглядывает за ней, за тем, как старательно и упорно она очищает землю от сорняков. Ему казалось, будто она находится на своем месте, где у нее есть возможность воздавать почести на огромной могиле, которой являлось это равномерно украшенное поле. Словно Сара своими руками вырывала прошлое, стараясь помешать ему вырасти, словно этими повторяющимися жестами она уничтожала саму историю. Единственная история, которую нужно запомнить и сохранить, таится в циферблате. Он околдован сдержанным движением одной стрелки — стрелки крови. Лишь разбив стекло, можно остановить ее ход и отомстить за слабость, за медлительность, за то, что не поступил так ранее. Даже самые искусные виноделы не в силах разбавить кровь. Сара не смогла противостоять тому, что текло в ее жилах и разъедало изнутри.

Сара подняла голову и откинулась в кресле. Никогда Калеб не видел ее такой уязвимой.

— Они говорят, что мне нельзя возвращаться на ферму, что нужно отправить меня в дом отдыха — так они это называют. Но я хочу домой.

— Пусть болтают…

— Они говорят, что у меня снова может случиться приступ, я стану для тебя обузой.

— Это касается только нас с тобой.

Теперь казалось, будто Сара отчаялась.

— Пообещай мне, что этого не случится.

— Этого не случится.

— Вот сейчас я тебе верю.

Гарри

Когда Гарри осматривал чердак, фонарь начал помигивать. Стоило все предусмотреть на случай отключения электричества и съездить в деревню за батарейками. К испытанию непроглядной темнотой он еще не был готов.

София удивилась, увидев его в магазине. Она отметила, как он изменился: перестал бриться, а всего за несколько дней под редкой щетиной наметились впалые щеки. Гарри купил батарейки и две упаковки свечей.

— Нет света?

— Это так, на всякий случай.

— Вы правы, зимой тут часто вырубает электричество.

— Никто из местных не терял собаку?

— Нет, а что?

— Вчера одна забрела ко мне во двор. Я подумал, что это питомец одного из соседей…

— Каких еще соседей? — резко переспросила девушка.

— Из фермы напротив, я попытался отвести собаку туда.

— Вы поднялись на самый верх?

— Нет, пес и не подумал следовать за мной. Может, вы там кого-нибудь знаете?

— Нет, никого.

— А я думал, что в деревнях все друг друга знают.

Девушка нервно сложила покупки в бумажный пакет.

— Вам что-то еще нужно? — Вопрос прозвучал, словно резко захлопнувшаяся решетка.

— Нет, это все.

— Если вам вдруг хочется кофе, то кофеварка сегодня сломалась.

Гарри оплатил покупки, не сводя глаз с Софии.

— Мне показалось, будто по дороге пес испугался.

Девушка протянула ему пакет.

— Надо почаще прислушиваться к животным, — ответила она бесцветным голосом.

Гарри отправился домой. Решетка радиатора рассеивала густеющие обрывки тумана. Всю дорогу до Лё-Белье он прокручивал в голове слова девушки, вспоминал ее неловкость при упоминании соседей. Настаивать было бесполезно — он бы только спугнул Софию.

Оказавшись во дворе, Гарри увидел сидящего под дверью пса. Писатель припарковался у амбара, а когда вернулся, собака не сдвинулась с места. С хвоста и по обе стороны головы свисали сосульки. На этот раз Гарри впустил пса в дом. Долго уговаривать не пришлось: тот сразу улегся у печи, словно у себя дома.

Все следующие дни туман набирал силу. Округа замерла, и даже снег отказывался падать. Пространство наполнялось лишь двумя состояниями воды: твердым и газообразным. Время парило, застревало, тяжелело, а не просто бежало от события к событию по циферблату. Теперь, глядя на все это осязаемое единение, Гарри чувствовал себя менее подавленным: не то чтобы он влился в эту атмосферу, просто исходящая оттуда сила будила в нем тихое возмущение против существования, которое он сам считал предначертанным. «Здесь время, — думал он, — словно костная мука в песочных часах, и ни у кого духу не хватит их перевернуть: рука сама отдергивается, остается лишь наблюдать за стеклом».

Пес больше не убегал из теплого дома. Он следовал повсюду за Гарри, будто верная тень, позволяя себе лишь минимум свободы на улице, чтобы размять лапы. В остальные часы пес спал на коврике у печи. Иногда подскакивал и долго рассматривал дверь, словно пытался разгадать затейливые рисунки на дереве. Поначалу Гарри думал отвезти его в ближайший питомник, но быстро отказался от этой затеи. Пес стал ему другом и, казалось, был счастлив здесь. Из суеверности, из страха, что он уйдет, Гарри не решался дать ему кличку.

Так, запершись в тишине, они проводили долгие дни. Иногда, когда снаружи доносился какой-то шум, Гарри отрывал глаза от крестьянской библии, а пес поднимал голову. Казалось, будто сам дом пытается размять затекшие конечности, изъясняется на собственном языке, по-своему трактует голоса и звуки, брошенные жильцами среди этих стен, мебели и настила. Возможно, дом не только говорит, но и пишет — все эти трещины, словно морщины на лице, являются на самом деле знаками, именно так он рассказывает свою историю. Но не нужно торопиться. Надо терпеливо учить этот язык. Понять, как прикасаться, дышать, смотреть и слушать. Гарри чувствовал, будто дом питается и его присутствием тоже — и лишь поэтому терпит нового обитателя. Может, от одиночества Гарри просто теряет рассудок. А может, условные стены его разума постепенно разъедаются, туман смазывает какие-то шестеренки и они начинают крутиться. А может, слова просто висят в дымке и надо лишь подождать, чтобы они выстроились в предложения. В ясном небе нет никакой загадки, оно радует лишь тех, кто мечтает об отдыхе. А может, этот наделенный собственной памятью дом с его собакой и непогодой, что стучится снаружи, проникает сквозь стены, стал сценой, на которой разыгрывается представление. А может, писатель оказался в самом подходящем месте и не нужно сопротивляться: ведь за чужака его тут принимают только здешние жители.

Гарри никогда не стрелял из ружья. Если особенно предприимчивый зверь появится, лучше бы научиться пользоваться оружием — так он решил, хотя даже на мгновение не мог представить себя убивающим живое существо.

Гарри взял ружье, пустую жестяную банку и отсыпал в карман пальто с дюжину патронов. Преследуемый псом, он обогнул амбар, поставил банку на столб изгороди, отошел на несколько метров и остановился, лишь когда цель стала едва просматриваться в тумане. Писатель наставил ружье, долго прицеливался и наконец нажал на курок. Выстрел прорвался сквозь барабанные перепонки, и Гарри инстинктивно зажмурился, почувствовав сильную отдачу в плече. Туман не рассеялся, но банка исчезла, а пес, с любопытством наблюдавший за Гарри, ничуть не испугался выстрела. Эхо еще резонировало в ушах писателя. Он даже смутился, что потревожил тишину. А затем все вернулось к прежнему состоянию. Гарри поднял изрешеченную картечью банку. Не так уж сложно попасть со столь малого расстояния. Он резко нажал на двойной ствол, отделив его от приклада, и ружье выплюнуло гильзу. Пес подбежал, схватил ее зубами и гордо принес находку Гарри: тот наклонился, протянул руку, и добыча упала ему на ладонь. Кто-то научил собаку этому трюку. Кто-то.

Чуть позже, пока питомец спал на коврике, Гарри решил заткнуть многочисленные щели, через которые сквозило по всему дому. Сначала он засунул сложенные газетные листы за плохо пригнанные плинтусы, тем самым избавившись от холода, что поднимался из подвала. А вот для входной двери нужно было придумать какое-то другое решение, чтобы не перекладывать тряпки с места на место каждый раз, когда входишь в дом.

Гарри изучил сарайчик. Там в беспорядке валялись разные инструменты, а на стене висела всякая фурнитура: веревки, мочало, проволока и шина для тракторного, судя по размеру, колеса. Вдруг у писателя появилась идея. Мысль смастерить что-то своими руками разбудила в нем умельца, о существовании которого он даже не подозревал. Надо подойти к делу основательно. Гарри вернулся обмерить дверь. Специальным ножом он отрезал от тракторной шины кусок шириной в десять сантиметров, прибил его к нижней части двери мелкими гвоздиками с широкой шляпкой — они нашлись там же, в сарае, в выдвижном ящике. Едва покончив с этим делом, он открыл дверь. Испытание прошло успешно: при контакте с полом резина сгибалась, но при закрытой двери отлично справлялась со своей ролью и мешала ледяному ветру просочиться внутрь. Гарри остался доволен собой.

Вдруг пес подскочил и зарычал, шерсть на спине встала дыбом. Он первым уловил мерный стук снаружи — тот самый, который Гарри уже слышал. Откуда-то из долины или еще дальше. Гарри выглянул в окно кабинета. И ничего не увидел. Мерный стук продолжался, но слабее, словно снег понемногу укутывал его и устилал землю.

Калеб

На том конце провода мягкий голос медсестры произнес:

— Ваша мама скончалась сегодня утром. С ней случился второй удар. Мы не смогли ее реанимировать, мне очень жаль.

«Мама» — слово, услышанное из уст незнакомки, шокировало Калеба. Почему не «ваша мать умерла»? И что значит «сегодня утром»? Еще и десяти не было. Калеб злился на эту женщину, которая позже уточнила, что не «ваша мама», а «она» не страдала, что это чувствовалось по ее расслабленным чертам лица. «Расслабленные черты лица» — как поверить в подобную чушь? Медсестра добавила, что Калеб может приехать в любое время, они подготовили тело. Он также задался вопросом, как вообще можно «подготовить тело»: за всю свою жизнь он видел лишь одного мертвеца, соседа, лежавшего в траве, и тот явно ни к чему не был готов. Как только медсестра договорила, Калеб ответил, что приедет в больницу в течение дня, и повесил трубку.

Он записал дату в календаре. Больше никакой спешки. Калеб закурил, вылил остатки холодного кофе в чашку и добавил туда самогону. Сделал глоток, прислонившись спиной к окну, которое выходило на долину, напротив печи, там, где обычно хлопотала его мать. За привычными занятиями она казалась сверхчеловеком — неуязвимой, бессмертной, даже когда присаживалась на стул отдохнуть. Калеб пообещал себе никогда не переставлять этот стул, где теперь сидела тень, — именно в этом месте он мог синхронизироваться с ее энергией. Тени никогда не умирают, но его мать ушла из жизни в убогом месте, откуда он не сумел забрать ее вовремя. Не одержал обещание. Теперь оно будет преследовать его и поднимать пыль столбом — ту самую пыль со свекольного поля. Напоминать обо всем, чему мать хотела научить его в тот момент, сгорбившись и погрузив пальцы в землю. Дать понять, что рано или поздно наступит момент, когда ты выпрямишь спину в последний раз. Она думала, что по-прежнему способна обойти все правила и восторжествовать. Только вот чем это знание поможет Калебу? Как угадать, что наступил тот самый миг, когда бесполезно даже пытаться восстать? Ему казалось, что нет такого человека, которому хватило бы разума избавиться от лишней гордыни и смириться с мыслью, что мир без него обойдется — нет, даже не мир в целом, а клочок земли, на котором он всю жизнь суетится. Надменность — это молоток, которым мы забиваем гвозди пустых надежд в крышку собственного гроба.

Калеб отправился в больницу ближе к вечеру. Его отвели в морг, где лежал труп матери, одетый в чистое. В лиловых тапочках на ногах она выглядела смешно, и он попросил, чтобы ей вернули обувь, в которой она поступила в госпиталь. Затем он хотел сам отнести тело в седан, но ему ответили, что это невозможно. Машина скорой помощи ехала за ним до фермы, двое парней положили тело на кровать — Калеб не стал провожать их до двери.

Время от времени пес приближался к комнате, но не входил и убегал прочь. Калеб смотрел на останки матери, ее неподвижное лицо и закрытый рот. Уже давно она сказала ему все, что требовалось, посвятив последние силы умалчиванию тайны. Калеб на мгновение представил, что оставит мать вот так, в этой комнате с закрытыми окнами и ставнями, позволит телу разлагаться и гнить — может, хоть тогда великая тайна выйдет наружу и откроется. В этом ли причина, что некоторые трупы смущают больше, чем остальные? Потому что они скрывают более или менее страшные секреты? Что именно хотела унести с собой в могилу мать? Признается ли в этом тело, погрязшее в вони?

Калеб вглядывался в труп, чтобы ненароком не пропустить откровение, если вдруг оно случится. Он спрашивал себя: может, в этом и состоит его дар? Он будет наблюдать за ней день и ночь, прерываясь лишь на заботу о животных. Он надеялся, что все не умерло окончательно, что есть еще не произнесенные слова — даже если для них придется выучить новый, специально предусмотренный для этого язык, который тут же исчезнет. По крайней мере, нужно быть на месте, если что-то подобное произойдет. Осознав, что все по-прежнему, что матери нечего сказать, Калеб попытался найти ответы под закрытыми веками: он приподнял их пинцетом, но обнаружил лишь стеклянные, странно улыбающиеся глаза. Морщины бежали по лицу к другим морщинам, словно иссохшие ручьи. Ладони покоились на простыни, кожа стягивала кости и тощие вены, на кривых пальцах сильно отросли ногти, которые Сара подстригала два раза в неделю портновскими ножницами. Одежда скрывала формы, о существовании которых Калеб подозревал — случайно подсмотрел в детстве, летней ночью, сквозь широкую ночную рубашку. Три дня он упорствовал в попытках заставить ее признаться, а она — в молчании.

Пока мать была жива, Калеб никогда не чувствовал к ней жалости, но, увидев ее вот такой, подаренной небытию, он вдруг почувствовал, как внутри растет смятение. Это ощущение было хуже, чем в тот раз, когда он понял, что ошибся в матери, — ему показалось, будто он никогда ее не знал.

В день погребения гробовщики пришли положить тело в гроб, но перед этим спросили Калеба, не хочет ли тот в последний раз обратиться к умершей. Он не понял вопроса и остался стоять в проеме двери с собакой за спиной. Работники похоронного бюро накрыли гроб крышкой, забили гвозди и отнесли его в катафалк.

На кладбище Калеб настоял на том, чтобы тоже нести гроб, вместе с тем вспомнив: за всю жизнь мать ни разу не взяла его за руку. Стояла невыносимая жара. Нетерпеливые гробовщики наспех покончили с транспортировкой. Священника не приглашали, тем самым сократив весь ритуал. Калеб попросил могильщика отойти, чтобы сказать матери «до свидания», не «прощай» — теперь, когда этот жест имел смысл. Теперь, когда она стала невидимой, он не мог сбежать от нее или спрятаться. Любой его поступок будет оцениваться из холодной могилы, куда она только что погрузилась.

Калеб вернулся домой и сел на стул у пустой постели — отныне эта комната навсегда останется покойницкой. Пес не переступал порог. Калебу бы полегчало, если бы питомец составил ему компанию. Он спрашивал себя, что именно держит пса на расстоянии — уж точно не въедливые запахи, — и пришел к заключению, что это просто не его дело. Пес не станет задумываться о смерти, пока она не придет. Вот и все.

«Теперь, когда меня больше нет, уж тем более не нужно совать обе ноги в один ботинок».

Во двор въехал лендровер, из которого вышел мэр, развернув свое пышное тело и громко хлопнув дверцей. У него под мышками виднелись широкие темные пятна. Как и все, Калеб был знаком с его семьей, особенно с сыном Сильваном: они два года вместе ходили в деревенскую начальную школу. Тот еще испорченный идиот, вечно задирал слабых. Ему все подносилось на блюдечке с голубой каемочкой, а в наследство светило огромное количество гектаров земли.

Машину от входной двери отделяло метров двадцать. Симон Арто колебался, сокращать ли это расстояние, словно собирался путешествовать в прошлое, но тем не менее мэр был здесь, на этом дворе, посреди августа месяца, днем, на солнце и в своей привычной роли. Калеб босиком вышел на крыльцо и наблюдал за приближающимся гостем. Тот вскоре оказался перед ним на почтительной дистанции и расстегнул еще одну пуговицу на рубашке.

— Прими мои соболезнования.

Калеб не ответил.

— Полагаю, не так легко теперь управляться здесь одному.

Калеб взглянул на сидевшего у ног пса.

— Тебе надо заехать в мэрию, подписать кое-какие бумаги.

— Заеду.

— Хорошо.

Мэр умолк и потянул за рубашку, чтобы она отлипла от живота.

— Я вот все хотел узнать: ваши источники еще дают воду?

— Нам хватает.

— Заметь, обратное было бы странным, в вашей семье-то знают, где воду искать.

Калеб понял, к чему ведет мэр и зачем приехал на самом деле.

— Наши источники пересохли. Засуха. Говорят, теперь так будет постоянно и вода станет на вес золота.

— Она всегда была.

— Конечно, но, пока ее хватает, этого не замечаешь.

— Да, проблема. Вы что-то еще хотите мне сказать, помимо соболезнований?

Теперь уже мэр уставился на Калеба.

— Не заедешь ко мне посмотреть, нет ли в округе, не очень глубоко, какой-нибудь жилы, чтобы оросить кукурузу?

— Жила? Я нахожу только источники, вы же знаете.

Мэр нервно улыбнулся. Калеб выдержал его взгляд.

— Ну что, когда тебя ждать?

— Я не приеду.

— Естественно, я заплачу за работу.

— Дело не в деньгах.

— Тогда в чем?

— Вы сами желали этого мира без воды. Вот теперь готовьтесь к последствиям.

— Кто это «мы»?

— Вы и ваши гектары кукурузы расточаете воду. — Но мне же нужно кормить скот.

— И сколько у вас скота?

— Триста голов, я недавно построил новое стойло, чтобы все поместились на ферме.

— Знаю, видел, как крыша на холме блестит… Отвратительный шрам на пейзаже.

— Это из-за солнечных батарей — мы среди первых в регионе.

— И так вы обогреваете скот? — цинично поинтересовался Калеб.

— Я продаю электричество, отчего все только в выигрыше. — Полагаю, больше всех выигрываете именно вы.

— Мы с тобой одно дело делаем.

— Не верится.

— Конечно же, одно, и мы должны помогать друг другу.

— Но вспоминаете вы об этом, лишь когда вам удобно.

— Я знаю, через что прошла твоя семья, и могу значительно облегчить тебе жизнь.

— Мне не нужна помощь.

Мэр широко развел руками, как будто собирался обнять кого-то за плечи.

— Ну, когда тебя ждать?

— Я уже ответил.

— Какой же ты эгоист.

— Благодарю за соболезнования, очень тронут, что вы проделали весь этот путь, чтобы их принести. На неделе заеду подписать бумаги.

Мэр пришел в ярость. Он широкими шагами добрался до машины, втиснул всю свою массу внутрь и резко тронулся с места. Тишина вернулась, Калеб отправился к овчарне, прямиком к рукомойнику на стене, поднес ладони к струящейся из медной трубки воде и сделал несколько глотков ледяной влаги.

На следующий после похорон матери день Калеб перерыл всю комнату, перевернул матрас, проверил выдвижные ящики, изучил сложенное в громоздком шкафу постельное белье — и все ради жалких трофеев в виде трех веточек лаванды и всякой мелочовки. Придется смириться с этим — точнее, без этого. Сара была верна себе до конца и передала свои идеалы сыну с самого раннего детства: не хранить ничего, что могло бы пробудить воспоминания. Она говорила, что и так слишком много предметов покрыто следами и ошибочными ассоциациями. Также она поведала Калебу, что, если когда-нибудь его охватит желание перейти холм и посмотреть, что там с другой стороны, достаточно просто поднять голову высоко-высоко и взглянуть на небо, неважно, днем или ночью, поскольку именно эта непостижимая бесконечность всегда вернет его к сути собственного существования: заботе о ферме, стремлению сохранить ее, а не расширять. Жить не значит подчиняться времени, людям или событиям, заполняющим пространство. Лучшее средство забыть об амбициях — дисциплина и труд: воспроизводить один и тот же день, ничего не менять, отгонять искушения.

По убеждению Сары, животные — единственные существа, наделенные талантом рождаться без стремлений. Только им по силам не поддаваться желанию стать чем-то большим, не просто чередовать усилия и отдых, не стремиться к чему-то еще за пределами данной им жизни. Стирание стало доктриной Сары. Калеб усвоил урок. Ему тоже нужно избегать людей, поскольку, как говорила мать, любые формы привязанности ведут лишь к отречению от самого себя, а в конце ждет только предательство: либо через ненависть, либо через смирение. Когда мать заговаривала о ненависти, Калеб слышал это чувство в ее словах: ненависть была направлена на кого-то конкретного, кого Сара не могла ни назвать по имени, ни упомянуть вскользь.

Она много лет назад постигла судьбу и Бога, и Его Сына, чей образ и история свелись к чучелу, прибитому к двум деревянным дощечкам — смехотворной конструкции, овеваемой ветрами. Деревня поступила с Сарой и Калебом ровно так же, как Бог и воинствующие ангелы, изгнавшие из рая дьявола и его армию. Предметы их верований сильно отличались. Тогда люди поместили мать с сыном на окраину, которую те не выбирали и куда отправились, склонив голову. Не из смирения, а из желания выдержать натиск, не сбежать, не сдаться, даже ценой изгнания и с земли, и с неба, на прямой дороге в ад. Ни в чем не уступать. Ничего не забывать — даже толстолобого барана, брошенного на дне колодца из иллюзорного желания запереть горе в бездонной дыре и прикрыть решеткой. Этот баран выбрался на поверхность, чтобы напомнить: нельзя принудить мысль и уж тем более — поверье.

Гарри

Свет украдкой проникает сквозь стекла, в доме порхают мелодии Шуберта. Когда Гарри писал «Черный рассвет», музыка не раз спасала его, вызывала эмоции, он переводил их в слова, настраиваясь на ритм уже собственной, внутренней музыки, гармонии которой доводились позже до совершенства. Он много раз замечал, что хорошо сложенные фразы содержат лишь смысл, в то время как хромые оказываются подчас волшебными. Гарри продолжал слушать музыку, чтобы вернуться к писательству, но вот уже долгое время она навевала ему только прямые, удобные, комфортные и ожидаемые предложения — слишком уважительные к рассказываемой истории, чтобы быть правдивыми. Эти фразы мелькали в голове Гарри, и он даже не пытался записать хотя бы одну из них на бумаге.

Уже давно Гарри был одержим литературным двойником, идеей, согласно которой его собственное «я» защитилось бы от разрушения, создав второго вестника смерти. «El otro[4]», — говорил Борхес. Двойник — не копия или близнец, а именно другой, способный выдержать счастье, подавленность, страх, отчаяние, трусость, чудовищность, безумие, любовь, ненависть… Все мгновенные и постоянные невозможности, выпавшие на долю оригинала, но пережитые всемогущим двойником. И нет такого места, где эти двое встретились бы.

Отец объяснял Гарри, что писатель создает персонажей, чтобы исследовать новое пространство, открыть новую планету в литературной галактике. Эта планета должна иметь достаточно общих характеристик с нашей старой доброй Землей, то есть быть пригодной для жизни. Именно этот мир и станет литературой, а не простым рассказом; местом, где правда персонажей ценится больше всего, ставится выше идей и сюжетов. Литература, пропитанная мифами и легендами, служащая падшим душам и упорствующим несчастным. Та, кто заново раздает карты реальности и жульничает с тузом в рукаве. Мировая литература, не имеющая границ. Шекспир, Гомер, Пруст, Вулф, Фолкнер, Вергилий, Юрсенар, Сабато, Элиот, Уитмен, Гюго, Малларме, Дикинсон, Данте, Мильтон, Колетт, Йейтс — первые, кто пришел в голову Гарри. Они знали, как устоять на вершине горного хребта, описывали уже описанные пейзажи и разговаривали с соляными столпами, не отдалялись от своей цели.

Стоит сюжету едва-едва наметиться, как Гарри противостоит его натиску, словно святой Михаил — дракону. Отец научил его остерегаться. Он добавлял, что автор не может написать ни одной строки, которая не была бы продиктована глубочайшей одержимостью. Поэтому нужно добраться до источника, неустанно копая в одном и том же месте. С «Черного рассвета» двойник умолк. Гарри ждал, что вот-вот появится первый животворящий образ, как это случилось с детским страхом, внезапно всплывшим в памяти. В пять лет он увидел, как свет фар пробивается сквозь ставни, рисуя на стенах очертания мечей, и двадцать лет пытался интерпретировать эту сцену. Тогда его испугала не темнота, в которой он чувствовал себя хорошо, а вторжение света на поверхность, где его вовсе быть не должно. Его испугало то, что этот свет обнаружил, — демонов, выявившихся в самом сердце черного рассвета перед истинным восходом солнца. Гарри позволил образу, воспоминанию завладеть им, и осталась фраза: «Я хотел умереть в возрасте пяти лет, думая, что, по крайней мере, с этим будет покончено».

Гарри перечитал последние предложения «Записок из подполья» Достоевского: «Мы даже и человеками-то быть тяготимся, — человеками с настоящим, собственным телом и кровью; стыдимся этого, за позор считаем и норовим быть какими-то небывалыми общечеловеками. Мы мертворожденные, да и рождаемся-то давно уж не от живых отцов, и это нам все более и более нравится. Во вкус входим. Скоро выдумаем рождаться как-нибудь от идеи».

Гарри оторвал взгляд от страницы, долил кофе и положил книгу на стол, перевернув разворотом вниз, словно птицу, рухнувшую в воображаемое волнистое море. По крайней мере, Достоевский и отец всегда выводили его на верный путь, когда Гарри охватывало желание развлекать публику. Случайная встреча писателя и читателя — вот единственное возможное чудо, и его свершению способствует не только книга, но и стирание воспоминания о том, кто ее написал и кто читает.

Шуберт продолжал направлять мысли Гарри. Никогда прежде он не слушал сотый опус в подобной тишине, не надевая наушников. Именно тишина позволяет Гарри воспринимать музыку иначе и ощутить желанный прилив вдохновения. Даже если сейчас еще не намечается ничего конкретного, Гарри чувствует, что вернулось желание, что он добрался до окраин территории двойника.

Дом словно осел на склоне холма. Гость мог добраться туда по асфальтированной дорожке и по приходе увидеть выстроившиеся вдоль серых камней щипца живописные клумбы, тщательно пропалываемые раз в неделю с весны до первых заморозков. Несколько ступенек вели к мощеной террасе, возвышающейся над городом днем и в свете ночных огней.

Гарри был единственным сыном. Родители его баловали. Отец передал ему любовь к литературе, мать просто обожала. Ни он, ни она не настаивали на каком-то конкретном жизненном пути для сына.

Никогда папа не заставлял его читать: все получилось как по обыкновенному природному тропизму, когда ребенок сам взял в руки первую книгу — «Гротески и арабески» Эдгара Аллана По. Сын долго обсуждал рассказы с отцом; позже делиться эмоциями от прочитанного превратилось в ритуал, не имеющий ничего общего с анализом текста. Литература овладела Гарри. Он начал писать уже в старшей школе и больше не останавливался, годы спустя признаваясь, что в то время лишь «наигрывал гаммы». Он не дал отцу прочесть ни строчки до публикации «Черного рассвета». В день, когда Гарри подарил ему экземпляр, отец надолго уединился. Позже сын признавался, насколько боялся его критики. «Черный рассвет» повествовал о человеке, который с самого детства ничего не ждал от жизни. Он рос под влиянием случайных встреч, понемногу примирялся с собственным существованием, упорствовал в попытках уловить прекрасное даже в самые трагические моменты. Книга обращалась ко всем поколениям, каждый мог найти там свои страхи, мечты и весь арсенал человеческих чувств. «Это текст писателя», — сказал тогда отец с волнением в голосе. Он забыл, что за предложениями кроется его сын. Высший из комплиментов.

Гарри застал родителей на кухне. Мать разгадывала кроссворды, держа под рукой словарик. Отец читал «Степного волка» в потрепанном карманном издании уже в сотый раз за свою жизнь. Пятнадцать лет подряд он задавал читать этот роман студентам, пока преподавал в университете и не вышел преждевременно на пенсию из-за третьего инсульта.

Мать подняла глаза на сына, через секунду отец оторвался от книги, взглянув на него поверх очков, съехавших на кончик греческого носа, который перешел по наследству и Гарри, словно их соединяла одна и та же нервная нить. Мать тут же принялась писать вилами по воде:

— Ты мог бы предупредить, что приедешь, я бы приготовила что-нибудь на обед.

— Я не останусь обедать, мама, я здесь, чтобы попрощаться.

— До свидания, но ты же только что пришел!

— Я переезжаю в деревню, мне нужно уехать из города, остаться наедине с собой и начать писать.

Она кольнула кончиком карандаша ластик.

— Как далеко ты едешь и сколько там пробудешь?

— Сколько понадобится, я поживу в деревушке в центре Франции.

Гарри не признался, что купил там дом, даже ни разу не посетив.

— Думаешь, так и вправду лучше?

— Хватит вопросов. Это его выбор. Если он считает, что лучшее решение для писательства — уехать, мы ничего не можем с этим поделать, — резко вмешался отец.

