Родион Белецкий

Чужой ребенок

© Белецкий Р.А

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Первая глава

И был большой город. И жила в нем пара, которая промышляла тем, что вырывала сумки из рук прохожих. То есть совершала открытое хищение чужого имущества – иными словами, грабеж. 161-я статья Уголовного кодекса Российской Федерации.

И звали молодых людей Ирина и Михаил. Были они поджарыми, одного роста и вечно голодными. До секса тоже.

Хоть воровство вошло у них в привычку, волнение перед очередным делом их не оставляло. Они подолгу сидели в машине и собирались с духом.

– Как я выгляжу? – спросила Ира, наблюдая за прохожими через лобовое стекло.

– Ты будешь в маске, – ответил Миша, не глядя на нее.

– И что мне теперь, как уродке, бегать, да?

Миша повернулся и посмотрел на Иру внимательным образом.

– Ты – богиня! – сказал он.

– Если крепко держать будет, сразу отпускай, – сказала Ира. За пять минут до преступления она не верила комплиментам.

– Нет, я, блин, встану и буду сумку из рук выдергивать!

– Ты так делал.

– Не делал я так ни разу, – сказал Миша.

Он знал, что Ира была права. Совсем недавно, на проспекте Мира он вцепился в поддельную сумку «Гуччи», дернул и потащил на себя хозяйку, квадратную женщину за пятьдесят, которая сражалась за сумку, словно там лежал приказ о ее помиловании.

Так они и стояли на фоне мечети и тянули сумку в разные стороны, пока Миша не сообразил и не отпустил порядком растянутые дерматиновые ручки.

– И не надо ко мне близко бежать, – сказал Миша. – Так сразу видно, что мы вместе.

– Боишься, что меня примут? – спросила Ира.

– Да кому ты нужна.

– Подонок, – сказала Ира и притянула Мишу к себе.

Целовался Миша лучше всех в Москве. А может быть, и в России. Ира была в этом точно уверена. У нее был опыт.

– Осторожно. Помада, – сказала Ира, и они поцеловались еще раз.

– И чего? Ты же в маске будешь, – сказал Миша, расстегивая ширинку.

Ира сделала круглые глаза.

– Застегни обратно! – приказала она.

Обычно ее приказов Миша не слушался.

– Ир, давай, а? – он потянул к ней свои ручищи.

Прохожие за окнами его не смущали. Ее, впрочем, тоже.

– Мы на работе, – сказала Ира строго.

– Мы быстро.

– Нам за квартиру платить! – она знала его слабые места. Впрочем, ничего оригинального: чувство вины, синдром мужика, «слабо́» и еще две-три болевых точки. И чувство ответственности, кстати. Несмотря на судимость.

Миша глубоко вздохнул, застегнул молнию на брюках и насупился:

– Короче, ты мне нужна просто для страховки. На рожон не лезешь. Сбоку всегда. Что бы ни случилось, сам разберусь.

– Может, я тебе вообще не нужна?

– Ир, я тебя прошу, не лезь в бутылку. Послушай. Я сумку дергаю – и по Петровке. Просто будь рядом.

Миша полез в карман за пачкой сигарет. Ира подождала, пока Миша открыл пачку, после нескольких попыток сорвав с нее целлофановую рубашку.

– Не кури. Тебе бегать, – сказала она.

Миша сделал гримасу, убрал пачку. Посидели еще.

– Ладно, выходим, – сказал Миша.

Пошли против людского потока. Старый «жигуль» остался у них за спиной. На номер Миша жвачкой налепил бумажку от сигарет.

Шли плечом к плечу, обходя прохожих. Ира вытащила белую медицинскую маску, но надевать ее не торопилась. Миша это заметил.

– Надевай, – сказал Миша. – Скажи спасибо, что не такая, как зимой мы носили.

– Ненавижу эти гондоны, – Иру аж передернуло.

– Балаклавы они назывались.

– Знаю, – сказала Ира и добавила: – Пожалуйста, дергай лучше у баб.

– Ага, – Миша нервно зевнул. – Помнишь, как та тетка? За собой ее тащил километр!

– Я помню, как тебе мужик зуб выбил, – сказала Ира.

– Ладно, проехали.

Миша остановился. Остановилась вслед за ним и Ира.

– Вон та, – Миша кивнул.

– Где?

Пришлось показать рукой:

– Вон.

Далеко впереди стояла женщина в джинсах, с сумкой в руке. Держала сумку за ручки. Прямо на их глазах женщина поменяла позу.

– Теперь двумя руками держит, – сказала Ира.

– Не слепой, вижу, – сказал Миша. – Сейчас отпустит.

– Кого отпустит?

– Руку вторую отпустит, – говоря, Миша разминал ноги. Бывший спортсмен без разминки не бегал.

И действительно, женщина поменяла руку. Она разглядывала витрину, в которой выставлена была пара туфель из кожи мамонтенка Димы.

– Всё, – сказал Миша. Это был сигнал.

– С богом, – сказала атеистка Ира и натянула маску. – Я рядом.

– Не лезь, главное!

И Миша побежал. Уверенно, красиво, быстро, хоть сейчас в сборную. На бегу склонил корпус вправо и резким движением вырвал сумку у женщины в джинсах. Та взмахнула крашеной челкой, и раздался мощный, тренированный вой:

– А-а-а! Украли!!! А-а-а! Держи! Украл! Сумку украл!!

Теткин крик перекрыл все уличные шумы. Люди стали поворачивать головы, но Миша под визг тормозов уже перебегал Петровку. Он поймал дыхание, прибавил скорость, резво свернул в Столешников переулок, потом через Дмитровку в Камергерский. А там он знал одну незаметную арку.

* * *

Я никак не могла найти себе работу. Сидела на очередном собеседовании и читала вслух только что написанное мной тестовое задание. По мере моего чтения у заказчицы округлялись глаза. Хотя, к слову сказать, они и так у нее были навыкате.

– «Если человек ни разу в жизни не принимал решения, – Юля читает с выражением, будь как Юля! – Если он до сих пор живет с мамой, если он продолжает перекладывать ответственность на всех, кроме себя, и чистит зубы пальцем, если ему в принципе некуда пойти и тем более не в чем – мы готовы принять его на наших курсах…»

– Подождите, подождите, – заказчица не выдержала и перебила меня, подавшись вперед. – Это вы написали в качестве..?

– Да, – сказала я, – это реклама ваших Курсов Европейского Успеха. Тестовое задание.

Заказчица сложила губы в куриную попку:

– Понятно, – прошипела она. – Юлия, мы вам перезвоним.

Надо ли говорить, что звонка от нее я могла ждать до второго пришествия. Почему меня не хотят брать в дружные, сплоченные коллективы? С дисциплиной у меня всё нормально. Внешность – терпимая. Три с двумя плюсами. Характер только плохой. Не такой, как у отца, но тоже плохой.

В этот день у меня было еще одно собеседование. Менеджер с толстой шеей сказал:

– Расскажите о себе.

– Закончила МГУ, – говорю, – факультет журналистики. На последнем курсе мне пришлось…

Но продолжить он мне не дал:

– График работы у нас ненормированный.

Я на него посмотрела, как на врага народа, и спрашиваю:

– Мне дальше рассказывать?

– Да, – говорит, – конечно, прошу вас.

Сбил с мысли, но я продолжила:

– На последнем курсе устроилась в рекламную фирму…

И опять он меня перебивает. Встревает такой на позитиве:

– И в целом мы даже приветствуем, когда люди начинают жить интересами фирмы.

– Это в смысле? – спрашиваю.

– Когда готовим проект, для нас обычное дело, если сотрудники задерживаются. Не ради денег – ради общей цели!

Тут я начинаю всё понимать:

– А вы деньги вообще платите?

А он мне такой:

– Юлия, вы из тех, кого прежде всего интересуют деньги?

– Интересуют, да.

Мой ответ менеджеру не понравился.

– Первый месяц испытательный. Мы смотрим на вас, вы – на нас. Оплата не производится.

Ну, я встала и ушла. Не помню, дверью хлопнула или нет. Хотя надо было, по-хорошему. Ушла, короче, с максимально высоко поднятой головой.

Мне нравилась старая работа. Но главный не понимал, почему меня постоянно нет на месте. Пыталась ему объяснить, что мне отец мозг выносит, говорила, что я в няньку давно превратилась. А он мне такой:

– Найми ему сиделку.

– Не хочет он сиделку, – говорю.

Главный аж поперхнулся и говорит:

– Даже я хочу сиделку! Все хотят сиделку! Выйди на улицу и спроси любого! Каждый хочет сиделку!

– Это каждый, – говорю. – А он уперся.

– Я не знаю тогда, что делать, – сказал главный. – Ты дурная, конечно, но меня всё устраивает, если ты нормально работаешь.

В спину мне дышала жирная Настя. Она и заняла мое место.

Надо было собраться с силами и поговорить с отцом. Но в этот раз я не смогла. Вернулась домой, только дверь открыла, а он уже голосит: «Юля! Юля! Юленька!!!» И всё это голосом умирающего праведника. Перед ним стоял обед, который я приготовила, встав в шесть утра.

– Что, пап? – спрашиваю.

А он тычет в тарелку пальцем и верещит:

– Это мясо?!

– Не кричи, пап.

А он еще громче:

– Ты же знаешь, что я не ем мяса!!!

Я его чуть не прибила:

– Это – тунец, – говорю.

– Это точно тунец?

– Да, это тунец. Мясо тунца.

– Значит, это мясо?! Я не ем мяса, ты же знаешь!!! – Руки ко мне протянул, как герой из греческой трагедии.

А я ему:

– Это рыба, папа!

Но царя Эдипа было уже не остановить.

Я сама была как рыба тунец. Меня поймали, бросили на палубу, и я, выгибаясь всем телом, выпучив глаза, хлопала ртом, а сказать толком ничего не могла. И я задыхалась. «Принеси мне судно», – орал мой папенька.

И я несла.

* * *

В тишине открылась и хлопнула дверь, притянутая ржавой, но мощной пружиной. Миша с сумкой в руке проскользнул в темный подъезд.

– Котик, ты здесь? – спросил он негромко.

Ира вышла из темноты:

– Перестань назвать меня котиком!

В подъезде откликнулось эхо. Оба заметили это и оба, не сговариваясь, стали говорить тише.

– Это было бомбически! – объявил Миша. – Ты видела, как я рванул? Ты видела?! Просто в точку ушел!

– Я подвернула ногу, – сказала Ира.

Миша убрал улыбку с лица:

– Когда ты успела?

– За тобой бежала, под ноги не смотрела. На тебя смотрела. И подвернула, прямо под себя. Больно.

Миша нагнулся:

– Покажи.

Ира отступила назад:

– Лучше сумку мне покажи.

– Давай отойдем, – сказал Миша.

Они поднялись на площадку между первым и вторым этажом. Ира преодолела ступеньки, не хромая. Миша поставил сумку на подоконник и расстегнул молнию.

– Ноутбук!!! – вскрикнули они одновременно, несмотря на конспирацию.

«Бук, бук, бук», – сказало эхо.

– Жизнь продолжается! – сказал Миша.

– Я заказала кофточку, забыла тебе сказать, – Ира очаровательно пожала плечами.

Миша нахмурился:

– Мы за квартиру еще не заплатили.

– На всё хватит, – сказала Ира. – Что там еще?

Переложив аккуратно ноутбук на подоконник, они начали потрошить сумку.

– Не пойму… – сказал Миша. – Игрушки. Соска, смотри.

Желтая резиновая белочка для купания пискнула у Миши в руке.

– Кошелька нет? – строго спросила Ира.

Сдвинув игрушки в сторону, Миша порылся в сумке основательно.

– Нет, – ответил он, поднимая голову.

– Блин, – Ира расстроилась. – Ничего больше брать не будем. Сумка дишманская.

– А игрушки? Они новые.

– У тебя есть дети?

– Нет, – сказал Миша, подумав.

– И у меня нет, – сказала Ира. – Кроме тебя.

* * *

Я ощущала себя подушкой. Большой, со складками, потрепанными углами. Меня сминали, встряхивали, взбивали сильными ударами, прежде чем положить себе под голову. Повернуться, уткнуться в меня слюнявым лицом – вот тут я была кстати. А ночь прошла – запулили подушку в угол и забыли. Не нужна, чего о ней думать? Пусть валяется до следующей надобности.

Всё изменилось, когда я вернулась домой, не дойдя до метро. Забыла телефон. Вошла вся в своих мыслях. В основном мысли были о том, насколько я ничтожная личность. Осторожно прикрыла дверь, чтобы отец не разорался, и, забрав телефон с подставки для обуви, заглянула в комнату. Просто проверить больного. Заглянула и окаменела.

Мой папа, который третий год не вставал с кровати, инвалид моего сердца, стоял на своих двоих перед включенным телевизором и, переминаясь с ноги на ногу, ел зефир.

Сначала я не могла поверить своим глазам. Говорят, чудеса случаются не только в кино, но чтобы у меня в гостиной!

Отче мой тем временем спокойно подошел к столу, взял две зефирины из раскрытой пачки, одну надкусил и вразвалочку вернулся к телевизионному ящику.

– Папа… – сказала я тихо.

Он обернулся, испугался и тут же закачался, словно собирался упасть. Но не упал.

– Ты что, ты… ходишь?! – спросила я.

– Это я… случайно, – сказал мне папа. – Сейчас…

И он на моих глазах, словно я ничего не вижу, поковылял к кровати и рухнул на нее с театральным стоном.

На экране телевизора тем временем весело плясала зебра в клеточку.

– Нет… Я не хожу, Юлечка, – сказал он мне после того, как лег.

Но я хоть и была в глубоком шоке, способности соображать не утратила.

– Ты, – говорю, – ходишь, и не просто ходишь! А без стыда и совести!

– Разве? Я случайно!

И тут меня прорвало. Я прямо заорала:

– Перестань морочить мне голову! Ты притворялся?! Ты всё это время притворялся?!

Я так громко это выкрикнула, что у меня у самой зазвенело в ушах, а в глазах пронеслись многочисленные ночные горшки, скандалы на пустом месте, как я тысячи раз отпрашивалась с работы и ползала возле кровати, собирая тряпкой разлитый суп.

– Нет, Юлечка, я не притворялся! – упорствовал папочка.

– Всё! – сказала я. – Нанимаю тебе сиделку.

Папа закатил глаза. Артист погорелого театра!

– Юлия, мне плохо. Кружится голова. Принеси коробку.

Так он называл аптечку.

– Да фиг тебе! – вырвалось у меня.

Оно и правда вырвалось. Но на самом деле прозвучать должно было следующим образом: «ДА ФИГ ТЕБЕ!!!»

И даже, знаете, еще грубее. И я сказала грубее.

Папочка заверещал:

– Доча, ты ругаешься?

Но через горькую обиду я уже чувствовала свою власть и всемогущество:

– Ругаюсь? Нет! Это я еще только начала. Это я только разминаюсь, ясно?! И только слово мне поперек скажи!

Он пытался, конечно, оправдаться, что-то лепетал, но я сказала ему, что он симулянт и врун!

А он:

– Юля, я запутался.

И вот это «запутался» опять вывело меня из себя:

– Хочешь я тебе, папа, судно принесу?! Я сейчас принесу!

Пошла, вернулась с металлической уткой в руке, которую я после него мыла бессчетное количество раз. А он не на шутку испугался:

– Положи судно.

– Не. Оно меня успокаивает.

Папочка с прытью начал ползти по кровати к стене:

– Не маши им передо мной!

– Уже не нужно судно, да?

Тут папа даже взвизгнул:

– Положи судно немедленно!

Ну положила я судно. На тумбочку. Прямо перед его носом грохнула.

– Пропала нужда, я смотрю! Три года! Три! Как рабыня Изаура! Как у тебя совести-то хватило притворяться?! Так вот куда халва по ночам пропадала!

Папочка пытался оправдываться:

– Тот обморок год назад был правдой.

Железное судно снова оказалось в моей руке. Подумала, двину ему от души, по-родственному. Суд меня оправдает. Удержалась только потому, что отец заорал на весь дом:

– Положи немедленно судно! Люди! Помогите! Меня сейчас будут убивать! Спасите!!!

В итоге я его не убила. Хотя желание было сильное. Но я гуманист. Сдержала себя. Провела над собой стремительную мощную работу.

Сели за стол переговоров. Разделили обязанности. Чудесно исцеленный даже согласился сам себя мыть. А я получила свободу. Отмена крепостного права и всё такое.

Своими руками вышвырнула судно на помойку. Потом тщательно пересмотрела свой скудный гардероб. Кое-что еще можно было надеть. Я была готова к новому собеседованию. В самом широком смысле этого слова.

Жизнь словно открылась передо мной, как тяжелые ворота старого замка.

Дурацкий образ. Но смысл, надеюсь, понятен.

* * *

Воры-грабители отдыхали, лежа на кровати. Миша полежал, заложив руки за голову, немного подумал о том, какой он ловкий и какой он молодец, и потянулся к Ире. Заскрипела кровать.

– Не трогай меня! – сказала Ира строго.

– Хорошо-хорошо, – Миша вернулся в прежнюю позицию.

Ира подняла и показала Мише голую ногу.

– Видишь, как опухла?

Тот снова потянул к ней руки:

– Все равно нога красивая.

– Я знаю, – Ира убрала ногу. – Не сворачивай с темы. Нельзя было больше попросить?

– Ты же знаешь Пранкера. Ноут, говорит, юзаный.

– А ты что ему сказал?

– Я говорю, нормальный, не старый, сам посмотри.

– Ничего ты такого не сказал. Не трогай мою ногу! Взял копейки и ушел.

Миша поджал губы. Он и сам понимал, что сдал компьютер задешево.

– Да еще надергаем.

– Как я надергаю? – спросила Ира. – Как? Еле хожу.

– Я сам пойду.

Ира замотала головой:

– Одного не отпущу!

– Будешь за мной на такси ездить?

– Как-нибудь найду способ, – сказала Ира. – Буду осуществлять общий контроль, ясно?

– Конечно, – ответил Миша и полез к ней с упорством бывшего спортсмена.

– У меня нога, – сказала Ира.

– Я знаю, – ответил Миша.

Заскрипела, застонала кровать.

* * *

Чтобы попасть на следующее собеседование, мне нужно было пройти собеседование и только после этого получить драгоценный адрес. И, как ни странно, эту наводку дал мне отец. Действительно, не знаешь, где найдешь.

Я пришла в дом напротив Красной площади. Входя, оглянулась на зубчатые стены и успела удивиться, как они могли хоть от чего-то защитить?

Поздоровалась с охранником. Кажется, от этого он стал еще злее:

– Документы.

– Я на собеседование.

– Ваши документы!

Разглядывая мой паспорт, охранник приказал:

– Бахилы надевайте.

Я послушно надела бахилы. Предчувствие было нехорошим.

– Третий этаж, по лестнице, – сказал охранник.

Я пошла. Белая мраморная лестница, как в Большом театре.

Лифт не предложили. Спасибо, что бахилы не заставили покупать. Единственный плюс – из окон было видно Кремль. Чем выше поднималась, тем лучше становился виден.

Тайный кастинг в логове олигарха Филимонова. Только для своих. Мне уже хотелось сбежать. Однако я заставила себя добраться до нужного этажа.

В коридоре сидели, как бы это сказать, девушки. Повернулись все разом. Как динозавры в фильме «Парк Юрского периода». Думала, на конкурс красоты попала. Все на каблуках, в мини. Тощие. А меня словно кофе им приносить наняли. Каблуков нет, эпиляции тоже. Я, похоже, в пролете.

– Кто последний? – спрашиваю.

Думаете, мне кто-нибудь ответил? Тишина на Ваганьковском кладбище. Еще и отвернулись, золушки гребаные, словно по команде. Села на стул с краю. Все уткнулись в огромные смартфоны. Ну, и я тоже.

* * *

В спальне у воров тихо играло радио. Джаз. По идее, он должен был способствовать расслаблению. Но Ира, напротив, напрягалась всё больше и больше. Окончательно она вышла из себя, когда Миша залез в постель с тарелкой, поставил ее себе на колени и начал есть. Точнее, чавкать. На всю комнату.

– Какое у нас будущее? – спросила Ира.

– Светлое, – сказал Миша спокойно.

– Я просила тебя не есть в кровати!

– Я в последний раз.

– Что нас ждет? – сказала Ира. – До пенсии вот так бегать будем?

– Блин! – сказал Миша. – Я котлету уронил.

– А если тебя поймают? – говорила Ира. – Меня не будет, а тебя поймают? Если я останусь? Одна? С этой ногой драной? Что со мной будет?

– Ир, я – спортсмен. Нет у меня воображения. Не мучай меня.

– Всё плохо! – сказала Ира драматическим голосом. – Нас ничего не связывает вообще.

Миша внимательно посмотрел на Иру, отложил тарелку с недоеденной котлетой, вытер рот рукой и сказал:

– Ладно. Выходи за меня.

Ира от возмущения даже взвизгнула:

– Заткнись! С этим не шутят, Мишенька. Может, у тебя в Тушино шутят, а у нас на Арбате – нет!

– Я не шучу. Дернем что-нибудь ценное – я тебе кольцо куплю.

– Всё, я спать.

Ира легла и демонстративно отвернулась к стене. Долго устраивалась, но всё это попой к Мише. Скрипела кровать.

– Ир, я два куплю. Кольца, – сказал Миша за ее спиной. – Тебе и мне. Ир…

Ира заплакала. Тихо, как в детстве. Миша подумал и положил ей руку на плечо. Гладил нежно, неуверенно.

* * *

Очередь претенденток двигалась медленно. Сидели мы долго. Кое-кто из моделей даже заснул. Понятное дело, красиво заснул. Было одиннадцать вечера, когда до меня дошла очередь. Появился дядя с внешностью Колчака, в дорогом костюме и с розовым галстуком. Он сказал:

– Дайте мне ваш смартфон.

– Это что-то новое, – говорю. – А если не дам?

– Пойдете домой, – сказал дядя.

Короче, смартфон я отдала. Дядя развернулся на каблуках и бодро зашагал по коридору. Остановился и сказал не оборачиваясь командным голосом:

– А что вы сидите? Вам отдельное приглашение нужно?

Пошли по коридору вместе. Судя по всему, в этом здании попытались восстановить бывшую купеческую роскошь, но получился китайский чайный дом. Беременные амуры смотрели из-под потолка, искренне не понимая, как у такого человека, как я, вообще может быть смартфон.

Вошли в комнату-аппендикс. Адмирал Колчак тут же уселся на свой личный стул. Я без приглашения села напротив. Дядя катнул по гранитной столешнице ручку, положил листок бумаги.

– Пишите, – сказал.

– Что писать?

Дядя захотел прожечь меня взглядом, но кишка у него тонка.

– Вы в какой области специалист?

– По связям с общественностью.

Дядя не сводил с меня бесцветных глаз:

– Напишите мне правду.