Мать Гарри метнула быстрый взгляд в сторону мужа, нахмурилась и повернулась обратно к сыну.

— Раз уж мы долго тебя не увидим, может, хоть на обед останешься?

— Прости, мама, нет времени. Надо уладить кое-какие вопросы.

— И когда ты уезжаешь?

— Завтра утром, я позвоню, когда доберусь.

Она больше не пыталась переубедить его. Просто встала и поцеловала. Папа снял очки и поднялся, чтобы проводить Гарри.

Отец и сын бок о бок спускались по ступенькам в тишине под взглядами выстроившихся в ряд самшитов. Уже внизу отец попытался убедить сына не придавать огромного значения сложившейся ситуации: у всех писателей бывают бесплодные периоды, стоящие действительно великих произведений, что отличает их от тех, кто раз за разом воспроизводит один и тот же рецепт с примерно одинаковыми ингредиентами.

— И помни: «Думай утром. Действуй днем. Ешь вечером. Спи ночью»[5].

Эти слова он повторял сыну с отрочества, цитируя «Бракосочетание Рая и Ада» Уильяма Блейка, Гарри никогда их не забывал, как и все те стихотворения, которые заставляют учить наизусть в школе, даже если ты не понимаешь смысла. Иногда эти слова всплывали в его памяти и только тогда обретали истинное значение.

Уезжая от родителей, Гарри думал об их доме в пригороде, который никогда не любил. Память могла хладнокровно воспроизвести каждую комнату до малейшей детали — но ничего более. Он не провел там детство, семья переезжала чаще всего до того, как успевала обжиться на новом месте. Детство Гарри не ассоциировалось ни с чем материальным, вместо этого были безумные погони в лесу, дуэли на мечах, попытки поддержать огонь, обнимающиеся в вечности влюбленные подо льдом Северного полюса, два года каникул на борту парусника, захват крепости — и столько еще воображаемых жизней, пустивших в нем корни. Родители всегда оставляли ключ от камеры рядом с дверью. Гарри знал об этом. Годами он не пытался бежать, предпочитая комфортную темницу напряжению и агрессии реального мира. Если задуматься, Гарри не имел никакого представления о нем, если не считать череду компромиссов, чтобы раствориться в массе и понравиться себе подобным. Самоотречение проистекало от одного и того же инстинктивного страха, впервые появившегося, когда Гарри слушал одноклассника, читавшего наизусть стихотворение, и испугался, что тот может ошибиться: так некоторые изменяют самим себе, а затем только и ждут чужого проступка, чтобы успокоить совесть.

В тот момент реальностью были отец, который наверняка уже нацепил очки и погрузился в книгу, мать, гадающая, какое слово необходимо вписать в пустые клеточки, этот прямоугольный дом с двумя мансардными окнами в покатой крыше, сквозь стекла которых виднелись хранившиеся на чердаке книги в алфавитном порядке, словно вертикально выстроенные гробы в каком-нибудь городе на Диком Западе.

Покидая запершихся во взаимном одиночестве родителей, Гарри вдруг осознал, что всегда держал их на расстоянии и мало пускал в свою жизнь. Как любой ребенок, он не мог представить их занимающимися любовью. Гарри пытался вообразить это в любом возрасте. В день отъезда он мечтал, чтобы они просто трахнулись и оставили его в покое, не перекладывая невольно тяжесть собственного поражения на плечи сына. «Занимайтесь любовью утром. Днем трахайтесь. Занимайтесь любовью вечером и трахайтесь ночью, дорогие родители, — вот единственный способ сочетать Рай и Ад».

Калеб

Калеб выдохнул сигаретный дым в экран включенного телевизора: завитки разбились о выпуклое стекло, поплыли в стороны и обогнули аппарат. Девочка путешествовала по всей планете. Сегодня она вещала с трибуны на заседании ООН. На ней была лиловая рубашка, а длинная, похожая на лиану косичка падала на андрогинный бюст. Ярость исказила ее рот и лицо. Словно трагическая актриса, она извергала резкие, хлесткие слова об апокалипсисе, стараясь разбудить разум. Еще слишком наивная, она не знает, что нельзя достучаться до того, чего не существует у большинства тех, кого она сурово порицает, — у публики в зале и у экранов телевизоров, — нельзя переубедить ни статистов, ни тех, кто принимает решения. «Бедняжка, зря только силы расточаешь». Калеб по опыту знал, что ярость ни к чему не приводит, но от нее невозможно избавиться, если вдруг она проснулась внутри, в самом животе: оттуда чувство уже никуда не уберется, а лишь примется подпитывать еще большую ненависть.

Прошлым летом он слушал пение цикад. Сначала даже не поверил, пока своими глазами не увидел насекомое на стволе столетней глицинии, разросшейся над клетками во дворе. Конечно, девочка права, он тоже чувствует боль земли, понимает, что люди с огромной скоростью истязают ее разными инструментами, заточенными жадностью. Бедняжка купается в иллюзиях и заблуждается, будто первая открыла, что в суде верховодят виновники всех бед — те, что проткнули планету шампуром и вращают ее над костром, который сами же и развели.

Девчонок Калеб опасался, как чумы: практически настолько же, насколько не доверял промышленникам, банкирам, политикам, представителям профсоюзов, а также примерно всей остальной части человечества, выступающей по телевизору. Каждый вечер его мать смотрела восьмичасовые новости, никогда не комментируя, словно ходила на мессу в надежде, что кюре на этот раз выудил что-то новое из Писания.

Калеб выключил звук и продолжил смотреть на экран. Ничего не изменилось. Воплощение восстания продолжало распинаться. В какой-то мере ему было жаль эту девчонку, попусту тратящую силы. Обыкновенный солдат, внезапно покинувший ряды, никогда не сможет отдавать приказы генералу — иначе этим бы воспользовались многие. К чему расточать здоровье в заранее проигранной битве? Калеб думал: лучшее, что может случиться с планетой, — это наискорейшее исчезновение человечества, неважно, каким способом. Чтобы все наладилось, никто не должен выжить, иначе в один прекрасный день мы начнем совершать те же ошибки. Человек всегда блестяще приходил к самому худшему сценарию. Значит, и в этот раз нужно идти до конца и не оплошать. Миру нужна глобальная катастрофа планетарного масштаба, которая зацепит всех и каждого, везде, до этой самой деревушки, начиная, конечно же, с мэра и его сына. Писателю тоже достанется — он просто не успеет спрятаться в одной из своих чертовых книг. Никто никому не поможет. Все погибнут. Ну, почти все. Калебу хотелось бы насладиться спектаклем до конца, но это невозможно.

Он выключил телевизор, поставил кастрюлю на печку, снял крышку и бросил на дно пару столовых ложек утиного жира. Затем почистил картошку, прополоскал ее, разрезал на кубики и закинул в кастрюлю. Калеб также нарезал три луковицы шалота, которые отправились в другую кастрюльку вместе с тремя пойманными накануне дроздами, предварительно ощипанными, завернутыми в бекон и перевязанными.

Снаружи порывы ветра поднимали хрупкие кристаллики, которые вихрем крутились в воздухе. Калеб подумал, что снег — пожалуй, последняя иллюзия, единственная, способная скрыть грязь современного мира, но его становится все меньше и меньше. Пора позаботиться об овцах. Калеб оделся потеплее и вышел. Принюхиваясь, пес последовал за ним, но свернул к выгребной яме, откуда вытащил кусок плаценты.

Вчера ночью одна ярка разродилась близнецами. Калеб наблюдал не вмешиваясь, правда второму малышу пришлось трудно. Пока его брат жадно сосал вымя, тот лежал на боку, прислонившись к перевернутому какой-то овцой куску соли, который время от времени облизывал скот. Калеб перешагнул заграждение и вернул кусок соли на место. Попытался поставить новорожденного на копытца, но ягненок оказался слабым. Соль оставила на нежной шкурке нечто вроде ожога. Калеб поднял малыша на руки, отнес в хлев и положил на сено. Стоя на коленях, он водил пальцем по ожогу, а губы шептали священные слова, чтобы изгнать огонь из хрупкого тельца. Покончив с ритуалом, Калеб вернулся с ягненком обратно в загон, помог ему встать и, поддерживая, подвел к материнскому вымени. Овца оттолкнула чадо головой. Калеб настоял, однако мать еще неистовей отвергла ребенка. Увидев, что она его не примет, Калеб отнес ягненка в амбар и положил неподвижного на сено. Налил в ведро воду, зачерпнул из пакета пару горстей сухого молока и перемешал кухонным венчиком. Затем воспользовался воронкой, чтобы перелить смесь в пластиковую бутылку, и нацепил на горлышко соску. Взбалтывая смесь, Калеб подошел к ягненку, встал на колени и потер резиновым кончиком мордочку малыша. Инстинктивно тот жадно поглотил соску: голова его матери просунулась в заграждение и бросила черный взгляд, словно желая смерти человеку, который пытался спасти неприспособленное к жизни существо, и новорожденному, который не доказал с самого начала ее правоту. Иногда соска выскальзывала изо рта ягненка, и жирное густое молоко размазывалось по мордочке. Калеб давал ему перевести дух и снова подставлял бутылочку. Так малыш высосал половину содержимого, а затем, насытившись, носом оттолкнул руку и задрожал от усталости. Калеб долго гладил его по голове, после чего отнес в небольшой загончик, оградив тем самым от остального стада, где малыш останется, пока не окрепнет, — если, конечно, будет должным образом питаться. Иначе он вскоре умрет.

Калеб вылил оставшееся молоко в кастрюлю на полу и поставил ее на старый, закрытый поворотом желто-черного вентиля холодильник, где хранились медикаменты для лечения скота. Затем он рассыпал по стойлам сено. Голодный бродячий кот запрыгнул на балку, бесшумно приземлился на холодильник, принялся лакать молоко из кастрюли, прижав уши к исхудавшей голове, а затем осмотрелся вокруг огромными глазами цвета космоса, выглядывающими из-под коричневой шерсти. Покончив с едой, кот залез обратно на балку и спрятался под стропилами, превратившись в крошечного демона, вырезанного в почерневшем от грязи дереве.

Мать научила Калеба заботиться обо всех животных, домашних и диких, лечить, если нужно, и брать ровно столько, сколько требуется для пропитания. Перед тем как выйти из хлева, Калеб взглянул еще раз на своего подопечного. Ягненок лежал в темноте, не двигаясь, лишь приподнял похожую на трофей таксидермиста-любителя белую голову с пустыми глазами.

Калеб уже сталкивался с беспомощностью во взгляде зверей.

Он гулял с собакой, как вдруг увидел в лесу Пьер-Бланш лисицу, которая лапой угодила в капкан. Лиса инстинктивно отпрянула. Цепь натянулась, бедняга перевернулась в воздухе и упала на хребет, но тут же вскочила, с опаской глядя на пса и обнажив ослепительно-белые клыки и угольные десны. Кровь сочилась из раны на рыжий мех.

Калеб мигом сбегал на ферму, запер пса в доме, накинул толстую кожаную куртку и взял ремень. Тут же направился в мастерскую, разложил ремень на верстаке и кончиком ножа проделал несколько дополнительных дырочек, после чего сунул в карман. Затем взял пару острых кусачек, строительные перчатки и вернулся к лисице.

Когда он добрался до места, лиса лежала на боку и тяжело дышала. Ее глаза искрились в бледном свете подлеска, и невозможно было разглядеть сверкающий яростью зрачок. Калеб подошел ближе. Лисица подскочила, снова попытавшись сбежать, но цепь и на этот раз помешала. Он позволил зверю успокоиться. Калеб снял куртку, взял ее ладонями, словно тореро, после чего принялся медленно кружить. Лисица на автомате следовала навязанному ритму, а Калеб незаметно с каждым оборотом сокращал дистанцию. Долгие минуты он пытался сбить с толку животное: время от времени ускорялся, чтобы потом замедлиться. Решив, что достаточно, он подбежал к лисе и накрыл ее курткой, всем весом прижав этот комок нервов и мускулов. Он слышал, как челюсти разрывают подкладку, несмотря на ограниченную маневренность. Калеб дождался, пока лисица лишится сил, нащупал голову, приоткрыл куртку над носом, опасаясь укуса. Изнуренный борьбой, зверь лежал спокойно. Калеб сунул кончик ремня в пряжку, держа его, словно лассо, перед мордой. Челюсти тут же принялись хватать воздух, и лисица резко оттолкнула приспособление носом. Тогда Калеб расширил петлю и все-таки изловчился: быстро затянул ремень на морде, парализовав таким образом вырывавшееся из последних сил животное. Он придержал голову и застегнул ремень на одну из недавно проделанных дырочек. Лиса еще какое-то время сопротивлялась и вскоре замерла, окончательно выбившись из сил. Калеб достал инструмент, перекусил стальную цепь, а затем завернул поверженное животное в куртку, зажав голову под мышкой, и встал — на штанах росло пятно от лисьей мочи.

Лисица оказалась легкой, Калеб нежно говорил с ней всю дорогу. Добравшись до фермы, он отправился к клеткам. Обезумевшие кролики, этакие Забулоны, начали бросаться на цементные стены. Калеб открыл свободную клетку, втолкнул внутрь лисицу, защищаясь при этом курткой, и защелкнул задвижку на решетчатой дверце. Животное забилось, ограниченное узким пространством.

Ремень хорошо держался. В итоге лисица сдалась и улеглась, тяжело дыша. Калеб вырезал в решетке дыру, достаточно большую, чтобы пролезла рука. Он снова заговорил с лисицей, чтобы та привыкла к голосу, а затем отправился в дом, откуда вернулся с перекисью водорода, лечебной мазью, чистыми тряпками и ножницами. Предварительно надев перчатки, он просунул руку в дыру и схватил раненую лапу. Лисица расслабилась, когти лишь слегка оцарапали рукав. Калеб не разжимал хватку, стараясь протянуть лапу сквозь дыру одной рукой, а второй рисовал в воздухе знаки, повторяя слова, способные утихомирить жжение. После он убрал обернутую вокруг раны цепь, отчего лисицу пронзила очередная стрела боли, тогда Калеб обработал рану перекисью, которая тут же запенилась. Он выждал, тряпкой вытер кровь и обработал второй раз. Рана была до кости. Теперь, обеззаразив ее, Калеб нанес мазь и отпустил — лапа тут же сжалась, словно пружина. К счастью, суставы не задеты.

Калеб оставил лисицу приходить в себя. Он отправился в овчарню заниматься скотом и вернулся с овечьим намордником. Сунув руку в клетку, дождался, пока лисица попривыкнет, и притянул ее за затылок. Второй рукой он сумел нацепить на лисицу намордник и застегнуть. Затем ножницами перерезал ремень, аккуратно, стараясь не поранить зверя. Пришлось попытаться несколько раз, прежде чем кожа поддалась. Как только с ремнем было покончено, лисица задышала свободнее: сквозь намордник виднелся ее язык, словно покрасневший осенний лист вишневого дерева.

Калеб ухаживал за ней два дня. Так как лиса не могла ни есть, ни пить, он решил выпустить ее из клетки, решив, что ей уже лучше. Он ослабил намордник, не пытаясь его снять, и широко распахнул дверцу, отойдя в сторону, чтобы не смущать зверя. Лисица выпрыгнула наружу кувырком, освободившись при приземлении от намордника. Она мгновенно вскочила на лапы, помчалась, будто и не было никакой раны, и исчезла внизу дороги, петляя в кустарнике.

Примерно месяц спустя Калеб увидел на лесной опушке лисицу. Она следила за ним взглядом. Она возвращалась и позже, примерно в одно и то же время. Калеб предусмотрительно оставлял куски мяса, которые она съедала без тени сомнения. Ритуал повторялся несколько недель, но в какой-то момент лиса перестала появляться у фермы.

Еще позже, отправившись по грибы рано утром, Калеб вдруг увидел на опушке лисицу в сопровождении четырех неугомонных лисят. Принюхавшись, она взглянула в его сторону, но не заметила. Затем созвала потомство, и Калеб долго смотрел им вслед.

Гарри

Слякотное небо давило на шиферные крыши, окружившие площадь. Дым из каминных труб поднимался, тянулся и растворялся в монотонных красках зимы. Стоя на террасе магазинчика, Гарри курил сигарету и ждал, пока внутри загорится свет. Он приехал раньше сегодня утром и наблюдал, как открывались и закрывались двери, как люди подходили к машинам и удалялись, как некоторые из них приближались и исчезали за углом площади — смотрел на этих редких прохожих. Работа кипела где-то там. Гарри показалось, что он живет в другой реальности, отдельно от остальных жителей, которые понятия о нем не имели, исключали из своего мира; он подумал, что ни для кого не существует, этакий бестелесный невидимка. Однако это ощущение не смущало его — даже наоборот.

К магазинчику подошла какая-то женщина. Пожилая, пухлая, она изо всех сил старалась сохранить равновесие на заледеневшем тротуаре. От мороза на ее щеках проступили фиолетовые сосудики, похожие на мелкие трещинки. Поначалу женщина не заметила Гарри. Попытавшись повернуть ручку запертой двери, она посмотрела в окно и что-то пробубнила. И только тогда, кажется, обратила внимание на писателя.

— Наверное, еще в школе, — пожала она плечами. — Простите?

— Ничего страшного, я приду позже.

Старушка удалилась. Несколько минут спустя София подъехала на машине, припарковалась и подошла к Гарри.

— Здравствуйте, вы уже тут, — сказала она, немного смутившись.

— Добрый день. Вы только что упустили клиентку.

— Ну и ладно.

— Она что-то говорила про школу, я не понял.

— Ах да… Время от времени я отвожу провизию для школьной столовой в соседней деревне. Кофе? София открыла магазин и тут же вышла наружу, чтобы очистить от снега стол и стулья.

— У вас найдется минутка выпить со мной чашечку кофе?

Девушка с мгновение колебалась.

— Хорошо, минутка найдется.

Она отряхнула второй стул. Гарри с удивлением обнаружил, что наблюдает за каждым ее движением, за их плавностью и точностью. Затем София ушла готовить кофе и вернулась с двумя чашками: на каждом блюдечке лежало по конфете — фундук в молочном шоколаде, — Гарри от всей души ненавидел такие. Девушка накинула бушлат и надела вязаную сине-зеленую шапочку под цвет глаз. Окинув взглядом площадь, София села. Повисла тишина. Гарри внимательно рассматривал овал лица, его тонкие черты, прядь на лбу, выбившуюся из-под шапочки. Она это заметила и тут же попыталась скрыть смущение за простыми словами:

— Пожалуй, не лучшее время года вы выбрали. — Рад узнать, что тут бывают и другие, получше, — улыбнулся Гарри.

— Весной здесь очень даже ничего.

Гарри задумался, не приглашение ли это. Он попытался представить, что может измениться весной в суровом облике деревни и ее жителей. Не получилось. К столу подошел кот. София откинулась на спинку стула, и кот запрыгнул ей на колени.

— Ваш?

— Нет.

— Кажется, вы ему нравитесь.

Кот замурчал, обнюхивая стол. София долго гладила его.

— Полагаю, вы всех тут знаете, — сказал Гарри, поднося чашку к губам.

— Более-менее, — мгновенно ответила девушка.

«Более-менее» — это, похоже, ее любимый способ уходить от ответа. Она наверняка помнила, что Гарри уже спрашивал о соседях. Глупо будет вести беседу в том же русле, иначе она попросту замолчит.

— У меня запасы дров тают прямо на глазах. Вы знаете, у кого можно закупиться?

— Нет, не знаю.

— Этот старый дом — просто царство сквозняков, я до сих пор не привык.

София перестала гладить кота и сжала пальцами ручку чашки.

— Все старые дома похожи друг на друга.

— Если будете проезжать мимо, не стесняйтесь, заглядывайте в гости.

София водила пальцем по краю чашки, поднимающийся пар обволакивал ее ладонь. Она допила кофе, спустила кота на землю, встала и снова посмотрела в сторону площади.

— Я должна идти, скоро придет Эдуард.

— Эдуард?

— Мой самый верный клиент, врач на пенсии, он всегда приходит в это время.

— Я оставлю деньги на столе.

Гарри проводил взглядом девушку и следующего за ней по пятам кота. На спинку стула, где она сидела, вспорхнул воробей. Крошечный пернатый певец прыгал и щебетал, разглядывая стол юркими черными глазками, окруженными темным пятном. София не впустила кота в магазин, и хищник вернулся, привлеченный птицей. Он запрыгнул на стол, но воробушек уже улетел и присел на ствол липы, лишившейся ветвей в том году.

Гарри погладил кота. Его шерсть еще хранила аромат девушки. Наблюдая за домами, окружавшими площадь, писатель снова закурил. На каменном фасаде в рамке красовалась надпись: «Свободная школа», прямо над дверью мэрии. Отпечаток прошлого разбудил в Гарри меланхолию, словно этот нестираемый след хранил в себе болезненную надежду на возвращение в те времена, когда дети заучивали алфавит и таблицу умножения и кричали на переменах. Кто-нибудь мог бы добавить к надписи: «В память о…», чтобы увековечить ностальгию в коллективной памяти, и ни один человек не посмел бы ее стереть, не утратив при этом собственных воспоминаний.

Гарри посмотрел в сторону магазинчика, где за прилавком проступал силуэт девушки. Беспокойная тень перемещалась туда-сюда, а потом исчезла в подсобке. Никто не приходил. Наверное, появление убегающих призраков там, где их быть не могло, являлось побочным эффектом меланхолии. Гарри достал из кармана мелочь, положил ее рядом с чашкой, встал и направился к мэрии, сопровождаемый взглядом кота и легким ароматом, исходившим теперь от рукава.

За столом сидел парень лет тридцати, на прямоугольной табличке золотыми буквами значилось, что это секретарь мэрии. Секретарь оторвался от экрана компьютера и взглянул на посетителя. Хищные глаза сузились в две щелочки, сочившиеся очевидным снисхождением.

— Добрый день! — поздоровался Гарри.

— Мы работаем с девяти, на двери указано расписание.

— Но было открыто.

Парень ничего не ответил. Гарри посмотрел на часы.

— Извините, я не обратил внимания. В таком случае вернусь через пять минут.

— Можете присесть в зале и подождать там.

— Спасибо.

Секретарь пожал плечами и вернулся к своему экрану. Положив правую ладонь на мышку, он нервно водил ею и кликал. В ожидании Гарри изучал объявления на доске, пробегая по диагонали официальные декреты, написанные занудным слогом.

— Чего вы хотите? — спросил парень, повысив голос, ровно в девять ноль-ноль.

— Я приобрел дом в Лё-Белье.

— Ферму Прива. Я в курсе.

— Вы их знали?

— Как и всех.

— Можете рассказать о предыдущих хозяевах?

— У меня нет привычки обсуждать людей, вопрос этики.

Гарри не настаивал. Он сразу понял, что никакой информации от секретаря не получит.

— Я могу ознакомиться с кадастровым планом?

Секретарь вытаращился на него:

— Проблемы с границами?

— Нет, с чего вдруг вы о них заговорили?

— Просто так, к тому же, повторяю, у меня нет полномочий выражать какое бы то ни было мнение о гражданах.

— Вы сами заговорили о границах.

— Именно, и не рекомендую их нарушать, — сухо ответил секретарь.

Скрепя сердце, он все-таки предоставил Гарри доступ к документам, отвечая самым пространным образом на уточняющие вопросы об аббревиатурах. Гарри рассматривал дом и прилегающую землю, а также приличную территорию, купленную недавно местным аграрием. Кроме того, он увидел соседскую недвижимость, в которую входили жилой дом, несколько дополнительных построек и с пятнадцать гектаров — не больше — земли, в основном поля и редколесья. Также соседу принадлежал небольшой пруд.

— Кто купил эти земли? — поинтересовался Гарри, изучив документ.

Секретарь расплылся в самодовольной ухмылочке.

— Полагаю, хозяин скоро сам объявится и познакомится с вами.

Гарри вышел из мэрии и повернулся к захлопнувшейся двери. Сквозь стекло он видел, как секретарь разговаривает по телефону.

Калеб

Калеб курил, глядя на угасающий день. Время от времени он отходил от окна, чтобы стряхнуть пепел в печку, и тут же возвращался. Густой слой снега леденел и искрился, словно расшитое золотом покрывало, а туман, похожий на промокательную бумагу, пропитывался сгущающейся темнотой.

С наступлением ночи туман рассеялся. Белая сипуха вылетела из подлеска и села на столбику дороги. Калеб всматривался в неподвижную сову: призрачный силуэт приглядывал за кладбищем, покрытым безупречной глазурью. Птица улетела, мерцая крыльями среди стволов деревьев. Чуть дальше рассеянный свет освещал комнату в доме напротив.

Калеб поужинал остатками холодной курицы, поделившись с собакой. После сел на стул у печки. Словно закоптившийся фантом, он вставал время от времени с обитого соломой стула, чтобы подбросить дров, обходя стороной уснувшего пса, пока в свою очередь не задремал в полумраке, свесив руки, закинув голову и приоткрыв беззвучный рот.

Рассвет медленно занимался. Солнечная дорожка неспешно раскатывалась по паркету. Едва проснувшись, Калеб встал и размялся. Пес поднял голову, зевнул, потянулся и снова уснул. Калеб приготовил кофе. Выпил несколько чашек, высматривая какое-нибудь движение по ту сторону долины. Закутанный в пальто парень появился, завел мотор и тут же вышел из машины, чтобы очистить лобовое стекло от снега. Как только автомобиль исчез, Калеб накинул куртку, надел сапоги и отправился на разведку, оставив спящего пса. Калеб пересек долину.

Дверь по-прежнему была не заперта. На кухонном столе стояла чашка с остатками кофе на дне и крошками вокруг. Оттуда Калеб увидел написанные в соседней комнате — на стене кабинета — слова:

Между идеей

И повседневностью

Между помыслом

И поступком

Падает Тень

Между зачатием

И рождением

Между движением

И ответом

Падает Тень[6]

Калеб несколько раз перечитал стихотворение. Его опыт в области поэзии ограничивался розами Ронсара. Однако суть написанного казалась ясной.

Не обязательно тратить столько слов для одного и того же. Калеб мог бы передать смысл проще: между началом и концом падает тень.

Он умеет тушить огонь, лечить мастит, избавляться от бородавок, находить воду — и еще множество полезных вещей. В его понимании тени не падают, а расползаются, окружают материю и не отличают живого от мертвого. Поэт говорит о каких-то других тенях, наверное о порождениях мысли, что-то в этом роде. Калебу не раз приходилось наблюдать разницу между идеей и ее воплощением, эту химеру, которую он назвал бы бессилием, а иногда — убогостью. Если писака чирикает у себя под носом подобные строчки, значит, дела его плохи. Может, иссякли чернила в чернильнице и он приехал сюда, чтобы пополнить запасы вдохновения.

Калеб вошел в кабинет. Рядом с романом писателя лежал листок бумаги, а на нем — сообщение, кажется адресованное соседу:

Моему посетителю-призраку

Хорошего чтения, раз уж вам так нравится!

Г.

Калеб изумился, прочитав записку. Он долго смотрел на книгу, которую не мог унести с собой. Больше нельзя терять ни минуты. Он поторопился выйти из дома, пробежал вдоль фронтонной стены, пересек птичий двор, перепрыгнул через ограду и мчался еще долго по дороге. Солнце исчезло с неба, на земле не было ни тени — и ни следа незваного гостя.

Гарри

Гарри отодвинул засов, блокирующий двустворчатую дверь амбара. Пес появился из ниоткуда и радостно бросился навстречу. Гарри погладил его, затем вошел в амбар и убрал с прохода несколько охапок сена. Одна из перевязок не выдержала, и сухая блестящая трава рассыпалась по деревянному настилу, оставив в воздухе характерный аромат. Пес вбежал вслед за Гарри и принялся крутиться вокруг запыленного трактора. Сквозь разбитый шифер крыши просачивались капли, разбиваясь о настил. Ветер прорывался сквозь стропила, о чем-то болтал с кровлей и улетал прочь. Гарри распахнул двери настежь, отправился за машиной и припарковал ее в амбаре. Так аккумулятор прослужит дольше и не придется соскребать лед со стекол.

Пес выбежал в уже закрывающиеся двери и последовал за Гарри. Тот обошел амбар кругом в поисках новых следов на снегу. Ничего. Дома он также не заметил признаков вторжения. Экземпляр «Черного рассвета» и записка по-прежнему лежали на столе. Гарри показалось, что листок слегка передвинули. В голове всплыло воспоминание о пропавшем жилете из овчины.

— Неужели это так весело — пытаться меня запугать?! — спросил он, уставившись в потолок.

Гарри размышлял, сидя у печки и прислушиваясь, как огонь пожирает древесину, а раскаленные угли мужественно стучатся о стенки из нержавеющей стали. Некоторое время спустя он взялся за «Воспоминания крестьянина двадцатого века». Эта книга оказалась не просто библией, а настоящим учебником по выживанию. Автор явно был неравнодушен к оккультизму: он посвящал длинные абзацы силе духов, описывал дар и силы целителей. Несколько раз мелькало слово «колдовство», а также рассказы о суевериях, иногда оборачивающихся откровенными мерзостями. Гарри настолько погрузился в чтение, что забыл пообедать. Голод напомнил о себе в три часа дня. Только тогда писатель спустился в подвал за замороженным мясом, купленным ранее в магазинчике.

Покончив с едой и помыв посуду, Гарри взглянул на часы. Пять вечера. Уже совсем темно. Он вспомнил о Софии. Несмотря на малый опыте женщинами, писатель чувствовал, что девушка отдаляется, стоит только немного поинтересоваться деревней, а особенно — жителями Лё-Белье. Узнать чуть лучше саму девушку Гарри еще не пытался. И понятия не имел, понравится ли ей это. Одно точно: она одновременно интригует и беспокоит его. Хотелось бы познакомиться поближе и при этом не сойти за соблазнителя. Гарри еще не готов к новым отношениям. Последняя, единственная, особенная женщина иногда приходила к нему по ночам. К утру оставалось лишь смутное воспоминание о ней. Черты лица стирались.

Эпифания. Родители дали ей это имя, чтобы освятить долгожданное рождение, случившееся, когда они уже ни на что не надеялись. Она вломилась в жизнь Гарри во время путешествия на поезде. Они сидели одни в купе. Как завязалась беседа? Гарри уже не помнил. Достаточно было лишь жеста, чтобы его взволновать, не говоря уже об очевидной красоте, о манере прикасаться ладонью к своему лицу. Выйдя из вагона, они выпили кофе и договорились пропустить по стаканчику тем же вечером. Они целовались на улице, когда он провожал ее домой. Гарри по-прежнему дорожил воспоминанием о том поцелуе, о первой встрече губ с губами, о ее еще незнакомом вкусе, оставшемся во рту. Она пригласила его подняться, они занялись любовью.

Рутина установилась слишком быстро. Каждый раз, когда они виделись, Гарри пытался воскресить самоотдачу, которая проснулась в нем с первым прикосновением губ Эпифании. И в итоге отчаялся найти ту первозданную магию.

За шесть месяцев отношений он ничего не обещал. Ему не в чем было ее упрекнуть. Он не сохранил ни одной фотографии, а единственным сувениром осталась ракушка, найденная на берегу океана. Он с любовью вспоминал, как Эпифания нагнулась подобрать ракушку, а затем обернулась и подарила ему находку. Предмет был привязан к жесту, в котором, казалось, Гарри вновь обрел частичку той магии. Жест безупречен, но ракушка пуста. Он хранил ее, пытаясь вызвать образ на песке, стертый бризом. Мысли об Эпифании не причиняли боли. Может, он относился к мужчинам, невосприимчивым к любви.

Когда они занимались сексом в последний раз, Гарри старался доставить ей удовольствие, словно врач, старательно выписывающий рецепт. Он забылся, ушел слишком далеко от собственных ощущений. Она расплакалась, а он не стал спрашивать о причине. Когда Эпифания уснула, Гарри наблюдал, как во сне содрогалось ее тело. Женщина-рыба, что осталась лежать в луже после отлива, ожидая, что вода вот-вот поднимется, надеясь, что все еще возможно. Гарри уже долгое время плавал в открытом море, не отрывая взгляда от следов высохших слез на ее щеках.

Он встал и посмотрел на струящийся по стеклам дождь, на этих потревоженных ветром змеек. Время от времени рев сирены врывался в комнату, и ее резкий крик пригвождался к стене вместе со всеми остальными звуками. Выстроившиеся в ряд уличные фонари озаряли спальню хрупким светом, опускающимся на кожу девушки, словно пламенная агония. Гарри совсем не хотелось тушить раскаленные угли.

Дождь утих. Гарри вышел из квартиры, аккуратно придерживая дверь. Рассвет продирался сквозь крыши, стекал по фасадам, чтобы добраться до улицы. Прохладный воздух ласкал лицо. Подвижный, вечный в своем развитии город дышал зловонием.

Казалось, его единственной задачей было оттолкнуть небо как можно выше. От улицы к улочке, от улочки к переулку, от переулка к улочке, от улочки к улице, Гарри бежал по городу, словно бродячий пес, и единственной компанией ему была кучка неспящих бездомных, прикончивших очередную бутылку. Гарри всегда осознавал собственную уязвимость в сердце города, но в то же время она представлялась ему единственным благом во всем мире.

Он отправился в кафе на вокзале и заказал кофе, наблюдая за слоняющимися под металлическим каркасом путешественниками. Затем толпа растворилась в его взгляде, и писатель достал блокнот, с которым никогда не расставался. Образ возник ровно в тот момент, когда лучи солнца проникли на перрон, заплясали по железным конструкциям и подарили ему первую фразу «Черного рассвета». Эпифания никогда не узнает о случившемся чуде.

Вернувшись домой, Гарри обнаружил записку, оставленную на столе, на самом видном месте: «Мои глаза устали высматривать твое обещание».

Калеб

С тех пор как перестал идти снег, мороз без устали плел кружево из заиндевелых, блестящих на солнце нитей, которые складывались в причудливые узоры. Ветер утих, превратившись в ворчание, шепот. Пейзаж пленяет чистотой, напоминая огромную комнату в заброшенном доме с мебелью, накрытой белыми простынями.

Где-то там, у западных берегов Африки, затонул круизный лайнер. Есть погибшие и пропавшие без вести. Калеб оторвал листочек почтового календаря, висящего на двери, пролистал его и остановился на карте мира. Нашел изображение места происшествия. Чисто машинально, потому что ему глубоко плевать на идиотов, столпившихся на этажах плавучего города. Архивные фотографии показывали корабль во всем его великолепии: в одном из бассейнов на борту купались люди. «Каким же надо быть дураком, чтобы купаться в бассейне посреди океана».

Калеб выключил радио, оставив судно медленно тонуть, а пропавших без вести — пополнять ряды погибших. Писатель только что уехал. Калеб вспомнил лежавшую на столе книгу. Ему бы хотелось забрать ее, но это невозможно. Его дар не сводится к поискам воды, тушению пожаров или изгнанию болезни из тела — Калеб также способен чувствовать, что творится внутри людей, которые занимают какое-то пространство: страдание, радость, ярость — все, что в них обитает. Книга — это пространство писателя, что стало ясно как день, едва Калеб открыл том, но он не доверяет словам. Может, со временем это изменится.

Калеб вышел и направился в овчарню. Кусачий мороз пробирался под кожу лица. На большом тополе за прудиком поселилась стая молчаливых ворон; ягоды омелы напоминали забытые новогодние украшения.

Ягненок окреп достаточно, чтобы вернуться в стадо. Малышу совершенно не хочется: Калебу приходится подталкивать его до самого загона. Мать подошла, обнюхала чадо и окинула его презрительным взглядом. Остальные не обратили ни малейшего внимания на пополнение. Время от времени Калеб будет проверять, все ли в порядке.

Покормив животных, он проводит остаток дня у потрескивающей печки — плетет корзину.

С наступлением ночи туман исчез. Луна взошла, похожая на огромную пустую глазницу, и вокруг нее замерцали крошечные пайетки на смуглом небе. Покончив с корзиной, Калеб поужинал куском хлеба и свежим сыром, выпил вина, сидя у окна с видом на долину и поставив тарелку на старую каштановую полку, прибитую к толстой стене. Оконная рама цвета кости окантовывала ночной пейзаж, похожий на забытую в углу какой-то церкви картину, освещенную лишь парой свечей.

На противоположном склоне одинокая ель разлила по земле лужу тени в форме зазубренной стрелы. В мгновение ока с ее ветви вспорхнула сипуха: она перелетела через поле, метнулась за добычей, оцарапав заледеневший снег, и с победным криком набрала высоту, держа в когтях мышь-полевку и медленно хлопая крыльями. До сих пор люди вешают чучело совы над дверью в амбар, чтобы прогнать беду. Подобная идея — бессмысленно пожертвовать живым существом — никогда не придет в голову Калебу.

Покончив с ужином, он вернулся к окну с чистым стаканом и бутылкой настойки, оставшейся еще с прошлого века. Алкоголь обнаружил детали, невидимые трезвому взгляду. Чуть за полночь, когда благодаря крепкому напитку показалось, будто все пришло в норму, на другой стороне долины замерцал слабый свет. Луч приблизился и замер на дороге. Словно буй, принесенный течением и столкнувшийся с препятствием. Затем свет высвободился, отдалился и исчез. В ту минуту луна и звезды спустились к неподвижно застывшей земле, и уже ничто не нарушало это оцепенение.

Шум мотора. Писатель завел привычку уезжать утром примерно в одно и то же время. Калеб подумал, что сосед ездит в деревню, что ему нужны движение, новые знакомства, покупки. Судя по всему, писака никого тут не знает. У него не бывает гостей.

Туман снова бросил якорь у Лё-Белье. Калеб спустился к дороге. На ней не осталось следов, а снегопада ночью не было. Тот луч, наверное, све-тил издалека. Расстояния ничего не значат в темноте.

Дверь по-прежнему не заперта. Калеб вошел в дом, но не стал углубляться в дальние комнаты. Его охватило странное чувство. Он погасил свет, чтобы лучше уловить тонкие нотки аромата. Довольно быстро обнаружил, что они исходят от висящего на спинке стула свитера. Словно собака, Калеб обнюхал рукав. Влажная древесина, корка апельсина и что-то еще — ее кожа. Но это невозможно. Ему показалось. Только этого не хватало. Бывают сны, которые ни за что не пожелаешь увидеть. Их проживают наяву.

Как-то апрельским днем Калеб наблюдал за девушкой, идущей в лучах солнца. Хрупкая внешность боязливого зверька. Он тут же узнал ее. Уже встречал в прошлую субботу.

Когда-то мать в одиночку спускалась в деревню за покупками и заходила в булочную за хлебом. Калеб отправился туда через два дня после похорон и попросил не слишком румяный бублик у этой самой девушки, которая сейчас шла вдалеке.

«Не слишком румяный бублик», — повторила она, улыбнувшись прекрасному молодому человеку, которого видела впервые. Калеб не ответил, смущенный этой обезоруживающей улыбкой. Он отошел в сторону, не в силах оторвать глаз от девушки. Ему почудилось, будто прогремел гром среди ясного неба. Она выглядела моложе Калеба, и он понятия не имел, как использовать эту разницу в возрасте, чтобы обозначить границы, — как бы то ни было, он утратил способность трезво мыслить. Собралась очередь. Девушка отвернулась, взяла бублик и завернула его в тонкую, похожую на шелк бумагу. Калеб порыскал в карманах, протянул положенную сумму, по-прежнему оставаясь в плену этой улыбки и глаз цвета поля. Порывистым движением он взял у девушки хлеб. Она наблюдала за его руками. Хоть они ни разу не встречались, она знала, что перед ней Калеб. Сын колдуньи из Лё-Белье, который унаследовал ее титул. Девушка представляла себе физически изнуренного мужчину, может укутавшегося в звериную шкуру горбуна, способного разговаривать с животными. Его мать всегда отказывалась лечить людей. Сын продолжал традицию. Поговаривали, будто они приняли это решение давным-давно, но никто не знал о причинах, понятия не имел, с какого предка все началось.

Девушка смотрела, как Калеб выходит из булочной, пересекая пустое пространство, которое расчистили другие посетители, уступая ему дорогу.

В тот момент она убедилась, что прекрасное стучится в двери, когда не ждешь, в самом невероятном обличье, как поток света, который проливается на тебя, и тут уже ничего не поделаешь — слишком поздно.

Калеб торопился вернуться на ферму, не понимая, что произошло мгновение назад между ним и этой девушкой. А теперь она шла через поле, словно танцуя в ритме ветра с природой, с травой по пояс, и руки ласкали трепетные колоски дикого ячменя.

У нее на шее висел фотоаппарат. Девушке не пришлось толкать калитку: Калеб, который совершенно не умел танцевать, подошел к ней сам. Она видела его руку на досках из акации — ту самую ладонь, схватившую бублик, умеющую обращаться с деревом, с животными, укрощать одним прикосновением.

— Что вы тут делаете? — сухо спросил Калеб.

— Я потерялась.

— Не очень-то похоже.

Пес подбежал к ним, пролез под оградой и, покачиваясь, прильнул к ногам девушки. Та погладила его.

— Красивый, — сказала она.

Калеб смотрел на очарованное животное.

— Кажется, я подвернула лодыжку, когда перепрыгнула через ручей, вон там, — продолжила она, слегка кивнув в сторону и показав ступню в плетеной сандалии.

— Я видел, как вы шли. Вы не хромали.

Девушка не сводила с Калеба глаз, позволяя псу вдоволь вылизать ладонь.

— Может, вы плохо смотрели, — ответила она.

— Даже если и так, при чем тут я? — спросил Калеб, уставившись на лодыжку.

— Говорят, вы умеете лечить.

Калеб вспомнил о несчастье, которое случилось, когда он позволил Офелии одурачить себя. Умерла его мать. Он без малейшего труда изгнал ту девушку из памяти, решив, что демоны в женском обличье — самые опасные. Однако незваная гостья вдруг пошатнула его убеждения. Он еще ни разу не сталкивался с таким могущественным демоном.

— Вас ввели в заблуждение, и прекратите морочить мне голову.

— Я не морочу. — Опершись о столбик, она сняла сандалию и просунула ступню между дощечками забора. — Пожалуйста.

Калеб метнул быстрый взгляд на лодыжку с блестящей, словно яичная скорлупа, выступающей косточкой.

— Все нормально с вашей ногой.

— Вот и замечательно, вы меня успокоили. — Она надела сандалию обратно.

— Что это за шуточки? — спросил Калеб.

В ответ она лишь взглянула, не произнеся ни слова. Тогда Калеб пожал плечами и ушел прочь. Девушка не сводила глаз, пока он поднимался по склону, а его тень разрезала свет, не потревожив высокую траву, — взамен тот же самый свет словно благословлял его. Пес поколебался с мгновение, а затем побежал за Калебом.

— Меня зовут Эмма! — крикнула девушка.

Калеб сдержался и не обернулся. Но не пес.

Гарри

Гарри только-только припарковался на главной деревенской площади, как вдруг зазвонил телефон.

— Алло, Гарри, как дела?

— Привет, Тома. Нормально.

— Уже освоился?

— Условия спартанские, но мне подходят.

— Тем лучше. Один журналист хотел взять у тебя интервью, но я сказал, что ты вне зоны доступа.

— И правильно сделал.

— Я не за этим тебе звоню. Я хотел сообщить, что американское издательство заинтересовано в правах на «Черный рассвет».

— Замечательно, мы уже давно ждем этот перевод.

— Надо только обсудить одну деталь.

— Слушаю.

На том конце провода Тома глубоко вздохнул.

— Они хотят, чтобы ты убрал сцену с зоофилией.

— Они так хотят.

— Да, они боятся, что она шокирует некоторых читателей, как это уже случилось с французами.

— В таком случае их не очень много. И что ты ответил американцам?

— Что должен обсудить с тобой.

— Думаю, не нужно напоминать, насколько я люблю американскую литературу и мечтаю, чтобы моя книга вышла в этой стране.

— Не нужно.

— Что бы ты сделал на моем месте?

— Это не моя книга.

— Полагаю, вопрос еще и в деньгах.

— Отчасти.

— Сколько?

— Двести тысяч долларов.

— Ты серьезно?

— С такими суммами не шутят… Тогда отвечу им, что ты согласен.

— Ты знаешь, что я думаю о цензуре.

— Знаю, но речь о трех страницах из четырехсот.

— Предложи им заменить слово «телка» на «корову», если проблема в возрасте согласия.

— Ладно, обдумай хорошенько, у нас есть еще время, чтобы принять решение.

— Как пожелаешь.

— Мне надо бежать, встреча. Перезвоню через пару дней. Пока!

— Пока!

Повесив трубку, Гарри подумал, что Тома не поинтересовался, как продвигается новый роман. Писатель зажег сигарету в машине с запотевшими стеклами и вышел. Врач с корзинкой в руке, в неизменной твидовой кепке и длинном пальто с заплатками на локтях пересекал площадь. Сквозь слои пестрого шерстяного шарфа виднелась белая рубашка и черный галстук, завязанный приличным двойным узлом. Гарри поздоровался, врач ответил кивком. Каждый раз, когда писатель спускается в деревню, он встречается с Эдуардом, но тот не проявляет ни малейшей инициативы и просто кивает, чтобы скрыть очевидное пренебрежение. Он очень любезен с Софией и наверняка держит на расстоянии чужака, способного испортить моменты дружеского общения, уже давно превратившиеся в ритуал. Гарри не смог удержаться и начал выдумывать одинокую жизнь старика, решив не красть сегодня утром те самые моменты, — он дождется, когда врач выйдет из магазина, и только после этого пойдет пить кофе.

Гарри потушил окурок о землю и сунул его в карман пальто. Вокруг памятника погибшим возвышалась решетка с позолоченным узором, увенчанным лилиями. На расчищенном от снега газоне выглядывали прожекторы, ожидая своего часа — наступления темноты. «От благодарного Отечества нашим детям, погибшим за Францию», — гласила оледеневшая мраморная доска. Даже здесь и сейчас мучеников запирают за кованой решеткой, полагая, что тем самым воздают почести героям, перечислив в стройном списке их имена и похоронив трупы. Конечно, Гарри не жил в военное время. Он не смог бы ответить, почему памятники погибшим вызывают в нем гнев и возмущение.

Гарри обогнул мэрию слева и направился к церкви. В нише над свежеокрашенной в красный цвет дверью склонилась Дева Мария, протянув ладони вперед, словно собирала прихожан или сожалела о чем-то, что упало на землю, — может, о ключе от замка, поскольку церковь оказалась заперта и требовалось обратиться в епархию, чтобы узнать дату и место службы. Гарри взглянул на колокольню с ажурными окнами. Сквозь цинковый узор он увидел огромный колокол, чей звон распугал скудную стаю галок — черные угольки выпорхнули со сквозняком. Писатель обошел церковь, не найдя ни единого изъяна в крепости божьей. Вниз по улице мужчина тащил мусорные баки — по одному в каждой руке. Заметив Гарри, он остановился. Его лицо наполовину скрывала серая балаклава. Мужчина выстроил баки вдоль тротуара и поспешил удалиться в противоположном направлении. Несмотря на близость церкви, Гарри не уловил благоухания святости.

Он свернул в переулок, который должен был привести обратно к площади. В одной из витрин, загороженной фанерой, висела надпись «Помещение сдается или продается» и номер телефона. Пара колодок из светлой древесины лежала на столике, покрытом рваной крафтовой бумагой, словно сомкнутые клешни некоего чудовищного краба. В глубине помещения Гарри увидел верстак и инструменты, висящие на стене рядом с пустыми полками. Затем за потемневшим стеклом всплыл ясный образ лохматого мужчины с исхудавшим, резко очерченным лицом. Гарри рассматривал одеревеневшую обвисшую кожу. Наверное, такова цена за место у кормушки в этих краях.

Вернувшись на площадь, Гарри увидел, как Эдуард вышел из магазина, склонив голову. Поравнявшись с ним, он пожелал хорошего дня и услышал в ответ неразборчивое бормотание: тот даже не взглянул на писателя, а просто тяжело зашагал в сторону своего дома. Тогда Гарри попытался рассмотреть, за которым из окон скрывается кухня, и представил, как врач перерезает горло какому-нибудь овощу, думая, конечно, о нем.

Гарри зажег последнюю оставшуюся в пачке сигарету и постучал в дверь, сообщив Софии о своем приходе. Через пару минут она вышла с кофе и поставила чашку на стол. Гарри почувствовал цитрусовые нотки, смешанные с другими ароматами, которые он тщетно пытался расшифровать, — сладкий запах витал в воздухе. В этот раз София не торопилась.

— Добрый день! Спасибо за кофе.

— Здравствуйте.

— Я столкнулся с Эдуардом. Как всегда, одет с иголочки.

— Вы познакомились?

— Кажется, я не очень ему нравлюсь.

— Не стоит на него сердиться, у него свои привычки…

— Мое присутствие его беспокоит, понимаю.

На соседний стол прилетел воробушек, щебеча и прыгая с места на место. Гарри кивнул в сторону пташки, тут же упорхнувшей несолоно хлебавши.

— Может, он нанял птицу, чтобы за мной следить, — предположил он с улыбкой.

— Такое возможно, — ответила девушка без тени иронии.

— В этих краях точно творится что-то странное.

— Вы даже не представляете насколько.

Из мэрии вышел мужчина. София взглянула на него, прервала беседу и заторопилась в магазин. Мужчина прошел через площадь и решительным шагом направился в бакалею. На нем была вощеная куртка, вельветовые брюки, заправленные в отороченные мехом сапоги, и кепка с наушниками. Он поравнялся с террасой и весело протянул широкую ладонь. Гарри машинально пожал ему руку.

— Добрый день, меня зовут Симон Арто, я мэр этой деревни.

— Гарри Пердьен.

Мэр подтащил свободный стул, стряхнул снег рукавом и сел напротив единственного клиента.

— Хотел лично поприветствовать вас.

Мужчине на вид было лет шестьдесят, он выглядел высоким и крепким для своего возраста. Он украдкой посмотрел на витрину и тут же вернулся к новоиспеченному гражданину, серьезно уставившись на него, словно предваряя важный разговор.

— Жиль сообщил, что вы приходили ознакомиться с кадастровым планом. Если у вас есть какие-то вопросы, не стесняйтесь, я к вашим услугам.

— Да нет, у меня нет никаких вопросов.

— Я выкупил земли вокруг вашего дома.

— Я не собирался заниматься земледелием.

— Я так и думал.

— С чего вдруг?

— Сегодня в интернете можно найти все… Вы приехали к нам за вдохновением?

— Главным образом отдохнуть.

Мэр приподнял козырек кепки, словно задаваясь вопросом: что для людей вроде Гарри значит слово «отдых»? Он сложил ладони на столе и покрутил большими пальцами, будто запускал какой-то механизм.

— Если вам понадобится информация о регионе для следующей книги или что-нибудь еще, я готов помочь.

— Отлично. Полагаю, вы знали прежних собственников фермы, которую я купил.

— Прива. Конечно, я их знал… Честные люди. Отец умер уже давно. Сын продал недвижимость после смерти матери. Как и многие, он живет далеко отсюда.

— А кому принадлежит ферма напротив?

Мэр выдержал паузу.

— Никому, — ответил он.

— Как так — никому?

— Да вот так, они всегда отказывались общаться с остальными жителями. Странная семейка… Говорят, они умели исцелять, находить воду, что-то в этом роде.

— Почему «умели»?

— Никогда не встречал кого-то, кто бы мог подтвердить это. Мать, пока была жива, ходила время от времени за покупками, не произносила ни слова. После ее смерти сын унаследовал ферму, а потом в один прекрасный день он тоже перестал появляться в деревне.

— Как бы то ни было, сосед очень скрытный. Я никогда его не встречал, но иногда оттуда доносятся странные звуки.

Большие пальцы резко перестали крутиться.

— Какие звуки?

— Даже не знаю, как сказать, все время какой-то шум, словно по чему-то стучат палкой.

— Словно стучат палкой, — повторил мэр, уставившись в пустоту. — Скорее всего, это вам почудилось.

— Но я слышал несколько раз.

— Тогда вам почудилось несколько раз. Позвольте дать совет: держитесь подальше от этого места, поговаривают, что они понаставили множество ловушек вокруг фермы. Мне бы не хотелось, чтобы с вами случилось несчастье.

— А вас как мэра это не беспокоит?

— Я не могу ничего сделать с теми, кто хочет оставаться на периферии. Помимо всего прочего, говорят, будто их сила не ограничивается способностью исцелять и находить воду. Они могут проклясть.

— И вы верите в подобные суеверия?

Мэр уставился на Гарри. Казалось, искры из его глаз вот-вот подожгут брови.

— Вы удивитесь, какие вещи тут иногда происходят.

— Слушаю.

Мэр склонился над столом, прижав кулаки друг к другу.

— Никто никогда не видел мать с мужчиной. В один прекрасный день она забеременела, словно по колдовству. Ребенок получился чертовски красивым, с возрастом стал похож на Алена Делона из фильма «На ярком солнце», понимаете?

— Вот это да, новый мессия родился в Лё-Белье.

— Не смейтесь, уверяю вас, ни один мужчина не захотел бы эту женщину.

— Но ведь нашелся кто-то, кому она пришлась по вкусу.

— Я считаю, что только демон мог зачать с ней ребенка.

— Демон, ни больше ни меньше.

— Бросьте, месье писатель, это за пределами вашего понимания.

— Ну так объясните…

— Вы собираетесь писать об этом в вашей новой книге?

— Какой книге?

— Ну, над которой работаете сейчас, как я полагаю.

— Понятия не имею.

— Лучше держаться от этой темы подальше.

— Почему?

Мэр встал, опершись руками о стол.

— Лучше не надо, вот и все. Я желаю вам добра, вы знаете.

— Спасибо, я даже не сомневаюсь, — с иронией ответил Гарри.

Мэр пронзил его взглядом в последний раз, пожал плечами и удалился. Он прошел вдоль магазина, заглянул внутрь и плюнул на тротуар. Гарри удивился, что София не предложила ему кофе. Ему показалось, будто мэр вовсе не действовал ради блага писателя, как утверждал, а пытался просто-напросто запугать. «Парень, который может проклясть», — крутилось у него в голове вместе с картинками из старых репортажей о салемских ведьмах.

Церковный колокол зазвонил, вырвав Гарри из этих размышлений. Последовало еще девять ударов. Он вошел в магазин купить сигарет. У Софии остались только табак и папиросная бумага. Почему бы и нет. Гарри никогда не пробовал. София достала все необходимое, избегая его взгляда. Смутившись, она повернулась лицом к двери, засомневалась, но в итоге сдалась, будто не могла не задать вопрос, на который ждала ответ, отличный оттого, который знала заранее.

— С вами общался мэр.

— Он хотел познакомиться. — Гарри расплатился.

София подтолкнула в его сторону покупки и спросила:

— Это все, что он хотел?

— Более-менее. Еще он мне рассказал о старых суевериях, но я в них не верю.

— И все-таки опасайтесь его. Обычно он ничего не делает без задней мысли.

— Спасибо, запомню. Кстати, я хотел спросить: этот запах в магазине…

— Может, мука… Раньше тут была булочная.

Где-то за полками раздался звонок телефона. София извинилась и сказала, что должна ответить. Гарри проследил за ней взглядом, а затем услышал скрип двери и шепот.

Оказавшись в машине, он прокрутил в голове слова мэра и Софии. Все очень подозрительно, если только это не спектакль, чтобы держать на расстоянии чужака, пришельца. Может, это неведомая ему игра, в которой участвует каждый. Гарри подумал: все в деревне сговорились, чтобы посмеяться над ним, довести до ручки. Глупости. Только паранойи ему не хватало.

В поле слева от дороги над сугробами возвышались столбики ограды без проволоки, словно ружья солдат, погребенных при отступлении. Гарри представлял трупы, по-прежнему одетые в форму, прекрасно сохранившиеся, с пустыми глазницами, широко открытыми ртами и чертами, искаженными ужасом в ожидании чугуна и героической надписи на крошащемся мраморе — в память об их жертве. Он опасался за них, как и за все человечество, опасался, что память может оказаться лишь грязью, заледеневшей под сугробами на время, до весны.

Калеб

Два дня подряд небо пестрило огромными стаями вяхирей. Калеб надел патронташ, снял с перекладины ружье, висевшее на плетеном кожаном ремне, вышел, пересек двор и закрыл калитку, чтобы пес за ним не последовал. Спускаясь в долину, он увидел, как Жанна Прива развешивает белье, похожая на персонажа из театра теней на белой стене. Она так и не перестала носить траур. Пара голубей ворковала на крыше амбара, будто потешалась над грустной пантомимой в исполнении мрачной женщины, над ее тяжелым телом и проворными пальцами, которые погружались раз за разом в корзину и доставали оттуда очередную простынь.

В небе сушились ватные облака, растянутые на невидимой веревке. Голуби умолкли. Калеб наблюдал за их вертикальным полетом ввысь — птицы словно стремились вырваться из лабиринта.

Он переступил через ограду, прошагал вдоль аллеи по тропинке, протоптанной косулями, и остановился перед дубовой рощей. Одной рукой взялся за приклад, перевернул ружье, и кожаный ремень соскользнул с плеча. Калеб твердо нажал ладонью на дуло, которое тут же отошло от приклада, сунул шестимиллиметровый патрон в верхний ствол и четырехмиллиметровый — в нижний, а затем продолжил свой путь, зажав ружье локтем.

Он еще не дошел до дубравы, как вдруг увидел ее, собирающую цветы на опушке. Семь месяцев прошло с их встречи в долине. Он не разглядел, что именно она собирает. «Может быть, ветер». Калеб попытался спрятаться, прежде чем она его заметит, но было слишком поздно. Она приблизилась к нему, словно эквилибристка, вооружившись грацией и неоконченным букетом, который сжимала в одной руке, будто для равновесия. В другой — ничего, а может, и вправду поймала ветер. До сих пор Калеб воспринимал человеческое присутствие среди природы как гнойные раны на шелковистой коже, и впервые эта девушка явилась бальзамом, способным залечить увечья земли. Тогда он понял, что голуби будут летать высоко в небе. Слишком высоко, чтобы застрелить хотя бы одного.