Словно меня в разведчики принимали.

– В смысле, правду? – спрашиваю.

– Ваше первое впечатление! – дядя начал раздражаться.

– Я не понимаю, – сказала я спокойно.

– Об этом месте.

Дядя встал и ушел. А я задумалась. Может ли лживый отзыв помочь получить долгожданную работу? Прислушалась к себе. Решение не пришло. Заурчало в животе от голода. Подумала, я вам напишу! Я вам сейчас напишу!

«Из всех виденных мной на девичьем веку богаделен эта – самая жалкая. Похоже, строителям, которые делали здесь ремонт, выкололи глаза еще до начала работ. За слова “пожалуйста” и “спасибо” местный персонал нещадно штрафуют. Стулья для посетителей закупали в кунсткамере. Не буду говорить за прекрасных соискательниц, но меня заставили ждать семь часов. За это время я прочитала весь интернет до последнего блога и не смогла добиться ни глотка воды. Всей женской бригадой мы кланяемся в пол за работающий туалет. Пили воду оттуда. Можно сделать поспешный вывод о хозяине этого офиса. Этот человек слишком занят, чтобы думать о людях, или ему на них наплевать. Не могу выбрать, первое или второе. Я слишком занята. Да и мне наплевать, если честно. Из хорошего – бахилы. Цвет морской волны, бесплатные и не порвались при первом же шаге…»

Дописав, я встала, открыла дверь в коридор и громко крикнула:

– Эй! Я всё! Верните мне смартфон! Эй!!!

* * *

И снова сидели воры в машине, собираясь, настраиваясь перед очередным делом. Миша сказал:

– Не надо сейчас за мной ходить. Сразу в подъезд иди или в машине жди.

– Я с тобой не разговариваю, – сказала Ира.

– Значит, будешь здесь ждать?

– Ты никуда не пойдешь. Я передумала. И я не пойду, и ты не пойдешь тоже!

– Ир, не выноси мне мозг сейчас. Мне работать, понимаешь?

– Одного не пущу! Ты один всё напутаешь.

– Что можно напутать при ограблении?! Что?! – зарычал Миша, – Вырвал, побежал! Всё!

Против своего обыкновения, Ира не стала отвечать агрессией на агрессию.

– Ты мог бы работать курьером, – сказала она. – Ты был бы самый быстрый курьер.

– Всё. Надоело, – сказал Миша и открыл дверь машины.

– Стой. Я тебя поцелую.

Миша нагнулся и позволил себя поцеловать.

– Будь осторожнее, – сказала Ира.

– Не-а.

– Дурак! – крикнула она. Но дверь захлопнулась, и Миша ее уже не услышал.

Ира еле дошла до условленного подъезда. С трудом открыла дверь на толстой, дореволюционной пружине. Миша уже ее ждал. Гордый, словно только что в одиночку занял Константинополь.

– Еле доковыляла, – сказала Ира, и тут она увидела сумку. – Ого!

Спортивная, объемная сумка, стоящая на подоконнике, была набита под завязку.

– Как ты ее дотащил?

– Ты спроси, как я ее дернул!

– Как? – спросила Ира.

– Она вообще не кричала! – сказал Миша.

– Кто? – не поняла Ира.

– Цыганка эта. Не побежала за мной, ничего. Это было легко.

– Тяжелая сумка? – спросила Ира, глядя на добычу.

– Очень, – кивнул довольный собой Миша.

– Если цыганка, значит, вещи ворованные.

– Может, золото. Она вся в золоте была.

– Стоп. Давай не говорить раньше времени. Можно сглазить.

Ира подошла к сумке и сказала серьезно:

– С богом!

Миша, как по команде, расстегнул молнию.

Через мгновение тишину подъезда разорвал детский плач.

– Что?! Это?! Такое?! – спросила Ира, губы ее дрожали.

Миша не ответил. Но всё было и так понятно. Миша украл младенца. В сумке был живой ребенок, в шапочке и комбинезоне и в голубом конверте.

Младенец щурился от яркого света, искренне не понимая, почему его разбудили таким варварским способом.

– Сколько ему? – почему-то спросил остолбеневший Миша.

Ира повернулась к нему с желанием убить:

– Откуда?! Я?! Знаю?!!!

* * *

Мой папочка не просто изменился. Он изменился кардинальным образом. Натянув спортивный костюм, он пылесосил или, я могу предположить, специально принял к моему приходу рабочую позу.

– Юлечка, я пылесошу, – крикнул он мне, как только я вошла.

– Я вижу, папа. Более того, я искренне это ценю!

Он порозовел, расправил плечи, ожидая слушать похвалы дальше, но у меня зазвонил мобильный.

– Папа. Выключи пылесос.

Он сразу обиделся, как человек, который работал в первый раз в своей жизни:

– Ну, вот…

Ушел, волоча мертвый пылесос за собой, ухватив тот за гусиную шею.

– Назовите номер вашей карты, – сказал мне голос в трубке.

– Ага, щас, – ответила я весело.

– Ваша карта привязана к телефону? – голос показался мне знакомым. – Так, здесь мне подсказывают, привязана.

Мой телефон звякнул. Голос в трубке продолжил:

– Только что мы перечислили вам компенсацию.

– За что? – спросила я, до конца не понимая, что происходит.

– За ожидание.

– Какое ожидание? – я всё еще ничего не понимала.

Голос в трубке стал нервным:

– Накануне. Собеседование. Соображайте быстрее! Это уже начинает раздражать!

И тут я поняла. Они решили заплатить за ожидание у олигарха. Как мило с их стороны.

– Спасибо, – говорю. – Я вспомнила. А остальным?

– Только вам. Возмутились только вы.

На том конце положили трубку. Тут же крутился папочка, картинно перекладывая трубку пылесоса из руки в руку.

А я посмотрела на сумму и офигела порядком. За такие деньги я бы согласилась ждать собеседования каждый день.

И потом, кто-нибудь из вас слышал о том, чтобы у олигархов просыпалась совесть?

* * *

Младенец надрывался, как в последний раз, рыдал, как перед концом света. Заставить замолчать его было невозможно.

Когда из квартир начали выглядывать люди, Миша решил перенести ребенка в машину.

– Только не в сумке! – закричала Ира.

– Что ж я, дурак что ли? – сказал Миша.

Он в руках перенес ребенка в автомобиль. Закрыл дверь. В салоне сразу не осталось места. Крик заполнил собой всё пространство.

– Он плачет! Плачет! – Ира задыхалась от волнения.

– А то я не вижу! – сказал Миша раздраженно.

– Так сделай что-нибудь!

– Что мне сделать?!

– Я не знаю! – почти прокричала Ира. – Верни его цыганке!

– Ты дура, что ли?! Где я ее найду? – Миша выразительно посмотрел на сожительницу.

– Я не знаю, – Ира выходила из себя. – Мне плевать! Убери его!

– Может, это девочка.

– Мне все равно! – казалось, Ира сейчас взорвется. – Чего она хочет?!

– Она орет. Я не знаю. Ей что-то не нравится.

– Что не нравится?

Лицо ребенка было красным и сморщенным. Слезы стояли в глазах, как в маленьких лужах.

– Знаю, что ей не нравится, – сказал Миша.

– Что? – спросила Ира.

– Ты!

Миша, торопясь, расстегнул кнопки на конверте и комбинезоне. Ребенок продолжал надрываться.

– Опа! – сказал Миша.

– Что там? – Ира вытянула шею.

– Сама посмотри.

– Я не хочу смотреть, – Ира втянула голову, как черепаха. – Ты мне так скажи.

– Ну, во-первых, это мальчик, – сказал Миша с чувством превосходства. – А во-вторых…

– Что? Ну что там?

– Мальчик обкакался, – сказал Миша торжественно.

– Точно, – кивнула Ира. – До меня дошел запах. Буэээ. Ты сделаешь что-нибудь?

– Не, – сказал Миша. – Это женское дело.

– Ну, нет! – Ира умудрилась в тесном салоне автомобиля упереться руками в бока. – Убираться – женское дело! Извращенный секс – женское дело, ясно! А чужой ребенок – это вообще не женское дело!!!

Миша выразительно посмотрел на Иру:

– Ты можешь успокоиться?

Детский крик вынимал душу.

– Не могу. Я не могу успокоиться. Не буду. У меня нога!

Миша откинулся на водительском кресле и сказал:

– Тогда он будет орать.

В окно машины постучали. Ира и Миша повернулись на стук одновременно и одновременно похолодели.

– Менты! – сказала Ира тихо. – Нам конец!

Полицейский постучал в окно еще раз. Младенец затих, словно осознал создавшуюся ситуацию.

А вот Ира от страха принялась скулить. Тоненько, как новая собака в питомнике.

– Откройте дверь, – сказал глухим голосом полицейский за стеклом.

– Давай, уезжай, уезжай! – зашипела Ира Мише.

– Куда я поеду?! – Миша говорил, стараясь не двигать губами. – Машина его перед нами стоит!

Ира откинулась в кресле и закрыла глаза:

– Тогда открывай. Я не знаю, что делать. Нас посадят.

Полицейский снова постучал в дверь.

– Откройте, пожалуйста! – сказал он.

«Козел», – подумал Миша и открыл дверь. В салоне стало слышно улицу. Полицейский козырнул, пригнувшись:

– Здравствуйте. Старший сержант Власов. Ваши документы.

Краденый ребенок подал голос. Словно ответил, что документов у него нет.

– Здрасте, – сказал Миша полицейскому. – Секунду.

Открыл бардачок:

– Вот.

Полицейский пролистал паспорт, взглянул на права.

– Почему здесь остановились?

Миша собирался ответить менту, но краденый младенец вдруг взорвался криком, и это сбило Мишу с мысли. Он промычал что-то невнятное. Но Ира спасла положение:

– Нам нужно было переодеть ребенка.

Полицейский посмотрел на младенца в сумке. К счастью в полумраке салона сумку можно было принять за переноску.

– Ребенка? – переспросил полицейский с подозрением.

– Да, – включился Миша. – Наш ребенок. Общий. Наш сын. Кирилл.

– Кирилл Михайлович, – сказала Ира.

– В паспорте у вас ребенок не вписан, – сказал полицейский.

– Пока не вписан, – ответила Ира за Мишу. – Не успели еще.

– В отделении была очередь, – подхватил Миша.

– Сейчас это делается в службе одного окна, – сказал полицейский, не отдавая документы.

– Точно, – сказала Ира. – Туда не дошли еще. Да, Миш?

– Да, – сказал Миша.

Младенец в сумке закашлялся от крика.

– Прикройте его, – неожиданно сказал полицейский, – Простудится.

– Да, конечно, – кивнул Миша.

– И еще… – начал тот.

– Что? – спросила Ира испуганно.

– Здесь стоянка запрещена, – сказал полицейский, вернул Мише документы и, закрыв дверь автомобиля, исчез из их жизни.

– Уезжаем! – зашипела Ира. – Быстрей! Быстрей!

Миша нажал на газ.

– Мог номер запомнить, – сказал Миша, выкручивая руль. – Надо машину на стоянку отогнать.

* * *

Меня позвали во дворец олигарха Филимонова во второй раз. Я шла и понимала, что я лучше всех. Просто так не позвали бы. В этот раз приняли гораздо лучше. Сочинение мое подействовало. Дядя с внешностью Колчака побежал за чаем. И главное, мне разрешили не надевать бахилы. Уселась в кабинете Шальная Императрица, осмотрелась.

Когда Колчак вернулся с заварочным чайником и двумя чашками, я спросила:

– Какие интересные шахматы. Это слоновая кость?

– Нет, – сказал дядя. – Человеческая.

Он вообще был не самым приятным собеседником. Я надеялась, что с олигархом Филимоновым общаться будет проще. Дядя тем временем сказал:

– Всё приходится делать самому.

– Вы случайно не в курсе, меня берут на работу?

– С чего вы взяли? – спросил дядя.

– Иначе бы меня сюда не позвали.

Дядя пристально посмотрел на меня и придвинул стул ближе.

– Так, – сказал он. – Вы замужем?

– Нет.

И тут дядя начал наглеть:

– Мог бы и не спрашивать. Вы девушка некрасивая, в общении малоприятная. Вряд ли у вас кто-то есть. Значит, работе будете отдаваться на все сто. Правильно я понимаю?

– Хамить не надо.

– Сама дура.

Мне это надоело. Я оглянулась на дверь:

– А можно поговорить непосредственно с работодателем?

– Можно, – сказал дядя и не двинулся с места. Прошла тяжелая минута.

– Он придет?

– Кто?

– Филимонов.

– Он уже здесь.

Я отказывалась в это верить:

– Вы не Филимонов. Я видела фотографию в интернете.

– Такая большая, а интернету верит, – хмыкнул дядя.

Тут я, признаюсь, немного потеряла лицо:

– То есть вы… Но…

– Что?

– Вы просто сами встретили. Сами – чай…

Филимонов пожал плечами:

– Хожу в народ. Как Толстой. Что смущает?

– Ничего. Извините меня, что я…

– Еще раз извинишься – вылетишь как пробка! Ясно?!

– Ясно.

– Теперь твои обязанности, – Филимонов хрустнул костяшками пальцев и устроился в кресле удобнее. – Будешь отвечать за мой светлый образ в СМИ и Сети.

– Моя задача сделать его еще светлее?

– Ты должна сделать, чтобы меня все ненавидели.

Я удивилась:

– Что?

– Еще раз переспросишь – вылетишь как пробка! – снова сказал олигарх Филимонов.

* * *

Ира сидела одна и смотрела, как уставший младенец сучит маленькими красными кулачками с зажатыми большими пальцами. Ребенок всё еще плакал, но видно было, что он, бедный, устал, почти надорвался. Плач вырывался всплесками, через большие паузы.

Ира была в отчаянии. Уже даже фонарик на телефоне, на который он первое время отвлекался, не помогал.

Ира заговорила с младенцем, как со сверстником:

– Ну, что ты хочешь? Что ты как дурак? Да перестань уже! Ну, слушать это невозможно! Я прошу тебя…

Ребенок уже хрипел, как Высоцкий. Ире было жалко его, но еще сильнее было жалко себя.

– Замолчи! Сейчас придет Миша. Ты понимаешь? Сейчас вернется, и всё будет. Да хватит уже!!!

Последнюю фразу Ира прокричала в сердцах. Ребенок, удивившись, замолк, но после начал плакать с новой силой.

Хрипота прошла, и прорезался у младенца поразительной звонкости голос. Ира вспомнила рассказ Чехова «Спать хочется».

Хлопнула дверь. Миша принес с собой покупки в пакете мутного целлофана.

– Ребенок краденый, – сказала ему Ира.

– Я знаю, – сказал Миша. – Я сам его украл.

– Нет. Он уже краденый был, когда ты его украл.

Миша посмотрел на свою подругу с осуждением:

– Потому что он у цыганки был? Ты из этого такой вывод сделала? Так это расизм.

– В сумке закрытой он был, – сказала Ира. – Конечно, краденый.

– Я против расизма. Вот памперсы купил, – Миша зашуршал пакетом, показал новую упаковку. – Надо переодеть.

Миша достал пачку подгузников.

– Я не буду, – скривилась Ира. – Меня вырвет.

– А тебе самой поменять памперсы не надо? – спросил Миша.

– Да пошел ты!

– Тихо ты! Нельзя ругаться при ребенке!

Мальчик плакал, но уже негромко. Устал. Огромные, мокрые от слез глаза смотрели в потолок. Глаза были разного цвета. Один голубой, другой карий.

– Иди сюда, Кирюха, – сказал Миша громко. – Будем трусы тебе менять.

– Почему Кирилл сразу? – возмутилась Ира. – Это не точно еще.

– Как назвали, так назвали, – сказал Миша, расстегивая липучки старого подгузника.

– Он на Антона больше похож. – Ира с фальшивой улыбкой потянулась к младенцу: – Антоша!

– Убери руки немытые от Кирилла! – сказал Миша резко.

Ира отдернула руку, посмотрела на сожителя с обидой. Тот не заметил Ириного взгляда, отогнул край старого подгузника и присвистнул:

– Опа! Еще больше навалил. Салфетки там были где-то.

– Они для смартфона.

– Давай. Деваться некуда.

Ира зажала нос, потянулась за салфетками и передала их Мише. У того защипало глаза, и тошнота накатила тяжелой волной.

– Господи, я не могу! – выдохнул Миша.

– Ладно. Уйди оттуда! – сказала Ира раздраженно.

Они снова поменялись местами. В голосе Иры появились незнакомые нотки. Словно в ней заговорила бабушка по материнской линии:

– Всё сама! Ну всё сама! Пакет дай сюда – грязное складывать!

Делала Ира всё крайне неумело. Брала младенца за ногу двумя пальцами, испачкала себе руку, при этом старалась быть ласковой, и тоже неумело.

– Потерпи, Антоша, – говорила она, безбожно сюсюкая, – потерпи, дорогой.

– Кирилл, – поправил Миша.

– Молчи, слабак, – сказала она Мише, достала салфетки, сразу несколько штук. – Вот, сейчас всё-всё вытрем, – сказала она младенцу ласково и потом повернулась к Мише: – Памперс давай.

– Вот.

– Они огромные! – сказала Ира. – Ты на себя подгузники купил?

– Откуда я знал, какого он размера, – Миша обиделся.

– На телефон бы его сфотографировал.

– Ага, – кивнул Миша. – Ворованного ребенка. И продавщице бы показал.

– Не мы первые его украли! – сказала Ира со значением.

– Это, конечно, меняет дело.

Вопреки их ожиданиям, младенец в чистом подгузнике плакать не перестал. Он теперь делал это не так громко, хныкал, не переставая.

– Теперь-то он чем недоволен? – спросила Ира, принюхиваясь.

– Он есть хочет, – сказал Миша торжественно. – Но я и это предусмотрел!

– Ага, и купил ему орешков!

– Фруктовое пюре, – сказал Миша.

Ира внимательно посмотрела на младенца:

– Такого грудью кормят, скорее всего.

– Ну и чего ты ждешь?

– Ты дурак совсем?! Давай пюре.

Миша передал Ире пюре. Ира свернула с тюбика колпачок. Миша взял младенца на руки.

– В следующий раз надо смесь купить. Давай, Антон, покажи себя! – сказала Ира.

– Да, Кирилл, – сказал Миша. – Пора переходить на нормальное питание.

Младенец удивленно посмотрел на тюбик, притянул руками его ко рту и с аппетитом зачмокал. Ира и Миша одновременно улыбнулись.

– Ест, смотри, ест! – сказал Миша радостно.

– Ты бы тоже ел. Голодный совсем. Выдавливай понемножку, а то подавится.

– Сколько все-таки ему лет, интересно?

– Лет? Дурак, что ли? Года нет, – сказала Ира уверенно, а после подумала и добавила: – Или год.

Миша с улыбкой смотрел на ребенка:

– Ему год, скорее всего. А нам знаешь, сколько дадут? За похищение человека?

– Сколько? – спросила Ира, продолжая кормление.

С этой статьей воры еще не сталкивались. Уголовный кодекс Российской Федерации, статья 126. Похищение человека, совершенное в отношении заведомо несовершеннолетнего группой лиц по предварительному сговору, наказывается лишением свободы на срок от пяти до двенадцати лет.

Вторая глава

Пообедав, а может, даже поужинав, краденый мальчик начал говорить на своем языке. Так говорят уличные голуби, когда они в хорошем настроении.

Миша, глядя на пацана, улыбался:

– Он так разговаривает! Смотри, Ир.

– Может, выпьем в честь этого? – сказала подельница раздраженно.

– А чего, давай.

– Ты чего, идиот?!

– Обзываться не надо. Я этого не люблю, – ничто не могло сбить Мишин благостный настрой. – Гляди, палец взял! Держит! Ир, чего ты на меня так смотришь? Я руки помыл.

Младенец сосал Мишин палец, но Ира насильно вынула палец у ребенка изо рта.

– А когда за тобой придут, ты им что скажешь? Смотрите, у меня руки чистые!

– Ну, придут не только за мной, – Миша вытер мокрый палец о штаны.

– А вот сейчас легче сразу стало, – сказала Ира. – Спасибо тебе от всего сердца!

Миша не ответил. Помолчали. Малыш гулил, а после начал тихо щелкать языком.

– Мы можем отдать его в детский дом, – сказал Миша, подумав.

– А может, сразу на органы?

– Ты дура, что ли?! – Миша был по-настоящему возмущен. – Совсем?

– Видимо, да. Раз с тобой связалась.

– Да ты сама его вернуть цыганке предлагала!

– Я была в состоянии эффекта, – сказала Ира.

– Аффекта, – поправил ее Миша.

– Да, вот я в нем была, представь себе.

Теперь она любовалась младенцем. Пухлые щечки, да такие нежные, как пирожные в «Волконском».

– Это нормальное твое состояние, – сказал Миша. – Быть не в себе! – Он словно задался целью вывести Иру из себя. И он этого добился.

– Ты – тупой спортсмен! – сказала Ира.

Он кивнул:

– Ес, ай эм.

– Я просто жалею, что потратила на тебя лучшие годы! Жалею, что выбрала тебя!..

Увлеченные обычным для них разговором, Ира и Миша не заметили, что ребенок перестал гулить.

– …Выбрала? – продолжал разорялся Миша. – Ты меня выбрала?! Да ты пыталась стащить у меня бумажник!

– Это не важно, – сказала Ира. Она не любила говорить о прошлом.

– А я тебя поймал! – Миша ясно помнил, какой у нее был в тот момент испуганный вид.

– Я просто не захотела уходить.

– Я тебя крепко держал.

– Я поддалась специально, – Ира не собиралась сдаваться.

Но Миша уже превратился в мачо-засранца, поняв, что уровень накала подходящий.

– В тот раз ты звала на помощь, – сказал он тоном ниже.

– Не помню такого вообще, – Ира облизнула губы, подхватив игру.

– Напомнить тебе? – и он наклонился над Ирой. Поцеловал ее долгим поцелуем.

– Раньше ты целовался лучше, – сказала Ира, когда он позволил ей вздохнуть.

– Была большая практика, – улыбнулся Миша. – До тебя.

– Да кому ты был нужен!

– Тихо! – сказал Миша.

Ира возмутилась:

– Почему это?

– Смотри, Кирилл какой-то красный стал.

– Антон?

– Кирилл!

Ира посмотрела на малыша и сильно изменилась в лице. Весь красный, напряженный, ребенок дергал ручками и дышал через раз.

– Господи!

– Он задыхается!

– Звони в скорую! – крикнула Ира. – Миша! Срочно! Срочно!..

* * *

Кто спит стоя? Слоны. Возможно, лошади. Надо посмотреть в Википедии. Стоя спят киты – видела ролик. Но они это делают в воде. Воды вокруг меня не было. Был враждебный офис. «Враждебный офис» – название сериала на «Нетфликсе». Тут тебе всё: и коллеги, которые тебя не замечают, и ксерокс в пятнах крови, и отравленная вода в кулере. Это я сейчас фантазирую. Вода была вполне себе. Коллеги были сдержанны, молчаливы, вежливы. И ксерокс чистый. Но не было мне места «где голову приклонити». Шаталась я по офису олигарха Филимонова, как зомби. Иногда заходила в кабинеты, спрашивала разрешения посидеть немного. Чтобы с людьми хоть побыть.

«У нас здесь сейчас будет встреча», говорили мне. И я вставала, извинялась и тащила свою тоскливую задницу дальше. Бродила по коридорам, как тень отца Гамлета.

Познакомилась с Генычем, правой рукой олигарха Филимонова. Геныч был человек, который дважды повторял особенно важные слова. При первой встрече он мне сказал:

– Очень рад тебя здесь видеть. Очень рад!

– А можно мне встретиться с Александром Александровичем? – спрашиваю.

– Записаться к нему на прием хочешь?

– Хочу.

– Посмотрим, – сказал Геныч и торжественно достал планшет палеозойского периода, потыкал в него пальцем, который более был приспособлен нажимать на курок. При этом Геныч жевал ус. – Посмотрим свободное время. Посмотрим. Есть! Суббота, двадцать седьмое.

Я ужаснулась:

– Через две недели?!

Но Геныч меня поправил:

– Тринадцать дней, – и повторил: – Да, тринадцать.

Попробовала ему объяснить:

– Понимаете, в чем дело… – начала я.

– В чем?

– Я просто не знаю, что мне делать. В смысле, как мне эти дни провести?

– С пользой провести. С пользой, – сказал Геныч и ушел.

Так я стала офисным призраком. Юлька – унылый дух безделья. Меня перестали замечать вовсе. Мне перестали отвечать. Через три дня я выпила из бутылочки принесенный с собой йогурт и сказала:

– Ау, есть здесь кто-нибудь?

Сказала в пустую бутылку! Я сходила с ума.

* * *

Врач, невысокий и очень серьезный, собирал свою сумку, похожую на футляр от аккордеона. Аккуратно разобрал на две половинки шприц, предварительно закрыв иголку колпачком, положил в маленький пакетик, протянул его Ире:

– Вот. Выбросьте, пожалуйста.

– Хорошо, – сказала Ира, принимая осторожно пакетик.

– Вколол ему дексаметазон, – сказал врач. – Хорошо, что мальчик заснул. Проснется – покормите. Но ни в коем случае не фруктовым пюре. Ребенок у вас аллергик. Рекомендую вам записаться на прием к аллергологу. И не вводить пока новых продуктов.

– Спасибо вам, доктор, – сказал Миша, стоявший тут же, и тяжело вздохнул. Ему было стыдно. Это он купил фруктовое пюре.

Врач закрыл сумку, застегнул, потом расстегнул ее снова:

– Можно полис ребенка?

И установилась в квартире тишина. И посмотрели Ира и Миша друг на друга не сговариваясь. И конечно, врач заметил это. Он был очень внимательный.

– Полис был, – сказала Ира, улыбаясь одними губами. – Но его сейчас нет… Потеряли.

Врач сел в коридоре, положил на колени сумку-футляр. В руке у него появилась ручка, словно из рукава достал. После начал он заполнять форму, углубившись в это занятие. Делал он каждое дело на сто двадцать процентов, полностью сосредотачивался на нем.

– Плохо, что потеряли, – сказал он, не поднимая головы. – Как зовут ребенка?

Тут воры сделали еще одну ошибку. Ответили одновременно. Миша сказал «Кирилл», а Ира назвала младенца Антоном.

– Ему шесть месяцев, – зачем-то добавил Миша.

Врач перестал писать.

– Так Кирилл или Антон?

– Доктор, – начала Ира. – Мы с Михаилом…

Врач удивился еще больше:

– С Михаилом?

– Это мое имя, – отозвался Миша.

– Да, – сказал Ира. – И он мой муж. Мы с мужем Михаилом с самого начала хотели назвать ребенка по-разному.

– И назвали! – поддакнул Миша, не подумав.

Врач отложил ручку:

– В смысле, назвали? Двумя именами?

– Нет. Ванечкой, – сказала Ира быстро.

Теперь уже удивился Миша:

– Ванечкой?

Врач сцепил руки над сумкой и переводил взгляд с Миши на Иру, как следователь:

– Так, это еще одно имя?

– Нет-нет, – замахала Ира руками. – Оно окончательное.

– Да, последнее, – сказал Миша.

– Чтобы нам с мужем не ссориться, – подхватила Ира. – Мы назвали ребенка Ванечкой.

– Да. Так в документах, – продолжил Миша. Теперь они снова врали вместе, как профессионалы.

Врач снова взял ручку:

– Можно, кстати, свидетельство о рождении?

– Свидетельства, к сожалению, тоже нет, – сказала Ира. А Миша в стороне сделал грустное лицо.

– Тоже потеряли? – сказал врач.

Ира мелко-мелко закивала, а Миша ответил:

– Все документы бабушка увезла. Случайно.

– Да, – Ира показала на Мишу. – Его теща. Моя мама родная. Она, как клептоманка, знаете? Всё хватает, и папку с документами тоже схватила.

– Понятно. Сколько Ване месяцев? – спросил врач.

– Семь, – сказала Ира.

– Говорили шесть до этого, – напомнил доктор.

Ира широко распахнула глаза:

– Разве?

– У меня хорошая память. Ваш муж сказал.

В разговоре наступила пауза. «Сука, – подумал Миша про врача. И еще подумал: – Воровать легче».

– Да, – выдавила из себя Ира. – Ему шесть, но…

Она просто не знала, что сказать дальше. Может быть, в первый раз в жизни. Вид беззащитного младенца лишал ее сил. Но Миша спас ситуацию.

– Ему шесть и две недели. То есть почти семь. Тут с какой стороны посмотреть, понимаете?

Прозвучало это неубедительно. И вообще всё это походило на плохой театр, артисты которого играли пьесу, текст которой прочитали в первый раз только перед выходом на сцену.

Врач дописал что-то на одной бумаге, поменял листы и снова начал писать.

– Повторяю, – сказал он, поднимаясь, – у вашего Ванечки аллергия. Запомните, фруктовое пюре отменяется. Только смеси.

– Я запрещу мужу его покупать, – сказала Ира.

Ее охватила такая слабость, что была бы ее воля, она улеглась бы спать прямо на полу.

Врач полез в карман и вытащил визитку:

– Вот моя карточка, пришлите мне на этот адрес скан полиса и свидетельство о рождении. Когда бабушка… ваша мама вернется.

Ира некрепкой рукой приняла визитку:

– Пришлем обязательно. Спасибо вам, доктор.

Врач повернулся, уже дошел до входной двери, но возле нее остановился, чтобы высказаться еще:

– Я понимаю, вы – молодые родители. У вас, может быть, другое на уме. Но я вас очень прошу: будьте внимательнее. Вы несете ответственность за эту жизнь. Извините за пафос.

Врач открыл дверь, неожиданно легко справившись с замком, и вышел.

Ира повернулась к Мише и зашипела как змея:

– Ты видел, как он на нас смотрел?

– Как?

– С подозрением, вот как! Мы путались! Выкручивались! Он обо всем догадался.

– Да ему плевать. Нет, спасибо ему, конечно. Помог. Но он – доктор. Это его профессия.

Миша положил руку Ире на плечо, но та руку немедленно скинула.

– Он настучит.

– Да перестань.

– Настучит точно!

– Спорим – нет? – Миша улыбнулся. – Спорим на секс?

– Ты просто клинический идиот!

– Ага, – кивнул Миша. – А ты живешь с идиотом.

– Вынуждена жить, – сказала она. – Из-за ребенка.

И тут же заплакал младенец. Горько и громко.

– Видишь, – сказал Миша, – ты Ванечку сейчас своими словами обидела!

* * *

Я – девушка не наглая и не храбрая. Меня сложно вывести из себя. Но, видит бог, я долго терпела, прежде чем пойти на хитрость. Если меня не пускают к Филимонову, я прорвусь к нему без разрешения. И не через тринадцать дней! А сегодня! Сейчас! Я решила зайти в его кабинет, словно по ошибке. Выгонят – нестрашно. Зато напомню о себе.

Подходя к кабинету, живо себе представила, как я открываю дверь. А там за мраморным столом сидят Филимонов, Илон Маск, Билл Гейтс и российский министр экономического развития. В глубоком шоке я останавливаюсь на пороге, и Маск глубоким баритоном произносит:

– Good day, lady! What are you doing here?[1]

А я ему такая на чистом английском, без акцента:

– Я, Илон, здесь работаю. В отличие от вас.

И тут Илон Маск делает такое лицо, словно все его спутники разом упали с неба на землю.

Открыв дверь в кабинет, я не увидела никого и ничего, кроме затылка олигарха Филимонова, который сидел в кресле ко мне спиной.

Лицом он обратился к высокому окну, разглядывая, судя по всему, кирпичные башни Кремля. Я потопталась на пороге, как Конек-горбунок, и шагнула в кабинет.

– Александр Александрович… Можно войти?

Олигарх Филимонов не ответил. Я повторила:

– Александр Александрович…

Во второй раз мне не ответили тоже. Обойдя кресло, я увидела, что олигарх Филимонов смотрит на Кремль не мигая. Смесь удивления, испуга и ненависти была в этом взгляде.

– Александр Александрович… – сказала я в третий раз.

Олигарх неожиданно дернулся всем телом и заморгал, зашевелился.

– А? Что? Ты что здесь делаешь?!

– Вы спали? – говорю.

– Ненавижу, когда меня будят.

– Я не знала… У вас просто глаза были открыты.

– И? – Филимонов смотрел на меня не мигая. В этот раз смотрел, не спал. И от его пронзительного взгляда у меня начали завиваться волосы на затылке. Я промямлила:

– Ничего… Спали с открытыми глазами. Я всё поняла… Извините. Я пойду. Спасибо… До свидания.

Короче, Гарун бежал быстрее лани. Пулей вылетела и дверь за собой аккуратно затворила. А чувство такое осталось, словно чужую тайну узнала, какую и не следовало вовсе знать.

Юля, Юлия, дева жестоковыйная! Ты хочешь всё испортить? В тот момент, когда у тебя только начала налаживаться жизнь? Когда ты нашла наконец приличную работенку? Когда отец, притворявшийся больным, встал с кровати? Когда он каждое утро нарезает тебе кривые бутерброды?

«Они не кривые!» – сказал отец у меня в голове.

Юля, Юля, Юлия, ты хочешь всё разрушить только из-за того, что не можешь подождать жалкие две недели?

«Тринадцать дней», – сказал у меня в голове усатый Геныч, и последнее его слово несколько раз повторило эхо.

Юля, Юля, Юля. Тем более тринадцать дней! Всего тринадцать! Потерпеть не в силах? Ты что, дура неразумная?!

* * *

Когда Ира вернулась из аптеки, Миши дома не было. Она один раз позвала, а после, не разуваясь, вошла в комнату.

Ванечка спал на кровати, обложенный со всех сторон подушками, чтобы не упал. Вид у него был очень довольный. Он улыбался, глазки непрерывно двигались под тонкими веками.

Самое прекрасное будет, когда он проснется. Ира это живо представила. Откроет глаза, увидит ее и улыбнется еще шире, потянется к ней ручками и сделает губами вот так.

Ира сложила губы в полутрубочку, а после сама улыбнулась от ожидания и неожиданного счастья.

В этот момент хлопнула входная дверь, и от улыбки на лице Иры не осталась и следа. Миша, тихо ступая, вошел в комнату.

– О, ты уже вернулась? – сказал он.

Если бы не ребенок, она бы немедленно разоралась:

– Ты ушел и оставил Ванечку одного! – сказала она тихо, но с таким напором, что Миша остановился, словно наткнулся на невидимую стену.

– Да он спал. Я на пять минут! – прошептал Миша.

– Хватит орать. Разбудишь! – обвинение и манипуляция одновременно, Ира это умела. – Пошли на кухню.

На кухне Миша осмелел, расправил плечи:

– Да в чем проблема, я не понимаю?

Ира буквально проткнула сожителя взглядом:

– А если он задохнется? Опять! Как в прошлый раз!

– Да перестань, почему? С чего? Нормально всё сейчас. Тыковку ест, водичку пьет. И щеки не красные.

– А если он задохнется от собственной рвоты? – сказала Ира.

Миша улыбнулся:

– Как Бон Скотт из «Иси Диси»?

Била Ира Мишу редко. В исключительных случаях. А тут он даже сообразить ничего не успел, как получил сильную, глухую пощечину.

Миша схватился за щеку:

– Ай. Ты чего?

– Ничего! Я тебе покажу, Бон Скотт!

Ира нанесла еще несколько быстрых и несильных ударов по корпусу.

– Больно! – сказал Миша.

– Это я еще разминаюсь! – она тяжело дышала. Но скорее не от физической нагрузки, от возмущения.

– Устала? – спросил Миша с сочувствием.

– Да, – ответила Ира.

– Иди ко мне, я тебя обниму.

– Не пойду.

Тогда Миша сам сделал несколько шагов и обнял Иру. В его руках она начала тихо плакать.

– Я так боюсь за него, – говорила она, всхлипывая. – Каждый день. Каждую ночь!

– Ты просто устала, – он поцеловал ее в мокрую щеку.

– Нет! Не просто, – Ира выбралась из объятий. – А очень. Я очень устала.

– Ну, если так, – начал Миша. – Мы можем…

– Чтобы в детдом его? Никогда!

– Да я этого не говорил. Только не бей!

– Я знаю, что ты хочешь от него избавиться!

Миша крепче прижал ее к себе.

– И не обнимай меня! – Ира отступила назад.

Мише всё это надоело.

– Ладно, – сказал он. – Пойду Ванечку разбужу. Пора уже.

– Не трогай его! Моя очередь его будить! – сказала Ира твердо. – Моя!

Это было невероятное удовольствие целовать Ванечку в теплую щечку и видеть, как глаза его раскрываются, словно бутоны, и как он быстро находит тебя сонным еще взглядом и сразу улыбается, расцветает улыбкой, начинает сиять, как будто внутри него включили свет, и тянется к тебе ручками, пытаясь обнять.

* * *

Я спала без снов. Точно водолаз висела в воде над темной впадиной, думая, опускаться мне ниже или нет.

Сквозь сон услышала папин голос:

– Юлечка. Юлечка, вставай! Юлечка!

Надо сказать, что я ненавижу, когда на меня смотрят во сне. Пришлось открыть глаза.

– На работу пора, – сказал папа. – Опоздаешь.

– Я спала с открытыми глазами?

– Нет. С закрытыми. Ты спала, как ангел.

– Пап, только не начинай, – ответила я и сбросила с себя одеяло.

Когда живешь в одной квартире с отцом, приходится спать в пижаме. Я это ненавижу. Хотелось бы спать голой, как мать-покойница говорила, «чтобы тело дышало», но это, наверное, в другой жизни.

Отец каждое утро будил меня, кормил, провожал на работу. И всё это под треск радиоточки, последней в городе Москве. С полупоклоном он протягивал мне сверток с бутербродами. Смотрел, как я надеваю пальто.

– Ты такая худенькая. Ножки тоненькие, – говорил он мне.

– Пап, ножки у меня как два ливанских кедра!

Но он упрямился:

– Ты худенькая.

Я с ним не спорила. Ведь в кого он превратился с того памятного дня. Моя большая еврейская папа!

Я решила ждать терпеливо, не дергаясь. Привыкла к шуму офиса, слушала, как булькает вода в кулере. По этому звуку научилась не глядя определять, сколько в нем осталось воды.

Амуры под потолком в офисе, даже они перестали смотреть на меня. Я и моя бледная тень чаще всего зависали в переговорной с кофемашиной. Сидела с прямой спиной, дополнение к стулу, блуждала в интернете до опупения. И однажды при мне с верхней полки шкафа упала целая стопка жестких папок с договорами.

Прямо у меня за спиной. Ни с того ни с сего. Разом несколько увесистых папок, а следом договоры – водопадом. Я так испугалась, чуть пароль от смартфона не забыла.

На полу небольшой курган из писчей бумаги, а я думаю, что за мистика?! Решили сами свалиться? Почему? Это какой-то знак! Думала, что за знак? Ничего не придумала и стала собирать бумаги с пола. Заодно и привела почти весь шкаф в порядок. Но когда пыталась открыть застекленную его часть, в переговорную вошел энергичный Геныч.

– Что ты делаешь? – спросил он с порога. С подозрением спросил.

– Да вот. Документы упали. Я всё по местам расставила.

– Это правильно. Очень правильно, – повторил Геныч. – Но только зачем сидеть в тех местах, где документы в полном порядке находятся? Ты ведь шкаф стулом задела.

– Я… как-то автоматически, – ответила я и подумала: как он понял?

– Автоматически не надо, – сказал Геныч, – Надо вдумчиво. Вдумчиво надо.

После бессмысленного наставления я вдруг поняла, что за мной следили. Всё это время! И сейчас следят! Медленно подняла взгляд к потолку. Вот тебе и амуры. Камера в каждом глазу!

А я вела себя с ними так неуважительно.

* * *

Дело было перед сном. Ира сидела со смартфоном. Миша подсел рядом и начал расстегивать пуговицы на ее кофточке одну за другой. Но не быстро, с паузами, как бы случайно. И она в другие моменты этого как бы не заметила бы, но сейчас сказала:

– Не надо.

Миша искренне удивился:

– Почему?

– Вообще секса не хочется, – Ира пожала плечами.

– Это на тебя не похоже, – улыбнулся Миша. И не только улыбнулся. Но Ира демонстративно отсела подальше:

– Руки убери.

– Да что случилось-то?

– Я мать теперь.

Миша усмехнулся, приняв это за шутку:

– Да какая ты мать!

– Временная, – она говорила со всей серьезностью, – а ты отец, между прочим. Временный.

– Никакой я не отец! – Миша встал. – Ни временный, никакой!

– Во-о-от! Пока ты не поймешь, как всё серьезно, секса не будет.

Говорила она это Мише даже не материнским тоном, а тоном Ангелы Меркель. Миша настолько удивился, что поначалу не понял, что ему ответить. Помолчал, а после сказал:

– Серьезно?

– Да. Всё очень серьезно, – сказала Ира.

– Нет, я спрашиваю, ты серьезно про секс?

Она кивнула:

– Абсолютно.

– А мне и не нужно было ничего, – Миша высоко поднял подбородок.

– Ну и отлично.

– Ну и пожалуйста.

Помолчали, не зная, как выйти из тупика. Потом Миша спросил:

– Заметила у Вани разные глаза?

– Ага. Очень красивый мальчик.

– Отличительный знак, – сказал Миша. – Как у Дэвида Боуи. Правда, он умер уже.

Хлоп. И на щеке у Миши снова появилось красное пятно. Ира дотянулась как-то до его лица, не вставая с кровати.

– Хватит меня уже бить! Взяла моду!

– Я хотела секса, – сказала Ира. – Но сейчас тебе точно не дам!

– Ты что, правда хотела?! – искренне удивился Миша.

– Не скажу. Вот мучайся теперь!

* * *

Мучения мои закончились неожиданно быстро, как обеденный перерыв на тяжелой работе.

Геныч вызвал меня к себе. Хлопотал и лицом и руками, словно был мне чем-то обязан:

– Короче, Юля, Юленька… Да ты присаживайся.

Я села, конечно. Он передвигал что-то за моей спиной, а мне казалось, что Геныч вот-вот хватит меня по затылку тяжелым пресс-папье. Но ничего такого, к счастью, не случилось. Геныч, поставил стул напротив, сел и зашевелил усами, как говорящий таракан:

– Значит так, доставай блокнот, смартфон, что там у тебя, и записывай. Первое задание… – Геныч сделал торжественную паузу. – У Александра Александровича есть дочь! Знаешь про это?

– Нет.

– Записывай. Анна Александровна Филимонова. Место жительства: город-герой Нью-Йорк. Живет в огромных апартаментах. Точка.

Я записала. Подождала. Посмотрела на Геныча, который был вполне доволен собой:

– Чего ждешь? – спросил Геныч.

– Я не поняла. Что я должна сделать?

– Ты кто?

На этот вопрос я смогла бы ответить только после сеанса спа: массаж, пиллинг, обертывания. А так – нет.

– По связям с общественностью? – ответил за меня Геныч. – Вот и свяжись с общественностью и сообщи всем, максимально широко: дочь Филимонова с жиру бесится. Шикует. Одна на королевской жилплощади.

Я не поняла:

– Просто написать, что она живет в Нью-Йорке?

– Не просто, а с завистью.

Никогда в жизни не получала я такого странного ТЗ.

– Это же…

– Что? – насторожился Геныч.

– Это же будет всех раздражать.

Геныч радостно хлопнул себя по ляжкам двумя руками.

– Схватываешь на лету.

– А можно увидеть квартиру? – спросила я, не до конца понимая, что происходит. – Фото есть?

Геныч скривил мину.

– А зачем тебе ее видеть? Что ты, квартир в Нью-Йорке не видела? Напиши, чтобы всем завидно было. Всё. Иди.

И я набросала:

«Трехэтажные апартаменты с видом на Центральный парк поражают своей роскошью и претенциозностью! Единственная квартира в столице США, где уместился теннисный корт в натуральную величину. Манговые деревья в зимнем саду дают три урожая в год, и проворные слуги бросают лепестки роз в фонтаны с шампанским. Сама хозяйка – дочь миллиардера Филимонова, по два часа каждое утро проводит в комнате для бюстгальтеров и бра».

После прочтения Геныч какое-то время думал. Если можно назвать мыслительным процессом кряхтение, жевание своих усов и почесывание подмышек.

– Комната для бюстгальтеров? – спросил он, глядя на текст.

– И бра, – подсказала я.

– Неплохо. Неплохо, – он повернулся ко мне. – Веером большую статью. По всем закоулкам!

– Я сделаю, – сказала я. – Только не понимаю зачем?

– Ты в армии служила? – спросил Геныч.

– Нет.

– Жаль, – сказал он. И повторил: – Жаль. Вопросов много задаешь. Слишком много.

* * *

Стоя между седьмым и восьмым этажом Миша пытался кусачками перекусить железный тросик. Кусачки срывались со скользкой пластиковой обмотки.

– Блин, да чтоб тебя! – говорил Миша тихо.

Удивительно, Ира совсем почти отучила его от мата. Сама не ругалась при Ванечке и ему не давала. Миша приноровился, ухватил тросик. На восьмом этаже приоткрылась железная дверь. В щели показалось плоское, ненакрашенное лицо.

– Эй… – сказало лицо.

Миша, с его огромным опытом, сразу услышал в оклике неуверенность, даже страх, и вообще не среагировал. Он еще раз нажал на кусачки.

Женщина в квартире набралась смелости, приоткрыла шире дверь и шагнула на лестничную клетку.

– Эй, парень! Я с тобой разговариваю.