Она приближалась. Калеб действительно не знал, что именно двигалось ему навстречу, кем или чем она была на самом деле и почему с каждым шагом все гармоничнее вписывалась в окружающий пейзаж. Нет, он не знал и не хотел знать. До сих пор он ни разу не стремился добраться до причин происходящего. С чего вдруг такая перемена? Он понятия не имел. Возможно, понимание придет позже, когда он вспомнит самый очевидный ответ. Также Калеб не предвидел, что она принесет с собой. Красота бросалась в глаза и проникала в голову. Цветок, закат, порхание птиц в небе были теми проявлениями прекрасного, которые природа могла воспроизводить до бесконечности, но ту, что шла ему навстречу, она не сумела бы воссоздать. Красота в тех формах, которые были известны Калебу, не шла ни в какое сравнение с той, что наполняла сейчас воздух и впитывалась в росу. Она замерла на месте. В трех или четырех метрах от него. На ней были джинсы и белая футболка под тонкой синей жилеткой, верхняя пуговица которой подчеркивала грудь. Рука Калеба машинально скользнула по прикладу, палец поставил ружье на предохранитель, в то время как глаза изучали букет из дикой моркови, засохшего золотарника и нескольких цветков молочая, распускающихся по утрам.

— Добрый день! — сказала девушка.

— Не очень-то осторожно с вашей стороны гулять в день охоты.

— Вы действительно думаете, что меня можно перепутать с дичью?

— Сейчас может быть облава. Пули летят далеко и не всегда в цель.

— А вы сами не боитесь шальной пули?

— Я ничем не рискую.

— Давненько вы не появлялись в деревне.

— Я туда больше не езжу.

— Почему?

— Просто не езжу, и все.

Она повертела запястьем, оценивая букет, наклонилась, согнув колени, положила букет на землю, выпрямилась, достала из жилетки пачку сигарет, открыла одним щелчком ногтя и достала сигарету с зажигалкой. Закурила, вдохнула, выдохнула струйку дыма и протянула пачку Калебу.

— Хотите?

— Я такое не курю.

Эмма убрала зажигалку обратно в пачку, а пачку — в карман. Свободную руку она сунула под мышку, продолжая курить.

— На кого охотитесь?

Калеб поднял глаза к небу.

— На вяхирей, но они ни за что не приземлятся, пока вы тут.

— Я их пугаю, не так ли?

— Именно так.

Она стряхнула пепел.

— А вы похожи на вяхиря — судя по всему, тоже меня боитесь.

— Чтобы я испугался девчонки, — ответил Калеб, пожимая плечами.

— Я уже не девчонка.

— Да мне все равно, кто вы, возвращайтесь немедленно домой. Так будет лучше.

В повисшей тишине раздавался только стук дятла. Резким движением руки Эмма выбросила наполовину выкуренную сигарету и выдохнула в землю последнюю затяжку.

— Оставляю вас вашим вяхирям, раз уж это настолько важно.

Даже не взглянув на Калеба, Эмма развернулась и ушла. Уже скоро она оказалась довольно далеко. Калеб смотрел, как девушка исчезает среди кустарников. На мгновение он подумал, что ему все приснилось, но окурок и букет уверяли в обратном.

Калеб уперся прикладом в землю, нагнулся, забрал обе улики и унес с собой. Стайка вяхирей устремилась сквозь кроны дубов. Калеб остановился и запрокинул голову. Птицы сели ровно над тем местом, где он только что стоял, и похлопали еще какое-то время крыльями, словно огоньки свечей на именинном торте. Калеб даже не попытался к ним приблизиться.

Развернулась зима. Снег шел хлопьями. В белый сезон все становилось длиннее, медленнее, тяжелее, и отсутствие тех, кого больше не было, ярко ощущалось на фоне однообразного пейзажа. Но ярче всех сияло отсутствие кое-кого конкретного.

Девушка избродила все мысли Калеба. Она гуляла в его голове уже несколько месяцев и не собиралась уходить. Эмма. Он запомнил ее имя, когда-то прозвеневшее в долине. Калеб старался работать, чтобы как можно меньше о ней думать, но даже тогда она блуждала внутри его тела, и стоило только замереть, как он представлял ее без одежды, возбуждался и отправлялся избавиться от навязчивого желания за амбар или в овчарню, но в дом — никогда. Ощущение снова просыпалось в животе, росло и каждый раз взрывалось, оставляя во внутренностях мелкие осколки. Мать Калеба передала ему свой дар, но никогда не объясняла, как утихомирить боль, рожденную женщинами. Она просто твердила избегать их, прятаться. Однажды Калеб даже провел сеанс экзорцизма: сжег букет и окурок и похоронил пепел в выгребной яме, не в силах прогнать демона или хоть чуть отогнать его от своих мыслей. Сотворенное из плотского вожделения зло пустило глубокие корни и овладело его сердцем. Калеб больше не отличал его от добра, а лишь надеялся, что со временем все вернется на свои места.

Надеялся.

Весной цветы боярышника оживили долину, распустившиеся одуванчики светили, словно звезды в зеленом небе. Опершись об ограду, Калеб скрутил сигарету и закурил, любуясь пейзажем, как и каждое утро. Первая затяжка в мгновение ока ворвалась в весенние ароматы, но после, когда дым рассеялся, порядок восстановился. В любое время года Калеб отмечал гармонию форм и цветов. Он выискивал в пейзаже меланхолию, которая совершенно ни к чему фермеру, но на руку мужчине. Если бы на входной двери не висел почтовый календарь, Калеб не знал бы о датах, но времена года он всегда предвосхищал по неизменным движениям ветра, тепла и холода. Он был в долгу перед общественными службами за скрупулезность в фиксации времени благодаря регулярной раздаче календарей в нерабочие часы. Почтальон был одним из немногих, кто время от времени поднимался в Лё-Белье.

Утро вторника, годовщина смерти матери. Эмма остановилась у ограды, как прежде. Калеб вырывал сорняки в огороде, расположенном чуть выше. Почувствовав взгляд, он выпрямился. В этот раз она не притворялась, что забрела сюда случайно. Калеб подошел, словно солдат при виде врага, с каждым шагом повторяя в голове слова, способные прогнать ее навсегда. Оказавшись перед ней, он потерял дар речи. Она не собирала цветы. Ветер утих. Теперь пейзаж целиком и полностью принадлежал ей. С осени ее волосы отросли. Под свитером вздымались ничем не стесненные пышные формы. Она подвела глаза черным и покрасила ногти в синий.

— Ну что, вы поймали вяхирей? — спросила она, будто они расстались вчера.

— Каких вяхирей?

— В прошлый раз вы ждали, когда они прилетят. — Я никого не убил в тот день.

— Надеюсь, не я тому причиной.

— Зачем вы вернулись?

— Я гуляла, фотографировала. Насколько мне известно, это не запрещено.

— Есть много других мест, где можно погулять. — Не волнуйтесь, у меня нет ни малейшего намерения тревожить вас.

Повисла тишина. Девушка и вправду не тревожила ничего подвижного или неподвижного, она была дополнительной гармонией в песне мира. Именно потому, что она ничего не тревожила, Калеб окончательно сбился с толку. Все эти месяцы не успокоили волнения. Даже стоя на приличном расстоянии, Эмма пыталась околдовать его. Мать наблюдала. Калеб опустил глаза. Пчелы перелетали с цветка на цветок, а на их помпезные задние лапки налипала узловатая пыльца. Стоя под бельевыми веревками, Прива рассматривали пару. В тот момент им не понадобились очки, чтобы видеть настолько далеко.

— Да вы смеетесь надо мной, не так ли? Именно поэтому вы вернулись?

— С чего вдруг вы решили, что я над вами смеюсь? — Тогда зачем еще вам сюда приходить?

Эмма протянула руку и повернула ладонь к небу. — Что вы видите перед собой?

— Уж не знаю, что вам там наплели, но я не умею читать по линиям на руке.

— И не нужно. Что вы видите?

— Ничего, там пусто.

— Жаль.

— Чего именно жаль?

— Что вы не видите того, что туда можно положить;

— Мне нечего положить на вашу ладонь.

— Тогда, может, позже.

Калеб не сводил с нее глаз.

— Ни сейчас, ни позже, и можете не возвращаться — у меня для вас ничего не появится. Уходите, пока я вас не проклял.

Эмма убрала руку, прижала кулак к груди, постояла с мгновение и удалилась, словно протиснулась в ту же временную щель, откуда появилась месяцами ранее. Когда ее силуэт скрылся из виду, Калеб все еще различал перед собой протянутую ладонь — ту самую, которую не хотел брать, но где прочел безумную надежду.

«Все правильно, сын, но не расслабляйся, она вернется, я чувствую».

Кроме почтальона, в дверь обычно никто не стучался. Калеб мог бы выглянуть в окно перед тем, как открыть. Теперь она стояла на пороге, и придется что-то с этим делать, как тогда, осенью, под кронами дубов, или три дня назад у ограды. В этот раз она принесла щенка. Малыш скулил и дрожал, глядя на нее большими глазами, грустными и остекленевшими. Никогда Калеб и Эмма не стояли так близко, почти касаясь друг друга.

— Кажется, он болен, — сказала она.

— Так отведите его к ветеринару.

Эмма изменилась в лице, словно ребенок, которого поймали на шалости, и сделала вид, будто уходит, но очень медленно.

— Подождите, дайте его мне, я посмотрю, раз уж вы здесь.

Эмма протянула щенка, и яркие лучи утреннего солнца осветили шелковую кожу рук. Калеб осторожно взял малыша, и тот мгновенно перестал скулить и дрожать.

— Стойте тут! — приказал Калеб перед тем, как войти в дом, но дверь не закрыл.

Эмма ждала на пороге, не осмеливаясь ни наклониться, ни сдвинуться с места. Она не слышала, что происходит внутри. Не пыталась войти из страха развеять чары, представляя, как руки Калеба обнимают и гладят щенка. Она не знала, как именно целители прогоняют боль, но силилась вообразить, какой след те же самые руки оставили бы на ее коже.

Калеб вернулся через несколько минут с щенком, целиком помещавшимся у него в ладонях. На мгновение Эммой овладела паника при виде обмякшего тельца, закрытых глаз и склоненной набок головы. Калеб увидел ее отчаяние.

— Не волнуйтесь, он просто спит.

— Он выздоровел?

— Чтобы узнать наверняка, придется подождать. Если нет, сходите к ветеринару.

— Спасибо, Калеб.

— Что?

— Калеб. Вас ведь так зовут?

— Да. Давно я не слышал собственного имени.

Эмма взяла щенка. Крохотное тельце снова завибрировало. Он безмятежно спал. Дрожал не он, а руки Эммы. Калеб отошел на два шага и уже собирался закрыть дверь. Она не нашла других слов, чтобы помешать ему:

— Иногда просто ничего нельзя сделать.

— Не думаю, что он серьезно болен.

Она опустила глаза на уснувшего щенка. Калеб тоже смотрел на животное.

— Я не о нем говорю…

— Вы должны уйти прямо сейчас, — сказал он, положив руку на косяк.

Насекомые, точно фигурки из музыкальной шкатулки, вились вокруг герани в каменном горшке. Эмма с вызовом подняла глаза — единственное, что ей оставалось после того, как слова закончились.

— Почему вы не закрываете дверь?

— Я у себя дома.

— Кто-то вроде вас должен везде чувствовать себя как дома.

— Кто-то вроде меня?

— Способный исцелять, творить добро — вот что я имела в виду.

— Я не могу исцелить всех на свете, а ваш щенок еще не выкарабкался.

— Уверена, что он уже выздоровел.

Пес выбежал из дома. Он переводил взгляд с девушки на Калеба.

— Нет, вы не знаете.

— А больше вы ничего не хотите мне сказать?

Губы Калеба остались неподвижны.

— Вы не ответите?

Калеб захлопнул дверь, выждал с мгновение, а после подошел к окну. Эмма уже добралась до калитки, и он смотрел, как она, одетая в черное, словно неутешная вдова, погружается в тень кипариса.

«Что я тебе говорила? Зачем ты открыл дверь? Я отлично вижу, что ты попался в сети ее прекрасных глаз, простофиля. Если поддашься, я ничем не смогу помочь. Никто больше не защитит тебя».

Гарри

Гарри упражнялся в скручивании сигарет под насмешливым взглядом собаки. Он извел уже половину бумаги и литры слюны во имя довольно скромного результата. Наконец писатель стряхнул остатки табака со стола и поджег нелепый пучок, вспыхнувший, словно фитиль от петарды.

Гарри вспомнил все, что рассказывал мэр о семье, живущей по ту сторону долины, — точнее, о парне, имени которого даже не спросил. Ему хотелось узнать, как выглядит изгой, побольше о нем разведать, понять, действительно ли тот такой дикарь, как говорит мэр. Гарри представил ферму с расставленными вокруг капканами и мужчину у окна с ружьем в руке. Не похоже, чтобы мэр собирался представить писателю чудаковатого гражданина. Кроме самого мэра и Софии, Гарри больше никого не знал.

Стук вернулся к концу дня. Тук, тук, тук… Пес навострил уши. Гарри ждал, когда шум утихнет. Но он не утихал. Тук, тук, тук… Гарри выпустил пса и последовал за ним. Прошел вдоль фасадной стены. Тук, тук, тук… Пересек птичий двор. Тук, тук… Перепрыгнул ограду. Тук… Поднялся по дороге. Шум утих. Пес убежал на несколько метров вперед и преградил ему путь, ощетинившись, как в прошлый раз. Гарри продолжал идти. Пес залаял, содрогаясь всем телом. Гарри остановился, попытался его утихомирить, стараясь говорить как можно спокойнее, но без толку. Кажется, в животном взыграл инстинкт. Может, тот тип плохо с ним обращался? Принято считать, у собак великолепная память. Неизвестно, как пес отреагирует, если он пойдет дальше. Гарри долго осматривал ферму. Пес умолк, и теперь ничто не нарушало тишину, не было ни малейшего движения. Гарри пошел обратно. Пес прибежал, когда писатель уже добрался до птичьего двора.

Вернувшись домой, Гарри с удивлением обнаружил, что допрашивает пса в надежде узнать о причинах его поведения. Животное вытаращилось на него грустными глазами, отлично сочетающимися с опусом Шуберта. Поначалу музыка его волновала. Он подбегал к двери, просясь наружу. Теперь, когда эта мелодия стала для пса частью домашней обстановки, он успокаивался, услышав ее.

Гарри привязался к собаке. Он уже не представлял жизни без нее. Когда пес отсутствовал несколько часов, Гарри начинал волноваться, надеясь, что питомец не убежит. Писатель спрашивал себя, достаточно ли он заботится о нем и как именно воспринимает его пес. Как будто не он приручил пса, а пес его. Можно было подумать, что главной задачей нового приятеля было наблюдать за Гарри, защищать, показывать места и ловушки. Благодарить таким образом за открытую дверь. Всем известно, что собаки отличаются верностью, но раньше Гарри не имел возможности в этом убедиться.

Пес следил взглядом за каждым его движением и, даже когда Гарри оставался на месте, держался начеку, готовясь к любому повороту событий, к малейшему изменению. Гарри решил, что пес чего-то ждет, и поэтому двигался осторожно, словно боялся ошибиться. Он был уверен: при малейшем промахе пес найдет способ вернуть его на верный путь, как тогда на дороге.

Только когда стемнело, Гарри наконец-то удалось скрутить сигарету, достойную так называться. Он взял «Воспоминания крестьянина» и сел на стул у печки. В зависимости оттого, где находился, чем занимался писатель, пес реагировал: поднимал голову, глаза его начинали блестеть, хвост поднимал с пола в воздух пепел. Пес ждал, когда Гарри сядет на стул, и лишь тогда успокаивался: ложился рядом, устроив морду между передними лапами, и закрывал глаза. Гарри принялся читать. Как только он переворачивал страницу, пес приподнимал веко. Так Гарри понял, что тот никогда не засыпает и продолжает за ним наблюдать. Завтра он отвезет его на машине в деревню, если тому будет угодно.

С каждым днем предметы в доме приобретали все больший вес. Руки и тела членов семьи Прива оставили на стенах свои тени. Гарри не подумал разузнать у мэра побольше о предыдущих хозяевах, поглощенный рассказом о колдуне. Так, наверное, и лучше. Надо поверить в тени и приручить их. Может, когда писателя нет дома, сюда наведывается один из призраков, а может, ему все это почудилось. Выдумывать истории и излагать их на бумаге — это ведь тоже волшебство. Остается надеяться, что когда-нибудь тень писателя повстречается с тенью колдуна, если это вообще возможно.

Ночью Гарри проснулся от шума, не такого громкого, как раньше, словно издалека. Стоило только опустить ногу на паркет, как все утихло. Стучало у него в голове — лишь в голове. Он прошел на кухню. Пес крепко спал. Наверное, приснилось. Гарри подбросил пару поленьев в печь и вернулся в постель. Сна как не бывало. Но и стука тоже.

Пустые стенды, готовые принять улыбки новых кандидатов на региональные выборы, выстроились перед мэрией. На них еще оставались обрывки старых плакатов, кусочки слоганов, фрагменты лиц, производящие впечатление этакого иконостаса, с которого попытались все стереть перед приходом новой религии. Воробьи уже оценили новые насесты, и подтеки помета заледенели на некоторых рамках, словно каирны.

Пса не пришлось долго упрашивать запрыгнуть на заднее сиденье. Едва высадившись на площади, он обежал памятник погибшим, обнюхивая решетку, и остановился на углу пописать. Никто не видел этого кощунства.

В очередной раз Гарри позволил пропитавшей всю деревню необъятной тоске овладеть им. Причина крылась не только в сером небе и снеге. Тоска сочилась из каждого камня, более-менее просматривалась в каждом лице, витала в воздухе: она кружилась и разливалась в самых отдаленных уголках деревни. Ничто не двигалось, кроме ветра, скорее походившего на вздох больного зверя, который борется со смертью. Иногда искры инея поднимались над домами, чтобы тут же приземлиться на крыши, разбиться о тротуар ближайшей улицы, покрыть обелиск, словно крошечные осколки картечи, выпущенной врагом с расстояния в более чем целое столетие.

Гарри добрался до магазина, заглянул поздороваться с Софией, заказал кофе и тут же вышел на террасу. Кто-то уже отряхнул снег со стула и стола. Писатель понаблюдал за псом, который продолжал изучать площадь, а затем посмотрел на витрину бакалеи. И как так получилось, что София согласилась заняться этим магазинчиком? Он ничего не знал о девушке и думал, что она живет одна. Гарри часто задавался вопросом о том, что думают другие, пытался интерпретировать их движения и поведение. Особенно это касалось женщин. Ему никак не удавалось жить настоящим. «Мы никогда не бываем у себя дома, мы всегда пребываем где-то вовне[7]». В случае Гарри Монтень был прав. Жажда побед мучает мужчин с начала времен, однако женщины облачаются в желание в мгновение ока, и это желание принимает такие формы, что мужчины, оказавшись с ним лицом к лицу, часто остаются безоружны — и почти всегда в неподходящий час. Женщина уникальна в своей любви, а в жилах мужчин течет предсказуемость. София не похожа ни на одну из девушек, которые встречались Гарри. Она его волновала. Одной только манерой держаться на расстоянии, всем тем, что она по-прежнему отказывалась открывать писателю и что он не мог постичь сам.

Звон колокола в одночасье вернул Гарри к реальности. София вышла из магазина, завернувшись в бушлат и надев шапку. От мороза на ее щеках выступил румянец; с мочек ушей свешивались птички на кольцах. Она вынесла поднос с двумя чашками кофе, поставила на стол и села рядом. Пес подбежал и замер, увидев девушку.

— Познакомьтесь с моим псом.

— С вашим псом, — безразлично отреагировала она.

— Я говорил о нем в прошлый раз, он больше ни на шаг от меня не отходит.

Пес потерся о колени Софии, требуя ласки.

— Кажется, вы ему понравились.

Девушка не сводила глаз с собаки. Ладонь машинально скользнула по морде и нащупала на голове участок без шерсти. Пес был на седьмом небе. София по-прежнему молчала. Ее взгляд стал рассеянным. Она поднесла чашку к губам, сделала глоток и поставила кофе обратно на блюдечко. Пес не двигался под ее нежной рукой.

— Что-то не так?

София грустно улыбнулась.

— Наверное, я просто устала.

Она перестала гладить пса. Тот еще посидел рядом какое-то время, а затем подбежал к Гарри и улегся на оледеневший снег, сунув голову между сапогами. Девушка прижала ладонь к щеке, и крошечная птичка завертелась в ее пальцах. Гарри подумал, что не видел ничего прекраснее этого жеста, от которого можно было забыть обо всем на свете.

— Интересно, может ли жить в покое нечувствительный к красоте человек, — непроизвольно произнес Гарри.

— Человек, — повторила она.

— Если можно так выразиться…

— Настоящий ли это человек в таком случае? Гарри улыбнулся, решив, что лучшего ответа на то, что не было вопросом, не придумать, и посмотрел на противоположную сторону площади.

— Сегодня утром я не видел Эдуарда.

— Он скоро придет.

— Мэра я тоже не видел.

София махом допила кофе и встала.

— Мне надо идти, я должна кое-что заказать. Прежде чем София исчезла, Гарри спросил, занята ли она в воскресенье.

— А что? — удивленно переспросила она.

— Я хотел осмотреть окрестности и подумал, что вы можете побыть моим гидом.

Она задумалась и ответила:

— Обычно в воскресенье я отдыхаю.

— Понимаю.

— Я отвечу завтра, если вы придете.

— Хорошо, но я ни в коем случае не настаиваю. Она ничего не ответила. Перед тем как зайти в магазин, София еще раз взглянула на пса.

Не успел Гарри проехать дорожный знак с названием села, как зазвонил телефон. Он свернул на обочину и ответил.

— Гарри, это мама, с папой снова случился удар, — спокойно произнесла она.

— Когда? Это серьезно?

— Три дня назад, он сегодня возвращается домой…

— И ты сообщаешь мне только сейчас?

— Он не хотел, чтобы я тебе звонила, ты же его знаешь.

— Черт-те что, не стоило его слушать… Я выезжаю немедленно.

— Нет, ни в коем случае, он разозлится на меня. Думаю, бесполезно напоминать, насколько ему важна твоя работа.

— Да плевать на работу, речь о моем отце!

— Вот именно, и в данный момент ему лучше не перечить, — сухо прервала его мать.

— Откуда ты звонишь?

— Из больницы.

— Пожалуйста, передай папе трубку!

— Он спит.

— Тогда я подожду, пока проснется.

— Лучше позвони завтра, когда мы будем дома. И перестань волноваться, врачи говорят, что он вне опасности.

— Уверена?

— Да, я уверена. — Она глубоко вздохнула и продолжила: — Ты хотя бы освоился на новом месте?

— Да, да.

— И работа продвигается, как тебе того хочется?

— Мама!

— Что?

— Я же слышу, что ты устала. Ты о себе заботишься?

— Забота обо мне — это забота о твоем отце.

— Ты уверена, что мне не нужно приехать? Я мог бы помочь.

— Мы уже все обсудили, ну же, возвращайся к работе и напиши еще одну хорошую книгу. Целую.

— И я тебя, мама.

Она повесила трубку первой. Гарри завел мотор.

Ему никогда не удавалось по-настоящему уловить суть отношений между отцом и матерью. Они такие разные, но все же нашли и сохранили отношения. Они старели вместе, и Гарри испытывал умиление, но не зависть. Он вспомнил тот день рождения, когда за обедом отец назвал супругу женщиной всей своей жизни. Гарри послышалось отчаяние в этих словах, поскольку речь шла об общей судьбе, скрепленной притяжательным местоимением — символом компромиссов, лежащих в основе совместной участи. Как только мечты о гнездышке и яйце сбываются, что остается от личных амбиций каждого? Гарри начинал встречаться с одной девушкой, которая пыталась отвадить его от писательства. Отношения продлились несколько дней, прежде чем он очнулся. А ведь она могла стать «женщиной всей его жизни», чисто из его лености. Наверное, он выглядел последним трусом, пока растворялся в этой связи. «Независимая воля, чего бы она ни стоила и какими бы ни были последствия, — вот в чем нуждаются все мужчины». Гарри не мог вспомнить, где именно вычитал эту фразу. Однако автора другой — «Мои глаза устали высматривать твое обещание» — он никогда не забудет. Самое прекрасное объяснение в любви, объяснение расставания, которое он когда-либо слышал. Эта девушка помещалась вся целиком в одно предложение. В памяти Гарри слова рисовали ее очертания, приводимые в движение пробелами. Он вспомнил, что когда-то пытался снова ее завоевать, но не мог вынести мысли, что она станет «его девушкой», а он — «ее парнем», что они подчинятся друг другу. Сегодня он пытался убедить себя, что сдаться — единственный способ избежать плена. Представив отца и мать в больничной палате, Гарри лишь убедился в своей правоте.

Единственные неразрывные, нерушимые связи сплетены родителями. Два человека, которые всегда желали добра, основываясь на собственном видении счастья; два человека, которые вырастили его, но в итоге знают так мало. Ответов, почерпнутых из его книги, оказалось недостаточно, и теперь они ждут следующего романа, чтобы найти недостающие кусочки мозаики. Их тихая гордость служит ширмой от вопросов, которые они никогда не осмелятся задать.

Припарковав машину в амбаре, Гарри вышел и скрутил сигарету, испортив всего два листочка папиросной бумаги. Навык оттачивался. Он закурил на птичьем дворе. Солнце походило на золотистый брелок, прикрепленный к равномерно серому платку. По ту сторону долины каминная труба изрыгала синеватый дым. Лишь через несколько минут Гарри понял, что дым шел от его собственной сигареты.

Он постоял какое-то время среди великого покоя с размытыми чертами и неуловимыми тенями. Видимый мир представлялся лишь через сравнение цветов, размеров, форм, веществ и запахов. Если бы не снег, Гарри увидел бы ствол орехового дерева иначе, не таким темным; может, он даже не заметил бы его точно так же, как без тонких сосулек и снега не разглядел бы проволоку ограды, спрятавшуюся за высокими травами, названий которых он не знал.

Калеб

Снаружи кто-то орал. Пес мгновенно проснулся и поднял голову, прижав уши. Калеб осторожно подошел к окну и увидел посреди двора Сильвана Арто, сына мэра. Пес встал, подкрался к двери, принюхался, после чего улегся у порога. Калеб не понимал, чего Арто, который впервые оказался на ферме, мог от него хотеть. Калеб выждал несколько минут, но Сильван орал все громче и громче, поэтому пришлось переступить через пса и выйти к незваному гостю.

— Я уже сказал твоему отцу, что не стану искать воду, — произнес Калеб.

Арто подбоченился и приблизился к хозяину фермы, чья тень слилась с тенью дома.

— Я не за этим пришел.

— Тогда чего ты хочешь?

— Я здесь из-за Эммы.

Калеб машинально протянул руку назад, и собака облизала его ладонь шершавым языком.

— Не знаю никакой Эммы.

— Только не держи меня за дурака, я в курсе, что ты за ней ухлестываешь.

— Я ни за кем не ухлестываю…

— Люди видели ее на твоей ферме. Ты должен знать, что мы встречаемся.

— Понятия не имел, да и мне глубоко плевать… — Признайся, ты ведь ее околдован?

— Я не волшебник.

— А как иначе объяснить, что ты вскружил ей голову?

— Она хотела, чтобы я вылечил щенка. Вот и все.

— Щенка! Какого щенка? Насколько я знаю, у нее нет собаки.

— Похоже, ты не очень-то в курсе ее дел.

Арто поднес кулак к лицу Калеба.

— Ты прекратишь с ней видеться, вот тебе мое первое и последнее предупреждение.

Калеб с любопытством рассматривал молодого человека — воплощение отцовской наглости, и ему стало интересно, насколько далеко может зайти Арто. Калеб его не боялся. Раз уж сын мэра тут, нужно воздать ему по заслугам.

— Я никогда не искал встречи с той девушкой.

Советую запереть ее в каком-нибудь стойле, может, тогда она сильнее тебя полюбит.

— Богом клянусь, не провоцируй меня…

— Понятия не имею, как ты ее подцепил, одно ясно: веревка на ее шее ослабла.

Арто приблизился к нему, занося кулак еще выше.

— Повторять не буду.

— Очень надеюсь. А теперь уходи с моей земли. Твоя жизнь меня не касается, но, кажется, ты не отвечаешь ожиданиям девушки.