Миша на мгновение остановился:

– Чего?

Глядя на него, невозможно было заподозрить что-то плохое. Честнейший Михаил.

– Ты чего делаешь? – спросила женщина, переступив с ноги на ногу.

– Ключ потерял.

Миша кивнул на коляску, как на свою собственность.

– А. Ладно, – сказала женщина с облегчением. Она получила объяснение и убралась обратно в квартиру, затворив за собой дверь.

Обмотка была перекушена. Тросик под пластиком оказался из титана, не иначе.

– Давай! Давай! – говорил Миша тихо.

Открылась всё та же дверь на восьмом этаже. Женщина успела поменять халат, и смелости у нее вместе с халатом прибавилось. Может быть, потому что новый халат был чище.

– Это коляска из двадцатой, я вспомнила, – сказала она.

Кусачки в Мишиной руке делали свое дело. Он кивнул, продолжая перекусывать ими тросик:

– Ага.

Женщина была сбита с толку Мишиной уверенностью.

– Это их коляска! Уходи отсюда! – сказала она неуверенно и так же тихо добавила: – Люди!..

Миша поднажал. Тросик наконец поддался.

– Слава тебе господи! – сказал он на выдохе и начал спускать коляску вниз по лестнице.

– Стоять! – заголосила женщина. – Куда повез! Чужая!

Миша заторопился, колеса коляски прыгали по ступеням, а сама она норовила выскочить у него из рук.

Голос женщины, кричавшей ему вслед, эхом разносился по всему подъезду:

– Люди! Воруют! Люди! Вор!..

Бежал Миша и думал, сколько раз он слышал «вор» себе вслед. Много раз. Очень много раз. Споткнулся Миша на повороте и полетел вместе с коляской вниз по лестнице. В этот момент он вспомнил все проклятия, которые старался не употреблять при Ире и Ванечке.

– Что это? – спросила она, когда он втащил коляску домой. Согнутую при падении ручку смог выправить по дороге, а вот синяк на боку, с ним сделать ничего уже было нельзя.

– Классная, правда?

– Ты украл коляску?

– Не, – сказал Миша, глядя на подругу-воровку ясным взглядом. – Купил, на сайте. Подержанную.

Но Ира знала, о чем говорила:

– Украл!

– Ир…

– Ты никогда ничего не покупал! С чего бы сейчас?! Ты украл? Признайся, украл?!

Миша понял, что ему не отвертеться. Да и врать он не любил. Опустил голову:

– Я…

– Ну? – сказала Ира.

– Ну, украл.

– И это, когда мы с ребенком начинаем новую жизнь?!

Мишу внезапно посетило непривычное чувство. Ему стало стыдно. Зашипело внутри, словно кусок льда положили на раскаленный камень.

– Извини, – сказал он и заставил себя посмотреть Ире в глаза.

Но подруга его широко улыбалась:

– Да ты же молодец! – крикнула она. – Красавчик!

– Правда? – удивился Миша ее реакции.

– Конечно! Взялся за ум! Как взрослый человек! Ответственность почувствовал! Понял сам, что нужна коляска, пошел и украл ее! Вот какой мне мужчина нужен! Не зря я тебя выбрала!

Ира крепко обняла Мишу и даже положила руки ему на попу.

– Там немножко по-другому было… – сказал Миша, разомлев.

– Неважно!

* * *

Статья моя большого ажиотажа не вызвала. С новостного портала ее перепечатали пять новостных и две бумажные газеты. Я честно отчиталась об этом Генычу. Усы его поехали вниз:

– И всё?

– Активно обсуждали в блогах. У меня есть распечатки, – я открыла папку.

Но Геныч деревянной ладонью меня остановил.

– Пойдем-ка, – сказал он.

– Куда еще?

– Шеф зовет.

Как говорила моя подруга в школе: «Тебе кабздец, Юлька». Не понимаю только, как так получилось, что я начала бояться олигарха Филимонова? Это ожидание. Точно! Так бывает в кабинете у следователя, который вдруг уходит надолго, а подозреваемый к его приходу уже готов сам себя оговорить.

Дошли до филимоновского кабинета, Геныч втолкнул меня:

– Вот, Сан Саныч, привел.

Привел он. Ах ты, Геныч, бывший вертухай!

– Здравствуйте, Александр Александрович, – говорю.

В кабинете сильно пахло ароматическими палочками. Дешевые благовония из Таиланда. Олигарх Филимонов смотрел на меня без выражения, а я вспомнила, что в интернете писали про его роман с балериной. Вряд ли, подумала я. Он ведь и в кровать ложится в костюме.

– Садись, – сказал Филимонов.

Я села.

– Спасибо, – говорю.

– Читай, что пишут.

Я крепко сжала папку:

– Здесь только распечатки нескольких чатов.

– Их и читай.

Углы папки врезались мне в пальцы.

– Вы уверены? – спрашиваю. – Там хейтеры надрываются.

– Читай, говорят, – Филимонов удобно устроился в кресле.

– Ок, – говорю.

Еле прокашлялась и начала:

– «Лысый урод уже срет деньгами». Они думают, что вы лысый.

– Что делает лысый урод? – заинтересованно переспросил олигарх Филимонов.

– Вы слышали, – говорю.

– Дальше, – приказал он.

– «Дочка его пусть…» Я дальше не буду читать.

– Ты почему меня жалеешь?

– Да это просто мазохизм какой-то.

Судя по выражению лица, Филимонов из последних сил терпел мою тупость.

– Нет! Я спрашиваю, ты зачем меня в статье жалеешь? Почему не приложила?

Я что-то проблеяла. А он поругал меня и отпустил.

Зачем он хочет испортить себе репутацию? Чтобы – что? Может быть, это как-то связано с акциями на бирже? Бред. Не скажут же на бирже: плохой олигарх Филимонов! Гадкий! Не продадим ему акции! Мы брокеры, и мы не продадим ему акции! Не продадим, потому что он плохой! Фиг ему! Пошел он подальше!

Ведь если я правильно понимаю, в мире чистогана чем хуже, тем лучше. Другое дело, если бы он просил написать гадости про конкурента.

Одно можно было сказать точно – мой шеф любит пожестче.

Завтра был новый день. И я, как безродная цапля, измеряла коридор околокремлевского офиса шагами, представляя, что я охранник Сталина. Вот-вот войдет начальник охраны и дрожащим голосом скажет:

– Товарищ Сталин умер!

А я такая:

– Блин! Да что ж такое! Опять новое место себе искать!

Короче, хожу я по коридору и вижу… что дверь в кабинет Геныча приоткрыта, из щели рука выглядывает. Кисть видна, лежащая на полу. Безвольная кисть с золотыми часами. Подхожу ближе, заглядываю в кабинет и вижу Геныча, который на пол упал, но полностью в коридор не вывалился. Только рука до локтя.

Села на корточки перед ним:

– Виктор Геннадиевич, вы живой?! Виктор Геннадиевич.

Тяжелое тело не шелохнулось. А когда я потрясла его за плечо, тело ответило:

– Жё мапелль Клод.

– Очень приятно, – отвечаю. И вижу, что собирает бесчувственный Геныч внутренние силы и говорит:

– Ч-ч-ч.

– Что вы говорите, я не понимаю.

– Ч-ч-ч. Чеши.

– В смысле? Что почесать?

На мой вопрос Геныч ничего не ответил. Только грустно лежал. Я его руку подняла и в локте согнула, чтобы его тело из коридора никто не увидел. Дверь, однако, не закрывалась. Голова мешала. Геныч захрапел, тоненько и жалобно. Посмотрела я на него. Дурак дураком. Как все мужчины, когда спят. Храп был лишним звуком в офисе.

Геныча ничто не волновало. Он спал. Пахло от него так, словно он искупался в коньяке. Тут я подумала, его же до сих пор из коридора видно. И еще я подумала, что мы – команда. И эти две простые мысли, соединившись, дали мне импульс к действию. Кряхтя, затащила его в кабинет полностью. Вышла и прикрыла за собой дверь.

И что вы думаете? Этот простой поступок имел для меня самые позитивные последствия. На следующее утро ко мне подошел свежий Геныч, жующий мятную жвачку:

– Никто меня не видел вчера?

– Нет. Только камеры вас наверняка сняли.

– Это ерунда. Я – повелитель камер, дорогая моя. – И повторил с удовольствием: – Да, повелитель.

– Ах, вот как? – сказала я.

У меня было право на небольшой реванш.

– Прощаю тебе сарказм, потому как ты меня выручила. Хотя и не должна была, – добавил Геныч. – Пошли ко мне, покалякаем.

Калякал Геныч преимущественно один, отвечая на заданные самим собой вопросы. Запер дверь, начал с Древней Руси, перешел, по привычке бывших особистов, через Вещего Олега к недостатку дисциплины в современном обществе:

– …А если так получается, что это твоя обязанность, что тогда? Значит, ты свою обязанность выполнять должен!..

Говорил он всякую ерунду. А когда я уже его слушать перестала, сообщил мне тайну.

– А дочери-то у Сан Саныча нет.

– Как нет? – удивилась я.

– То есть она есть, – сказал Геныч, довольный произведенным эффектом. – Но сбежала, мерзавка. Год назад.

– Почему?

– Себя вспомни в семнадцать. Что ты там о себе думала?

– Думала, что я самое уродливое существо во вселенной.

Геныч был озадачен моим откровенным ответом, начал меня успокаивать:

– Ну, это ничего, ничего. Бывает и хуже. Вот дочь Сан Саныча взбрыкнула, на отца наорала, дверью хлопнула, и всё! Как в воду канула. Такие деньги на поиски потратили! Второй Крымский мост можно было на них построить.

– Не нашли?

– Если бы. Сан Саныч очень переживал. Помягчел даже. Здороваться начал.

– С кем? – спросила я.

– В принципе начал.

И тут дверь открылась и вошел олигарх Филимонов, как говорят в театре, «на реплику». Вошел не поздоровавшись и без стука. Не знаю, что он слышал из нашего разговора, но обратился сразу ко мне:

– Тебе задание новое.

– Я слушаю.

– Сделай подборку многодетных семей, которым нужна материальная помощь. А ты, Геныч, потом по списку ее пройди, проверь, жуликов вычеркни.

– Хорошо, Сан Саныч, – Геныч привстал и изобразил полупоклон.

Только Филимонов уже ушел, ушел и дверью хлопнул.

– А. Я поняла, – сказал я, – помощь детям – это своего рода компенсация. Боль уходит, когда заботишься о чужих детях.

Но Генычу не понравился мой глубокий вывод:

– Ты, вообще, кем себя возомнила, девка?! «Компенсация»! Ну-ка, шагом марш список делать!

* * *

Младенец уснул у Миши на руках, сразу отяжелел, стал еще теплее. И осознание того, что ребенок ему полностью доверяет, так доверяет, что готов видеть сны на его грубых руках, растрогало вора.

Он смотрел на Ванечку, играя желваками. Со стороны Миша выглядел страшно, но всё это из-за напряжения и нежелания заплакать.

– Ир, – позвал Миша шепотом.

Ира не ответила. Со своего места Миша видел, что и она вроде бы уснула. Лежала к нему спиной, не двигалась. Тогда Миша позвал еще раз:

– Ира!

Ира не шевелилась.

– Глухомань.

Она тут же обернулась:

– Что ты сказал?!

– Тише.

– Да знаю я. Чего?

– Смотри, – показал Миша на младенца. – Заснул у меня на руках.

– Конечно. Потому что я его полдня до тебя укачивала.

Миша пропустил ее слова мимо ушей:

– Улыбается мне.

Ира фыркнула, но тихо:

– Он мне первой начал улыбаться. Я тебе его уже с улыбкой передала.

– Не было у него улыбки!

– Была! – сказала Ира, повышая голос.

– Тихо-тихо, – Миша неожиданно быстро сдался. – Хорошо. Была, хорошо, была. Классный он, правда?

Миша смотрел, как маленькие глаза двигались под тонкими розовыми веками.

– Он не классный, – сказала Ира очень серьезно. – Он – самый лучший!

Раздался резкий, оглушающий дверной звонок. Особенно неприятный в тишине, которую Ира и Миша пытались сохранить.

– Кто это? – Ира приподнялась на локте. Вид у нее был испуганный.

Ванечка тут же проснулся, мелко заморгал, начал тихо скулить – верный признак того, что скоро перейдет на громкий плач. Миша положил ребенка рядом с Ирой.

– Сейчас. Посмотри за ним…

Миша подошел к входной двери и прислушался.

– Кто там?

Ответил из-за двери тот самый доктор.

– Это я, врач. Я у вас был, помните?

Миша зачем-то обернулся и сказал Ире шепотом:

– Это доктор.

– Я слышу, – прошептала Ира в ответ.

Миша потоптался у двери и громко сказал:

– Мы заняты.

– Я ненадолго, – сказал доктор за дверью.

– А что вы хотели?

– Я хотел посмотреть на ребенка. И на его документы. Вы мне копию не прислали.

Ира в панике зашептала:

– Скажи, никого нет!

– Никого нет, – сказал Миша громко, – ни жены, ни ребенка. Все ушли!

Доктор не унимался:

– А кто плачет тогда?

– Это телевизор, – сказал Миша, помолчав.

– Перестаньте, – сказал доктор. – Я слышал голос вашей жены. У вас тонкая дверь. Откройте, пожалуйста.

Миша с Ирой смотрели друг на друга, не зная, что делать. Миша пожал плечами. В этот момент упорный доктор нажал на дверной звонок, а после еще и постучал в дверь.

– Я требую, – сказал он, повысив голос. – Откройте дверь!

Словно отвечая, заплакал громче ребенок, а обитатели съемной квартиры застыли, не понимая, что им делать в этой ситуации.

Третья глава

И пустили мошенники, не подумав, врача, который заподозрил неладное. И вошел тот в их квартиру, как хозяин положения, не меньше.

– Проходите, пожалуйста, – сказала Ира.

Врач и так уже прошел, огляделся. Без халата он выглядел несерьезно, слишком молодым.

– А почему вы так долго не открывали? – спросил врач.

– Мы спали, – сказала Ира, чтобы хоть что-то сказать.

– Я, вообще-то, слышал, как вы переговаривались за дверью.

Врач строго посмотрел на Иру. Та совсем потеряла присущую ей уверенность. Но тот вступил в разговор Миша. Они с Ирой всегда работали парой. И если один давал слабину, второй брал инициативу на себя:

– И? – спросил Миша грубо. – Ты всё слышал? И?! – он наступал на доктора, словно танк. – Ты чего от нас хочешь, ты?!

Ира взяла Мишу за руку, чтобы остановить, но Миша уже завелся:

– Ты чего нас достаешь?!

Врач не ожидал такого напора, отступил к двери, начал что-то говорить, но Миша его перебил:

– Ты чего нас прессуешь? У тебя дел других нету, доктор?!

– Миша, не трогай его! – сказала Ира высоким голосом.

– Уберите руки, – потребовал врач.

– Да я только разминаюсь! – Миша еще крепче схватил его за ворот куртки и кулаками уперся доктору в челюсть.

– Я просто пришел за документами… – врач растерялся. – Свидетельство о рождении…

– Я тебе свидетельство о рождении сейчас в пасть затолкаю!

Ира схватила Мишу за руку:

– Миша! Тебя посадят!!!

– Не трогайте меня, – сказал врач тихо, – я ухожу.

Миша разжал пальцы. Врач развернулся, нырнул под его рукой, выбежал, протолкнувшись в едва открытую дверь.

После паузы Ира сказала:

– Нормально я тебе подыграла?

– Ага. «Миша, не трогай его! Тебя посадят!»

Оба прыснули. И тут из-за двери раздался глухой голос:

– Я всё слышу! У вас тонкая дверь!

– Всё! Я его сейчас грохну! – заорал Миша. Но когда он открыл входную дверь никого на лестничной площадке уже не было.

* * *

Приходили древние греки к алтарю богини Афродиты, и приносили они богине Афродите и мирты, и розы, и маки, и яблоки, и вставали они на колени, и просили: «О, дочь Урана, сына Гемеры! О мать Гермеса, наполни наши сады плодами тучными и дай нам любви и страсти на ложе!» А богиня Афродита такая: «Фиг вам, древние греки! Ничего я вам не дам: ни плодов, ни страсти! Не нужны мне ваши яблоки! Тем более что они червивые!»

Я теперь была как Афродита, как Афина Паллада. Я могла выбирать, кому помогать, а чью просьбу оставить без внимания. Нехорошее ощущение власти волнами расходилось по телу. Я листала странички на сайтах благотворительных фондов и понимала, что в моей власти буквально подарить жизнь. Мне даже на мгновение показалось, что в руке у меня волшебная палочка размером с вековую сосну…

Но тут меня позвали к Филимонову.

Геныч навис надо мной, как плакучая ива мужского рода.

– К шефу! – рявкнул он, почти коснувшись меня усами.

– А что он хочет? – спросила я.

– Что он хочет, он тебе сам скажет! – Геныч так широко открывал рот, словно хотел проглотить меня. – Пошла быстрей! Быстрее!

Афина Паллада так быстро никогда не бегала по коридорам. Никогда.

* * *

В общественных местах Ира была настороже. Поскольку крали они в разных районах, Ира всегда боялась случайно встретить их прошлую жертву. Несмотря на преступную свою сущность, боялась она некрасивых сцен. Может, не боялась, просто не любила. Вот и сейчас сидела она за столиком в кафе лицом к посетителям, укачивала Ванечку, а сама сканировала зал. Чтобы в случае чего сработать на опережение.

Но девушки в модном кафе – а это были сплошь девушки – не смотрели на них. Они вообще никуда не смотрели. Глаза стеклянные, немигающие. Не глядя, ложечками точно находили они розетки с йогуртом и мимо ртов не промахивались. О чем они думали? Если б знать.

– А-а-а, – тихо напевала Ира первую букву русского алфавита, то и дело склоняясь над ворованным ребенком. Продолжала она петь, когда мальчик уже уснул. Дрожали ресницы у младенца длинные, тонкие, мягкие.

Миша тем временем, продолжал говорить по телефону. Он развернулся в зал, чтобы не разбудить Ванечку:

– …Алло, нет… наш ребенок очень тихий. Нет, то есть да, он спит ночью, нет, не плачет…

И в этот момент Ванечка распахнул глаза и разрыдался так горько, словно оплакивал все грехи этого странного мира.

– Это ваш ребенок? – спросили в трубке после паузы.

– Да, – попытался объяснить Миша. – Это он… Но сейчас не ночь… И он…

Но трубку уже бросили. Миша покачал головой:

– Сволочь.

– Перестань ругаться при ребенке! – сказала Ира.

Миша положил перед ней смартфон:

– Сама звони тогда.

– Ты взялся, ты и звони. А я – с ребенком.

– Ага. Хитрая. С ребенком – самое легкое! Давай я с ним.

– Если бы не любила, убила бы, дебила великовозрастного! Звони! – зашипела она на всё кафе. – Нам ночевать негде. Доктор уже ментов привел, наверное. Зачем ты на него наехал?

– Так ты вроде «за» была.

– Еще чего! Я спасала ситуацию.

– Ты ему глазки строила!

От злости Ира стала сильнее качать ребенка, и тот от удивления перестал плакать.

– Не помню такого. Звони давай. Подожди. Не звони. Видишь, он телефон твой хочет. Дай ему телефон.

Ванечка действительно тянулся ручкой к смартфону, ну, или просто вытянул ручку в сторону Миши.

– Телефон ему? Ага, сейчас. Чтобы он мне там окна все понаоткрывал.

– Как откроет, так и закроем. Дай ребенку телефон.

– А когда комнату искать? – спросил Миша недовольно. – Мы сегодня где ночевать будем? На вокзале?

– Успеешь еще позвонить.

Ира сама взяла смартфон и воткнула его в руки малышу. Но тут раздался звонок. Резкий, неожиданный. Смартфон завибрировал у младенца в руках, и тот снова ударился в плач, без перехода и подготовки.

– Ну вот, – сказала Ира с осуждением. – Только его успокоила. Звук надо было убирать!

– Да кто знал, что он с ним играть захочет. Не бойся, Иван, давай трубу сюда…

Миша ответил на звонок:

– Да, алло… Да, звонил… Ищу с семьей комнату… Я, жена, ребенок маленький. Нет. Собак-кошек нет…

Продолжая отвечать, Миша повернулся к Ире и сделал круглые глаза. Это означало, есть надежда.

* * *

Я приготовила доклад. Филимонов сидел в кресле и смотрел на Кремль. При моем появлении повернулся. Чуть слышно заскрипело кресло.

– Нашла? – спросил Филимонов. Он не тратил времени на приветствия.

– Там много, – сказала я.

– В смысле?

– Много кому можно помочь, – сказала я.

– Например? Словами.

Я растерялась:

– Ну-у-у… Сейчас.

Листая распечатанные бумаги, вспомнила я, как ночью плакала перед экраном компьютера. Одна история горше другой. Я не из плакс, экзальтация мне чужда. Но набираешь в поисковике «помочь ребенку» и льешь слезы от бессилия и жалости.

– Ну, вот, – говорю. – Семья Аскольдовых, например. Дочка у них. Нужна операция. В очереди, но денег нет. Но тут…

– Что?

– Еще один ребенок. Другой. Другая семья уже. Тоже операция и тоже срочно. И я вот думаю…

Но олигарх Филимонов быстро меня заткнул:

– Что? Ты «думаешь»? Ты себе еще и думать позволила?! Очень интересно! А кто ты такая, чтобы думать? Софья Ковалевская? Роза Люксембург? Дети умирают! Родители с ума сходят, а она тут думает!!! – От его напора у меня даже волосы назад отбросило. – Фамилию! Одну! Мне! На почту! В среду!

Отчитал меня так, что я забыла имя первого человека, полетевшего в космос. Вышла в коридор, хватая ртом воздух, как дренажная помпа. Отдышалась, огляделась, показала амурам на потолке фак и пошла домой. Раньше времени. Уволят – так уволят. Плевать. Но бумаги зачем-то захватила с собой.

* * *

В комнате у бабушки работал телевизор. НТВ. Криминальный сериал с плохо выбритыми мужиками. Сама бабушка напоминала следователя из этого сериала, смотрела на Мишу с Ирой не мигая, ловя реакции, следила за языком тел. Паспорта их держала в руках, не выпускала.

– Зовут меня баба Таня Свечникова. А почему у вас фамилии разные?

– Мы в гражданском браке живем, – ответила Ира.

– Во грехе, значит?

– Да, во грехе, – сказала Ира с вызовом.

– Да не тряси ты ребенка так, от злости мотыляешь его, – сказала бабушка.

Мишу, кстати, бабушка совсем не раздражала. Чувствовал, что добрая, только поначалу строгой прикидывается. Ира этого явно не понимала:

– Пойдем, Миш. Бабушка не в адеквате.

– Погоди, – баба Таня перегородила Ире дорогу. – Ребенок шумный?