Арто бросился вперед, и кулак без ощутимой силы опустилчя на солнечное сплетение Калеба. Тот тут же врезал в лицо. За всю свою жизнь он никого не бил. Где-то глубоко внутри проснулась ярость, совершенно непропорциональная провокациям Арто. Калеб нанес серию ударов, а противник попытался блокировать атаку, не в силах ответить. Кровь брызнула из брови, хрустнул нос. Арто покачнулся, разрыдавшись, упал на колени и прижал ладони к лицу. Калеб остановился, возвышаясь над поверженным врагом и готовясь к великодушному жесту. Он не мешал ярости постепенно отхлынуть от мышц — так вода возвращается в русло реки после паводка.

— Никогда больше не смей угрожать мне, — сказал Калеб.

Арто убрал руки от залитого кровью лица. С разбитой брови и носа на землю мерно падали капельки. Он плакал, причитая, что Калеб изуродовал его.

— Радуйся еще, что я тебя не прикончил.

Калеб бросил жертву и вместе с собакой вернулся в дом. Сунув руку под струю воды, чтобы отмыть кровь, он обнаружил, что повредил фаланги — пролилась и его кровь. После этого он достал из буфета чистое полотенце, развернул его на кухонном столе, выдвинул ящик, вытащил оттуда все ножи и точильный камень и принялся точить лезвия с каждой стороны, и крошечные частички черного песчаника обильно сыпались на пол. Металлический звук разрезал тишину. Калеб также наточил складной нож, с которым никогда не расставался, вытер лезвие о штанину, сложил и убрал обратно в карман. Покончив с ним занятием, высушил ножи полотенцем и сложил в ящик. Он не слышал стонов, когда вытряхивал полотенце в окно с видом на долину. Споено игрушечные механизмы, заведенные до предела и выпущенные в одночасье, птицы спешно слетелись, запрыгали, надеясь на съедобные крошки, и тут же упорхнули, разочаровавшись. Калеб закурил, выпуская дым через уголок губ. Пепел сыпался на кухонный противень. Когда сигарета догорела, Калеб выбросил окурок в печь и кочергой переворошил золу внутри. Кровь на фалангах уже засохла.

Он выглянул во двор. Арто не было. Калеб вышел и долго рассматривал черные пятна на земле, стискивая кулаки. Затем он разжал ладони и направился в овчарню покормить скот.

Под цинковым небом Калеб шел вдоль насыпи. Дождя не было уже месяц. Засуха разрывала землю и обнажала глубины, похожие на пустынные каньоны, усыпанные следами птиц и крыс. На стойлах Арто вдалеке блестели солнечные батареи, будто подвешенный в воздухе пруд. Справа от ограды разросся виноградник, листья покачивались на ветру, обнажая иногда светло-зеленые ягоды. На дороге попалась ящерица с блестящей, словно фарфор, чешуей: рептилия шмыгнула между ногами Калеба и, преследуемая псом, исчезла в высокой траве, где потрескивали кузнечики. Вскоре он прошел мимо вишневых деревьев, выстроившихся в ряд. На земле лежали косточки, оставшиеся от высохших забродивших ягод. Они напоминали отрикошетившие пули, а черные пятна мякоти — кровь, запекшуюся вокруг раны.

Калеб перепрыгнул ограждение, пересек поле и поднялся по опушке вдоль дугласовых пихт. Плотные кроны высоких деревьев превратились в рыхлую преграду для перелетных стай и косуль, бегущих от хищника со скоростью антилопы. Добравшись до края ельника, Калеб увидел поля, перерытые кабанами в поисках земляных червяков и личинок майских жуков. Он свернул с опушки и оказался в лесу. Охапки цветов акации висели над головой, словно безделушки, и наполняли воздух навязчивым ароматом. Через лес Калеб вышел к железной дороге, вдоль которой прошагал еще с километр, прежде чем обнаружил укромное место. Вместе с родителями Эмма жила в доме, когда-то принадлежавшем смотрителю станции, в пяти метрах от булочной.

Пока он ждал, спрятавшись за деревьями, в голове раздался голос: «Тебе больше нечем заняться?» Мать была права: пустая трата времени — ждать, пока девчонка выйдет из дома. Может, ее вообще там нет. Надо кормить животных. В огороде хватает дел, нужно починить ограду. Голос умолк, как только появилась Эмма. К счастью, она не направилась в сторону деревни. Калеб догадывался, куда она собралась. Он бросился к железнодорожным путям и, сделав приличный крюк, преградил дорогу девушке. Она подпрыгнула, когда он выскочил из кустов с мокрым от пота лбом.

— Что вы тут делаете?

Калеб переводил дыхание, пристально всматриваясь в Эмму. Его руки болтались вдоль тела, пальцы пытались схватиться за воздух, словно пауки на нитке.

— Я пришел узнать, как щенок, — с вызовом сказал он.

— С ним все хорошо, спасибо, — ответила девушка, не моргнув глазом.

— Вот странность: мне сказали, у вас нет никакой собаки.

— Кто сказал?

— Кое-кто. Как я полагаю, именно к нему вы сейчас направляетесь, не так ли?

Эмма глянула на него свысока — теперь вызов бросала она.

— Он приходил на ферму, чтобы преподать урок. Решил, что я за вами бегаю.

На щеках девушки проступили две ямочки.

— Судя по всему, это правда, — улыбнулась она, рассматривая мокрого от пота Калеба.

— Это не смешно.

— Не волнуйтесь, я с ним поговорю.

— И что именно вы ему скажете?

— Что он все выдумал… Ведь я это должна ему сказать?

Калеб опустил голову, цепляясь пальцами за штанины.

— Так будет лучше для всех.

— Хорошо… Тогда я пошла, если вам больше не чего добавить.

— Есть. Мы подрались.

Эмма заметила запекшуюся кровь на правом кулаке Калеба.

— Похоже, вы одержали верх.

— Проблема не в этом.

— А в чем тогда?

Калеб поднял голову. Девушка, что стояла перед ним, не могла быть предназначена кому-то другому. Между ними копились секунды. Поскольку он молчал, она произнесла:

— Когда вы перестанете?

— Что перестану?

— Лгать себе.

— Я никому не лгу.

— Конечно же, лжете. Как только открываете рот.

— С чего вдруг вы так решили?

— По вам не скажешь, что вы больше не хотите меня видеть.

Калеб кивнул в сторону дороги:

— Идете-то вы к нему.

— И чья в этом вина?

Он попытался сдвинуться с места, но ноги словно вросли в землю. Калеб и Эмма по-прежнему стояли лицом к лицу.

— Не уходите? — спросила она.

— Перестаньте так на меня смотреть!

— Нет, не перестану. И первой не уйду.

Гарри

У секретаря мэра начался рабочий день; в магазинчике горел свет. Гарри припарковался на площади и набрал родителей. Он знал, что они давно проснулись. Отец страдал бессонницей, а мать варила кофе уже в шесть утра.

— Привет, папа.

— Привет, сынок. Как дела?

— Это я должен тебя спросить.

— Небольшой сбой. Врачи быстро поставили меня на ноги… — Отец надолго прервался, пытаясь отдышаться. Гарри услышал характерный звук кислородной маски. — Ну что, рассказывай, как ты себя там чувствуешь? — спросил отец через какое-то время.

— Я хотел одиночества и покоя, что и получил. — Отлично, то, что нужно для новой книги.

— Не уверен, что этого хватит.

— Не торопись, может, совсем скоро тебя навестит волк.

— Прибежит из степи, что ли?

Гарри понял, что на том конце провода отец улыбается.

— Ты ведь помнишь, волк — это духовная сущность, в то время как «я» — сущность многоликая?

— Конечно, это же центральная тема у Гессе. Еще один вздох. На этот раз Гарри представил улыбку за туманом пластиковой маски. Он подождал, пока отец переведет дыхание.

— Сынок, ты правильно сделал, что уехал.

— Я тоже так думаю.

— Ты взял с собой достаточно книг?

— Ты же знаешь, у меня были хорошие учителя.

— Что-то постоянно происходит с книгами. Они всегда мне помогали в жизни, особенно теперь, когда я не преподаю… — Отец снова прервался. — Конечно же, это касается и тебя с мамой.

— Она в порядке? В прошлый раз у нее был уставший голос.

— Наверняка. Твоя мать сильная, просто святая, и она решила, что ее миссия — не дать мне умереть. У меня есть сын, который помогает мне жить, жена, которая не дает умереть, и литература — о чем еще мечтать.

— А чем именно тебе помогает литература?

Тишина.

— Бросать вызов смерти. Нет ни одного глубокого произведения без печати смерти. Остальное — беллетристика.

Гарри не спорил с тем, что звучало как аксиома.

— Мама не хочет, чтобы я приезжал.

Глубокий вдох.

— И правильно. Сосредоточься на своей книге.

— Не беспокойся, я еще не собираюсь на пенсию.

Тишина.

— Папа?

— Что?

— Я не хочу тебя разочаровывать.

— Этого не случится.

— Я не уверен, что смогу написать еще один роман.

— И ты действительно думаешь, что меня это расстроит?

— Понятия не имею.

— Напишешь ты эту книгу или нет — неважно. Берись за работу, только когда испытываешь непреодолимое желание. Ты должен это самому себе и никому больше, уж тем более не мне. Такой сын, как ты, никогда не разочарует такого отца, как я.

Гарри выждал, пока отцовские слова выстроятся в ряд, а затем произнес:

— Спасибо, папа.

— Это я должен тебя благодарить… Ладно, мне пора, сейчас придет медсестра. Созвонимся позже. Целую.

— И я тебя.

Гарри протер бумажным платком запотевшее окно и всмотрелся в серое небо, развернувшееся над памятником погибшим. Он спросил себя, насколько превратился в инструмент отцовских фрустраций, до какой степени тяжел груз на его плечах, который он не должен носить, в какой момент благословение станет проклятием — может, он уже наступил. Родители привили ему свои ценности, свое понимание добра и зла, вырастили сына, которым гордятся. По разным причинам Гарри являлся их единственным поводом для гордости. Уже давно он с ужасом думал о том, что будет, когда их не станет, но после разговора с отцом иначе взглянул на смерть, словно пытался осознать: бездна — это еще одно место, которое можно занять.

Казалось, он стал лучше воспринимать происходящее, у него появилось больше времени, чтобы понять собственных родителей. Наверное, это следствие одиночества. Гарри взглянул в сторону мэрии. Симон Арто вышел оттуда в компании молодого человека. Схожесть бросалась в глаза. Увидев писателя, мэр перекинулся с юношей парой слов. Они ускорили шаг и удалились.

Вернувшись на ферму, Гарри занес в дом несколько поленьев и уселся у огня. Стоило ему только открыть книгу, как послышался шум мотора. Обычно о прибытии гостей предупреждал пес, но он убежал куда-то утром. Гарри подошел к окну и увидел, как во двор заезжает широкая машина. Водитель сдал назад и взял вправо. Он умело обращался с автомобилем: припарковался задом и заглушил мотор. Это был мэр. Он вышел из машины, поправил кепку, хлопнул дверцей, окинул взглядом постройки, потер руки, направился к дому, постучал и радушно протянул ладонь Гарри.

— Проезжал мимо, вот и решил заехать, посмотреть, как вы тут устроились, — заявил он.

Гарри не успел сказать ни слова, как мэр вошел без приглашения, даже не потрудившись снять сапоги, с которых уже стекал талый снег. Гость тут же направился на кухню, оставляя за собой грязные следы, и осмотрелся, словно генерал на поле боя.

— Похоже, почти ничего не изменилось. — Мэр остановился у печи, наклонил голову, чтобы не удариться о потолочную балку, и протянул руки к огню. — Лучше не ворошить прошлое. — Эти слова, как и в прошлый раз, прозвучали предупреждением. — Я бы выпил кофе, — добавил мэр, увидев наполовину полную включенную кофеварку.

Гарри взял в буфете чашку и налил кофе. В это время мэр взглянул в открытую дверь кабинета.

— А, значит, это здесь, — протянул он.

— Простите?

Симон Арто постучал указательным пальцем по виску.

— Я имею в виду, тут вы пишете.

Гарри кивнул и поставил чашку на стол. Мэр перешагнул лавку, тяжело уселся, снял кепку и положил ее рядом. Чашка исчезла в его лапах. Он сделал глоток и отставил кофе.

— Иногда мне кажется, что я тоже мог бы рассказать историю своей семьи. Поверьте, там хватит на огроменный роман.

— Не сомневаюсь.

Мэр покачал головой.

— Только терпения не хватает. Может, вы…

— Я писатель, а не биограф.

— Понятия не имел, что есть такая большая разница.

Гарри все еще стоял напротив мэра. По кофеварке побежала капелька. Она с шипением исчезла, соприкоснувшись с нагретой подставкой.

— Ну что, как продвигается? — спросил мэр.

— Что именно?

— Ваше… обустройство.

— Думаю, неплохо.

Мэр повертел чашку в руках и дважды стукнул ею о столешницу.

— А вы все еще слышите те странные звуки?

— Нет.

— Скорее всего, это у вас в голове.

— Наверное.

Мэр повернулся к южной стене.

— А туда вы уже ходили?

— Последовал вашему совету.

— Разве я вам что-то советовал?

— Остерегаться.

— Ах да, остерегаться. — Мэр убрал правую руку от чашки и нажал указательным пальцем на стол, словно показывал место на карте. — Когда приезжаешь из города, нужно понимать, что опасность таится везде, особенно зимой. Вы здесь один, я бы не хотел, чтобы с вами случилась беда.

— У меня есть компания.

— Какая компания?

— Пес.

— Городская собака вам ничем не поможет, — иронично заметил мэр.

— Он не мой. Бродячий, прибился ко мне.

— Не припомню, как он выглядит?

— Он где-то бегает. Черный почти полностью, с белым пятном на шее.

Мэр изменился в лице и поднес пустую чашку к губам.

— Бывают случаи заражения бешенством, вы должны…

— Остерегаться, да, я знаю.

Мэр показал на кофеварку.

— Хороший кофе. Еще остался?

Гарри налил гостю кофе. Тот сделал глоток и прищелкнул языком.

— Может, и не настолько хорош, как кофе из бакалеи. — Он выдержал паузу, посмотрел на чашку и добавил: — Она вас заинтересовала?

— Может, мне и ее нужно остерегаться?

— Если у нее мало клиентов, так это потому, что она продает кое-что подороже в других местах.

— Сплетни меня не интересуют.

Мэр не смутился и явно решил довести свою мысль до конца:

— Она не очень разборчива в связях и не беспокоится об ущербе, который может нанести. Я говорю это ради вашего блага, тут нет моего интереса. В тихом омуте… Если сунетесь туда, будет уже поздно.

— Это все?

— Вам стоит узнать еще кое-что о ней…

— Я не хочу ничего знать. Попрошу вас уйти, меня ждет работа.

— Работа, да, конечно. — Мэр надел кепку и одним махом выпил кофе. — Меня тоже ждет работа. Спасибо за угощение.

Широко шагая, он вышел из дома. Перед тем как сесть в машину, постучал носком по шине. Затем зарычал мотор, и колеса заскользили, оставляя борозды в снегу. Гарри еще постоял на пороге, прислушиваясь к шуму удаляющейся машины. Пес вернулся, вынырнув из тумана, и подбежал к Гарри. Подняв уши, он осмотрел двор, и северный ветер тормошил шерсть на спине.

Калеб

Через открытое на кухне окно слышался лай, но какой-то другой собаки. Кузнечики стрекотали в поле, на деревьях щебетали птицы.

Она медленно шла по комнате, мягко оглаживая пальцем вещи из дерева, глины, фаянса или металла, и от этого прикосновения они превращались в нечто большее, чем неодушевленные предметы, она словно лакировала их поверхность, фиксируя идущую от них тоску об ушедшем времени — источник будущих рассказов.

Калебу следовало прогнать ее, пока не поздно. Но он этого не сделал. Он старался как мог не замечать очевидное. У него слишком много вопросов, которые он не посмеет задать. Он не двигался и по-прежнему стоял, прислонившись спиной к закрытой двери. Каждое движение девушки пригвождало его еще сильнее к этой двери, которую не следовало открывать и уж тем более закрывать.

Она ничего не говорила, а просто улыбалась вещам, к которым прикасалась, избегая взгляда Калеба. Тот смотрел на нее, сквозь нее, отводил глаза, но в итоге выучил все черты наизусть.

Он не знал, но какой дорожке она добралась сюда. Он не знал, как они оказались в комнате, на кровати с натянутой простыней, расшитой инициалами, причем не его, а матери. Он не знал, кто нарисовал это нагое тело, к которому он прикасался голой кожей. Он больше ничего не знал. Но все понял, и она тоже.

С мгновение Калеб думал, что это просто сон, но быстро вернулся к реальности, рассматривая освященную телами постель. Он вспомнил тишину, надолго повисшую после совершенного ими таинства, тишину, наполненную откровением и болью познания. Когда два тела откликаются друг другу, выходя за пределы телесного, — как можно делать вид, что Небеса — лишь пустота? Калеб все помнил, а особенно слова, которых они не произносили, и дверь, которую он не закрыл.

«Я ведь тебя предупреждала, простофиля. Теперь слишком поздно, теперь ты в долгу перед самим собой. Судя по лицу, ты не готов отказаться от нее. Пожалуйста, порадуй меня и выстирай белье, может, хоть это немного удлинит цепь, которую она надела тебе на шею».

Гарри

Редкие люди, с которыми Гарри сталкивался в деревне, пялились на него, словно на дикого зверя. Теперь все были в курсе его профессии, если писательство — это профессия, в чем Гарри всегда сомневался. Он не мог удержаться и представил, что о нем болтают другие. О том, как он сидит на морозе с пространным видом и пьет кофе как ни в чем не бывало, будто это нормально: быть здесь и не быть одновременно. Что касается мэра, Гарри не удавалось понять, раскусить его истинные мотивы, кроме желания отвадить от Софии, настроить против загадочного соседа, да и всей деревни в целом. У Симона Арто все схвачено, он привык руководить — наверное, именно поэтому его и избрали. Может, он ищет выгоду в новоприобретенном гражданине. «Мой бедный Гарри, перестань выдумывать, будто кому-то интересно твое положение, здесь ты не центр мира, забудь окончательно о своей гордыне».

Гарри держался на приличном расстоянии от большинства людей. Он продолжал погружаться в атмосферу» дышать ею. Появилось желание писать, однако он no-прежмему ждал сильной эмоции, необходимой, чтобы перейти к делу. Деревня завораживала его. Главное — не пытаться приладить ее к своей собственной реальности. Гарри должен сам приспособиться к новому миру, позволить образам воплотиться, подобрать слова к знакам и символам, объяснить их по-своему, взглядом со стороны, чтобы этот крошечный мирок превратился в большой, всеобщий мир. «Писать — значит постоянно прислушиваться к себе». Когда-то отец прошептал ему эту фразу. Остается добавить, что уверенность нужна лишь для того, чтобы укрепить разум, и что нет ничего важнее искусства и любви, которые раскаляются до предела, чтобы затем разлететься на кусочки.

Чтение «Воспоминаний крестьянина» помогало Гарри сфокусироваться на внешнем мире. Он сравнивал каждую семью с тотемным столбом, чей мастер сначала создавал основание, а затем над очертаниями предка вырезал новые лица, делая тотем своего рода гарантом фамилии и передачи наследия. Переплетенные в необработанном дереве поколения укоренялись в тысячелетней земле. Таким образом, деревня и окрестности походили на лес из тотемов, составленный из более или менее приближенных друг к другу деревьев, обильно удобренных тайнами. Они росли примерно с одинаковой скоростью, в одном направлении — стремились к отягченному облаками небу. Тотемы никогда не устремлялись выше, чем положено, и, умирая, не падали, а ложились на живую лесную подстилку, призванные упростить жизнь оставшимся. Да, они ложились один за другим.

Однажды лес исчезнет. Останется лишь одно дерево со всеми лицами прошлого. И это дерево тоже умрет, когда придет его час, унося с собой память и прося прощения за то, что не может прервать погребальный звон и перестать бить в набат.

Позже другие эндемические субстанции выйдут из этой почвы, ровно на том же месте, и люди примутся в них копаться, удивленные, что нашли дерево цвета кости с многочисленными шрамами. Они решат, что природа взяла свое, даже не поразмыслив, что ее правила — выдумки человека, и истинная трагедия этого выражения кроется в том, что в их головах к нему не существует другого антонима, кроме как вымышленного разрушения иллюзий.

В то воскресенье казалось, будто все решили выспаться. София согласилась побыть гидом, уточнив, что у нее всего два часа. Она жила над магазинчиком и попросила Гарри подождать на площади. Не глуша мотор, он наблюдал за светом в квартире. Вскоре София вышла из бакалеи, приблизилась к машине, держа в руках букет цветов, бросила его на заднее сиденье, взглянула в сторону своего дома и только потом села в автомобиль. Гарри заметил, что наверху по-прежнему горит свет.

— Пусть горит, — неожиданно резким тоном отозвалась София.

Они тронулись, София достала из кармана телефон. Гарри следовал ее указаниям, вел осторожно, стараясь ехать по следам, оставленным другими машинами. Работавшая на полную печка с трудом справлялась с инеем на лобовом стекле. По обе стороны дороги высились грязные сугробы, доходившие до крыши автомобиля. София не хотела говорить, куда они направляются. Сюрприз. Она просила не брать собаку. В салоне чувствовались новые нотки ее духов, что-то резко кожаное, смешанное с ароматами падуба и вербы. Казалось, Гарри был чем-то обеспокоен. Сначала София подумала, что он просто сосредоточен.

— А вы не очень разговорчивы сегодня утром. Задние колеса чуть забуксовали на повороте.

Гарри выровнял машину.

— С моим отцом случился инфаркт.

— Мне очень жаль, как он?

— Лучше.

— Мы могли перенести прогулку, достаточно было предупредить.

— Я разговаривал с ним сегодня утром. С отцом такое не в первый раз.

София протянула руку и указала на лобовое стекло со стороны Гарри.

— Следующий поворот — налево.

Гарри замедлил ход. Перед ним оказалась узкая, но расчищенная от снега дорога.

— А здесь следят за дорогами, — заметил он.

— Это не просто дорога. Остановитесь у въезда на поле, а там мы пройдемся пешком.

Гарри припарковал машину задним ходом и заглушил мотор.

— Что же такого особенного в этом месте?

— Потерпите немного.

София вышла первой, взглянула на телефон, убрала его в карман, взяла букет и зашагала вперед по примятому снегу, не дожидаясь Гарри. Он последовал за ней. Между посеребренными деревянными столбами раскачивался на ветру электрический провод. Гарри с Софией свернули на крутую тропинку, еще более узкую, и поднялись по склону примерно в двести метров. София немного обогнала Гарри — в тумане казалось, будто она сошла с картины импрессиониста, — и дожидалась его уже наверху. Поднявшись, он увидел фасад часовни, увенчанный запорошенным снегом каменным крестом.

— Часовня Магдалины! — торжественно объявила София и свернула в сторону. — Когда хорошая погода, она просто великолепна, возвышается над всей долиной.

— Представляю…

— Магдалина жила в четырнадцатом веке, внутри ее могила. Говорят, что у этой святой был великий дар к исцелению.

— Судя по часовне, она это доказала сполна.

София выдержала паузу, рассматривая букет.

— Вы бы лечили кого угодно, если бы обладали такой силой? — спросила она.

— Этого я не знаю.

— Я уж тем более.

— Вы часто приходите сюда?

— Да, часто. Прекрасное место, чтобы помолиться тому, во что хотелось бы верить. Вы верующий?

— Только в хорошую погоду.

— Пойдемте внутрь, — произнесла София с отсутствующим видом.

Девушка потянула за ржавое кольцо, служившее дверной ручкой, и вошла. Гарри последовал за ней и закрыл за собой дверь. Часовня тонула в бледном свете, проникающем сквозь четыре витража, расположенных в центре каждой стены. Два ряда скамеек выстроились вдоль прохода, ведущего к алтарю, на котором стояла прозрачная, высокая, словно амфора, ваза — а в ней ветки с увядшими листьями. Едва уловимая тень вазы падала на могилу святой, отмеченную обыкновенным крестом. София заменила букет, положила увядший на скамейку во втором ряду и села рядом, поместив руки на подставку для молитвенника и опустив голову, пытаясь настроиться на правильный лад. Потрескивание древесины иногда пробивало тишину, словно кто-то делал зарубки топором. Гарри взглянул на захоронение святой, тщетно пытаясь разобрать годы жизни на истертом камне.

Через какое-то время София встала, взяла увядший букет и тихонько проследовала к боковому проходу. Она не стала ждать Гарри и направилась вдоль гранитных стен к выходу, не обращая внимания на серию пронумерованных гравюр, изображающих Крестный путь истощенного страдающего Христа. Казалось, ее тяготили не сухие ветви в руках, а какое-то невидимое возложенное на плечи бремя. Гарри подождал, пока она отдалится, затем проследовал по центральному проходу и встретился с Софией уже снаружи. На резной деревянной двери Магдалина омывала ноги прокаженных под присмотром Бога.

— Какое умиротворяющее место, — сказал Гарри.

София убрала телефон и рассыпала ветви на снегу.

— Если вам нужно позвонить, не стесняйтесь, я могу оставить вас на время.

— Нет-нет, ничего подобного.

София повернулась к пейзажу — долине, покрытой туманом.

— Как вы думаете, у нас несколько жизней? — спросила она.

— Зачем они нужны, если мы не можем их запомнить?

— А отголоски, ощущения, дежавю?

— Обыкновенные сны, которые забываются и всплывают в памяти, только когда сталкиваются с реальностью. Вот и все.

— То есть, по-вашему, событие, о котором мы помним, но которого никогда не проживали, — просто оставшийся в глубинах сознания сон?

— Из реальности мы черпаем множество образов, которые помогают нам создавать новые во снах. Они иногда встречаются наяву. Думаю, это устроено примерно так.

— Я вот думаю, что несколько жизней просто необходимы, чтобы довести до конца одно великое дело.

— Это какое?

София задумалась и ответила:

— Например, излечить.

— Красивая мысль, что у нас всех есть какая-то великая миссия, которую нужно завершить.

— Красивая мысль, — повторила София с отсутствующим видом.

— В чем же состоит ваша миссия?

— А это я и пытаюсь узнать, когда приношу сю да букеты.

Гарри ждал, что она спросит, в чем состоит его собственная миссия, но так как этого не случилось, он задал вопрос:

— Почему вы привели меня сюда?

София взглянула на писателя, и в ее глазах была бесконечная нежность. Девушка предстала перед ним во всей красе, с особой грацией — такой он никогда прежде не встречал.

— Вы похожи на одного человека, которого я знала давно. Он тоже умел лечить.

— И он исчез.

Взгляд Софии помрачнел, и чары рассеялись. Гарри померещилось, будто она мерцает, но это был лишь вьющийся вокруг клочок тумана.

— Нам пора, — сказала девушка, уже спускаясь.

София снова оказалась внизу раньше, снова украдкой посмотрела на экран телефона, а затем достала пачку сигарет и протянула Гарри.

— Хотите закурить?

— Я уже отвык от таких сигарет.

София прикурила, и перед ее губами распустился куст дыма, прежде чем рассеяться в воздухе.

— Тогда, наверху, я не хотел показаться грубым, — сказал Гарри.

— Я знаю.

— Мне кажется, будто я уже давно здесь живу, хотя прошло всего несколько дней с моего приезда.

— Может, вы уже бывали здесь во сне, — пошутила София.

Гарри улыбнулся, порадовавшись, что ее настроение улучшилось. Они вернулись к машине. В тумане мерцали редкие снежинки, словно конфетти на улице после карнавала. На обратном пути Гарри удерживался от новых вопросов, уверенный, что София не расскажет об упомянутом «одном человеке». Он остановился на площади и поблагодарил за время, проведенное с ним.

— Не за что, мне понравилось. — София не сразу открыла дверцу. — А какая у вас великая миссия? — спросила она.

— Наверное, мне тоже придется найти часовню, чтобы узнать.

София вышла из машины. Гарри, пригнувшись, смотрел, как она удаляется, входит в магазин. Он поднял глаза на фасад и не увидел света ни в одном окне.

Калеб

Жанна Прива видела, как к Калебу приходила девушка. Пес бродил вокруг построек в одиночестве. Прошло больше часа, прежде чем девушка вышла, а псу разрешили вернуться внутрь. Жанна стояла во дворе, чтобы не упустить ничего из игры собственного воображения.

К концу августа разгорелись слухи, раздуваемые Жанной во все щеки. Она рассказывала о том, что видела, и даже больше, словно неутомимый блюститель нравственности, страж Божий, надеясь, наверное, что Всевышний уготовит ей тепленькое местечко рядом с собой. Конечно, Жанна совершала в своей жизни ошибки: например, думала о деревенском пареньке, хотя собиралась замуж за Прива. Были и другие проступки — о них она не помнила, но собиралась исправить, разбалтывая всем историю, свидетельницей которой стала. Нельзя упускать такой случай. Она не была плохим человеком, на ее долю выпало немало бед. Вдова, вынужденная носить фамилию того, кого никогда не любила, с самого дня свадьбы познавшая лишения, но всегда послушная. Во времена ухаживаний она не обратила внимания на знаки. Позже, когда кончина супруга разделила ее существование на до и после, она понятия не имела, что делать с этой заново приобретенной свободой, слишком долго пробыв в покорности, чтобы принять блага. К тому же молчаливый сын Поль только и мечтал уехать, а ведь она ему первому рассказала о том, что видела по ту сторону долины, желая придать себе немного важности в его глазах, стать чуть ближе.