– Нет, – сказал Миша. – Он по ночам просыпается, но не плачет.

Баба Таня обратилась к Ире:

– Правду он говорит?

– Да, – ответила Ира сквозь зубы. – Он правду говорит. Ванечка не плачет. Ванечка хнычет только, максимум.

Баба Таня нахмурилась:

– Что ж он хнычет? Сиську, наверное, просит?

– Что вы на меня смотрите? – Ира уже оправдывалась. – Я его смесью кормлю. Нет у меня молока. Я виновата, что ли?

– Смесью она кормит! – баба Таня осуждала. – Курила с детского сада, энергетики пила, шаурму ела, вот и нет молока. А кто виноват? Ты и виновата.

– А в чем проблема-то? – нахмурился Миша.

Баба Таня его быстро заткнула:

– Молчи, я с тобой вообще не разговариваю. Влез в беседу, как рыжий в баню! Он у тебя всегда такой?

– Нет, – ответила Ира с вызовом. – Представьте себе, он у меня хороший.

– Все они хорошие, когда в постель к тебе просятся, – баба Таня поправила фартук. – Ладно. Приму вас. Но правил несколько: кошек-собак не заводить. Сексуетесь без криков, а то у меня сон очень чуткий. Продукты мои не трогать, однако соль общая. Как, ты сказала, ребеночка звать?

– Иваном.

Ваня спокойно сидел на руках у Иры и, кажется, тоже разглядывал бабу Таню.

– Хороший, – сказала домовладелица Ире. – На тебя больше похож. От матери красу, от отца – колбасу. Прости меня господи.

* * *

Упала богиня с постамента, белым мраморным лицом в черную грязь. Рассыпалась на мелкие осколки. Или не рассыпалась, а просто грохнулась всем телом, запачкалась. Как в детстве бывает, вытрешь грязные штаны перед квартирой, только хуже сделаешь. Еще и руки грязные. Отец, между прочим, сразу заметил воображаемую грязь на моем условно античном лице.

– Кто тебя обидел, Юлечка?

– Жизнь, папа.

Посерьезнел мой Папаша Кураж, голову склонил и организовал, как бы это приличней назвать, проницательный взгляд.

– Твои ответы, Юлечка, зачастую не несут никакой полезной информации. Они просто говорят о твоем непростом состоянии.

Решила в этот раз не беречь его:

– Да, меня обидели, папа.

– Кто? Твой олигарх?

Не хотела я поначалу вдаваться в подробности, просто сказала:

– Я туда больше не пойду! Хватит!..

А потом все-таки пришлось рассказать, что случилось. Реакция моего папы была неожиданной.

– Уволиться, потому что на тебя слегка повысили голос?! Уволиться, когда тебе указали на объективные просчеты в твоей работе?!

– Он хамло, пап.

– Он болеет за детишек! И делает, что может! И ничего мне не говори! Разве не он первый предложил тебе идею помощи тяжело больным?

Он. Всё верно. Я была вынуждена согласиться. Но отца уже было не остановить:

– Пусть я тебя неправильно воспитал, но есть еще время исправить свои ошибки! Привить дереву дичок – и пусть исправит то, что не смогла исправить природа!

Я за голову схватилась:

– Пап, какому дереву? Какой дичок? Какая природа? Ты вообще о чем?

– Сложно сказать. Но это от души, доча.

Позже, купив себе чипсов, я поедала их со стеклянным взглядом, а мысли текли, словно темные воды реки Неглинки глубоко под Москвой. Я подумала, что отец прав. Я заигралась в спасительницу. И получила желтую карточку. Хорошо, что не удаление. Ломались чипсы, и сыпались крошки мне на колени.

* * *

– Баб Таня? – сказал Миша. – Войти можно?

– Так вошел уже, – баба Таня сидела с планшетом на коленях. – Чего тебе?

– Хотел до зарплаты несколько тысяч перехватить у вас.

– То есть комнату вам сдай без предоплаты и потом еще взаймы дай?

– На пару дней, баб Тань, – Миша заметил, что бабушка играла в «Доту-2».

– Что, «баб Тань»? Паразитов, чувствую, к себе запустила, как в известном фильме! Кто сыр мой из холодильника взял?!

– Мы не брали.

– А кто взял? Рабиндранат Тагор? И ребенок по ночам надрывается. И за комнату обещали сегодня заплатить.

– Мы заплатим.

– Когда?

Этот вопрос никогда Мише не нравился:

– Сегодня вечером.

– Так вечер уже!

– Еще не вечер. Четыре часа всего.

Продолжать разговор было бесполезно.

Миша вышел от квартирной хозяйки, вернулся в их комнату.

– Не дала? – спросила Ира.

– А я тебя предупреждал. Зажала. Про какой-то сыр предъявила.

Ира отвела взгляд:

– Сыр?

– Ты, что ли, взяла?

– Нет.

Но Миша знал ее как облупленную:

– На хрена было на ее полку лезть?

– Чего орать-то? Захотелось. Я кормящая мать. И нечего на меня так смотреть! Взяла и взяла. И мы с тобой воры, между прочим, забыл?

– Нас выпрут, ясно?! Из-за этого вонючего сыра!

– Он был не вонючий!

Но Миша не слушал, стал одеваться, застегнул молнию на куртке, присел завязать шнурки.

– Ты куда? – спросила Ира как можно равнодушнее.

– Воровать. Мы же воры! Забыла?

Хлопнул дверью комнаты, потом входной дверью и ушел. Равноправие, равноправие, подумала Ира, а всё как было, так и есть: мужчины уходят, а женщины остаются.

* * *

Прежде чем вернуться на работу, мне нужно было пережить выходные. Мы с отцом вышли погулять. Он подставил мне руку колечком и вел меня, словно к алтарю. Постоянно спрашивал, не жарко ли мне. Жарко мне стало от непривычной заботы и его неожиданной церемонности.

Мы пришли в парк, сели на лавочку. Перед этим папочка захотел подстелить мне под попу свой плащ. Отказалась категорически.

– Тебе не холодно?

– Пап, в третий раз спрашиваешь.

– Я беспокоюсь.

– Не надо. Я в полном порядке.

Сидели, болтали с огромными паузами, как в стародавние времена, когда не надо было никому никого развлекать.

Потом разговор и вовсе прекратился. Я щурилась от солнца и думала о том, что сотруднице (любимой сотруднице) олигарха Филимонова стыдно не иметь дорогущие солнцезащитные очки. Тут папа о чем-то меня спросил. Я не расслышала, попросила повторить. Он сказал негромко:

– Как ты думаешь, вон та женщина…

– Вон та?

– Что ты! – зашипел на меня отец. – Не показывай пальцем! Это неприлично!

– В плаще которая? – спросила я.

– Да, – кивнул папа. – Она ждет кого-то конкретно или просто сидит?

– Вряд ли она ждет.

– Почему ты так думаешь?

– Ну, у нее шапочка дурацкая, – сказала я. – Вряд ли она кого-то заинтересует. В смысле, женщина. Не шапочка.

– Ты полагаешь? – сказал отец задумчиво.

И тут меня осенило:

– Подожди… Ты… Она тебе нравится?!

– Тише, Юля, тише! – отец закачался всем телом на лавочке.

– Она тебе понравилась, я угадала?

Папуля ответил уклончиво:

– Ну, скажем так, она интересная. И шапочка… нормальная шапочка…

Я прямо развеселилась:

– Это же классно!

– Что именно? – спросил он.

Я уже подталкивала его локтем:

– Папа, тебе нужно к ней подойти!

– Никогда! – отец вцепился в лавку. – Тем более она читает.

Женщина в плаще и шапочке была на излете своих лучших лет. Лучшие годы ее, думаю, прошли под знаком одиночества. Ну и вкус у моего папы был отточен неважно. Однако в нем ожил мужчина, и это уже было прекрасно. Вдовец-молодец выходит на тропу войны.

– Ты плохо знаешь женщин, – сказала я папе. – Она на охоте. Смотри, глазами над книжкой зыркает. Почему ты такой несмелый? Она тебе вполне подойдет.

– Мне не кажется приличным обсуждать это с тобой.

– А с кем еще тебе это обсуждать? Мамы больше нет. Я у тебя единственный друг и союзник.

Помолчали.

– Мне неловко, – сказал папочка.

– Что неловко? Говорить об этом со мной? Или подойти к той, в шапочке?

– И то и другое.

Он был такой смешной, когда смущался, а не пытался делать из себя всезнайку и всеумейку.

– Папа, вперед! – вскричала я как можно тише. – И не сомневайся! Это путь из затхлого мира закоренелого интроверта к цветущим садам любви, радости и общения! Когда я обнимаю те-бя, папа, я утыкаюсь в панцирь! Пора его сбросить.

– Ты красиво сейчас сказала.

– Иди немедленно, – я несильно толкнула его в бок.

– Хорошо! – в словах его слышалась вся неуверенность этого мира. Однако он себя приподнял, вздохнул и отправился навстречу приключениям.

Минуты две он потоптался возле законченной феи с книжкой и вернулся с лицом в высшей степени озадаченным. Уселся на скамейку на старое место.

– Она сказала: «Уходите».

– Отказала?

Папочка кивнул:

– Сказала: «Вы мне чужой».

Я его обняла:

– Зато ты подошел!

Отец слабо улыбнулся:

– Этого не отнять.

– Ты сделал всё, что мог! Победил себя!

– Правда? – папочка оживился.

– Конечно! Ты просто молодчина!

Отец после моих слов чуть снова не бросился в объятия к Вялой Шапочке. Но я его остановила:

– Я думаю, не стоит. Это пройденный этап. Пойдем, поищем еще кого-нибудь.

И мы пошли. И солнце вышло из-за туч, и прохожие повеселели, и птицы запели громче.

* * *

Ах, если бы ворам с детьми давали скидки в магазинах, бесплатный проезд и молочную кухню, краж на улицах стало бы гораздо меньше. А так пришлось Мише действовать по проверенной схеме.

Он подкараулил на Кутузовском парня, который сначала вошел в магазин модной одежды, а после вышел из него. Парень был доходяга, без слез не взглянешь, но модный и с кожаной сумкой в руке, маленькой, как большой кошелек. В эту сумку и вцепился Миша. А парень с неожиданной силой вцепился Мише в ухо и заорал на весь проспект.

– Борсетку отпусти, сука!

– А ты ухо отпусти! – прокричал ему Миша.

– Борсетку отпустил, быро! – рычал противник.

– Отпусти ухо! – Миша чувствовал, что он готов уже отступить. И если бы парень отпустил ухо, Миша бы не стал брать борсетку, нашел бы что-то другое. Но парень с железной хваткой тянул ухо вниз, и Миша передумал сдаваться и рванул сумку на себя, но тут же почувствовал режущую боль. Вскрикнул высоко, по-женски на весь Кутузовский, сильно толкнул парня в грудь и побежал, держа сумку в правой руке, а левой рукой зажимая ухо.

– Борсетку отдай! – кричал ему вслед парень. – Ловите! Вон того! Борсетку украл!!! Полиция! Полиция!..

* * *

Я сразу услышала стон. Тихий и страшный. Он не прекращался, как тиканье часов, повторялся через равные промежутки времени. Больной ребенок в соседней комнате стонал на выдохе. Каждый выдох причинял ему боль. Сейчас я говорила с его матерью и помнила об этом всякую секунду.

– Спасибо, что вы приехали, – первая мать, которую я посетила, не казалась несчастной. Легкий макияж и стрижка каре.

– Я хотела пообщаться…

– Понимаю, – кивнула мать. – Посмотреть, убедиться… Из других фондов тоже приезжают, смотрят. Но никто не помог пока.

Стон ребенка словно стал громче.

– А он… – я кивнула в сторону комнаты.

– Он спит, – сказала мать.

Помолчали. Мне было жутко неудобно.

– Простите, – сказала я.

– Ничего. Я знаю, много обманщиков.

Стон прекратился. Мать тут же поднялась.

– Извините… – сказала она и вышла.

Я слышала всё через стену. Всё, до единого слова.

– Что такое, любимый мой? Андрюша?

Ребенок за стеной начал бормотать, прибавляя к стонам бормотание. Ничего разобрать было нельзя, и вряд ли больной мог произносить слова. Но он явно тщился что-то сказать, и мать его понимала.

Она вывезла сына ко мне на кресле-каталке. Мальчик был ужасно худым. Казалось, голова его едва держится на перекрученной шее.

– Это Юля, – сказала мать сыну. Тот перевел на нее взгляд.

Мать добавила:

– Нет, милый. Юля еще не решила, помочь нам или нет.

И в этот момент я всё решила.

* * *

Вор Миша вошел в комнату, держась за ухо. Между пальцами – струйки засохшей крови. В другой руке – упаковка банок с детской смесью.

– Стой там! – сказала Ира с кровати.

Миша остановился. Его мутило. Хотелось пить. Хотелось запить огромным стаканом воды таблетку анальгина.

– Ты в тапочках?

– А ты не видишь? – сказал Миша.

– Стой там. Руки помыл?

– Нет.

– Ванечка на пузике ползает. Полчаса уже. Такой молодец! Хорошо, что ковер здесь есть.

Ванечка уже устал ползать, лежал на животе и пытался удержать голову на весу.

– У меня проблема, – сказал Миша с порога.

Но Ира, похоже, не слушала Мишу. Ребенок занимал всё ее внимание:

– Он почти перевернулся один раз, представляешь!

– Мне ухо один дебил порвал!

Только сейчас Ира посмотрела на сожителя:

– В смысле.

– Я – за борсетку, а он – за мою сережку. Еще быстро так схватил! Порвал мне ухо!

– Покажи…

Миша перешагнул через младенца, подошел к кровати, отнял от уха окровавленную руку.

– Ой, меня сейчас вырвет! – сказала Ира.

– Только не на кровать!

– Надо доктора вызвать, – Ира погладила Мишу по ноге.

– Был у нас уже один! Хватит!

Миша обошел кровать и поставил на стол упаковку банок.

– Вот. Украл.

Миша сел на кровать, с шумом выдохнул.

– Детское питание красть нехорошо!

– Почему это?

– Карма плохая будет.

Миша повернулся к Ире.

– А ты знаешь вообще, что такое карма?

– Карма – это… – начала Ира уверенно, но продолжить не смогла. – Не путай меня. Ты же говоришь, борсетку украл.

– Там одни ключи были.

– От чего ключи?

– Не знаю я. Полная борсетка ключей. Выкинул их.

– Ясно. – Ира нагнулась к младенцу и сказала не своим голосом: – Ну что, Ванечка, если папа не может нам денежек на жизнь заработать, мама сама пойдет и заработает. А папа с тобой посидит.

Миша насторожился:

– В смысле?

– Трусы свисли, – сказала Ира. – Посидишь с ребенком.

– Нет, я про «заработать». Ты как зарабатывать собираешься?

– Есть мысли.

Миша посмотрел на подругу тяжелым взглядом:

– Я тебя убью!

– Видишь, Ванечка, у папы твоего подавленная агрессия лезет наружу.

– Грохну тебя, ясно! Мысли у нее! Заработает она! Сама! Знаю, как ты сама зарабатывала!

Ира поджала губы:

– Это было до встречи с тобой.

– Еще бы это было при мне!

– Я шлюхой никогда не была!

– Ага, дружила за деньги.

Как ни далеко Ира сидела от сожителя, но все-таки умудрилась дотянуться и влепила тому пощечину.

– А-а-а. Дура! У меня же ухо порвано!

– Я по уху еще не попала.

Она размахнулась, чтобы ударить второй раз, но Миша перехватил ее руку.

– Ты рехнулась?..

Она попыталась вырваться. Обычно так начиналась у них прелюдия к сексу. Но теперь всё было серьезно.

– Отпусти меня!

Пока они боролись, Ванечка перевернулся на спину. Но этого никто не заметил, не похвалил. И он начал хныкать, чтобы привлечь к себе внимание.

– Ну вот, – сказала Ира Мише, который крепко держал ее за обе руки, – Ванечку расстроил.

– Я расстроил?! Я?! Да пошла ты…

В этот момент открылась дверь комнаты и без церемоний, без стука вошла к ним суровая баба Таня. Остановилась на входе, уперев руки в бока.

Младенец лежал на полу, как перевернутая на панцирь черепаха. Пара воров сидела на кровати. Миша цепко держал Ирины руки. Немая сцена.

– Тихо, успокоились все! У меня в квартире скандалам не бывать!

– Он первый начал! – сказала Ира.

– Кто, я?! – Миша отпустил Ирины руки.

Ванечка на ковре начал тоненько плакать.

– Так, разошлись по разным углам! – сказала баба Таня командным голосом. – Ребенок надрывается, а они портянку делят. Иди ко мне, мой хороший. Иди к бабушке Тане.

Она подняла Ванечку с пола, и тот замурлыкал, словно котенок.

Ира и Миша расползлись по разным сторонам кровати.

Баба Таня с Ванечкой на руках подошла ближе к Мише. Тот смотрел на домовладелицу снизу вверх, как провинившийся учитель на учительницу.

– А ты кем работаешь, милый?

– Я? – переспросил Миша.

– Ты-ты. Другого мужика здесь нету. Смотрю, всё дома сидишь. Наследство получил?

Миша попал в затруднительное положение.

– Нет. Я работаю.

– Кем? – спросила баба Таня.

* * *

На следующий день, ровно в десять ноль-ноль, я стояла в кабинете олигарха Филимонова. Я нарушила его указание, не прислала одну фамилию на почту, а принесла документы на ребенка лично. И я готова была, если надо, бороться за него, доказать Филимонову, как это важно, помочь именно Андрею, Андрюше. Ему было больно. И я сама всю ночь накануне не могла уснуть от этой боли.

Филимонов читал внимательно. Он был похож на начавшего лысеть коршуна, склонившегося над убитым кроликом. Одним уверенным движением он протянул мне обратно бумаги.

– Готовь перевод, – сказал олигарх Филимонов.

Вот так просто пробежал по документам глазами и – «готовь перевод». Я даже поблагодарить его не сообразила. Выбежала в коридор и сразу набрала номер Андрюшиной матери. Трубку долго не брали. В итоге женский голос ответил:

– Да, алло.

– Добрый день, – меня, кажется, раздуло вдвое от радости и гордости. – Это Юля, из фонда!

– Да. Я поняла, – сказала мама Андрюши.

– Помощь вам одобрена, – я задыхалась от счастья. – Готовлю срочно перевод в клинику!

– Андрюша умер ночью, – сказала мне женщина после паузы. – Извините.

Карусель, карусель! Унеси меня на хер с этой перенаселенной планеты! Покажи мне миры яркие, простые, где нет ни горя, ни печали. Остановись там навсегда, карусель моей гребаной жизни. Мы опоздали. Я опоздала.

* * *

Наврал Миша бабе Тане что-то насчет удаленной работы. А на следующий день поступил так, что Ира поначалу не поверила в реальность происходящего.

– Ир! Поди сюда. Ира!! – закричал он с порога.

– Ну, чего тебе… – она вышла и застыла в изумлении. – Бог ты мой! Это что?

– Вот. На работу устроился, – Миша стоял перед ней в яркой униформе, скрестив руки на груди.

– Курьером?!

– Ну да. Видишь, и форму дали.

– Вижу. Оранжевый. Как апельсин.

Ира искренне улыбалась.

– Не нравится? – спросил Миша, нахмурившись.

– Очень заметная.

Миша шагнул к ней и заговорил шепотом:

– Ну, я ж воровать в ней не собираюсь.

– Ну, ясное дело. Будешь теперь просто бегать.

– Да ну тебя….

Новоиспеченный курьер вздохнул, снял обувь и направился в комнату.

– Ребенка грязными руками не трогай! – сказала Ира ему вслед.

Она постояла в коридоре, переживая новость. Теперь будет жить с курьером. Что же. Некоторые и с маньяками живут.

Ира хотела закрыть дверь, но врач, тот самый настойчивый детский доктор, не дал ей это сделать. Сунул ногу в щель. Ира от неожиданности даже не сказала ничего.

– Стойте! – детский врач и сам очень волновался, судя по лицу, пошедшему красными пятнами.

– Боже, как ты напугал меня!

– Простите, простите. Не закрывайте дверь. Не пугайтесь. Меня зовут Денис Николаевич! Денис…

– Я сейчас мужа позову, – к Ире вернулась привычная наглость.

– Он вам не муж, я проверил. Вы не замужем, – он начал торопиться, видя, что сейчас его заткнут. – Пожалуйста, выслушайте…

– Ты чего, следил за нами?

– Немножко. Но мне не нужен ваш ребенок!

– А что тебе нужно? – Ира приоткрыла дверь, сделала шаг навстречу доктору и повторила: – Чего тебе нужно?

– Мне нужны вы!

Ира очень удивилась:

– Я?!

Четвертая глава

Ира всегда умела красиво отшить любого. Но близкое присутствие младенца лишало ее необходимой силы.

– Я сейчас мужу скажу, он тебе башку открутит! – только и смогла сказать она пришельцу.

Но доктор, судя по всему, принял таблетку смелости.

– Поговорите со мной, – сказал он Ире.

– Тебе чего от меня надо?

– Просто видеть. Вы мне нравитесь.

– Ты больной?

– Я не больной. Наоборот, я доктор.

Ира смотрела на несчастного, который сам, по своей воле лез в жерло вулкана. Есть же безумцы на свете!

– Хочешь меня видеть?

– Да.

– Ну чего, увидел? Теперь пошел вон.

Она всем телом навалилась на дверь. Врач заторопился:

– Я вам позвоню, у меня есть номер!..

Но Ира закрыла дверь, повернула два раза замок. И вовремя. Из глубины квартиры появился Миша. Он жевал и на ходу трогал ухо, заклеенное пластырем.

– Кто там был?

– Никто.

– Я слышал. Ты с кем-то говорила.

– Ошиблись квартирой.

– А ты зачем дверь каждому открываешь?

– Миш, ты за меня боишься? – сказала она кокетливо.

Он нахмурился:

– Я за ребенка боюсь.

– Было время, когда ты вообще ничего не боялся!

Зря она это сказала. Мишу понесло:

– Ну, когда это было. Я курьер теперь! – он сделал специальное, курьерское лицо. – Спасибо за покупку!

После Миша сел прямо на пол и начал завязывать кроссовки.

– Ты куда? – спросила Ира.

– Работать, Ирочка. Как все нормальные люди! – раздражение кипело внутри него, словно гороховый суп. – Прощай, криминальное прошлое! Ухо заживет! Буду бегать хорошо, стараться, стану бригадиром курьеров. Жопа отрастет! Тачку новую с кондишеном купим. Или ипотеку возьмем, представляешь?!

Ира за словом в карман не полезла:

– Я тебя на работу идти не заставляла.

– Правильно, – сказал Миша. – Я сам пошел. Это, как в интернете пишут, полностью мое решение!

– Можно было бы и другой выход найти.

– Какой? Тебя на панель послать?

Миша, рванув, застегнул молнию на куртке.

– Сумку не забудь, – сказала Ира.

– Не забуду. А то как пиццу без нее доставлять?! Она же остынет!

Хлопнула дверь. Ира постояла перед закрытой дверью. И этот ушел, подумала Ира.

– Блин! – сказала она. И потом добавила: – Блин.

* * *

Может ли простая девушка Юля выпить бутылку рома в одиночку? Всю бутылку? Пусть и с помощью бутылки с колой и сопровождая небольшой шоколадкой с орехами. В помощь ей пачка сигарет с ментолом и комедия «Тупой и еще тупее», идущая на компьютере без звука.

Оказалось, может. Но с трудом. И не до конца.

– Юлия! – сказал папа с порога. – Юлия, ты дома?

– Юлий – это Цезарь, папа. Можно меня звать просто Юля?

Папочка подошел ко мне, посмотрел внимательно и сказал:

– Безусловно. – А потом: – У меня к тебе один пикантный разговор.

– Может, не стоит?

– Могу говорить?

Ему нетерпелось. Я и пьяная это понимала.

– Ready – Steady – Go! – махнула рукой без флажка.

– Я кое с кем познакомился! – сказал он мне торжественно.

– Женщина?

Он искренне удивился:

– Как ты догадалась?

– Ты сияешь, как алмаз раджи, – смотреть больно!

Широко улыбающегося папу слегка покачивало. Надышался разреженным воздухом счастья.

– Она исключительная! До шестидесяти, между прочим.

– Кого-то потянуло на малолеток?

– Не пойму, Юля. Ты радуешься за меня или осуждаешь?

– Пап, ты помнишь, я говорила, что ты можешь обращаться ко мне по этим деликатным вопросам?

– Пикантным, – поправил меня папа. – Да, ты говорила.

– Так вот, забудь, что я говорила! Я не могу тебе советовать. Я не могу ничего советовать. Я вообще должна заткнуться навсегда. Заткнуться, залезть в музыкальную шкатулку, и чтобы молоточки стучали мне по голове.

Папа с трудом убрал улыбку с лица. Задумался. Когда вернулась, я всё ему рассказала.

– Ты переживаешь из-за этого ребенка?

– Бинго! – сказала я.

– Прости, а я тут о своем.

Папа погладил меня по руке. Посидели молча.

– Я умерла вместе с ним, пап. Как бы пафосно это ни звучало.

– Не говори ничего такого. Это неправильно. Ты сделала всё, что могла.

– Его жизнь была в моих руках! И я ее просрала!

Бутылка с остатками рома стояла в моих ногах. Я решила больше ее не прятать, подняла и отхлебнула из горлышка.

– Юля! Ты пьешь?!

Но пока не допила, Юля не отвечает. Будь как Юля. Юля допила и ответила:

– Нет.

– Дай сюда бутылку.

– Фиг тебе.

Папа, мой любимый папа стал твердым, как мезозойская ископаемая смола Северной Евразии:

– Бутылку сюда! Немедленно!

Я, честно сказать, опешила от такого напора и отдала ему пустую бутылку.

– Значит так, – сказал мой папочка. – Про того ребенка. Не ты решила его судьбу, а Господь Бог Вседержитель. А ты слишком много на себя взяла, Юля. Столько взяла, что унести не можешь. Поэтому сбрось с себя груз, который не унести тебе, и помоги человеку, который всё еще жив и нуждается в твоей помощи!

Зело изумилась я разумным словам своего сродника. А он, помолчав, вернулся к теме его интересующей и начал робко, словно пробуя ногой холодную воду:

– Понимаешь… Не могу решить, вести ее домой или нет?

– Ты про ту женщину?

– Ну конечно, Юля, конечно, я про нее.

– А вы сколько раз встречались?

– Два раза. Один – в кафе. Другой – в зоопарке.

Я почесала нос:

– Чего это вас в зоопарк понесло?

– Она любит птиц. Ну, как птиц, – поправился папа, – пингвинов.

– Зови, – сказала я.

– Думаешь?

– Если она пингвинов любит, у тебя точно есть шанс!

* * *

– Миша, Мишенька! Миша… – она трясла Мишу, но тот был как бревно бесчувственное. Храпел, и всё ему было по барабану. Тогда Ира ударила его по лбу ладонью. Миша открыл глаза сразу широко, словно кукла, которую ставят на ноги.

– А! Ты чего?!

– Просыпайся!

– Я уже.

– Там Ванечка, – прошептала Ира.

Интонация ему сразу не понравилась.

– Что Ванечка?

– Не дышит.

Миша резко сел.

– Чего он?

– Не дышит! Вообще! И не двигается! Я только что проверила! Миша!

Ира вцепилась в сожителя.

– Да не тряси меня, – сказал он. – Ща…

Миша слез с кровати. Ира осталась сидеть, поджав под себя ноги и грызя ногти.

– Ты видишь? Видишь!

Миша нагнулся над коляской и сказал:

– Ваня, друг. Эй.

Миша вздрогнул, потому что Ира начала плакать. Негромко вскрикивая, она повторяла:

– Он умер! Ванечка умер! Он умер…

– Заткнись ты! – рявкнул Миша.

Он еще ниже нагнулся над ребенком, и его обдало теплом маленького тела. Миша слегка погладил ребенка по голове; чужой ребенок тут же открыл глаза, потянул к нему ручки и заговорил на понятном только ему самому языке.

– Ну видишь, – сказал Миша, выныривая из коляски. – Заснул просто крепко.

Ира, соскочив с кровати, метнулась к младенцу, торопясь, вытащила его из коляски. Коляска при этом упала, Ванечка начал хныкать. Ира, покрывая младенца поцелуями, заговорила:

– Милый мой, Ванечка, хороший мой, как же я испугалась!..

– Ты коляску уронила, – сказал Миша, ставя коляску на колеса.

– А то, что ты, Ванечка, спишь в коляске уличной, это вообще не дело. Тем более она – что? Правильно, она краденая.

Миша возмутился:

– Зачем вообще ему это рассказывать?

– А затем, что ребенок должен знать правду!

– Он маленький еще такое знать!

– Ничего, в самый раз. – И она снова обратилась к ребенку. – Правда, Ванечка?

Миша тяжело опустился на край кровати:

– Значит так, Вань, я тебе расскажу про человека, который тебя сейчас на руках держит! Мало того что она в истерике постоянно, она меня обокрасть пыталась, когда мы познакомились. И это, Ваня, еще не всё! Она…

– Стоп! Хватит.

– А ты ребенку уши не зажимай!

– Хватит, я сказала! Всё. Спать! Ваня с нами ляжет… – И снова она обратилась к младенцу. – Да, мой хороший?

– У нас места на кровати нет.

– Ничего, правдоруб, повернешься на бок.

Как-то устроились. Миша лежал и боялся повернуться, боялся придавить Ванечку. Боялся-боялся и уснул.

* * *

Я ходила на работу, как робот. «Робот-бобот», как говорит ребенок наших соседей.

Шла по коридору, провода искрили, садилась в переговорной за неимением своего кабинета и начинала моргать, часто-часто. Из-за слез не могла разглядеть даже фотографии детей в анкетах. Надо было что-то делать. И я записалась к Филимонову на прием. Он вызвал меня в этот же день.

– Среда близко! – сказал олигарх Филимонов.

– Я знаю. Александр Александрович…

– Ты давай не тяни. Фамилию мне на почту.

– Я хотела попросить освободить меня от этого задания.

– Тряпка! – сказал мне олигарх Филимонов.

– Что? – очень это было неприятно.

– Я в тебе ошибся, – добавил он. – Можешь идти.

Я не дошла до двери, остановилась. Нельзя было всё это оставлять вот так.

– Ты еще здесь? – спросил он.

Не хотела я ему хамить. Видит бог. Само собой как-то вышло:

– А вы бы, такой сдержанный и умный, как бы поступили в этой ситуации?

– Я бы в ней не оказался. До свидания.

И голову опустил, словно договоры перечитывает.

– «До свидания!» – передразниваю. – О как! Сказал как отрезал! Медный конь, железные бубенцы! Продолжаем мерить всех по себе. Верная тактика! При встрече скажите рыбе: «Я никогда бы не начал метать икру!» Всего хорошего.

И тут он как закричит. Как дикий зверь:

– Стоять!

Я замерла. Перепугалась, честно говоря. А он:

– Никуда не пойдешь! Каждое сказанное слово отработаешь!

Плевать, думаю, на него и на его угрозы.

– Захочу уйти – вы меня не остановите!

– Уверена? У меня длинные руки.

– Вижу, только руки.

Смотрю: глаза у него смеются. Извращенец. Любит, когда его посылают.

– Мне есть чем тебя удивить, – говорит олигарх Филимонов.

– Я устала с вами препираться.

– Так иди работай. В среду фамилию мне на почту. И не звони! Слышать тебя не хочу!

* * *

Миша проснулся посреди ночи, повернулся к Ире и увидел, что та смотрит на экран смартфона.

– Ты чего не спишь? – спросил Миша.

– В интернете кто-то не прав.

– Это старая шутка, – сказал Миша.

– А я тоже старая, Миш, разве ты не замечаешь?

Миша окончательно проснулся:

– Это что за настроение, а? Да убери ты смартфон это драный! На меня посмотри!

Ира подчинилась:

– Ну? И что?

Он решил не давить:

– Ну что происходит, а? Ну, девочка моя?

И в ответ на нежность Иру словно прорвало. Она заплакала, не в силах больше сдерживать напряжение, которое копилось очень долго.

– Мне страшно, – сказала она, всхлипывая.

Миша обнял ее, начал гладить по голове. Говорил с ней, как с маленькой:

– А почему страшно? Что случилось?

– Мне страшно, потому что Ванечка… – сказала Ира и зарылась к нему под мышку.

– Ванечка – что?

– Я боюсь, что он не проснется. Каждую ночь боюсь. Заснуть не могу!

И она крепче прижалась к нему лицом, всем телом.

– Ты почему мне об этом раньше не сказала?

– А чем ты поможешь?

Миша подумал, пожал голыми плечами:

– Ну, я бы… с тобой посидел.

– И что? Не выспался бы. А тебе завтра на работу.

Миша посветил фонарем на смартфоне:

– Ну, посмотри, спит он. Всё хорошо.

– Я знаю, – сказала Ира. – А вдруг…

– Да перестань. Это вообще классно, что он ночью спит. Нам с ребенком повезло, между прочим. Я правильного ребенка украл.

Ира несильно ударила Мишу по руке.

– Глупости не говори.

– Давай так. Ты поспишь, а я подежурю.

Ира слабо улыбнулась:

– Тебе не трудно?

– Не-а. Ложись.

Ира свернулась калачиком. Миша заботливо укрыл ее одеялом. Она смотрела на него с благодарностью.

– Спасибо. Я тебя сменю. Потом.

– Ага, сменишь, – сказал он. – Спи, дурочка моя.

Он погладил ее по голове и вдруг еле слышно запел:

– Баю-баюшки-баю, не ложися на краю…

Прежде чем уснуть, Ира очень удивилась.

* * *

Стоит однажды наорать на олигарха, и в твоей жизни обязательно что-то меняется. Слава богу, у меня изменилось в лучшую сторону. Мне дали кабинет. Наконец-то.

Геныч провел меня по коридору, открыл дверь и пропустил вперед.

– Ну вот, скандалистка, твое новое место работы. Довольна?

Я огляделась, но не ответила. Геныч нахмурился:

– А ты не думай. Сразу скажи: «Довольна. Спасибо вам большое. Спасибо».

– Спасибо, – сказала я и еще раз огляделась по сторонам.

– Ты когда «спасибо» говоришь, мне тебя убить хочется.

– Это вам в очередь надо встать.

Мы стояли в небольшом гробу с голой лампочкой над головой.

– Для тебя, дурной, кладовку разобрали.

– А у вас кладовки с окном не было?

– У нас только сортиры с окном. Да, с окном, – повторил Геныч.

– Хорошо, что не в сортире. Мне, значит, повезло.

Геныч не уловил иронии:

– А я о чем говорю! Ты везучая! И еще…

Геныч приблизил ко мне свое большое, усатое лицо, и я приготовилась дать отпор. Думала, начнет ко мне приставать. Все-таки, мы одни. Размечталась.

– По секрету скажу, кабинет – это доверие. Сан Саныч кабинетами не разбрасывается.

Геныч пошевелил усами и ушел, оставив меня в плохо освещенном гробу.

Доверие! Странно это здесь работает. Кабинет дали за хамство. Может, мне Филимонова еще пнуть надо было? Тогда б кабинет с окном дали.

* * *

Миша нашел в интернете подержанную кроватку из ИКЕА. Купил, привез и, чертыхаясь, собрал, прикрутив отверткой-ключом подержанные части друг к другу.

Ира сидела на кровати, смотрела за работой и комментировала:

– Бортик низкий, мне кажется. Ванечка может упасть.

– Чтобы ему упасть, – сказал Миша, – Ему надо сначала научиться стоять.

– Это происходит с детьми неожиданно, – сказал Ира рассудительно. – Раз – и уже стоя́т.

– Даже если он встанет, ему нужно будет научиться прыгать с шестом. Бортик выше него.

Миша пододвинул кроватку ближе, чтобы показать. Впрочем, всё и так было видно.

– Ты бабке на сколько Ванечку отдал? – спросила Ира, меняя тему.

– Она сказала: «Когда освободитесь, заберете».

– Мне не нравится, что мы надолго ей ребенка отдаем. Тем более у него сопли.

Миша махнул рукой, мол, нормально. Ира возмутилась:

– А тебя не беспокоит, что ребенок привыкнет к чужому человеку и перестанет на нас реагировать?

Миша не ответил, только внимательно посмотрел на нее.

– Ты чего?

– Ничего, – сказал Миша.

– Секса не будет.

– Почему? – спросил Миша, не отводя взгляда.

– Ты кроватку не доделал.

– Там немного осталось, – бархат и теплое море были в его голосе.

– Убери отвертку, – сказала Ира.

И упала отвертка на пол со стуком, покатилась под кровать. И расстегнулись пуговицы, и упали два тела на кровать.

* * *

Геныч пришел совершенно не вовремя.

– Вторник! – сказал он.

– Знаю.

Я сидела перед включенным компьютером, и буквы на экране расплывались у меня в глазах.

– Готова?

– Виктор Геннадьевич, я в растерянности.

– Так я и понял.

Геныч поставил стул и уселся рядом. Я не сдвинулась с места.

– У меня несколько кандидатов, – сказала я. – Они все в критическом положении.

– А кому хуже?

Сука! Словно прочитал мои мысли. Сама об этом сидела и думала. Ненавижу его, всех и себя!

– Они все в равном положении, – говорю. – Для меня.

Геныч нагнулся к экрану.

– Это они?

Два маленьких тела, которых изогнула проклятая болезнь. Катетеры и мятые подушки.

– Они, – сказала я.

– Вот этого выбирай, – ткнул Геныч пальцем.

Я захотела двинуть ему в нос локтем. Но сдержалась.

– Почему этого? – спрашиваю.

– Потому что всем не поможешь, – сказал Геныч. – Пусть будет этот.

Я резко повернулась к Генычу, едва носом не задела прокуренные усы.

– Этот? Да? А вы возьмете на себя такую ответственность?

Но Геныч не дрогнул:

– Милая моя, и не такую брал. Теперь еще вот что: тебе бюджет выделили до конца года. Я там тебе на почту письмо послал.

– Бюджет? Это что значит? – спросила я с опаской.

– Это значит, больше ответственности на тебе. А ты что думала? Кабинеты просто так не раздают. Хочешь помочь нескольким – сама выбирай. Влезут несколько в бюджет за месяц, пожалуйста. Но так, чтобы расходы не превышали утвержденную смету. Сан Саныч в отъезде. Так что напрямую к бухгалтеру. Знакома с ней?

– Нет.

Геныч широко улыбнулся:

– Исключительная женщина!

* * *

– Давай еще раз? – сказал Миша.

Но Ира отвалилась в сторону.

– Всё, не могу больше.

– Я в ванную, – Миша в два движения вскочил с кровати. – Тебе что-нибудь принести?

«Почему мужики такие бодрые после этого?» – подумала Ира.

– Я сыра хочу, – сказала она. – И к бабке загляни, как они там?

– Они спят, наверное, – Миша надевал джинсы. – Рано легли.

– Все равно, загляни аккуратно. Что ж мы за родители такие? Весь день протрахались.

Миша довольно улыбнулся:

– И нам хорошо, и бабушке радость.

– Заткнись и иди за сыром.

– За сыром или за сыном?

Она бросила в сожителя тапок. Миша усмехнулся и вышел, победитель победителем.

У Иры задрожал смартфон. Звонил доктор.

– Хватит мне названивать! – сказала она в трубку.

– Вы весь день не брали трубку.

– Я трахалась, – сказала Ира.

Доктор замолчал, переживая полученную информацию.

– И как всё прошло? – спросил он в итоге.

– Неплохо. Что ты от меня хочешь?

– Мы можем встретиться?

Ира не успела ответить, хлопнула дверь, и в съемную комнату вошел энергичный Миша.

– Сыра нет! – почти крикнул он с порога. – Посмотрел, есть бананы.

– Я перезвоню, – сказала Ира и сбросила звонок.

– Это кто был?

– До диспетчерской дозвонилась. Чтобы дверь внизу починили.

Миша слишком хорошо ее знал. До диспетчерской? Чтобы дверь починили?

– Так поздно? – спросил он.

– Так они – круглосуточно, – Ира отвернулась, чтобы не смотреть Мише в глаза.

– А зачем ты им будешь перезванивать?

Похоже, он загнал ее в угол.

– Ну… чтобы узнать, сделали или нет, – она торопилась закончить этот разговор. – Короче, сыра нет, неси бананы.

Миша ушел, унося с собой подозрение, про которое он, вопреки обыкновению, почему-то решил пока не говорить.

* * *

Бухгалтерия. Как и полагается: цветы в горшках, на стенах календари со святыми.

Исключительная женщина оказалась высокой, как Александрийская колонна. Накладные ресницы ее уж точно могли бы помочь ей взлететь, если бы не задница, формой походившая на концертный рояль фирмы «Якоб Беккер». Да, забыла сказать, природа одарила бухгалтера голосом, похожим на звук сломанной флейты.

– Ко мне только по записи, – сказала цифровая нимфа очень высоким голосом. При этом она продолжала печатать десятипальцевым методом.

Я сказала:

– Не могу ждать, простите. Речь идет о жизни детей.

– Я в курсе, – сказала бухгалтер, продолжая печатать.

– У меня есть несколько кандидатов. И кандидаток. Так что…

Она меня перебила:

– Остановитесь, пожалуйста. Мне обязательно в это вникать?

Мымра старая.

– Я просто хотела объяснить ситуацию.

Она перестала стучать по клавишам.

– Александр Александрович мне всё уже объяснил. Делайте свое дело, а я буду делать свое. Платежки буду присылать ему, а вы – в копии.

И снова принялась долбить по клавиатуре, только в два раза быстрее.

Хорошо, что бухгалтеру было все равно. А мне – нет. Короче, я вернулась в свою собачью конуру и сделала это! На свой страх и риск… хотелось бы мне сказать. Но я в тот момент вообще ничего не соображала. Что мной двигало, не знаю. Возможно, материнский инстинкт.

* * *

Ира встретилась с врачом в кафе, подальше от дома. Даже деньги взяла, чтобы платить за себя. Какой в этом был смысл, она не понимала. Наверное, чтобы от шантажиста не зависеть. Хотя она уже от него зависела.

– Ты маньяк? – спросила она доктора.

Звякали ложечки. Громко заработала кофемашина за стойкой.

– Нет, – сказал тот. – Я обычный. Мне бы только вас видеть.

Ира разглядывала доктора. Правда обычный. Здесь он не соврал. Она хотела зачем-то понять, правда ли она ему нравится. Но в глазах доктора была чистая пустота. Ира же настолько не доверяла мужчинам, что даже Миша не был исключением. Дева в глухой защите, вот кем она была.

– У тебя девушка есть? – спросила Ира.

– Была, – ответил доктор.

– Всё ясно. Тебе надо кого-то найти. Хронический недотрах налицо.

– Вы мне нравитесь, – сказал врач, глядя на нее не мигая. – И когда я смотрю на вас, нравитесь всё больше и больше.

– Ты больной, – сказала Ира. – Это последняя встреча.

Он ответил спокойно, уверено:

– С этим я не согласен.

– Решил меня шантажировать?

– Нет. Если сейчас скажете, я уйду.

– Так уходи! – крикнула на него Ира. – Давай, иди!

Она не хотела так громко. Само собой вышло. Посетители кафе повернулись разом и посмотрели на нее. Ира выдержала общее внимание. И не такое выдерживала.

– Ты почему не уходишь? – повернувшись к врачу, сказала она тише.

– А почему вы пришли на эту встречу?

– Потому что достал ты меня.

Он, оказалось, не боялся скандала, был уверен в себе. Да и в своей любви был уверен тоже. Как она ненавидела слово «любовь», больше слова «диспансеризация».

Шум кафе вернулся на прежний уровень. Перемалывала старательно зерна кофемашина.

– Да, и почему вы продолжаете отвечать на мои звонки?

Ира не знала, что сказать. Вернее, она знала, но не хотела отвечать. Или так, не знала и не хотела отвечать. Она решила поменять тему:

– Ты доктор?

– Да. Педиатр.

– У Ванечки глаза разные. Один карий, другой голубой.

– Травмы были?

Что-то изменилось в выражении лица человека, сидящего напротив Иры. На месте шантажиста появился врач. Специалист, который хотел помочь.

Ира подумала:

– Нет.

– Это гетерохромия, – сказал Денис Николаевич.

– Что?

– Окраска различается из-за недостатка пигмента.

– Это серьезно?

– С возрастом может пропасть. Но надо наблюдать.

– И еще у Ванечки сопли, – сказала Ира.

– Когда появились? – спросил врач.

– Позавчера, после прогулки, – сказала Ира. – И не проходят.

– Так, – сказал врач деловым тоном. – Соплеотсос есть?

– Нет, – Ире стало стыдно. – Но я куплю. Мы купим!

– Что еще беспокоит?..

Ира отвечала на вопросы. Говорить с врачом как с врачом было гораздо приятнее, чем с врачом как с не врачом.

* * *

Окно в кабинете олигарха Филимонова было открыто настежь. Красная площадь как на ладони, вернее, стены хорошо видно, а саму площадь нет. Шум автомобилей, заворачивающих на Тверскую. Я в нерешительности остановилась в дверях. Знала, ждет меня изощренная экзекуция.

– Входи, мать Тереза, – сказал Филимонов.

Он сидел нога на ногу, и носки у него были красные, как кровь.

– Добрый день, – сказала я.

– Тебе кто разрешил все деньги раздать? – спросил Филимонов.

– Простите, – сказала я. – У них у всех были срочные операции.