Всю неделю Жанна брала в руки посох паломника и непременно находила по пути кого-нибудь, кто выслушает покрытые завесой тайны слова о том, что она подсмотрела, словно речь шла о великом секрете, детали которого слегка менялись с каждым новым собеседником, непременно обрастая грязными подробностями, дабы сильнее обличить виновника.

Эмма стала шлюхой, заклейменной Калебом. Ее воспринимали как жертву, добровольно отдавшуюся колдуну из Лё-Белье, поскольку она отправилась туда лишь с одной целью: поддаться одержимости, совращению и порче. Кто теперь захочет такую девушку? Узнав эту новость, Сильван Арто был вне себя от ярости. Он стал посмешищем для всей деревни. Обычно в приступах гнева он колотил все, что попадалось под руку. Что угодно. В тот день подвернулась свинья, не желающая возвращаться в хлев. Он забил ее до смерти колом и смотрел, как та мучается.

В тот же вечер Симон Арто попросил сына задержаться после ужина и выпроводил жену из столовой. Он достал из шкафчика пару бокалов, бутылку настойки и сел напротив Сильвана. Наполнил бокалы, выпил свой до дна, а затем попытался поймать взгляд сына.

— Пей! — приказал он.

Сильван сделал глоток и отставил стакан в сторону.

— До дна.

Сильван допил, и отец налил ему снова.

— Еще.

В этот раз они выпили вместе. Алкоголь подействовал, и Симон спросил:

— Что собираешься делать?

— Не знаю.

— Не знаешь, — спокойно повторил отец.

— Я думаю.

— О чем тут думать?

— О том, что делать.

Симон сложил ладони и повертел большими пальцами.

— А я скажу тебе, что делать. Ты отстоишь честь семьи.

Пальцы замедлили движение и остановились. Отец налил еще настойки и дождался, пока сын выпьет, прежде чем продолжить:

— Со свиньей же ты управился.

Сильван уставился на отца. Глаза того блестели, словно две угасающие звезды.

— А девчонка?

— О ней забудь.

— Может, стоит попробовать…

— Боже, забудь о ней.

— Понял.

Они прикончили бутылку, уже ощущая жар огненной мести, уготованной демону из Лё-Белье. Симон Арто встал. Казалось, алкоголь не возымел никакого действия на него. Он схватил сына за плечо и крепко сжал.

— И последнее. Принеси мне доказательство, что дело сделано.

— Хорошо, — ответил сын, поморщившись. Сильван еще немного побыл во вращающейся комнате. Не торопясь в постель, он сумел выйти на улицу, где и провел ночь. Прислонившись к стене амбара, Сильван проблевался и уснул. Когда забрезжил свет, куры принялись клевать высохшую рвоту. Он проснулся и, не двигаясь, просто наблюдал за ними, спрашивая себя: а можно ли избавиться заодно и от стыда?

Ночная свежесть уже стиралась. Калеб шел по полю, окаймленному американскими дубами, в одной руке он держал палку, а в другой — плетеную корзинку, устланную папоротником и наполненную грибами с черными шляпками. Пес бегал между подлеском и опушкой, как вдруг, словно стремительный сквозняк, свернул направо, учуяв запах дичи. Время от времени он поднимал голову в поисках Калеба и, убедившись, что все в порядке, продолжал охоту.

Калеб нагнулся, поставил корзинку на ковер из моха, сорвал еще один гриб и отправил его к остальным. Затем взял посох, поднял корзинку и продолжил исследовать плодотворную почву. В двадцати метрах от ограждения, очерчивающего поле, он увидел сына Арто, который пристально за ним наблюдал.

— Что тебе еще нужно? — спросил Калеб.

Тот ничего не ответил, открыл калитку, и Калеб приблизился.

— Тебе того раза не хватило?

Из леса вышли трое парней и поравнялись с Арто. Калеб узнал Поля Прива, Антуана Барраля и Пьера Фовеля, прославившихся собачьей верностью сыну мэра и готовых исполнить любой его каприз. Каждый держал в руке по пеньковой веревке с узлом на конце. У Арто тоже была такая, и он похлопывал ею по своей ноге.

— Ты же не думал, что так легко отделаешься, — сказал Сильван.

— А ты, похоже, не способен справиться в одиночку.

Калеб на мгновение задумался, не пересечь ли поле. Но с чего ему бежать, если он на своей земле? Калеб подошел к калитке, но четверо преградили ему дорогу. Он попытался протолкнуться, но его не пустили. Калеб не настаивал, вернулся к ограждению и поставил корзинку за него, подумав, что сможет скрыться в лесу. Он уже перелезал через проволоку, как вдруг Арто подскочил и потянул его назад. Калеб рухнул на спину, покатился, встал на колени, тут же схватил палку и ударил, попав в коленный сустав Сильвана. Сын мэра обмяк, словно скошенная трава.

— Чего вы ждете? — завопил Арто, сжав ушибленное колено ладонями.

Барраль и Фовель подбежали первыми. Калеб встал и вытянул палку вперед, стараясь держаться подальше. Прива присоединился к нападавшим. Они втроем окружали Калеба. Опьяненный яростью Арто встал, прихрамывая. Пес услышал крики и с лаем примчался на помощь хозяину. Он вцепился в руку Прива, но тот резко ударил пса узлом веревки, попав прямо в глаз. Поскуливая, пес ослабил хватку, и Арто принялся бить его по голове. Кровь брызнула на рукав рубашки Прива. Пес лежал на траве.

— Убей его! — орал Арто, размахивая веревкой.

Испугавшись за пса, Калеб потерял бдительность и бросился на выручку. Первый удар пришелся на затылок, второй — в висок. Калеб рухнул на четвереньки, беспомощно сотрясая воздух палкой. Вскоре он лежал неподвижный под ботинком одного из нападавших. Калеб почувствовал, что руку как будто парализовало электрическим ударом, и свернулся калачиком. Его били по голове, по бокам, по спине, по ногам, по рукам. Через какое-то время он уже не ощущал боли — он уже совсем ничего не ощущал. Калеб превратился в огромный синяк, налитый яростью и беспомощностью, в инертную массу, погребенную в траве рядом с собакой. Наконец бить перестали. Его перевернули на спину. Голоса доносились словно из длинного туннеля. Калеб попытался найти глазами пса, но мог смотреть лишь в чистое, безоблачное небо, пересеченное темными и тонкими изгибами. Он опустил веки.

Арто раскачивал веревкой, как маятником, перед лицом Калеба, затем встал на колени, достал из травы какой-то блестящий предмет, изучил его, зажав между пальцами, — кусочек запачканной кровью эмали, — и отбросил далеко в сторону.

— Думаю, он получил по заслугам, — сказал Сильван.

— Он не двигается, — заметил Прива.

— И что?

— Мы же не можем оставить его здесь в таком состоянии.

— Заткнись!

Арто вспомнил об обещании отцу — принести доказательство. Он снял с Калеба ботинки, жилет, штаны, рубашку и протянул добычу приятелям.

— Вот и трофеи каждому из вас, чтобы не забывали: мы все повязаны, о случившемся никому ни слова.

Остальные в недоумении уставились на Арто, но одежду взяли.

— Все согласны?

Фовель и Барраль кивнули. Прива опустил голову, уставившись на жилет в пятнах крови — его собственной крови.

— А ты сам ничего не возьмешь? — спросил Фовель.

«Со свиньей же ты управился». Арто снял с Калеба носки, скомкал их и запихнул в рот жертве. Затем встал, схватил беднягу за волосы и надрезал несколько сантиметров кожи. Калеб попытался кричать, но потерял сознание от боли.

— Вот мой трофей. Теперь он не станет светить своей смазливой мордой, — произнес Арто, демонстрируя скальп троице.

>

— Ты сошел с ума, — ответил Прива.

— Заткнись, петушок. Он получил по заслугам.

Остальные не смели и слова сказать, по-прежнему в шоке.

— Теперь по домам. Ничего не было, поняли?

Нападавшие молча разошлись.

Калеб очнулся. Голова горела. Он повернулся на бок, увидел корзинку, блестящие грибы, зелень выглядывающего папоротника, но не пса. Вскоре он перестал что-либо различать и снова погрузился во тьму.

Он вновь пришел в себя. Болело все тело, но хуже всего дело обстояло с головой: притронувшись к ней, он испачкал пальцы в крови и лимфе, сочащихся из раны. Калеб прокрутил в памяти все, что произошло, от начала до конца, с той же беспомощностью, и снова потерял сознание. Придя в себя, он произнес заклинание и нашел силы начертать знаки большим пальцем, но боль лишь усилилась.

Вечером белая сипуха, словно призрак, присела на колышек. Ее огромные черные глаза, похожие на бинокль, наблюдали за Калебом. Сова стерегла его почти всю ночь, и тот уснул. Проснувшись, он поискал птицу взглядом, но та уже улетела. На следующее утро его навестили мыши, куница и лиса, которую он узнал по оставшемуся на лапе шраму от капкана. Она не отходила от него целый день, тяжело дышала, всматриваясь острым диким взглядом, а затем принялась медленно кружить вокруг, постепенно приближаясь, как в тот раз, когда он хотел поймать ее и вылечить. Лисица держалась на расстоянии, а с наступлением вечера удалилась, погрузившись в самое сердце тьмы. Калеб слышал ее тявканье в ночи. На следующее утро она вернулась и села рядом. В какой-то момент лиса вскочила и умчалась в лес. Калеб перевернулся на спину и закрыл глаза. Несколько секунд спустя он снова услышал ее тяжелое дыхание, думая, что на самом деле она навещала его во сне, как вдруг почувствовал шершавый язык на щеке. Он открыл веки, и слезы навернулись на глаза при виде пса.

Калеб лежал не шевелясь, вытянув руки вдоль тела. Пес устроился рядом, стараясь дышать в такт с хозяином. Как только ритм нарушался, он с беспокойством смотрел на него, ожидая какого-нибудь движения, способного прогнать опасения.

Набравшись мало-мальских сил до наступления очередной ночи, Калеб подполз к своей палке и оперся о нее. Сконцентрировав всю энергию в руках, он протянул их к посоху, встал на колени и простоял так неизмеримо долго, словно инок, вцепившийся в веревку колокола в ожидании нужного часа. Калеб увидел, что правый глаз пса раздут и налился кровью. Услышал поезд, готовящийся нырнуть в туннель Жарг. Постепенно он начал различать привычные звуки. Калеб поклялся вернуться домой не иначе, кроме как на собственных ногах.

Прошло еще какое-то время, прежде чем он встал. Он несколько раз поскользнулся голыми ступнями на траве, цепляясь пальцами ног за редкие кротовые норы, спотыкаясь о спрятавшиеся камни. Готовясь смягчить падение, насколько это возможно, пес шел, когда шел он, и останавливался, когда он останавливался. Добравшись до калитки, Калеб приподнял крючок и позволил открывшейся дверце увлечь его за собой. В ладонь впилась заноза, но он не почувствовал боли. Он решил отдохнуть несколько минут, словно уцепившись за обломок корабля после крушения. Набравшись достаточно сил, Калеб отпустил калитку. Пес проводил его до дома, затем до постели и даже до самого сна. Калеб слышал поскуливание, чувствовал прикосновения мокрого носа к руке, свисавшей с кровати, будто дверная колотушка.

На следующее утро он медленно перевернулся на бок и сел. Рядом лежала испачканная кровью подушка. Калеб снова притронулся к голове, но боли не почувствовал — рана уже затянулась. Покачиваясь, он ждал, пока исчезнут искры перед глазами. Резкая боль пронзила верхнюю челюсть. Он пальцем ощупал зубы и обнаружил дыру на месте одного резца. Затем протянул руку за стулом, на котором обычно складывал одежду перед тем, как лечь спать, подтащил его, вцепился в спинку обеими ладонями и поднялся, опираясь изо всех сил. Так, словно с ходунками, он прошелся вперед, скрипя ножками стула о паркет. Каждый шаг отзывался во всем теле, страдание резонировало в голове. Несколько раз Калеб останавливался. Пес не сводил с него внимательного взгляда. Добравшись до раковины, Калеб открыл кран с холодной водой, наклонился, подставил губы и прополоскал рот. Сильная боль ворвалась в изувеченную десну. Вода лилась в рот и мимо рта, струилась по подбородку и уносила с собой мох, траву, грязь и засохшую кровь. Калеб умыл лицо, волосы и вернулся в постель.

«Наша кровь порчена, я тебя предупреждала».

Слова матери крутились в голове без конца, пока он лежал в кровати, пока мучился, ощущая сломанные кости. Она говорила ему держаться подальше, но никогда не рассказывала о том, что последует, если он ослушается; может, да наверняка, потому что сама понятия не имела. Столкнувшись с таким страданием, Калеб подумал, что надо было умереть, не вставать, и пусть трава прорастает сквозь ноздри и рот, пока он не задохнется, пока побеги не сотрут его с лица земли, но желание жить оказалось сильнее — точнее, желание отомстить тем четверым, что забили его до полусмерти. Он еще не знал, с чего начнет.

Через несколько дней Калеб смог одеться. Кости срастались довольно быстро. Следы побоев растекались, похожие на мутную воду, съедающую постепенно берега его кожи. Они с псом питались остатками продуктов из холодильника и подвешенной за дверью в подвал ветчиной. Не в состоянии жевать, Калеб рассасывал жир, а копченое мясо отдавал псу.

Он понятия не имел, сколько времени прошло с нападения, когда вдруг почувствовал, что готов выйти из дома. Теперь он обходился без стула, но опирался о палку. Ворвавшись через распахнутую дверь, яркий свет оттолкнул его обратно внутрь. Прижавшись к косяку, Калеб выждал: на пороге посох и его тень сложились в компас, указывая на живот. Как только глаза привыкли, Калеб вышел.

С каждым шагом солнце обесцвечивало небо, превращая голубой оттенок в соломенный.

Калеб ступал, держась одной рукой за стену, а другой — за палку. Пес не отставал от сгорбленного хозяина. Добравшись до фронтонной стены, обращенной к долине, Калеб посмотрел на пасущихся овец, пересчитал их и с облегчением обнаружил, что все на месте. Оттолкнувшись от стены, он пересек двор и вышел к клеткам. Одна крольчиха сожрала своих детенышей, а вторая умерла. Калеб распахнул дверцы и бросил выжившим валявшегося вокруг сена, оставив труп мухам в блестящих доспехах. Он позаботится обо всем позже.

Калеб приблизился к тазу, разделся и вымылся с головы до ног. При контакте с волосами прохладная вода сорвала свежий струп, окрасилась на пару минут в ржавчину, прежде чем снова стать прозрачной. Наклонившись над тазом, Калеб увидел свое размытое отражение, затмеваемое полуденным солнцем. Обсохнув, он оделся и пересек двор. Вернувшись в дом, сел на стул, где когда-то сидела его мать. По непонятной причине он сожалел, что Сара не пролила ни единой слезы в его присутствии.

Вот уже неделю грибы гнили в корзинке. Калебу не следовало впускать девушку. Те парни чуть не убили его. Он мог сдохнуть в чистом поле. Кабаны позаботились бы о трупе. И остался бы лишь холмик, кишащий червями, — как будто и не было человека. Никто не обеспокоился бы его исчезновением. Нехитрое имущество, скорее всего, через какое-то время раздали бы — то есть в корне ничего бы не изменилось. Только пес оплакивал бы его гибель, по-своему, но, по крайней мере, точно сожалел бы. Калеб без конца думал о девушке, ответственной за его страдания и стыд, размышлял обо всем, чего не случилось бы без нее, но на этом мысли обрывались.

«Не жалуйся, что я тебя не предупреждала».

Калеб запер дверь. Пес спал под лавкой. Едва услышав стук, он поднял голову и зарычал. Калеб подошел к нему и стиснул морду пальцами, чтобы тот умолк. Стук раздался снова.

— Это я, Эмма, нам нужно поговорить.

Тело Калеба пронзили тысячи игл. Он отвел пса в подвал и запер там, затем вернулся на кухню.

— Пожалуйста, открой!

«Ни в коем случае не открывай девчонке, ты же помнишь, сколько бед она принесла».

Калеб не открыл. Эмма настаивала, колотила в дверь, дергала за ручку, кричала все громче и громче, требуя впустить ее. Слова прорывались сквозь дубовую древесину и мутное окно, защищенное кованой решеткой.

— Почему ты не открываешь? Чем я тебя обидела?

Калеб задумался, а знает ли Эмма о том, что случилось? Наверное, нет. Она повторяла, что хотела бы продолжить начатое. Что думала лишь о нем, о Калебе, о поцелуях, прикосновениях. Между ними произошло нечто особенное, и нельзя вот так это бросить. Она не понимала его молчания. Ей плевать на сына Арто. Они расстались.

— Открой!

«Не открывай!»

Сердце Калеба бешено колотилось. Нельзя идти на этот уязвленный голос, который дробил внутри каждую кость, но иначе, чем дружки Арто. Лучше присоединиться к собаке. Он встал, бесшумно прокрался вдоль стены к входной двери и спрятался, забился в угол, всматриваясь в силуэт за окном.

— Открой!

«Не открывай!»

Слова рвались из ее губ, которые когда-то сливались с его губами и осыпали его тело поцелуями. Одно и то же слово, прорывающееся сквозь рыдание:

— Открой!

«Не открывай!»

Эмма перестала колотить в дверь. Ее тень соскользнула, проплыла через двор и исчезла. Эмма снова застучала — руками, лбом. Задвижка звенела. Калеб подумал, что ее вот-вот сорвет. Он кусал кулак, едва сдерживаясь, чтобы не ответить, знал, что долго не вытерпит. Лишь бы она ушла, прежде чем он заговорит.

— Оставь меня!

— Открой!

«Не открывай!»

— Я чуть не умер из-за тебя.

— О чем ты?

— Они хотели убить меня.

— Открой и объясни мне все.

«Не открывай!»

— Повторяю, оставь меня!

— Открой!

«Не открывай!»

— Я не открою.

— Вспомни!

— Я не хочу ничего помнить.

— Открой!

«Не открывай!»

— Уходи!

— Открой!

«Не открывай!»

Калеб умолк. Он сполз по двери, сел на пол и прижал ладони к ушам. Не слышать. Однако он оставался на месте, чувствовал все — кожей, плотью, мышцами, нервами, костями и кровью. На мгновение он захотел прикоснуться к замку. Своими пальцами…

— Открой!

«Не открывай!»

…которые соскользнули бы к ногам…

— Открой!

«Не открывай!»

…к бедрам…

— Открой!

«Не открывай!»

…к груди…

— Открой!

«Не открывай!»

…к губам…

— Открой!

«Не открывай!»

…к наслаждению, которое она подарила ему, хотя обещала другому…

— Открой!

«Не открывай!»

…к страданиям, которые она принесла.

— Открой!

«Не открывай!»

Стук замедлился и утих. Эмма еще несколько секунд постояла, навалившись всем телом на дверь. Молча. Раздался шорох, а затем — тишина. Калеб выждал, подскочил к окну, поднял голову. И увидел, как Эмма исчезает в угасающем дне. Вскоре останутся лишь сумерки и пустота внутри. Потом наступит непроглядная тьма.

«Я горжусь, что ты не открыл!»

Никто не объяснил Калебу, что происходит между мужчиной и женщиной, никто не рассказал ему о зачастую задействованных при этом противоречащих друг другу силах. Мать привила ему мысль о неравных позициях, но ничего не растолковала. В конце концов Калеб убедил себя: женщина всегда дает больше, чем получает, и мужчина всегда в неоплатном долгу перед ней. Калеб перешел черту между желанием и обладанием, и теперь на него пало проклятие. Его силы не помогут — он в них не верит. Дар, перенятый от матери, оказался уловкой, которую та выдумала, чтобы держать сына при себе и отрезать от остального мира. И тем не менее всего на час, когда девушка направляла его руки в спальне, Калеб забыл ее голос и разрубил связь. И теперь, глядя, как Эмма уходит, он понял, что она родилась настоящей женщиной. Такие не опускают глаза. Он убедился, что она никогда не потупит взгляд, каково бы ни было противостояние. Калеб понял, что ее сила не в изгибах тела, а в том самом первом взоре, пробудившем голос Сары. Он не мог противиться бегущей вниз лавине событий и чувств. Калеб осознал, что само слово «женщины» лишается смысла, когда мужчина встречает ту самую, способную стереть множественное число и остаться единственной.

И Калеб встретил такую. Ему казалось, будто Эмма подвесила его тело на крюк мясника, и если он откроет дверь, то вечно будет болтаться на холоде, раскачиваться между днем и ночью, не отличая одно от другого.

Эмма приходила восемь дней подряд, продолжала стучать в дверь, но Калеб так и не открыл. Он молчал, но Эмма всегда чувствовала его присутствие. Она умоляла хотя бы разок приоткрыть эту чертову дверь, дать ей взглянуть на него, просила лишь об этом и больше ни о чем, твердила: пусть он сам убедится, что она ничего не предпримет. Один взгляд. Этого уже достаточно.

«Не слушай ее, она что-то задумала, поверь мне».

Иногда Эмма отходила и пряталась за углом одной из построек в надежде, что Калеб выйдет, но затем возвращалась домой, уже с наступлением ночи, легкая от слез, тяжелая от тоски. Она шла. Просто шла. Больше не танцевала. Шагала к долине, откуда пришла в самый первый раз. Шагала мелкими шажками по иссохшей траве, утоптанной любопытным стадом. Шагала, плыла вдоль ограды, останавливаясь время от времени, чтобы опереться о столбик — не от усталости, а из желания понаблюдать за молчаливым домом, где они целовали, ласкали и любили друг друга.

Калеб привык ухаживать за скотом по ночам и запираться днем.

Он так и не открыл. Тьма стала его единственной спутницей.

«Я горжусь тобой. Эта девка — демон во плоти, я не думала, что ты так вляпаешься».

Калеб ничего не взял и не украл у Эммы, которая тем не менее приговорила его к неизлечимой болезни. Во всем этом хаосе он пытался убедить себя, что у него еще остались причины жить, неоконченные дела, что умирать ради девчонки — значит признавать победу травы, которую она топтала, и воздуха, который она вдыхала, а на такое он никогда не пойдет.

«Ты ее забудешь, поверь, ты точно ее забудешь».

Гарри

Гарри погрузился в крестьянскую библию и изучал главу об охоте на перелетных птиц, на все лады восхвалявшую неторопливость. Талант охотника кроется в неподвижности, способности слиться с окружающей средой, чтобы дрозды или голуби садились на ветки прямо над головой. Автор сосредоточился на выжидании и наблюдении за приближающейся стаей. Главным он считал терпение охотника, а не само убийство, которое он даже не описывал. Подозрение, что на самом деле автор пытался спасти пернатых от охотников, крепло у Гарри с каждой страницей.

Какое-то движение привлекло его внимание. Он оторвал взгляд от страницы. Вдоль плинтуса пробежала мышь. Она остановилась в углу, встала на задние лапки, потерла нос, опустилась и юркнула под книжный шкаф. Гарри ждал, что она покажется с другой стороны, но этого не случилось. Он встал на четвереньки, держась подальше от нижних полок, нависших над полом на высоте кирпича, заглянул вниз и увидел щель между паркетом и прогнившим плинтусом — щель между подвалом и кабинетом. Пес с любопытством наблюдал за ним из кухни. Гарри предположил, что его нюх не привлекает подобная добыча, и подумал, что стоит завести кота. Однако сейчас придется найти другой способ избавиться от нашествия грызунов. Возможно, София продает мышеловки, а если нет, то придется проехать на несколько километров больше. Он позаботится об этом завтра, сосуществование может продлиться еще немного. Гарри отложил объявление войны на потом. В конце концов, животные поселились тут до него.

Гарри дочитал книгу, ожидая, что мышь вот-вот появится. Весь день он провел за размышлениями, фиксируя впечатления от прочитанного на первом попавшемся листке бумаги. Ему казалось, будто он вошел в ритм деревенского писателя, синхронизировался с жестами, простой жизнью, словами, тишиной. Он открывал и закрывал блокнот неисчислимое количество раз. Не поддавался соблазну. Нужно еще подождать, позволить желанию овладеть им полностью, подняться волной, достаточно высокой, чтобы ее мощь не иссякла, не разбилась слишком скоро о скалы, чтобы она добралась до берега, стерла надписи на песке, которые ему предстоит восстановить. Гарри казалось, будто он собрал вещи, набил чемоданы и оставалось лишь застегнуть их перед тем, как отправиться в долгое путешествие, способное привести его к неизвестным, но плодородным землям.

Он предался мечтам о неподвижном путешествии и даже задремал. Меланхолик Жак вдруг вылез из ниоткуда: «Мир — театр; в нем женщины, мужчины, все — актеры». Тот мир, где Гарри не сумел преуспеть, ничем не лучше этого: сцена большая, актеры ждут за кулисами. Он еще не видит, как они повторяют свои реплики за занавесом. Он здесь не для того, чтобы направлять их. Он обыкновенный зритель, не способный поменять их ролями, вложить собственные слова в их уста. Простые слова не разбудят чистую эмоцию — наоборот, это чувство должно предварять рождение фраз. Его нельзя подстеречь. В кратком сне писатель видел, как крошечные искры взмывают ввысь и гаснут из-за нехватки пороха. Начало. Наконец-то появилось начало.

Туман дремоты рассеялся, Гарри скрутил сигарету. Теперь ему нравился этот новый ритуал: запах и вкус табака, шелест папиросной бумаги, оставшиеся в пепельнице или на полу частички сушеных листьев. Пока что он не озаботился покупкой пылесоса. Уборка в доме не была приоритетом. Крошки и пыль оседали повсюду, рассказывали историю. Закурив, Гарри еще раз пролистал книгу, задерживаясь на страницах с загнутыми уголками: его поражало описание жестов, настолько точное, что казалось, будто он совершил их сам. Писатель вернулся к своим записям и дополнил их. Гарри покончил с книгой, но не книга с ним, как и эти края.

День подходил к концу, наступала ночь, стирая слова. Гарри вернулся в большую комнату, где по-прежнему спала собака. Он собрал пепел, раздул тлеющие угли и подкинул хворосту. Густой дым охватил сухие ветки. Пламя вспыхнуло с такой силой, будто давно таилось в дровах, оно выровнялось, затрещало и заплясало на коре. Гарри возился с печкой, как вдруг до него донесся приглушенный шум, словно что-то упало на пол. Пес поднял голову и посмотрел в открытую дверь кабинета. Гарри вернулся туда. Казалось, все на местах. Второй стук, похожий на первый, только в этот раз над головой. Пес насторожился. Опять стук, теперь снаружи. За ним с регулярными паузами последовали другие, удаляясь по направлению к долине. Гарри почудилось, будто они замирают вдалеке. Он остолбенел. Разлившийся по жилам адреналин затмил страх, разбудил разум. Тогда писатель подумал, что мерный стук может быть призывом. В нужный момент придется ему следовать.

Он накинул куртку, надел сапоги, взял ружье, патроны и фонарь, оставив разочарованного пса в доме. Ночь была светла. Никакой необходимости в фонаре. Небо превратилось в поле краснеющих, потрескивающих в темноте углей. Гарри прислушался. Наверняка звуки долетали с соседней фермы, как и те, что он слышал у ручья. Он поднялся по дороге, изо всех сил стараясь сохранять равновесие на снегу и не скрипеть обувью. Шум утих. Когда Гарри добрался до места, где пес преградил ему путь, стук вовсе стих. Адреналин отступал по мере того, как росли страх и тишина.

Гарри не мог повернуть назад. Он зарядил ружье и, трясясь, прошел вперед. Днем ферма казалась ближе. Гарри чувствовал себя Алисой в Зазеркалье в поисках дома, который то удаляется, то приближается. Наверняка он не знал. Может, разыгралось воображение. Ночь стирает понятия времени и пространства — ничего не остается. Словно в доказательство этому, он вскоре поднялся наверх и увидел перед собой фасад. Остановился. Свет в окнах с открытыми ставнями не горел. Полная тишина окутывала это место, будто траурное одеяние, скрывавшее несовершенство ночи. Казалось, будто он оскверняет святыню, что ему здесь не рады. Любопытство боролось со страхом. Гарри не хотелось продвигаться дальше в открытую, чтобы его заметили. Он вспомнил предостережения мэра. Не хватало только угодить в ловушку или стать мишенью. Любопытство победило. Гарри прислонил ружье к столбику ограды, перелез через проволоку и очутился в поле по колено в снегу.

Он прихватил оружие и направился к фронтонной стене, выходящей во двор. Идеальный пункт наблюдения, если хочешь оставаться незамеченным, присматривая за теми, кто снует туда-сюда. Гарри перевел дыхание, наклонился и увидел три ступеньки, ведущие к входной двери, ящик с камнями, покрытый густым слоем снега, а чуть дальше — огромную дыру, накрытую решеткой. Он понадеялся, что здесь нет собак и никто не учует его запах. Гарри пытался успокоить себя, повторяя, что влажность в воздухе — его лучший союзник.