– Весь свой годовой бюджет ухнула!

Я попыталась найти в ситуации плюсы:

– До конца года осталось не так много.

– Ты дурой-то не прикидывайся. Думаешь, мне их не жалко всех – я про детей?

Тут меня снова понесло, как льдину на Краковский мост.

– Вам жалко и мне жалко. Я открываю сайты и вообще видеть эти фотки не могу. Они еще видео начали выкладывать. Дети там плачут, стонут.

– Знаю, видел, – сказал Филимонов спокойно.

– Простите, Александр Александрович. С того раза… У меня как… как… дыра вот здесь в груди образовалась.

Филимонов качнулся в кресле:

– И ты решила эту дыру моими деньгами заткнуть?

Мне стало стыдно, и одновременно я чувствовала, что я всё сделала правильно.

– Простите меня.

– Иди, – сказал олигарх Филимонов.

И он меня наказал. Ужасно. Просто хуже ничего быть не могло.

* * *

Курьер Миша со здоровенной сумкой-кофром поднимался по лестнице. Лифт в семиэтажке был не предусмотрен. Раздражение внутри бывшего спортсмена росло с каждым заказом и теперь уже закипало, бурлило где-то чуть ниже груди.

Он позвонил в нужную дверь. Ему не ответили. Еще один звонок.

– Кто там? – спросил мужчина из-за двери.

– Курьер, – сказал Миша устало.

Щелкали, открываясь, замки. Распахнулась дверь. Недовольный доходяга, сильно пьяный и сильно недовольный, стоял перед Мишей.

– Чего так долго?

Не дожидаясь ответа, доходяга забрал у Миши пакет и сунул ему пять тысяч одной купюрой.

– На.

– Сдачи нет, – сказал Миша.

– А меня колышет? – ответил клиент, который всегда прав.

Миша смотрел в тупое и наглое лицо и представлял, как хватает мужика за жидкие волосы, нагибает и железной дверью плющит его голову. Бьет дверью несколько раз, с каждым разом всё сильнее…

После паузы Миша развернулся и пошел менять пять тысяч. Ему ужасно хотелось совершить преступление. Возможно, особо тяжкое. Чтобы попасть в тюряжку и не чувствовать себя таким же, как все.

В обычной жизни – и это он хорошо понимал – места ему не было, кроме как в списке курьеров. И другой одежды для него не нашлось. Апельсин позорный. Весь день: «Чо так долго?», «У меня сдачи нет» и «Я не буду брать, всё холодное».

На последнюю по счету доставку он шел как бык на тореадора. Дверь ему открыл дедушка в спортивном костюме. Возле ног дедушки стояла молчаливая собачка и внимательно смотрела на курьера.

– Добрый вечер, – сказал Миша.

– Добрый вечер, – ответил дедушка с улыбкой.

– Что вы сказали?

– Добрый вечер! – повторил дедушка.

– Спасибо вам! – ответил Миша горячо и искренне.

Дедушка сильно удивился:

– За что?

– За «добрый вечер». Вы первый мне это сказали! Первый!

* * *

За один раз я раздала весь годовой бюджет, который мне выделили на помощь детям. За это олигарх Филимонов меня жестоко наказал. Они психологи-извращенцы, эти олигархи. Они сразу находят твою болевую точку и ставят на нее танк. Филимонов не ругался. И не лишил меня зарплаты. Он сказал:

– Если ты такая умная, сиди и смотри на стену до конца года. Делать тебе все равно теперь нечего!

И я сидела. И это длилось вечность! Я пробовала читать, играть в игры, заниматься онанизмом. Но всё это было не то. Просто не могла забыть тех детей, на помощь которым не хватило денег. И пусть так вести себя перед камерой их заставляли родители… я оказалась самой что ни на есть целевой аудиторией этих проклятых роликов. Дети плакали у меня в голове, горько, на десятки голосов.

Боже, как это было тяжело. Каждая секунда каплей лимонного сока попадала мне в глаз. Я сидела за столом и говорила с мухами. Я сходила с ума.

* * *

Ира накрыла одеялом лежащего в коляске Ванечку.

– Да он запарится, – сказал Миша.

– Станет жарко, снимешь.

– И как я это пойму?

Ира строго посмотрела на Мишу:

– Поймешь, если будешь за ребенком следить, а не за ставками в казино в телефоне.

Миша взялся на ручку коляски:

– Дай проехать.

Ира отступила в сторону и открыла им дверь. Миша вывез коляску.

– Осторожнее будь, пожалуйста.

Миша обернулся:

– Не бойся. Осторожность – мое второе имя!

Он оставил коляску с младенцем в прихожей и вернулся, чтобы Иру поцеловать. Она ответила на поцелуй.

– А мне это начинает почти нравиться, – сказал Миша.

– Что конкретно?

– Не знаю. Жизнь.

– Ты вчера вопил после работы, что всех ненавидишь.

– Это было исключение.

Ира еще раз поцеловала Мишу и сказала с нежностью:

– Ну-ка, пошли вон, оба!

* * *

Когда я вернулась после бесконечного сидения на работе, папочка, мой любимый папочка поспешил мне навстречу:

– Дочка, внимание! – выкрикнул он.

Я напряглась как никогда:

– Что случилось?

– Ты очень бледная.

Он рассматривал мое лицо, как рассматривают заоблачный ценник в ЦУМе.

– Да, – говорю. – Я бледная спирохета.

Папа шумно выдохнул воздух:

– Внимание, я позвал ее домой!

– Кого?

– Ту, что любит птиц. Женщину. Ну, пингвинов любит, помнишь?

Новость застала меня врасплох.

– Мне уйти?

– Нет. У меня не было в планах… – папочка замялся. – Ну, ты понимаешь…

– Не продолжай, – сказала я.

– Хочу тебя с ней познакомить.

– Уверен?

– Ну, конечно! Диамара! Диамарочка! – позвал он свою зазнобу.

Я, честно говоря, разволновалась. Смотрела в дверной проем и даже примерно не могла представить кто – или что – там появится. Чем хуже работало воображение, тем сильнее я волновалась. Сначала я услышала женский голос. Очень высокий.

– Да-да, – пискнул голос.

Потом послышались тяжелые шаги. И я превратилась в соляную статую с открытым ртом. Потому что в прихожую из кухни вышла наша бухгалтерша. Она же бухгалтер. Как кому будет угодно.

– Здравствуйте, – сказала герлфренд моего папочки тонким голосом.

* * *

Миша вбежал в квартиру сияющий, возбужденный.

– Ир! Блин. Ира!

Ира вышла из комнаты, запахивая халат:

– Ну, что еще?

– Я кошелек нашел! – сказал Миша. – Не смотри на меня так! Не украл! Нашел, честное слово! И там деньги, представляешь!

Миша полез в карман за кошельком.

– Где ребенок? – спросила Ира после короткой паузы.

– Фак! – сказал Миша нервно.

– Что? – прошептала Ира.

– Я его… у магазина забыл.

Пятая глава

Миша бежал за ней и не успевал. Бывший спортсмен выдохся, а она не сбавляла темпа.

– Только не нервничай. Вот здесь. Вот здесь коляску я оставил! – выкрикнул Миша, подбегая вслед за Ирой к магазину.

Она обернулась к нему. Лютая ненависть была во взгляде.

– Где?! Где?!

– Вот тут, у входа.

– Здесь ничего нет!

– Только не нервничай…

Ира шагнула к нему:

– Если есть человек хуже, то это, наверное, только Гитлер!

Они обежали магазин. Были внутри, вышли вместе на улицу.

– Как ты мог, чудовище?

– Да я из магазина вышел, тут кошелек на земле, я поднял и отвлекся, – пытался объяснить он. – Сразу на радостях к тебе побежал.

– На радостях? – она сильно толкнула его в грудь. – Ты почему ребенка в магазин не завез?

Миша развел руками:

– Да не пустили меня. И потом, я его так же мог в магазине оставить…

– Что?

– Ну, если бы я кошелек в магазине нашел…

– Заткнись! – Ира была близка к истерике. – О господи! Как я тебя ненавижу!

Она стала подходить к прохожим:

– Простите, вы не видели коляску, вот здесь стояла?

– Нет, простите, – отвечали прохожие.

Миша с готовностью включился в опрос. В голове у него шумело, и надежды совсем-совсем не было.

Он пошел на автобусную остановку, начал было расспросы, а после сообразил, что люди там задерживаются на пять минут максимум, а после уезжают. Стало Мише совсем плохо.

– Простите, вы не видели коляску? Пропала – там мой сын был, – услышал он, как Ира остановила какую-то женщину.

– Что ж вы, мать, а ребенка оставили! – сказала женщина.

– Это не я, – ответила Ира, бросив на него взгляд.

– Вам в полицию надо, – сказала женщина. – И как можно быстрее.

«Умная тоже», подумал Миша, подошел к ним и сказал:

– Спасибо вам за совет! – И добавил: – Разберемся.

Он потянулся к Ире.

– Не трогай меня, – взорвалась она.

Но Миша все равно отвел ее в сторону.

– Нам в полицию нельзя, – сказал он ей шепотом.

– Убери от меня руки!

– Нельзя в полицию. Только хуже будет.

И тут Ира завыла от отчаяния. Безысходным басом: «У-у-у». А после стала его бить. Не понарошку, а с размахом, стараясь попасть по лицу.

– Ненавижу. Гад! Гад! Ненавижу!

Миша успел перехватить одну руку, но второй Ира попала ему по носу, а потом сразу в челюсть.

Какой-то прохожий сказал на ходу:

– А ну-ка перестаньте! – он остановился. – Девушка, вы зачем его ударили?

– Иди отсюда! – Ира даже не обернулась.

Парадоксально, но прохожему стало жалко прежде всего Мишу:

– Она вас ударила, у вас кровь?

Миша зажал разбитый нос двумя пальцами, сказал, гундося:

– Мужик, отстань от нас! Иди, куда шел.

Прохожий ушел, оскорбленный в лучших чувствах, что-то недовольно бормоча себе под нос. А Ира двумя небольшими руками взяла Мишу за грудки и прошипела:

– Слушай, ты! Ищи его! Из-под земли мне его достань!!! Понял меня?!

* * *

Бухгалтерша хлопала накладными ресницами, и за столом становилось ветрено. Она пыталась усесться удобнее, и дрожал весь стол. Она ела, держа вилку двумя пальцами, и откусывала маленькие кусочки одними зубами, выворачивая ярко накрашенные губы.

Я тайком бросала взгляды в ее сторону. «Эта женщина может стать твоей мамой!» – говорил мне внутренний голос. «Она будет звать тебя “доча”!» – добавлял он. Ни о чем другом я не могла думать. Есть я тоже не могла. Аппетита не было. Словно я смотрела на змею, которая медленно, со спазмами заглатывала мышь. Надо было что-то говорить.

– И как вы познакомились? – спросила я через силу.

Папочка мой оживился:

– Ой, Юля! Это настоящая история! Правда, Диамарочка?

Ее звали Диамара Михайловна. Что это за имя такое? Диамара! Не имя, а какое-то урчание в животе.

Диамара Михайловна сказала тонким голосом:

– Да, наше знакомство – это интересная история.

И всё, больше ничего не сказала. Зато отец мой начал суетиться. Он просто трепетал в присутствии бухгалтерши. Очень плохой признак.

– История захватывающая и вместе с тем показательная, – сказал он, заглядывая ей в глаза. – Да, Диамарочка?

– Да, – пискнула колонна Большого театра.

Где же у нее прячется такой голос? В складках живота, не иначе.

– Ну и как вы познакомились? – спросила я.

Папочка мой оживился:

– Юлечка, пойми. Как поет рок-певец, я пытался уйти от… – тут он замялся, не решаясь произносить слово «любовь», и посмотрел на бухгалтершу.

Она этого, кажется, и не слышала. По крайней мере, на аппетит ее это не повлияло.

– И здесь такой же случай, – продолжал папочка. – Но судьба, словно хоккеист-профессионал, прижимает тебя к бортику. Я покупал йогурт…

– Питьевой йогурт, – ожила цифровая гора.

– Спасибо за уточнение, Диамарочка. Я стоял перед холодильником и пытался определить, в каком из йогуртов меньше сахара. А она… Слушай внимательно, Юля. А Диамарочка подошла, взяла йогурт и молча протянула мне.

Бухгалтерша отложила вилку:

– Нет, я еще сказала…

– Да, точно. Как же я мог забыть! – воскликнул папа. – Диамарочка еще сказала: «Вот, возьмите и даже не думайте».

У них уже есть легенда, подумала я, плохо дело. А вслух сказала:

– Это романтично.

– Еще бы! – подхватил папа с воодушевлением. – Очень романтично! И хотя она дала мне не йогурт, а майонез…

– Без очков ошиблась, – сказала бухгалтерша.

– …Я оценил этот жест! Оценил!

Я решила выложить последний жалкий козырь, который был у меня в дырявом рукаве:

– Пап, мы работаем вместе. Диамара Михайловна тебе говорила?

– Да. Это такое счастливое совпадение. Я так счастлив!

Хоть кто-то был счастлив за этим столом, подумала я про себя и неискренне улыбнулась.

– Диамарочка, а как Юля моя работает, ус-пешно? – спросил папа гостью.

Бухгалтер посмотрела на меня, хлопнула ресницами, как гаражными воротами, и выдала:

– Девочка старается.

Девочка?! Старается?! И то, и другое слово соединились в моей голове, как взрыватель с зарядом. И случился взрыв. Но случился он внутри меня. Титанические усилия я приложила, чтобы пламя праведного гнева не вырвалось наружу. Только щеки мои чуть раздулись от взрывной волны, и всё. Юля – хорошая девочка. Юля не будет портить личную жизнь своему папе. Будь как Юля.

* * *

Ира вошла в квартиру, захлопнула дверь, прислонилась спиной к стене, да так по ней и сползла. Села на пол и горько заплакала. В коридор вошла баба Таня. Она вытирала на ходу руки полотенцем.

– Ой, девка. Ты чего расселась здесь? – баба Таня подошла ближе. – Слышишь меня?

– У меня горе! – завыла Ира. В горле у нее булькало.

– Господи, сейчас воды принесу.

Баба Таня побежала на кухню, в спешке уронив на пол полотенце и мгновенно вернулась, расплескивая воду. Зубы Иры стучали по краю стакана, а баба Таня говорила:

– Пей, милая. Пей…

Когда Ира, облившись, напилась, баба Таня спросила:

– Что случилось, милая? Любому горю помочь можно.

– Не любому! – она дрожала, подняться на ноги не было сил.

– Что стряслось-то?

– Баба Таня… – завыла Ира. Она не могла больше ничего говорить, только эти два слова. – Баба Таня!..

Но та строго сказала Ире:

– Тихо ты! Тихо! Разохалась. Ребенок спит. Разбудишь!

Ира уставилась на бабу Таню, не мигая:

– Какой ребенок спит?

– Как какой? – сказала та. – Ваш. Ванечка. Еле укачала.

Иру словно подбросило:

– Что?! Он у вас?

– Да тише ты!

– Он у вас?! – сказала Ира еще громче.

Из комнаты хозяйки послышалось хныканье, тихое, но настойчивое.

– Ну всё, разбудила, – сказала баба Таня с сожалением.

Ира всё еще не могла поверить:

– Да вы… Да… Как он у вас оказался? Как? Его же мой у магазина оставил!

– Так я его у магазина и забрала.

Бабе Тане вообще не было стыдно, судя по ее виду.

Отчаяние у Иры сменилось возмущением:

– Забрала?! Просто так вот, забрала?!

Баба Таня уперлась руками в бока:

– А что, было бы лучше, если бы он там остался?

– Да я с ума схожу! Мы его ищем везде!

– Ага, – кивнула баба Таня. – Ты сюда его искать пришла?

– Его сейчас там Миша ищет.

У Ванечки прорезался голос.

– Дураки молодые! Будет вам урок на всю жизнь!

Но Ира ее поучения уже не слушала. Она бросилась к ребенку, взяла его теплого, обняла бережно, целовала в щеки, которые были на ощупь как бока у персика.

– Ванечка! – говорила она и сама плакала от нежности. – Милый мой, сыночек, радость моя!

А Ванечка перестал плакать, смотрел на нее круглыми, удивленными глазами, сжав губы, смотрел серьезно.

– Я думала, я тебя потеряла, Ванечка! – Ира снова разрыдалась.

– Ну вот, опять ревет, – сказала баба Таня, входя. – И так не хорошо, и так – не слава богу. Не поймешь тебя.

* * *

Безделье развращает. Тебя словно заливает мягкими часами художника Дали. Часы стекают у тебя по волосам, залепляют глаза, затекают в уши, в нос, не дают дышать. И привкус у безделья особый. Малина с пылью – вот какое безделье на вкус!

На третий день я не выдержала, прорвалась к Филимонову. Подловила момент, когда Геныч не видел, и вошла в кабинет. Начала прямо с порога, толком не осмотревшись:

– Вы не можете со мной так поступать, ясно! Это несправедливо! Даже если вы этого не понимаете…

Говорю это и понимаю, что мне пипец. Ворвалась, как гребаная валькирия, и не заметила, что Филимонов в кабинете не один. За столом человек двенадцать мужчин высшей категории. В костюмах по миллиарду и шелковых галстуках. Тот тип мужчин, которые принимают решения и вертят этим миром, как дисками йо-йо на веревочке.

Вижу – Филимонов, сидящий во главе стола, двигает желваками с пугающей интенсивностью. И еще я вижу за столом премьер-министра этой большой многонациональной страны.

– Извините, пожалуйста. Я просто ошиблась кабинетом. Простите…

Вылетела, как ядро в юбке. Стояла в коридоре, пыталась поймать дыхание. Ангелы с потолка ржали и указывали на меня толстыми кривыми пальчиками.

* * *

Ира сдерживала своего сожителя из последних сил. Миша кидался на бабу Таню, которая, кстати, сохраняла завидную невозмутимость, стояла, уперев руки в бока, и смотрела с вызовом.

– Давай, – говорила она. – Давай.

Ире удалось затолкнуть Мишу в комнату и закрыть дверь.

– Я ее грохну! Просто башку ей оторву! – разорялся Миша.

– Я всё слышу! – сказала баба Таня из-за двери.

– Готовьтесь, баба Таня! – крикнул Миша.

Он уже пошел к выходу, как Ира закричала:

– Стоять!

– Ты чего меня останавливаешь? Ты что, за нее после всего этого?!

– Ты ребенка напугаешь.

– Ребенка, да? Да у меня чуть инфаркта не было… этого… как его?..

– Миокарда, – подсказала баба Таня из-за двери.

– Не злите меня, баба Таня! – взорвался Миша. Но после он потерял силы, опустил руки плетьми и сел на кровать.

Дышал и думал, сам не понимая о чем.

Когда Ира вошла в комнату с Ванечкой на руках, Миша вполне себе мирно сказал:

– Дай мне его подержать.

– Не дам, – ответила Ира.

– Почему это?

– Потому, что он на тебя обижен.

– Ты за него-то не говори.

– Не хочет он к тебе на руки идти. – Жестокость женщин порой не знает границ. – Ты его в магазине забыл.

– Рядом с магазином, – сказал Миша тихо.

– Тем более! Да, Ванечка?

Ворованный младенец довольно улыбался. В комнату вошла баба Таня.

– Вы извините, что я без стука.

– Вы, баба Таня, сейчас головой рискуете! – Миша, сидящий на кровати, начал оживать.

Баба Таня показала Ванечке козу и сказала:

– Хотела вас на борщ фирменный позвать, но нет – так нет…

Баба Таня вышла, а Миша встал с кровати, в глазах погас огнь праведный.

– Не-не, баб Тань, погодите. Что вы там сказали?

* * *

После того триумфального появления меня к кабинету Филимонова вообще подпускать перестали. Иду по коридору – выскакивает Геныч как ошпаренный, руки расставил, как регбист в индивидуальной защите.

– Не-не-не. Проход закрыт! Закрыт, понимаешь?!

– Да я не к Сан Санычу.

– А к кому? – Геныч стоял не опуская рук.

– Прогуливаюсь просто. Делать-то все равно нечего.

– Прогуливайся в другую сторону, красавица.

Я сделала жалостливое лицо:

– Геныч, пусти.

– Кругом шагом марш! – голос есть, ума не надо.

– Передай, пожалуйста, Сан Санычу записку, – сказала я.

Записку я приготовила заранее. Написала, сложила, в конверт белый сунула и заклеила. Только что сердечко не нарисовала. Протягиваю конверт Генычу, а он говорит:

– Даже рисковать не стану. Пиши ему на электронную почту.

– Писала много раз, он не отвечает.

– Не отвечает, значит, не считает нужным, – а сам руки не отпускает. – Тут воспитательный момент. Да, момент.

– Да я уже исправилась! – говорю как можно громче. – Честное слово!

Геныч отпустил руки и придвинулся ближе. Усы его зашевелились у меня перед глазами:

– Да ты встречу с премьер-министром сорвала!

– Там был премьер-министр? – говорю. – Не заметила.

Геныч аж задохнулся от возмущения:

– Ты… Ты… малахольная! Иди отсюда! И в эту сторону вообще свои оглобли не поворачивай!

И пошла я солнцем пали́ма. Села в своей клетке для хомяков и пригорюнилась. Открыла смартфон. Принялась бездумно скролить, и тут нахожу мудрость из тех, коими набит интернет, как подушка перьями. Мудрость такая: «Любите себя» – и чего-то там дальше. И ангел нарисован, похожий на артиста Семчева. И я подумала, почему я люблю вареную сгущенку больше, чем себя? Это неправильно. Я буду любить себя! И не буду есть себя поедом.

Я встала, покинула юдоль моих скорбей, нашла в подсобном помещении ведро и швабру. Тряпка в ведре была девственно чистой. Набрала в ведро воды, засучила рукава, скатала ковровую дорожку в коридоре и принялась мыть полы. Через какое-то время из кабинетов в коридор начали выглядывать сотрудники, головы, как в игре в кроликов, которых надо стукнуть по башке деревянным молотком.

А после по свежевымытому полу подошла ко мне Диамара Михайловна, герлфренд моего отца. Включила голос-бензопилу:

– Вы что, Юля, делаете?

«На карусели катаюсь!» – Но так я, конечно, не ответила. Я сказала:

– Диамара Михайловна, я полы мою.

– Как интересно. Не знала, что это входит в ваши обязанности.

И пошла по чистому, качая центром тяжести из стороны в сторону. Нет, такая мама мне не нужна! Никому не нужна такая мама!

Работала я какое-то время в тишине и покое. Возила тряпку, как мертвую медузу, по паркетному полу. Не будучи уверенной до конца, что паркет можно мыть водой. Всё было спокойно. Но прибежал Геныч. Конь-огонь. Глаза – как плошки, усишки дыбом.

– Ты что творишь? Ты что делаешь?

– Сейчас закончу здесь и пойду туалет мыть, – отвечаю спокойно.