Шло время, но ничего не менялось. Гарри подпрыгнул, когда от сосульки на водостоке откололся кусок и упал в метре от него. Хозяин жилища наверняка сидит себе спокойно в тепле, пока он играет в шпиона на морозе. Может, тот вообще уже спит, пусть и в столь ранний час. Однако внутри не было ни лучика света. Чтобы расслабить спину, Гарри прижался к стене, оставаясь лицом к долине. Холод пробирал сквозь сапоги, две пары носков и штанины уже промокли. Он размялся, приподняв сначала одну ногу, потом вторую. Ничего не происходило. Гарри собрался домой.

Как вдруг снова стук. Совсем близко. Гарри обернулся и посмотрел во двор. Там медленно, как из-под земли, вырос силуэт. Слишком большой для человека. Гарри остолбенел от ужаса, увидев тело с чудовищным черепом вместо головы, бичующее себя по бокам цепью или толстой веревкой. Гарри воззвал к своей памяти и попытался свести этот образ к чему-то рациональному, но не смог. Струящаяся дымка на мгновение расслоилась и застелила ему глаза, затем луна снова осветила очертания, словно направила софиты на актера в конце спектакля. Существо перестало колотить себя и подошло к ступенькам. Гарри бесшумно снял ружье с предохранителя и поднял ствол, готовясь нажать на курок. Ему удалось разглядеть чудовище и веревку, болтающуюся вдоль тела. Существо было покрыто шерстью.

Гарри не увидел ни кожи, ни волос на неописуемо ужасной голове. Наверное, это ему снится. Мышцы не повиновались. Холода он не чувствовал, внутри все заполонил неконтролируемый страх. Гарри опустил ружье, отвернулся и снова прижался к стене. Собраться с мыслями, отдышаться.

Раздался скрип двери. Подумав, что существо испарилось, Гарри выглянул. Оно все еще было там, даже еще ближе. Гарри не мог оторвать глаз от черепа, от огромных рогов, похожих на готовящихся к броску змей, от пустых глазниц, от черной дыры в форме бабочки вместо носа, от выстроившихся в ряд крошечных истертых зубов, способных укусить и оскалиться, почуяв его страх. С самого начала чудовище знало, где он прячется, и стращало его. На мгновение Гарри подумал посветить ему фонарем прямо в глаза. Но в какие глаза? Ужас превратился в панику, и ноги наконец-то послушались. И вдруг существо выросло из-под земли, словно прошло сквозь стену. Гарри потерял равновесие и рухнул навзничь. Выстрел прогремел сам по себе. Гарри уронил ружье. Чудище увернулось, и тогда писатель начал размахивать фонарем, но ничего не увидел. Лунный свет скользил по стене и разливался по снегу. Гарри вскочил и помчался домой. Перепрыгивая через проволоку, он почувствовал, как рвется одежда. Снова упал. Услышал шум. Тук, тук, тук. Дьявольская тварь бросилась за ним. Гарри побежал дальше, увязая в сугробах и ощущая нарастающую усталость. Рухнув в очередной раз, он потерял фонарь. Он был готов поклясться, что чувствовал затылком дыхание чудища и слышал хохот вдогонку.

В любой момент он ожидал, что оно поймает его, прижмет к земле, забьет до смерти и сожрет. Когда ферма замаячила на горизонте, он почувствовал себя в безопасности. Стук раздавался отдаленным эхом. Гарри обернулся в последний раз. На том склоне долины гулял луч света, но потом погас, словно пламя спички, которая сожгла весь кислород под стеклянным колпаком. Все закончилось.

Гарри открыл дверь. Он надеялся, что пес обрадуется его приходу, однако не нашел его на привычном месте у печки. Гарри уже собирался обыскать кабинет, как вдруг собака выпрыгнула из-под стола. Догорающее пламя отражалось в блестящей, словно мокрой, шерсти. Он приблизился, чтобы погладить пса, но тот в испуге отпрянул. Тогда Гарри медленно подполз на четвереньках к животному, пятившемуся к печке, прикоснулся к его голове и понял, что шерсть и вправду влажная. Что за фокусы?.. Пес посмотрел на него, затем отвел взгляд, будто искал выход. Гарри поднялся и сел на стул, не снимая мокрой одежды. Он положил руки на подлокотники, закрыл глаза, ожидая, что стук вот-вот вернется, что чудовище вынесет дверь. Через несколько минут он почувствовал, как пес вылизывает ему левую ладонь. Сегодня вечером оно не придет.

Утром армия мышей станцевала сарабанду на паркете в кабинете, разбудив обмякшего на стуле Гарри. Тот дрожал от холода. Дрова давно истлели как в камине, так и в печи. Писатель удивился, что не свалился во сне. Увиденное преследовало его всю ночь. Он пытался убедить себя, что все это игра воображения, что чудовищ не бывает. Он снял еще влажную куртку, осмотрел ее со всех сторон, заметил на спине дырку и сунул в нее палец, чтобы проверить, насколько она реальна. Пес потянулся у печки и встал. Его хвост стучал по дверце, заслоняющей очаг. Тук, тук, тук, как…

Гарри поднялся, стараясь окончательно прогнать мысли, включил масляный обогреватель, развел огонь в камине и печи, а затем включил кофеварку. Пока варился кофе, Гарри отправился в ванную. Долго рассматривал собственное отражение Щеки впали еще сильнее, и щетина уже не скрывала худобы. Он привел себя в порядок, переоделся в сухое и чистое. Затем налил чашку кофе и приготовил два бутерброда с маслом. Кусок не лез в горло. Гарри раскрошил скромный завтрак и скормил под столом псу. Тот торопливо проглотил лакомство.

Гарри забыл закрыть ставни прошлым вечером, и стекла заиндевели, напоминая теперь зацветшую мицелием землю по весне. Он смотрел на окно, пытаясь свести сложную структуру к знакомой форме, как делают люди, любуясь облаками. Образы возникали в пустоте и растворялись, оставляя после себя лишь одно — гигантское демоническое чудище, рожденное морозом. Гарри оторвал взгляд от силуэта. Обычно он не помнил снов, с чего вдруг ему врезался в память этот? Где правда, а где ложь? Где проходит граница между реальностью и воображением? Разобраться во всем. Найти объяснение. Происхождение чудища. Кто это? Что оно собой представляет? Что ему надо? Гарри хотел знать, кто живет там, в практически вечной ночи. Есть ли у твари хозяин? Желают они прогнать его или просто пообщаться? Гарри решил, что у него нет другого выхода, кроме как спровоцировать новую встречу, и на этот раз днем.

Циферблат запотел изнутри. Гарри с трудом разобрал: девять часов. Небо стало равномерно серым, солнце не пробивалось. Пес вышел вместе с ним из дома, пересек двор и исчез. Гарри поискал его, позвал. Он хотел взять его с собой в деревню. Но пес не возвращался. Гарри продолжал искать, обошел все постройки, но в конце концов сел в машину один.

На повороте у обочины были сложены мешки с солью. Какой-то мужчина высыпал их содержимое в прицеп трактора. Гарри притормозил. Розовые кристаллики валялись вокруг, словно крошечные сапфиры из рассыпавшегося ожерелья. Мужчина замер, готовясь распороть очередной мешок ножом. Он не сводил глаз с машины, и даже когда Гарри проехал мимо, продолжал пялиться, отражаясь в зеркале заднего вида.

Оказавшись на площади, Гарри увидел мерцающие огни на крыше машины скорой помощи, припарковавшейся у магазина. На боку — логотип в виде синей звезды. Задние дверцы распахнуты. С десяток человек с сочувственными лицами столпились у мэрии. Гарри не стал задерживаться.

Войдя в магазин, он застал Софию у прилавка. Она в смятении смотрела на него, пока он подходил ближе.

— Что происходит на улице?

Девушка покосилась на вскрытый конверту кассового аппарата. С мгновение она колебалась, а затем подняла глаза.

— Эдуард умер, — произнесла она.

— Как так умер?

София взяла конверт и протянула его Гарри:

— Прочитайте — и все поймете.

— Вы уверены? Письмо адресовано вам.

— Вас оно тоже отчасти касается.

Гарри открыл конверт и достал лист бумаги. Гладкие буквы бежали по ровным строчкам:

Дорогая София!

В последние годы Вы были моим единственным лучом света.

Каждое утро я наряжался, чтобы пристойно выглядеть на наших ежедневных встречах, отнюдь не как старик, пытающийся Вас соблазнить, а потому, что Ваше общество пробудило во мне желание сохранять достоинство. От всего сердца надеюсь, что так и было до конца. На самом деле мы не знали друг друга. Взаимная застенчивость держала нас на расстоянии, исключая всякого рода излияния. «Излияния» — вот оно, слово из лексикона врача. Люди хотели рассказать мне о Вас. Но я ничего не желал слышать, не собирался вмешиваться. Рано или поздно наступает время, когда уже невозможно разговаривать о трагедиях, перевернувших жизнь, когда страдание становится смыслом существования. Я знаю, о чем пишу.

Если бы я поведал Вам свою историю в этом письме, Вы бы поняли, почему я прибегнул к крайним средствам, сознательно совершил непоправимое, вместо того чтобы переложить это бремя на Вас. Лучше уж я унесу с собой всю боль и темные причины ее появления. Просто знайте, что в какой-то момент человек вроде меня отрывается от мира и не может забыть о страданиях даже на несколько секунд, когда ему нужно удалиться от себя самого настолько, что единственным выходом остается падение в бездонную пропасть. С этого момента уже нет сомнений в действиях и в средствах достижения цели. Речь не о храбрости или трусости, а об освобождении. Если быть честным до конца, в моем возрасте это не так уж страшно. Я задержался лишь благодаря Вам.

Мне не удалось обрести себя, и единственный человек, который сумел бы мне помочь, остался в ночи уже много лет назад. Я не смог вылечить собственную жену, в моих силах было лишь облегчить ее боль и оставаться рядом в последние минуты. После ее кончины я впал в полумеру, заботился о других, желая только одного — дожить до нашего утреннего ритуала. Нет такой вещи, как случай, — существуют лишь обстоятельства, которые позволяют нам продержаться чуть дольше, чем предполагалось. Благодарю за Вашу очаровательную улыбку и умиротворяющий голос.

Желаю Вам всего самого лучшего.

Эдуард

P. S. Скажите писателю, что мне очень понравилась его книга. И если мне не хватило красноречия в его присутствии, то только потому, что я не хотел его смущать. В каком-то смысле своими словами он тоже помог мне погрузиться в черный рассвет. Он прав, иногда не остается причин откладывать неизбежное. Надеюсь, Элен ждет меня где-то там.

Гарри сложил листок, сунул его обратно в конверт и вернул на прилавок. Мысленно он процитировал первое предложение «Черного рассвета»: «Я хотел умереть в возрасте пяти лет, думая, что, по крайней мере, с этим будет покончено».

— Уборщица нашла его сегодня утром, он повесился, новость уже облетела деревню. — София умолкла и выглянула наружу, погрузившись в собственные мысли.

— Он вас очень ценил, — сказал Гарри.

— Не могу перестать думать, что могла бы сделать что-нибудь, если бы мы говорили по-настоящему, а не обсуждали кулинарные вкусы и обменивались комплиментами.

— Вы не могли догадаться о том, что он задумал. Это его выбор, взвешенное решение, — ответил Гарри, призывая в свидетели письмо на прилавке.

— Как ужасно не знать, какое отчаяние испытывают люди, с которыми ты встречаешься.

— И ошибаться в них. Я думал, он меня ненавидит.

— Ваше присутствие нарушало привычный ритуал, вот и все.

— В какой-то момент я решил, что он и есть целитель, о котором вы говорили в часовне.

София помрачнела. Она избегала взгляда Гарри. По ту сторону площади Эдуарда вывезли на носилках. Под плотным покрывалом проступало крепкое тело. Два парня в белом погрузили его в машину скорой помощи и захлопнули дверцы. Так Эдуард проехал мимо памятника погибшим. Когда автомобиль поравнялся с витриной, мерцающие огни окрасили магазин в синий цвет. Эдуарда больше нет. Эдуард погас.

София заглянула в конверт напоследок и убрала его в ящик.

— Как ваш отец?

— Довольно неплохо, спасибо.

— Тем лучше.

Гарри не хотел пользоваться моментом, но решил, что ему наконец-то подвернулась возможность узнать побольше о девушке, ее корнях и о том, что значит «более-менее».

— Ваша семья проживает в этом регионе?

— Да, они местные… Только их больше нет. Я единственный ребенок, а родители погибли в автокатастрофе, — холодно произнесла она.

— Мне очень жаль.

— Так вышло. Вам что-нибудь нужно?

— У меня завелись грызуны.

— Кажется, у меня где-то были мышеловки. Пойду поищу.

София направилась прямиком к полкам, пошарила в коробках, вернулась к прилавку и разложила пять ловушек на пружинах.

— Все, что осталось.

— Отлично, беру.

— Что-нибудь еще?

— Нет.

Девушка сложила мышеловки в пакет, Гарри оплатил покупку и собрался уйти.

— Даже кофе не выпьете? — спросила София.

Гарри выглянул наружу и увидел машину жандармерии, заменившую скорую помощь. Еще больше зевак столпилось на морозе.

— Не очень хочется таращиться, там и без меня желающих достаточно, — ответил он.

— Здесь есть подсобка, где я занимаюсь бумажной работой, если вдруг вы передумаете.

— Почему бы и нет.

— Пойдемте, пока никто не пришел.

София отвела Гарри вглубь магазинчика. Они попали в крошечное помещение, где едва помещались заваленный документами стол, кресло, стул, раковина и металлический шкафчик, на котором были фотоаппарат, кофеварка, коробка с фильтрами, пачка кофе и несколько чашек. На стене висело с два десятка пейзажей.

— Извините за беспорядок… Кроме меня, сюда никто не заглядывает.

— Ничего страшного.

— Присядьте, пока я варю кофе.

Гарри занял стул.

— Вы умеете пользоваться мышеловками? — спросила София, запустив кофеварку.

— Наверное, там ничего сложного.

Девушка смотрела на капающий кофе. Она прикоснулась к уху и тут же отдернула руку, словно заметив, что пропала сережка.

— Расставьте их вдоль плинтуса. Должно сработать с сыром или хлебным мякишем, скатанным в шарик. Будьте осторожны, не прищемите палец. Глупо выйдет, если из-за этого вы не сможете писать, — предупредила София.

— Я буду осторожен.

Девушка сдвинула бумаги на столе, налила две чашки кофе и поставила их на освободившееся место. Гарри приподнял свою, словно для тоста, затем осекся, осознав, как это нелепо. София села в кресло, и свет заиграл в ее серых глазах. Гарри сделал глоток, рассматривая пейзажи на стене. Он узнал среди них часовню Магдалены по весне.

— Это ваши снимки?

— Да.

— Очень красивые.

— У меня хороший фотоаппарат.

Столько всего смешалось в голове Гарри: конечно, смерть Эдуарда, но еще и встреча с чудовищем из Лё-Белье. Он сомневался, стоит ли рассказывать Софии, но одумался, не желая сойти за сумасшедшего. Он хотел насладиться связью, которая начала налаживаться между ними. Еще придет время для откровений.

Зазвонили колокола, и Гарри представил, как на их веревке болтается самоубийца: вверх-вниз, вверх-вниз. Он тут же рассердился на себя за нелепую мысль. С последним ударом он сказал:

— Мы могли бы почтить память Эдуарда.

— Почтить память, — удивленно повторила София.

— Выпить по бокалу сегодня вечером… у меня, например.

— Я не могу.

Зазвенел колокольчик входной двери. София залпом допила кофе.

— Выйдите через заднюю дверь, когда допьете, мне будет неловко, если кто-нибудь увидит вас здесь, — прошептала она.

— Хорошо, я ни в коем случае не хочу вас компрометировать, — ответил Гарри, улыбнувшись.

Перед тем как выйти, девушка заколебалась.

— А может, выпить по бокальчику — не такая уж и плохая идея, но будет лучше, если вы придете ко мне.

— Как пожелаете, — ответил Гарри, удивившись перемене.

— Сегодня вечером в восемь вас устроит?

— Отлично.

— Тогда до вечера.

— До вечера.

Гарри допил кофе. Его взгляд блуждал от одного снимка к другому. Мысли наполнялись пейзажами. Он подумал, что чужак не может просто поселиться в этих краях, ему нужно сначала увидеть их во сне. Чтобы добраться до реальности, придется пробраться сквозь туман, сквозь запотевшее зеркало, ведущее в другое измерение без привычных ориентиров, следовать по нитке до Минотавра или Королевы Червей.

На верхнем этаже скрипнул паркет. Несколько раз. Гарри замер, прислушиваясь. Из магазина доносились голоса девушки и мужчины. Гарри ничего не уловил из разговора. Он встал, ополоснул обе чашки и собирался уже уйти, как вдруг заметил посреди беспорядка на столе перевернутую фотографию. На обратной стороне была буква «3». Гарри взглянул на снимок и остолбенел: он тут же узнал место, где его сделали, по ту сторону долины. Синица на подоконнике. А за окном, казалось, на него смотрит размытый силуэт. Гарри понял, что это мужчина, но не мог его опознать. Он так долго всматривался в снимок, что тени расплылись по всему окну, вырисовывая обнаженный череп.

Крики, доносившиеся из магазина, вырвали Гарри из этого состояния. Он отложил снимок. Дверь громко хлопнула, заглушив звон колокольчика. Гарри тут же вышел и обогнул магазин, чтобы посмотреть на покупателя. Он узнал в нем Симона Арто, направлявшегося прямиком в мэрию.

Калеб

Калеб проснулся от боли посреди ночи. Поначалу ему казалось, что дело в заживающей ране на голове, но он чувствовал не привычное жжение, а что-то вроде инородного тела, разгуливающего внутри черепа. Он начертал знаки. Боль утихла и постепенно исчезла. Он уснул.

На рассвете Калеб осмелился выйти из дома — Эмма больше не придет. Она наконец поняла, что ей не откроют. Тем не менее он остерегался и выпустил вперед пса. Тот не учуял ничего подозрительного, и Калеб отправился в овчарню покормить скот.

Боль пронзила его, когда он бросал сено в корыта. Пришлось опереться о вилы. Он стиснул зубы и закачался, словно слишком много выпил. В голове стучало гораздо сильнее, чем ночью. Ощущения вернули его к воспоминаниям о побоях на опушке леса. Ему казалось, что инородное тело росло с каждой секундой и заполняло собой все пространство. Калеб сжал виски кулаками, пытаясь избавиться от боли, а потом снова начертал магические знаки — получилось неуклюже. Не помогло. Он порыскал в карманах и достал платок. Опираясь о вилы, с трудом добрался до кормушки для ягнят, развернул платок, окунул его в мутную воду и приложил колбу. Затем присел на ограждение загона, запрокинув голову и вытянув ноги. Подошвы увязли в грязи. Вилы упали на землю. Калеб не пытался поднять их, стараясь не двигаться, чтобы не уронить мокрый платок. Он опустил взгляд. Жующие сено ягнята расплывались перед глазами. От боли он воспринимал искаженно их морды и блеяние, звучавшее одновременно со стуком в его голове. Калеб собрал последние силы. Ботинки с омерзительным чавканьем оторвались от вязкой жижи. Он схватился за ограждение и прошелся по овчарне, сосредоточившись на равновесии, словно эквилибрист, идущий по веревке над бурной рекой. По пути он взял из холодильника кусок соли. Каждый шаг отзывался в мозгу, принося боль. Наконец удалось толкнуть дверь. Пес уже ждал, подняв одно ухо и прижав второе, сломанное. В его взгляде читалось удивление. Калеб прислонился спиной к стогу сена и сполз на землю. Платок отлетел в сторону. Пес сначала обнюхал его, а затем поднес хозяину. Страдания стирали сцену из памяти Калеба. Он видел, что пес подошел, улегся, сунув морду между ног, и принялся толкать его носом. Глаза пса терпеливо ждали хоть какого-то движения, любой реакции. Он поднял голову и принюхался, пока овцы молча топтались, а стая воробьев ковырялась в сене. Боль в голове постепенно стихала, стук умолкал, дыхание выравнивалось.

«Тебе надо отдохнуть, сын, ты заслужил».

Такой комплимент от матери очень удивил Калеба. Он послушался, закрыл глаза, протянул руку, схватил мокрый платок и накрыл им лоб. Влажные зеленые травинки блестели на его черных волосах, струп снова покраснел. Калеб поднес кусок соли к губам и пососал его, чтобы разогнать кровь. Через несколько секунд силы иссякли, и он уронил соль между бедер. Голова свесилась от усталости. Калебу уже давно не было так хорошо. Пес устроился чуть повыше. Калеб уснул. На его губах запечатлелась легкая улыбка, словно он посмеивался над собакой. Пес приблизился еще и сунул нос сначала под одно бедро, потом под другое. Калеб не реагировал. Он крепко спал. Тогда пес перестал двигаться, наблюдая за растущим пятном на штанах и улавливая запах мочи. Он знал, что не сможет разбудить хозяина, и тоже уснул, прижавшись лбом к куску соли и даже не почувствовав ожога.

«Молодец, сын.

Правильно.

Теперь, когда ты позаботился о животных, пора отдохнуть.

У тебя есть время.

Я чувствую, скоро к тебе заглянет гость.

Но это уже неважно».

Калебу снилась Эмма. Он так хотел, чтобы она не возвращалась, но теперь это желание пропало. Может, она наблюдала за ним с высоты рассвета, может, ждала подходящего момента, чтобы прийти. Чтобы спасти. Войдя в сарай, она нашла его на полу. Пес никак не отреагировал. Эмма встала на колени. Ветерок подхватил ее аромат и овеял им Калеба, словно укрыл венчиком ипомеи. Эмма ляжет рядом, и Сара не скажет ни слова. Калеб услышит мерное дыхание Эммы, возьмет ее за руку — в этом сарае, где таился момент, идеальный момент, окрещенный вечностью. Калеб больше не станет противиться явлению прекрасного, которое он всегда искал в других местах. Крюк в груди больше не при чинит боли, Калеб вгонит его еще глубже, позволит поднять себя и унести. Больше не придется открывать глаза, чтобы увидеть торжествующую над запретным пространством Эмму. Она тоже уснет, положив голову ему на плечо. Больше не придется открывать глаза, чтобы увидеть золотое колечко с райской птицей в ее ухе. Больше не придется открывать глаза, чтобы убедиться, что она здесь.

«Сын, я не злюсь на тебя.

И на нее тоже не злюсь.

Я больше не злюсь на нее».

Боль утихла, Калеб больше ничего не чувствовал. Он хотел бы прикоснуться к Эмме, поговорить с ней, сказать, что перенял у нее нечто бесконечно ценное, что в мире нет ничего важнее, что он не сожалеет ни о чем, что два сердца не могут вместить истинную любовь — ей нужно слишком много места, подобное подвластно только душам.

«Отдыхай, сын.

Страданиям конец».

Яркий свет залил овчарню. В приоткрытую дверь Калеб увидел ветку плюща, стремившегося с крыши прямо в ясное небо. Боль прошла. Бескрайняя нежность касалась всех обнаженных частей его тела. Животные отдыхали. Эмма танцевала в долине, наученная ветром. Пес отправился за ней.

Наконец она нашла Калеба — ее привел пес с ожогом от соли на лбу. Он остановился у двери, отошел в сторону, и хрупкий силуэт ворвался в яркий свет. Эмма бросилась к Калебу. Она кричала, прижималась к нему, брала в ладони его лицо, не смея прикоснуться к макушке, к ране, похожей на иссохшую лаву.

Калеб слышал ее стенания, но не мог ни ответить, ни пошевелиться. Будущего не существовало. Настоящее — рука, прижимающая платок к неизлечимой ране. Настоящее — остановившаяся в жилах кровь. Мать была права. Он ослушался, приблизившись к Эмме, и умер. Однако по-прежнему ни о чем не сожалел. Все оборвется на нем, проклятие исчезнет.

Эмма встала на колени, расстегнула рубашку на Калебе и обнажила покрытую синяками кожу. Ответственным за этот ужас был Сильван Арто. Он пообещал отомстить за то, что она его бросила. Угроз, кроме нее, никто не слышал, она ничего не докажет. В любом случае никто не осмелится свидетельствовать против Арто. Ярость и беспомощность исказили черты ее лица, пока руки ощупывали остывшее тело. Она не могла дышать от рыданий. Смотреть на труп становилось невыносимо. Эмма хотела выбежать наружу, закрыть дверь, все стереть и вернуться обратно, но не могла. Тогда она рассыпала сено по лицу Калеба, укрыла им его голову и тело, пока он не исчез из виду. И стала молиться. Это был последний раз, когда она молилась.

Позже Эмма будет искать подходящее место для них, место, где можно было бы почтить память Калеба. Конечно же, не на кладбище среди пошлых могил. Часовня Магдалены оказалась идеальным местом, чтобы освятить их любовь. Очевидным. И святая, и Калеб умели исцелять. Каждую неделю Эмма будет собирать букет с сезонными цветами и приносить его туда. Будет чтить память мужчины, которого она любила, но лишь мгновение, и это станет смыслом ее жизни.

Она ушла, оставив Калеба в соломенном саркофаге, и закрыла двери овчарни, превратившейся в мавзолей. Снаружи лаял пес, отчаянно, словно у него украли тень. Затем он завыл — по-волчьи.

«Сын, волков не было уже давно.

Очень давно.

Они их истребили, как и нас.

Но волки вернутся.

А для нас все кончено.

Так будет лучше.

Не беспокойся за девушку, она справится.

Ты солгал тогда, в больнице, когда пообещал отвезти меня домой, но за это я тоже не сержусь.

И про барана, которого достал из колодца, ты тоже соврал.

К счастью, в тот день ты вытащил лишь череп.

Я боялась, что ты нашел что-то еще.

Тогда еще было рано.

Теперь наступило время ответов на вопросы.

Они тебе не понравятся.

Но не мне отвечать.

Не мне.

Платок на твоем лице…»

Калеб больше не слышал матери. Эмма была далеко, пес умолк. Калеб лежал один, прижавшись лицом к белому савану, пропитанному его потом и кровью, которую Сара называла порченой. Наконец наступило время откровений.

Бродяга

Последние облака цвета сена потеряли высоту при столкновении с холодным воздухом над долиной; некоторые из них, словно брошенные гнезда, цеплялись за кроны деревьев, склонившихся над рекой.

Бродяга ждал, пока трактор уедет. Он достал из кармана платок, развернул его, промокнул лоб и обильно плюнул на раскаленный солнцем двор. Затем убрал платок и надел шляпу.

— Чертова пыль, прямо так и лезет в горло вместе с жарой, — сказал он.

— Чего тебе надо?

— Воды, конечно же.

— Только за дуру меня не держи, ты мог утолить жажду в любом другом месте.

Бродяга повернулся к калитке.

— Парень растет добрым малым.

— Говори, что тебе нужно, и уходи…

— Заметь, у меня нет выбора, — задумчиво произнес бродяга.

— Замолчи!

Он приблизился к колодцу, постучал палкой по верхней перекладине и повернулся к Саре:

— Полагаю, он так и лежит на дне.

— Это вопрос?

— Нет, ответ я уже знаю.

В глазах бродяги читалось удовлетворение. Он ткнул палкой в колодец и направился к дому. Дойдя до крыльца, он поставил ногу на нижнюю ступеньку, сложил ладони на бедре, запрокинул голову, и золотистая солома шляпы замерцала на солнце.

— Ты же знала, что однажды я вернусь.

— Надеялась, тебе хватит порядочности этого не делать.

— Надеялась… — Бродяга прервался, склонил голову, указывая в сторону овчарни, но не глядя на нее. — Я достаточно насмотрелся на эти края, чтобы понять: слишком много людей не бывает.

— Это что еще значит?

— Появилась мысль задержаться тут ненадолго.

Лицо Сары исказила усмешка.

— Ты прекрасно знаешь, что это невозможно, — ответила она дрожащим голосом.

— Кого ты боишься?

— Уж, во всяком случае, не тебя.

— Тогда чего? Что придется продолжать врать ему в моем присутствии? Или что я все расскажу?

— Убирайся немедленно!

— Вся округа догадывается. Только Калеб…

— Убирайся! — повторила Сара, рассекая воздух перед собой.

— После стольких лет ты по-прежнему злишься на меня?

— Ты мне противен.

— Ничего не могу с этим поделать. Ты никогда не желала мужчины. Но деваться некуда.

— Некуда?

— Я о крови — лишь она имеет значение для таких, как мы.

— Кровь, о которой ты толкуешь, не стоит ни гроша. Все оборвется на Калебе, уж я об этом позабочусь.

— Бедная моя Сара, этот парень не станет спрашивать твоего мнения, когда окажется у девушки между ног.

— В последний раз повторяю: убирайся!

Бродяга выпрямился и прищурился, взглядом бросая вызов Саре.

— Иначе что? Проклянешь меня? — спросил он, обнажив желтую от табака улыбку.

Сара отчаянно посмотрела на горизонт. Шум трактора едва доносился. Она дорожила сыном больше всего на свете. Его осуждение стало бы худшим из наказаний. Какой смысл жить, если секрет его зачатия раскроется? Она была готова на все, чтобы избежать порицания и позора.

— Я наполню твою флягу, а потом ты исчезнешь.

Бродяга не ответил. Он снял шляпу одной рукой, второй стянул с шеи флягу за ремешок из козьей шкуры и остался стоять, словно уличный торговец, готовящийся к сделке.

— Оставь, я сам.

— А потом ты уйдешь?

— Потом, — безразлично ответил он.

Сара вошла в дом, бродяга — за ней. Оказавшись внутри, он засомневался, затем по привычке положил шляпу на стол, снова промокнул лоб и оставил мятый платок на лавке.

— Словно вчера расстались, — сказал он шляпе.

— Делай что должен и уходи.

Бродяга покачал головой и произнес:

— Я думаю, сегодня не тебе решать.

Он открутил металлическую пробку и наполнил флягу из-под крана. Вода лилась уже через край, но бродяга не спешил закрывать. Емкость ударилась о дно раковины и перевернулась. Ладони ухватились за край и тут же соскользнули. Обмякшее тело бродяги рухнуло на пол. С первого же удара кочергой в затылок. Сара продолжала бить по вискам. Голова подскакивала с каждым новым ударом, но кровь не лилась. Когда Сара остановилась, то увидела гематому, расплывающуюся грозовой оранжевой тучей. Сжав кочергу в кулаке, Сара несколько раз пнула бродягу в бок, но никакой реакции не последовало.

Она поставила кочергу обратно на подставку у камина. Сквозь открытую дверь доносился шум мотора, заведенного на полную. С фермы Прива их двор не виден, но на всякий случай Сара вышла проверить, не слоняется ли кто поблизости. Вернувшись в дом, она сняла с бродяги одежду и за ноги дотащила тело до колодца. Невообразимая худоба жертвы облегчала задачу. Сара усадила его на камни, достала ключ из кармана, отперла навесной замок и сняла защитную решетку. Затем она повернулась к трупу, присела, протянула безжизненные руки над своими плечами и приподнялась вместе с телом, как будто с мешком зерна. Шершавая, как наждачная бумага, щетина оцарапала ей щеки. Твердо встав на ноги, Сара выбросила тело в колодец и вцепилась в кладку, чтобы не отправиться следом. Она услышала, как труп рухнул на дно, перевела дыхание и посмотрела внутрь. Ничего не видно, кроме зияющей пасти, уже поглотившей когда-то барана.

— Надо было послушаться меня и пройти мимо, урод, — пробормотала Сара.

Она вернула решетку на место и отправилась в дом. Развела огонь в печи, бросила внутрь одежду, флягу и котомку, в которой лежали кое-какие вещи, а также документы, удостоверяющие личность отца Калеба. Сара сидела, слушая потрескивание огня, и ждала сына, не заметив на лавке платка.

Гарри

Гарри еще никогда не видел в Лё-Белье такого чистого неба. Эта чистота будто приглашала подняться и познакомиться с мужчиной со снимка. Возможно, таинственный целитель, упомянутый мэром, и есть то самое чудовище. Гарри не верил в магию, но помнил и свой последний визит к соседу, и ужас при виде черепа. Он не был готов повторить эксперимент сегодня, к тому же ружье потерялось. Не стоит торопить события.

Пес не вернулся. Гарри поддерживал огонь, ожидая его прихода. Все время он проводил у окна, выкуривая одну сигарету за другой и наблюдая за домом напротив. Он смотрел на окно с фотографии, но на стекле не появлялось и намека на отражение. Ни очертания, ни движения. Конечно, Гарри был слишком далеко, чтобы различать детали. В долине стояла мертвая тишина. Все затихло, но Гарри чувствовал в этом покое, в давящем безмолвии предвестие трагических событий.

Он вспомнил о снимках, сделанных Софией, что висели на стенах подсобки. Только пейзажи, ни одного человека, кроме как на перевернутой фотографии с буквой «3» на обороте. Гарри задумался, могла ли девушка сама подписать снимок, хотела ли, чтобы он нашел его, подстроила ли это. Хотя наверняка он все выдумал. Эти края не только приходят во снах, они еще и могут довести до паранойи, если не очнуться вовремя. Сегодня вечером Гарри поговорите Софией, и ее объяснение окажется простым и понятным. Он многого ждал от этой встречи. Собирался расспросить о мужчине за стеклом и рассказать о чудовище и стуке. Надеялся подобрать нужные слова, чтобы она поверила. Жалобы виолончели растягивали вечерние часы. Гарри открыл тетрадь на чистом развороте. У него не было намерения писать, просто хотелось посмотреть, как угасает день на белых страницах. Он наблюдал, как свет и бумага вторят друг другу, а затем взглянул на дедовские часы, не различая позиции стрелок. Гарри вспомнил Аустерлица, героя одноименного романа В. Г. Зебальда, который утверждал, будто никогда не имел часов, поскольку находил эту вещь смешной и до основания лживой. С чего вдруг мы сверяем дневное и ночное время по одному и тому же кругу? Писателю захотелось ответить, что это и вправду абсурд, что днем и ночью мы разные и по-разному воспринимаем время. И уж тем более предметы и людей, которые нам встречаются. Ночь, которая стирает преграды для взаимопонимания, теперь надвигалась, пожирая по пути долину и фронтонную стену, разворачиваясь на раскрытых страницах тетради.

Пора.

Пес по-прежнему не откликался.

Гарри приехал на площадь раньше назначенного времени и теперь сидел в машине с включенным мотором, чтобы не замерзнуть. Сквозь закрытые ставни проступали квадратики света, только не в окнах Эдуарда — накануне он оставил ставни распахнутыми. Над дверью мэрии мерцал лишь неоновый указатель запасного выхода — по крайней мере, мэр не засиживается на работе допоздна.

Гарри позвонил родителям, расспросил о новостях. Отец постепенно приходил в себя. В его голосе слышалась усталость. На этот раз волков не упо-минали. Наступило время ужина.

— Ты же знаешь маму и ее щепетильность по части приемов пищи. Целую, сынок. Завтра созвонимся и поговорим подольше.

Гарри повесил трубку и положил телефон на пассажирское сиденье.

Колокол еще не ударил восемь раз. Гарри рассматривал памятник погибшим, освещенный с четырех сторон. Он методично прочел список имен и фамилий, как когда-то ребенком, на каникулах с родителями, он изучал автомобильные номерные знаки по пути в лето, наполненное скукой и меланхолией.

Гарри заглушил мотор.

Телефон зазвонил в тот момент, когда он добрался до трех Морелей в списке, выгравированном на памятнике. Гарри взглянул на экран, и еще одно имя встало в похоронный ряд. Эпифания. Девушка, тщетно ждавшая его обещание. В последний раз они разговаривали очень давно. Гарри уже не помнил, когда именно. В эту минуту ему совершенно не хотелось завалить беседу. Он дождался, пока телефон погаснет, а имя исчезнет со стеклянного монолита. Экран потемнел и снова загорелся. Сообщение на автоответчике. Гарри вернулся к памятнику, к страданиям этих юношей, лежавших в грязи, к фамилиям на камне. Он пытался представить, каким могло быть их последнее послание близким. Последние слова, невольно остающиеся в памяти.

«Мои глаза устали высматривать твое обещание»;

Когда Гарри слушал Эпифанию, ему казалось, будто ее голос не принадлежит телу, которое он увидел, будто интонации открывали нечто древнее, одновременно нежное и варварское, этакое смешение песнопений, криков и приглушенного смеха на кончике языка. Голос как будто не принадлежал ей, но гнездился внутри, вырывался из живота через горло и рот — ничего общего с банальным трением воздуха, с голосовыми связками. Эта субстанция разливалась вокруг, словно пары бензина, и Гарри думал, что только он один способен их поджечь. Он так и не подобрал слов, чтобы описать это ощущение, из страха погибнуть вместе с ним, как только найдет подходящее название.

Гарри пытался понять, почему эта женщина волновала его больше остальных, но старался не брать в расчет очевидную красоту и вожделение, которое она пробуждала в нем. Сначала он обходил ее стороной, но позже прижался всем телом. Ее голос рассказывал о ней лучше, чем все произнесенные слова, лишившиеся смысла и обратившиеся в звуки, в музыку. Мелодия усиливала образ, словно он рассматривал ее в микроскоп. Эта женщина стала слишком большой, слишком тяжелой, а он, в свою очередь, взвалил на ее плечи вину, но в чем она заключалась, он и сам не знал. Он заткнул уши и отвел глаза от микроскопа. Она не поняла. Не вынесла тишины и в итоге оставила ту самую за писку на столе в гостиной, перед тем как уйти навсегда: «Мои глаза устали высматривать твое обещание».

Иногда Эпифания ему снилась, потерянная в безлюдной пустыне, подобно этим солдатам с памятника. Ночами, освещенными вспышками ярких снарядов, не успевающими даже коснуться неба его страхов, он холодно наблюдал за ней из-за рядов колючей проволоки, которую сам протянул. Голос сохранился где-то в телефоне. Слова ждали, пока их высвободят.

С мгновение Гарри колебался, слушать ли сообщение, еще раз посмотрел на коллективное надгробие. Он добрался до Леонса Прада и окинул взглядом весь обелиск.

«Привет, Гарри! Надеюсь, у тебя все хорошо. Прошло столько времени, наверное, мой звонок удивит тебя… Я хотела сообщить тебе лично, но так уж вышло… Несколько месяцев назад я встретила мужчину. Не хотела, чтобы ты узнал от кого-то со стороны… Я жду от него ребенка. Вот. Желаю тебе счастья и мира, насколько это возможно. От всей души. Целую».

Он переслушал сообщение, удалил его и выключил телефон. Взгляд снова уперся в памятник погибшим. Гарри продолжил читать фамилии, не в силах стереть одно-единственное имя, которого в списке не было, — имя, скользящее по шершавому камню до решетки, на которую пописал пес. Гарри подумал, что реальность ни в чем не уступает вымышленным воспоминаниям, тем, которые возвращаются к нам часто, безжалостно и без прикрас. Они не добавляют ничего ни человеку, ни вещам — лишь гуляют в голове того, кто помнит. Никто не в силах помешать этой хрупкой минуте, одновременно счастливой и несчастной, превратиться в воспоминание.

Морозный воздух уже проник в салон. Гарри дрожал. Раздался первый удар колокола. Он дождался восьмого и вышел из машины в сопровождении эха. Усилившийся холод вывел Гарри из оцепенения, расчистил оледеневшее пространство, что отделяло его от двери Софии. Девушка открыла до того, как он постучал.

— Я вас поджидала, — сказала она.

— Поджидали?

— Чтобы вы не стояли на морозе.

Она прошла вперед, по лестнице наверх, и привела его в уютную гостиную с зажженными свечами. Ни одной включенной лампочки. Перед тем как снять куртку, Гарри достал из кармана книгу. София взяла одежду и унесла. Она исчезла в соседней комнате, но на мгновение ее тень задержалась на паркете, сопровождаемая приглушенными шагами. Гарри слышал голос Софии в отдалении. Вернувшись, она предложила ему сесть на диван, а сама заняла кресло.

— Вы со мной разговаривали? — спросил он.

— Нет, а что?

— Мне показалось.

На журнальном столике стояла тарелка с тостами, два бокала и откупоренная бутылка красного вина. Гарри привык видеть Софию в джинсах и толстых свитерах. Сегодня на ней было черное шерстяное платье, подчеркивавшее фигуру в отблесках свечей. Она распустила волосы, и они рассыпались по плечам. Два металлических отражения играли на темных прядях у ушей. София накрасила губы и нанесла синие тени на веки. Гарри никогда не смотрел на нее так пристально. Она заметила внимательный взгляд, машинально сжала мочку уха пальцами и вновь обрела дар речи, только когда нащупала круглую сережку.

— Я заметила, что вы покупаете исключительно красное вино, — сказала София, взяв в руки бутылку.

Она наполнила бокалы наполовину и протянула один Гарри. Они подняли тост за Эдуарда и выпили.

— Отличное вино, — заметил Гарри.

Казалось, у Софии не было мнения на этот счет. Она покрутила бокал и сделала еще один глоток. След от помады на стеклянном ободке походил на уснувшую гусеницу.

— Неплохое, — согласилась она через какое-то время.

Гарри подождал, пока она поставит бокал на стол.

— Я не нашел цветочного магазина, — произнес он, протягивая Софии книгу.

— Спасибо!

— Вы ни в коем случае не обязаны это читать. Она посмотрела на белую обложку. Гарри убрал руку и замер, когда она собралась открыть книгу. — Я оставил небольшое посвящение, лучше вам прочесть его, когда я уйду.

— Хорошо.

София отложила «Черный рассвет» на подоконник, затем подлила вина в бокалы.

— Впервые буду читать роман писателя, которого знаю лично.

— Надеюсь, вы забудете обо мне, когда возьметесь за книгу.

Она улыбнулась и свободной рукой убрала прядку за ухо.

— О чем в ней говорится?

Гарри выпил вина. Этот вопрос всегда ставит его в тупик. Он уже давно отказался от классического краткого изложения, не представляющего никакого интереса, и переходил к самой сути:

— Об одиноком мужчине, который не умеет общаться с окружающими.

София ждала продолжения. Поняв, что его не будет, она сказала:

— И все.

— Это уже много.

— А ваш следующий роман?

— Пока что я не пишу.

С мгновение она колебалась, рассматривая обложку.

— Вы переехали сюда, чтобы спрятаться от собственного романа.

Она точно вымерила интонацию, чтобы согнать иллюзию вопроса. Гарри всматривался в свечу на журнальном столике. Кончик пламени дергался, словно коловорот, бурящий темноту.

— Все мы от чего-то бежим, вам так не кажет ся? — ответил он через какое-то время.

София грустно улыбнулась собственному отражению в бокале.

— То, от чего мы бежим, всегда найдет способ преградить нам путь, — сказала она.

Гарри был полностью согласен. Он подумал, что настал подходящий момент и другого случая уже не подвернется.

— Я узнал место со снимка на вашем столе.

— Не сомневаюсь, — ответила она, глядя на Гарри.

— Вы хотели, чтобы я его увидел?

— Возможно.

Гарри уловил волнение в голосе Софии. Она встала, вышла из комнаты, через несколько секунд вернулась со снимком и села в кресло. Провела указательным пальцем по расплывчатому силуэту за окном и пристально посмотрела Гарри в глаза.

— Готова поспорить, что мэр вам о нем не рассказывал.

— Он упомянул целителя, живущего напротив моей фермы, которого никто в деревне не видел после смерти его матери.

— И ничего больше?

— Нет.

— Мерзавец, — возмутилась София.

— Я видел только силуэт на снимке и понятия не имею, как он выглядит по-настоящему.

— Выглядел, — холодно поправила она.

— Как так — выглядел?

— Закари умер примерно шесть лет назад. Я нашла его бездыханное тело в овчарне.

— Умер, — повторил Гарри, не веря своим ушам, словно пытаясь во второй раз ощутить всю силу этого слова.

Он взял фотографию из рук Софии и принялся рассматривать, твердя, что это невозможно. София спокойно наблюдала за ним, будто ждала такой реакции.

— Кто-то приходил ко мне домой, когда меня не было, я думал, что это он.

Девушка поморщилась:

— Наверное, вы ошиблись.

«Она решила, что я сочиняю, что воображение сыграло со мной злую шутку, что я просто не способен жить в изоляции и одиночестве», — подумал Гарри. И ладно, в этот раз он пойдет до конца.

— Я слышу шум с фермы напротив. Прошлым вечером даже сходил проверить… и увидел кое-что.

— Что же вы увидели?

— Понятия не имею, было темно.

— Скорее всего, его пса, который гуляет по округе.

— Его пса?

— Вы его привозили недавно. Это пес Закари. Время от времени он наведывается к дому бывшего хозяина.

— Нет, он боится того места, к тому же… чудовище было выше человеческого роста.

София посмотрела на Гарри, как на подстреленного зверя, пытаясь оценить тяжесть раны.

— Вероятно, вам почудилось.

— Нет, я точно видел.

Гарри не стал упоминать жуткий череп, решив, что София права, и еще раз взглянул на снимок.

— Этот мужчина был для вас важен?

София посмотрела на фотографию в руках Гарри.

— Я любила его, — ответила она.

Волнение утяжеляло каждое слово, застрявшее в горле. Она глубоко вздохнула и продолжила:

— Любила, но у меня его забрали.

— Кто забрал?

— Я все расскажу, но сначала должна вас кое с кем познакомить.

Девушка исчезла. Гарри снова услышал ее приглушенный голос. Она вернулась вместе с ребенком лет пяти. Он держал в руках медвежонка. София разбудила его. Мальчик тер глаза, поглядывая на Гарри и явно желая вернуться в постель.

— Это Калеб.

Гарри не реагировал. Мальчик был неописуемой красоты. Если бы художнику вздумалось написать ангела, лучшей модели было бы не сыскать. Ребенок застенчиво кивнул.

— Мама, кто это?

— Гарри, мой друг, я хотела вас познакомить.

— Добрый вечер, Калеб.

— Добрый вечер, месье. — Мальчик посмотрел на мать: — Можно я вернусь в комнату? У меня все еще болит живот.

— Конечно, дорогой. Если завтра не станет лучше, поступим как сегодня: я позвоню в школу и скажу, что ты не придешь.

София увела сына. Гарри вспомнил, как она постоянно смотрела на телефон, когда они были в часовне, наверняка хотела убедиться, что с ребенком все хорошо в ее отсутствие. Свет, который в тот день горел в комнате над магазином, а потом погас, также нашел объяснение. Когда девушка вернулась, Гарри не стал дожидаться, пока она сядет, и заговорил.

— А ловко вы придумали эту историю с доставками в школьную столовую, — произнес он без тени раздражения в голосе.

— Простите, мне очень неловко, что пришлось лгать.

— Но зачем?

— Я подумала, что слишком рано открывать всю правду.

— А теперь, когда я могу с ним столкнуться, настал нужный момент?

— Не только… Я больше не могла ждать.

— И что я должен думать?

София не ответила. Она села на диван рядом с Гарри и забрала у него фотографию.

— Он точная копия, не правда ли?

Гарри ехал медленно. Туман рассеялся. Звезды напоминали застывшие в воздухе снежинки. Слова Софии вращались вокруг оси его замешательства. Свет фар расталкивал темноту, время от времени обнажая скелет одинокого дерева, отбившегося от собратьев. Гарри почудилось, будто кусочек подернутой дымкой звезды откололся от края вселенной, смешался со снежинками и стукнулся о лобовое стекло. Писатель готовился к долгому путешествию, конечного пункта которого он не знал. Вот он, долгожданный изначальный образ. Обыкновенная фотография открыла истинную причину его пребывания здесь. Другие образы последуют за ней. Они обрастут жизнями, которых он не жил, но чьи следы остаются в еще не увиденных снах. Ему придется упорядочить судьбы. У Гарри не оставалось выбора теперь, когда София поведала ему все, что лежало на сердце, а он выслушал. От начала и до конца. Петля вечности, застывшая в мгновении.

Теперь Гарри нес в себе судьбу Закари и трагедию, приведшую к его гибели. Лихорадочные воспоминания намечали первые контуры истории, растапливали снег, обнажали землю и тело, покоящееся в ней. Гарри знал, что София поделилась с ним из бессилия, желая избавиться от слишком тяжелого для нее одной бремени, которое не могла разделить с сыном. Он не злился на нее: она явно увидела в нем последнюю надежду. Он подумал, что в одиночку сможет восстановить справедливость, которой лишили ее возлюбленного. Гарри сумеет найти точные слова, утолить жажду мести и никогда не предаст. Он убедил в этом Софию. Но придется работать с тенями, ложащимися на историю, и отблесками в глазах лазоревки на подоконнике.

По ту сторону лобового стекла странные частички застилали глаза, словно точки, которые нужно соединить в определенном порядке, чтобы сложилась картинка. Гарри вспомнил, как однажды журналист спросил во время интервью, зачем он пишет. Не задумываясь, Гарри ответил: «Чтобы стать птицей». Он мог бы выбрать кота, песчинку, стрекозу, лютик, камень, женщину… снежинку, но ответил именно так.

Машина ехала вперед по чистой дороге. Гарри направлялся к череде пылких слов, поджигающих друг друга. Проехал мимо угасшей жизни, вернувшейся снова благодаря его словам. Оставалось лишь изменить имена, чтобы приручить тени. Первое из них мгновенно пришло в голову: имя, способное отвадить проклятие и воздать почести Закари, имя его собственного сына. Калеб.

Гарри ехал дальше.

Там, за окном, призрак наблюдал за чужаком. Уже дома Гарри поспешил развести огонь в печи. Пес по-прежнему не показывался во дворе. Жилет из овчины висел в шкафу на чердаке. Чудовище уже проснулось и вылезло из колодца. Мать поджидала бродягу. Пересекая поле овсяницы в танце, девушка произнесла заклинание. Мальчик мирно спал, ничего не подозревая о крови, отравленной его бабушкой. Мужчины и женщины занимали свои места на сцене, многие из них были виновны. Синица прыгала с места на место, топча тени. Белый снег скорбел по черному рассвету.

Впервые за все время Гарри почувствовал, что сросся с этими местами, теперь, когда поверил в призраков, которые здесь обитают.

В возвышенном сомнении он нашел наконец способ стереть себя и изобрести заново.

С помощью слов и их благодати, с помощью собственных видений, чувств и будущих перевоплощений.

Перевоплощений…

С одутловатого неба падают плотные хлопья снега, и спящая природа постепенно укутывается в белое. Лазоревка устроилась на подоконнике и любуется собственным отражением: кажется, будто птица в черной маске собралась на карнавал. А может, она просто рассматривает существо, чье оперение не такое яркое. Оно подносит к бесклювому рту странную соломинку с раскаленным кончиком, откуда струится бледный дым. Одна пара лапок помогает ему стоять, а другая — хватать разные предметы, названий которых птица не знает. Один из них страшнее прочих: однажды лазоревка видела, как из него с грохотом вылетела молния и голубь тут же упал с дуба замертво. Однако лазоревка никогда не видела, чтобы эти лапки помогли человеку оторваться от земли и отправиться в другое место.

Калеб рассматривает взъерошенную ветром лазоревку…

Поль

Из коробки на пассажирском сиденье торчал рог. Карандаши внутри застучали друг о друга, когда машина тронулась. Поравнявшись с воротами, Поль с мгновение колебался, в какую сторону повернуть, затем выбрал направо — прочь от деревни и шоссе, ведущего к его дому за пятьсот километров отсюда. Он медленно проехал мимо открытой калитки, зажатой между двумя кипарисами, готовыми вот-вот рухнуть под тяжестью снега. Двор и дом Закари. Здесь ничего не изменилось.

Поль проследовал вперед, мимо овчарни и таза у сарая, похожего на купель из церкви, где вместо прихожан животные. Из медной трубы сочилась блестящая вода, словно подсвеченная изнутри лучом, исходящим из центра земли. Безликие строения затерялись среди бледных зимних просторов, раскинувшихся до самого неба, отказавшего в рельефе подлунному миру, до самого неба, отравившего все вокруг снегопадом. До самого неба, огромного и пустого.

Поль приехал просто разобрать кое-какие вещи, подписать бумаги и уехать, не собираясь встречаться с покупателем. Какая-то сила толкала его сделать крюк в сторону фермы Закари, другая сила нашептывала следовать изначальному плану. Первая оказалась настойчивее: она разбудила воспоминания, воскресила угрызения совести, которые заглушили стук карандашей о рог в коробке.

Ветер овевал машину. Показалась опушка с американскими дубами. Взгляд воспроизвел зеленые листья и красный закат. Поль думал, что все забыл, покинув эти края и создав собственную семью, но теперь все разбилось вдребезги, разлетелось вокруг гигантских деревьев с длинными ветвями, протянутыми к неподвижному мертвецу, поросшему травой. Забвение и земля не желали забирать это тело, которое Поль не оставит без помощи во второй раз, из страха, что безумие вернет труп к жизни. Жена и дочь подождут, пока Поль поможет Закари встать, перейти поле, распутать веревки, чтобы развесить на них боль, которая ему не принадлежит. Поль знал, что мертвые не прощают, но надеялся, что это сделает призрак. Привидение. Он поможет ему пересечь двор, вылечит его и уедет, как только призрак выздоровеет. Никто не должен знать, что он остался в Лё-Белье, особенно другие жители. Он отвадит случайных любопытных, если вдруг кому-то взбредет в голову прийти сюда, на ферму, которую все считают проклятой.

Карандаши в коробке снова застучали, когда Поль сдал назад, отъехал на несколько десятков метров, оказался во дворе и спрятал машину в амбаре. Пока он стирал следы шин, странная мелодия позвала его. Поль поискал источник звука и в ужасе замер. Кровь застыла в жилах. Усилившийся ветер свистел сквозь глазницы, носовую полость и разинутую пасть бараньего черепа, торчавшего на столбике. Придя в себя, Поль решил, что познакомился со своим первым союзником, и отправился в дом. Дверь не была заперта. Поль оказался внутри. Ветер утих на улице. Над заснеженной долиной раздался пробирающий до смерти собачий вой. Ставни распахнуты, сквозь стекла льется мягкий свет. На стуле у печки кто-то сидит спиной к входу. Поль не испугался, когда зазвучал голос. Он не мог определить возраст, но тут же узнал.

Что ты здесь забыл? Если ты о чем-то сожалеешь, то уже слишком поздно, ничего не исправить. Ну и ну, я даже не могу помешать тебе войти. Удивлен, что ты еще не удрал со всех ног. Ведь, в отличие от остальных членов банды, ты не мог похвастаться отвагой, пусть и был не таким идиотом, но этим тоже ничего не исправить — даже наоборот.

Итак, ты решил напроситься ко мне на время. В таком случае придется оказать мне услугу. Ты у меня в долгу. Делай что хочешь, но принеси мне жилет, я им дорожу. Я сам не могу, все предметы проскальзывают сквозь пальцы. Зуб можешь не искать в земле, я уже привык без него.

Полагаю, бараний череп нагнал на тебя страху во дворе. Это что-то вроде моего памятника погибшим. Специально установил, чтобы прогнать тех, кто решит подобраться поближе. Не трогай его, не то накличешь беду.

А теперь либо войди, либо выйди, но закрой уже чертову дверь. По дому и без того гуляет достаточно сквозняков, а огонь давно погас.

Эпилог

Мой дорогой друг!

Мы оба знаем, что новорожденное слово стоит многих уже приевшихся.

Неважно, какова цена.

Ты писал…

…ради лазоревки,

ради человека за окном, в память о нем,

ради матери этого мужчины, ее колдовских жестов и угасших слов,

ради бродяги и тени, прильнувшей к его тени, брошенной на дно колодца,

ради девушки, постучавшейся в дверь умирающего, который и не подозревал о своей смерти,

ради их ребенка,

ради виновников, прибитых к двери амбара,

ради старика, повесившегося от отчаяния,

ради жертвенного барана, нынче воскреснувшего,

ради ночной птицы, шуршащей над пепельным ковром,

ради собаки, разрывающей воем толщу тьмы,

ради твоего отца, который, наверное, не переживет еще один удар,

ради матери, мечтавшей остановить время, подарив тебе часы,

ради женщины, высматривающей обещание,

ради всех тех, кто ушел и больше не вернется, ради всех непобежденных,

ради тех, кто выбрал собственный путь,

ради волка, бродившего по заснеженной степи,

ради этой ночи, усыпанной звездами, словно плащ волшебника,

ради вечности и желания избежать смерти,

ради того, чего ты никогда не знал и не узнаешь,

ради невероятной, но теперь прирученной правды,

ради человека обитаемого, которым ты теперь стал.

Никто не ведает, когда мы снова встретимся.

Я лишь знаю, что твоя душа в других краях, и у меня припасено еще множество имен в подарок тебе. У меня, того, кто не нуждается в подписи.

Софии

Потому что существуют идеальные места для освобождения от проклятий и ожидания новых обещаний.

Гарри

Примечания

1

Пер. Г. Кружкова.

2

Пер. В. Левина.

3

Фамилия поэта Ронсар (Ronsard) созвучна слову ronce, что в переводе с французского означает «шип».

4

«Другой» (исп.).

5

Пер. А. Сергеева.

6

Пер. А. Сергеева.

7

Пер. А. Бобовича.

Content

Буис Франк Человек обитаемый

Человек обитаемый Франк Буис

Калеб

Поль

Гарри

Калеб

Гарри

Калеб

Гарри

Калеб

Гарри

Калеб

Гарри

Калеб

Гарри

Калеб

Гарри

Калеб

Гарри

Калеб

Гарри

Калеб

Гарри

Калеб

Гарри

Калеб

Гарри

Калеб

Бродяга

Гарри

Поль

Эпилог

Примечания