– Ты чего, забастовку здесь решила устроить?!

– Я работаю, Виктор Геннадиевич.

– Это твоя работа, что ли? – Геныч был такой злой, что, кажется, готов был меня ударить. Но отец не бил меня в детстве, поэтому я решила, что подобный опыт мне не повредит:

– А я работу не выбираю! И не брезгую! Какая есть, такую и делаю.

– Ну-ка, положь швабру! – Геныч подошел ближе. От него пахло чесноком.

– Руки прочь от моего рабочего инструмента.

Мы вцепились в швабру с двух сторон.

– А ну-ка, давай ее сюда! – прохрипел Геныч.

И мы начали перетягивать швабру, как в плохой комедии. Ну что я могу сказать, Геныч оказался слабее, чем мне казалось. Ко всему прочему он очень старался, даже кончик языка высунул, пыхтел, глаза свел к переносице. Короче, красавчик невероятный. И подлым оказался, швабру двигал, чтобы мне руки выкрутить, а потом как дернул, чуть руки мне не оторвал. Я даже закричала от боли. Но что таракану усатому чужая боль!

– Ха-ха, сказал, отдашь! – на морде торжество.

А я ему говорю:

– Руками тряпку возьму и помою!

– Только попробуй! Как пробка вылетишь!

– Напугал ежа голой…

Закончить мне не дал олигарх Филимонов, который появился как дух бесплотный, неслышно.

– Это что здесь за война миров?

Геныч прижал швабру к груди:

– Сан Саныч, она демонстрацию тут устроила! Полы взялась мыть. Вот этой шваброй.

Филимонов смерил меня начальственным взглядом:

– И что, помыла?

– Не до конца. Он не дал.

– Верни ей швабру, – сказал Филимонов Генычу. – Пусть закончит.

– Слушаюсь, – сказал Геныч. – На.

Швабра перешла в мои руки.

– Закончишь мыть и ко мне зайдешь, – сказал Филимонов и ушел.

Мы с Генычем посмотрели друг на друга – бывшие соперники. Я не сдалась. И он это понимал.

– Ты – язва! – сказал Геныч. – Так и запомни.

Погрозил мне Геныч тяжелым кулаком и тоже ушел. Язва. А то я не знала! Новость новостей.

Грязная вода текла между пальцев. Тряпка стала скользкой. Коридор оказался бесконечным. Энтузиазм куда-то улетучился. Еле домыла. Пряча за спиной красные кухаркины руки, пришла в кабинет к богатейшему человеку России.

– Садись, – сказал Филимонов.

– Спасибо, – сказала скромница непорочная и села.

– Что с тобой делать-то? – спросил меня Филимонов.

– Смею все-таки надеяться, что вы не имеете надо мной столько власти, чтобы что-то со мной делать или не делать.

Филимонов смотрел не мигая:

– Ты язва. Ты это знаешь?

Я кивнула:

– Кто-то мне это говорил, не помню только кто.

– Иди работай, – сказал Филимонов и добавил: – Швабру больше не трогай.

* * *

Темно-красный, соль-перец по вкусу. Картошка и свекла аккуратной соломкой, мясо нежнейшее, укропчик-петрушка, сметаны щедрая ложка. Баба Таня приготовила борщ-заклинание, борщ-приворотное зелье, борщ-моджо, не иначе. Никакой кислоты, богатый вкус, насыщенность и вера в будущее. Стучали ложки, тарелки наполнялись и пустели.

Миша чувствовал, что сейчас его разорвет, но он снова потянулся за половником.

– Очень вкусно, – сказала Ира.

– Да, баб Тань, борщ мировой! – Миша с трудом подавил рык льва.

– Странные вы, – сказала баба Таня.

– В смысле, странные? – Миша напрягся.

Ира напряглась еще сильнее:

– Миш…

– Чего? Я без агрессии спросил.

Баба Таня смотрела на них, образно говоря, свысока:

– Вроде молодые, а очень нервные.

– Жизнь нервная, баб Тань, – сказала Ира, – да, Миш?

Миша кивнул:

– Очень нервная, это точно.

– А счастье ваше где? – спросила баба Таня.

Миша удивился:

– В смысле, счастье?

Ира положила руку сожителю на колено:

– Миш!

– Что? – повернулся он к Ире. – Я без агрессии спросил.

Баба Таня, глядя на них, качала головой:

– Счастливыми должны быть. Молодые, здоровые, ребенок маленький, тоже здоровенький родился. А вы ходите и на каждый шорох оборачиваетесь.

– Разве? – Ира старалась казаться беззаботной. Еще немного, и начала бы накручивать волосы на палец.

– Конечно. Ты вон не спишь, плачешь чуть ли не каждую ночь.

– Не каждую, – сказала Ира неуверенно.

Баба Таня не испытывала, не осуждала, не подкалывала, она, похоже, переживала за них, непутевых:

– Я понимала бы, если б он тебя бил. Так он тебя любит. Крепко любит. Чего ж ты страдаешь-то, девка?

Миша поспешил прийти Ире на помощь:

– Знаете, баб Тань, вы оставьте ее в покое. Она после родов в себя не пришла еще.

Ира с благодарностью посмотрела на Мишу, но тот этого не заметил.

– Так роды-то когда были! – сказала баба Таня. – Времени сколько прошло! – несмотря на доброту, она видела их насквозь.

– Это значения не имеет! – сказал Миша, поднимаясь. – Отстаньте от человека! Спасибо за борщ.

Ира встала вслед за Мишей. Сдвинули друг к другу табуретки. У бабы Тани не было стульев. Хозяйка казалась искренне расстроенной:

– Уже? Уходите? Как же так? Хотела спросить, когда у вас свадьба намечается?

Миша бросил последний взгляд на недоеденную тарелку борща и сказал:

– Завтра будет свадьба. Пойдем, дорогая.

Они двинулись и услышали, как баба Таня говорит им вдогонку:

– Какой ты человек тяжелый, Михаил. Не зря она у тебя как побитая ходит.

* * *

После того как я потратила на бездумную благотворительность весь бюджет, мне стали давать деньги на конкретного человека и тут же требовать подробный отчет. Я не спорила. Я вообще стала сговорчивой, дисциплинированной, послушной. В целом я стала невероятной заинькой.

С Филимоновым мы теперь встречались раз в день. Я приходила с отчетом в одиннадцать тридцать. Мне олигарх всея Руси уделял не больше десяти минут. Однажды я задала ему вопрос не по теме.

– Александр Александрович, – сказала я, – я не понимаю…

– Что ты не понимаешь? – Филимонов смотрел CNN. – Только быстрее.

– Не понимаю, зачем вам очернять себя в глазах общественности?

Филимонов даже отвлекся от новостей:

– В смысле?

– Ну, я про вас эти статьи размещала где вы просто монстром выглядите. Зачем вам это?

– Милая моя, – сказал Филимонов, – если ты этого сейчас не понимаешь, значит, пока не судьба. До встречи.

Ну, выгнал и выгнал. Мне не впервой. Ушла и дверь закрыла. Я не обиделась. Вообще не обиделась. Есть отдельный круг ада для тех, кто говорит загадками. Там людей раздевают догола, суют им в дрожащие руки грабли и, когда те испуганно спрашивают: «Что вы с нами будете делать?» – им отвечают: «Это загадка».

* * *

Спит, сопит ребенок Ванечка. Ночь. Окно открыто. Ира спит чутко. Просыпается то и дело, слушает ровное дыхание ребенка, понимает, что Миша не пришел еще, и снова засыпает.

Открывается входная дверь. Ира просыпается, широко открывает глаза, но щеку от подушки не отрывает. Распахивается дверь в комнату, входит Миша.

– Не спишь?

– Ты руки не помыл, – Ира приподнялась на локте.

– Помою, – Миша сел на кровать, заскрипели пружины.

– И кроссовки не снял.

Миша нагнулся, стал развязывать шнурки.

– Что случилось? – спросила Ира, воровское сердце вещун.

– Всё нормально.

– Не морочь мне голову! Я же вижу, что нет. Что случилось?

– Да там, на работе… – протянул Миша неохотно.

Ира была настойчива, и он рассказал.

Взбунтовались курьеры. Побросали велосипеды возле офиса, свалили сумки и бродили, разжигая в себе недовольство, прямо перед входом: «Месяц не платили!», «Совсем денег нет!», «Вообще оборзели вконец!», «Велосипед починить не могу!»

Широкий спектр акцентов и дефектов речи: «Штрафами задолбали! Больше часа доставляешь – штраф!», «За вежливость штраф ввели, суки-сволочи!»

«Че на улице стоим? Пошли в офис и скажем всё!»

Лица просветлели, спины выпрямились. Простая революционная мысль принесла надежду.

«Пошли! Правильно! В офис! Деньги пускай дают!»

Крики, топот ног, велосипедные звонки. Ломанулись курьеры в единственную дверь, создав серьезную пробку.

– Ты тоже пошел? – спросила Ира, садясь на кровати.

– Что я, дурак, что ли?

– Правильно. Ничего бы им не дали.

– А им и не дали, – сказал Миша. – Только уволили половину. А я деньги с заказов не стал сдавать и свалил. Сорок пять косарей.

– В смысле? Они же тебя на работе искать будут!

– Хрен найдут! Я симку поменял на мобиле. Да, запиши мой новый номер.

– Подожди. – Ира проснулась окончательно. – Ты что, уволился?

– Ну, считай, что так. Они ж денег не платят. Вот сорок пять штук себе оставил, – Миша показал деньги и широко улыбнулся.

– А чего ты такой радостный?

– А чего мне теперь – грустить, что ли?

– Значит так, – сказала Ира. – Ты завтра утром пойдешь к ним и вернешь деньги.

– Чего?

– Не «чего», а пойдешь и вернешь. Всё до копейки.

– Что? – У Миши было столько слов на это, что он не знал, какое сказать первым. – Да они – уроды, зарплату зажимают! Штрафуют за каждый чих! Они копейки жалкие у пацанов отбирают и ведут себя как мрази! Хуже ментов! Как можно честным трудом прожить честному человеку, скажи, как?! Когда все против него! Если ты своим горбом деньги зарабатываешь, на тебе все ездят! Как с этим быть?! Как выживать? Если у тебя жена не работает и ребенок еще маленький? Как его кормить?!

Закончил Миша на высокой ноте. Наступила тишина, в которой было слышно, как сопит Ванечка.

– Закончил? – спросила Ира.

– Да!

– Завтра пойдешь и вернешь деньги!

– Может, мне еще извиниться перед ними?

– Надо будет, извинишься.

– Это мне говорит человек, которого я лично за руку поймал?! – это был запрещенный прием.

– Я больше не ворую, – сказал Ира.

– Давно ли?

– С тех пор, как у нас Ванечка.

– Ага. Ворованный ребенок.

Ира задохнулась от возмущения.

– Да как ты… как ты можешь такое говорить?! Да еще так громко?!

– А ты не выпендривайся, – сказал Миша.

– Я не хочу тебя видеть, ясно! Не хочу с тобой в одной постели спать! И сексом не хочу с тобой заниматься! Какой же ты гад!

– А секс-то тут при чем? – искренне удивился Миша.

* * *

Ночью позвонил Геныч. Усатая ночная фея. Кашлянул, рассыпал лунную волшебную пыльцу и сказал в трубку:

– Алло? Ты спишь?

– Конечно, я сплю, – сказала я. – Два часа ночи.

Геныч помолчал:

– Ротманский скончался.

– Очень жаль, – сказала я. – А кто это?

Геныч очень удивился:

– Ты что, не смотрела «Тракторину»?

– Нет, – ответила я и подумала: «Почему это его так удивляет?»

– Это неправильно, – сказал Геныч. – Этот фильм тебе надо посмотреть.

– Прямо сейчас? – спросила я.

Геныч, со свойственной ему занудливостью, пустился в объяснения. Оказалось, умер народный артист, советская кинозвезда, исполнитель главной роли в черно-белом фильме фиг знает какого года, под названием «Тракторина». Фильм я смотреть не стала, а утром поехала к вдове Ротманского. Вдова была вдове моложе покойного. А тот умер в возрасте девяноста восьми лет. Вот и считайте.

Я смотрела на старинные часы, размером с входную дверь. Часы стояли в прихожей. Я смотрела на них в течение всего разговора. Это значит, что меня дальше прихожей не пустили.

– Примите мои самые искренние соболезнования, – сказала я вдове артиста Ротманского.

– Вы смотрели «Тракторину»? – спросила вдова.

Да что ж они все к этой «Тракторине» привязались?! Врать не хотелось. Особенно в такой момент. И я сказала правду. А зря.

– Вы знаете, пока нет. Но я собираюсь…

– Тогда вы вряд ли поймете душу Павла Сергеевича, – остановила меня вдова артиста.

– Я обязательно посмотрю. Обещаю.

Вдова взглянула на меня, как гордый первопроходец на гнус (совокупность кровососущих двукрылых насекомых).

– Даже если посмотрите, вы вряд ли оцените эту кинокартину.

Я едва скрывала раздражение:

– Почему вы так решили?

– Я могу быть с вами откровенной? – Ротманская понизила голос.

– Да, конечно.

– Ваша манера, ваши повадки. С зимы двухтысячного года я перестала обманываться в людях такого сорта.

Какого я сорта, я так и не поняла. Судя по всему, не высшего.

Жестко мотивированная подобным неласковым приемом, я устроила звезде «Тракторины» первоклассные похороны. Я поставила на уши Дом кино, добилась телеграммы из администрации президента и скидки на венки.

В зале сменялись огромные черно-белые фотографии. Ротманский в своей лучшей форме. В молодости он был красавчиком.

Когда выносили гроб из Дома кино, публика хлопала, кричала «браво», гудели автомобили. Тут еще, как специально, дождь пошел, и я прослезилась. Остановилось движение, рукоплескали Брестские улицы – и Первая, и Вторая.

Однако вдова всего этого не оценила.

– Где я должна расписаться? – спросила она в офисе.

Я показала пальцем на ведомости:

– Здесь и здесь. У нас строгая отчетность. Вот ручка…

Она поставила подпись.

– Я вижу, здесь написано «фонд», – сказала она.

– Да, у нас фонд.

– А я думала, у вас тут шарашкина контора. И хорошо живет фонд на сэкономленные на похоронах деньги?

Меня словно кипятком обдало.

– Что вы имеете в виду?

– Можете не отвечать, – Ротманская смотрела на меня сверху вниз. – Это был риторический вопрос. Народного артиста похоронили, как собаку за гаражами.

– Подождите, вы же говорили, что вас всё устраивает!

– А у меня был выбор?! Вот ваша ручка. Возвращаю. У вас же строгая отчетность.

Она положила мою ручку с выражением брезгливости на лице и вышла.

А потом я плакала. Я плакала, граждане судьи. Рыдала у себя в клетушке, а перепуганный Геныч носил мне туда коробки с бумажными салфетками. На следующий день я пришла к Филимонову с докладом. Лицо опухшее, красное, движения порывистые.

– Расстроила тебя вдова? – спросил Филимонов.

– Геныч вам всё рассказал?

– Помнишь, ты меня спрашивала?

– Спрашивала? Вы о чем?

Филимонов уперся руками в спинку кресла:

– Спрашивала, зачем себя очернять? Всё просто. Чтобы ты ни делал, публика сама о тебе всё придумает, в самом лучшем виде. Вернее, в самом худшем виде. Так что лучше, если ты сам станешь распускать о себе плохие слухи. Так, по крайней мере, ты можешь их контролировать.

Филимонов еще сказал, лучше выглядеть плохим, в другое сейчас никто не верит. Что ж, подумала я, выгляжу я неважно. Значит, я на правильном пути!

* * *

Ира катила коляску по тротуару, словно не коляска это была, а таран. Миша еле поспевал за ней.

– Ира! Погоди! Да подожди ты! Ир!..

– Я с тобой не разговариваю.

– Ну, извини, – Миша на ходу развел руками.

– Вообще не хочу слышать твоих извинений!

– Я вернул деньги.

– Прекрасно, молодец. Купи себе медаль.

Пошли дальше молча.

– Как же ты меня бесишь! – сказал Миша после паузы.

– Прекрасно. Тогда чего ты здесь делаешь?

– Это и мой ребенок тоже, между прочим!

Ира резко остановилась:

– С чего это?

– Это я его украл, если ты забыла.

– Не важно, кто украл, – сказала Ира со значением. – Важно, кто воспитал.

– Важно, кто кормит!

– Кормилец нарисовался.

– Представь себе.

Ира встала перед коляской, словно защищала младенца своим телом.

– И много ты курьером заработал!

Это было очень обидно. В Мише неожиданно проснулся пролетарий-интернационалист:

– Всё своим трудом, между прочим! Вот этими вот руками! – Подумав, он добавил: – И ногами!

– Ты на работу вернулся?

– А тебе-то что? – спросил Миша.

– Вернулся или нет?

– Подожди… – Миша замер, как сурикат, вглядываясь в даль.

– Чего ждать-то? Мы на что жить будем?

– Да подожди ты! – прервал ее Миша. – Посмотри, вон там…

Ира прищурилась:

– И что там такого?

– Узнаешь?

– Кого? Не понимаю ничего!

– Цыганка! – Миша обернулся к ней, глаза – круглые, как плошки. – Та самая, у которой я Ваню украл!

Шестая глава

«Цыганка с картами, дорога дальняя». Цыганка была без карт. Она стояла уперев руки в бока и разглядывала сумки по миллиону, выставленные за стеклом на витрине. Дизайнер собрал на витрине Эйфелеву башню и развесил на ней сумки. Пара сумок стояла у подножия башни. На стекле было написано: «Парижское настроение». Цыганке парижское настроение не передалось. Скорее, она была в настроении разбить стекло, сгрести сразу все сумки и пуститься наутек.

– Это точно она! – сказал Миша, глядя на нее со стороны.

Ира автоматически вышла вперед и прикрыла собой коляску:

– Она и она! Пошли отсюда.

– Куда? – удивился Миша. – Подожди! Я к ней подойду.

– Зачем это? – Ира нахмурилась.

– Про ребенка спросим. Интересно же, откуда он у нее взялся?

– Мне вообще не интересно, – сказала Ира. – Ванечка наш теперь, и всё. Я так себе это понимаю.

– Ну, наш, конечно. Просто надо выяснить…

– Что тебе надо выяснить? – зашипела Ира. – Ну, что?!

Миша замялся:

– Ну, прошлое его. Откуда он вообще…

– Плевать на прошлое. Надо жить настоящим.

– Ты не можешь за него решать. Это неправильно, не по-человечески.

Миша пошел к цыганке.

– Стой! Стой, я сказала! – Ира бросилась было за Мишей, но вернулась к коляске. Ей хотелось бежать от этой страшной женщины, увезти ребенка подальше, спрятать. Но бросить Мишу она тоже не могла. Воры своих не бросают. Ну, может, какие-то и бросают, но Ира была не из их числа.

Миша тем временем подходил к цыганке. Та заметила его отражение в витрине и резко обернулась.

– Чего тебе? – сказала она с акцентом, который даже умелому пародисту сложно было бы повторить.

– Здравствуйте, – сказал Миша приветливо. – Тут такое дело. Несколько месяцев назад я у вас вырвал сумку.

– Что? – цыганская монобровь пошла волнами.

– Ну, украл, – поправился Миша.

Цыганка сильнее нахмурилась, а потом захохотала, распахнув рот, показав все золотые зубы.

– Украл? У меня?! – захлебывалась она. – Да ты шибанутый, парень. Украсть у меня нельзя, понял! Такого не бывает!

– А я украл, – сказал Миша упрямо. – А в сумке ребенок был. Живой и здоровый. Вы откуда его взяли?

– Дурак, что ли? Какой ребенок? – напряглась цыганка.

– Ванечка, – ответил Миша с нежностью.

– Слышь ты, Ванечка, топай отсюда! Какой такой ребенок?

– Маленький, – ответил Миша серьезно. – Глаза у него разного цвета. Вы откуда его взяли? Мальчика?

Нависла цыганка над Мишей, коснулась его своей могучей грудью:

– Уйди от меня, дурак! Я сейчас мужа позову!

– Зовите! Зовите! Может, он скажет, откуда у вас ребенок в сумке оказался.

Несколько секунд цыганка смотрела на Мишу молча, соображая, что ей делать, а потом раскрылась золотая пасть и закричала цыганка на всю улицу:

– Люди добрые! Помогите! Насилуют! Хулиган под юбку лезет! Спасите меня! Извращенец!..

Миша дернулся, попятился назад:

– Да ты чего, чего?!..

Но цыганка заорала еще громче. Прохожие начали на них оборачиваться. Миша отступил с позором. Проходя мимо Иры он сказал:

– Уходим! Быстрее!

Ира резко развернула коляску и пошла за Мишей. Цыганка же немножко еще поорала:

– А-а-а! Насильник! Хулиган!!! – а потом поправила юбки, под которыми был спрятан особый потайной мешок и пошла на охоту, в магазин.

* * *

Это Юля. Не будь как Юля ни в коем случае. Случайно попала горемычная Юля на работу к олигарху Филимонову. Казалось бы, счастье. Но поставил Филимонов Юлю заниматься благотворительностью. И не получалось у Юли заниматься благотворительностью, потому что была Юля слишком сердобольной. Вообще не получалось. Совсем. Или просто была Юля нелепая. Или сердобольная и нелепая одновременно.

Меня позвали к королю. Вошла.

– Здравствуйте, Александр Александрович.

– Собак любишь? – спросил Филимонов.

– Люблю, – сказала я.

Филимонов вытянул ноги. Скрипнуло кресло.

– Питомнику надо помочь. Выселяют его. Поедешь посмотришь. Если всё правда, поспособствуешь.

Я тормозила, как дореволюционный паровоз. Постояла, соображая.

– А где вы его нашли?

– В интернете, – сказал Филимонов. – Что, думаешь, я в интернете не сижу? Вон у меня на ноутбуке страница открыта. Перепиши адрес.

Я переписала адрес с экрана ноутбука стоимостью однокомнатной квартиры в Текстильщиках.

– Сайт богатый, – сказала я. – Как у казино.

Филимонову это не понравилось:

– И что? Работают люди. Не то что некоторые.

«Да пошел ты на фиг!» – Так я, конечно, не сказала.

– Вы меня имеете в виду?

Филимонов улыбнулся. Ему нравились мои наезды.

– Вот даже не начинай. Иди вперед, работа не ждет!

И я пошла, отягощенная новой миссией. Собак я любила гораздо больше кошек. Ты говоришь собаке «ко мне» – и она реагирует. Пускай кусает тебя за задницу, но она реагирует. Вы находитесь в диалоге. Но когда ты говоришь кошке «ко мне», ты только ловишь полный презрения взгляд. И это после того, как ты разорился на лососе. Да, и а propos, кто вообще сказал, что кошки привлекательные? Кто пустил эту «утку»? Скорее, утки привлекательные. Тут и клюв, и перья, и зычный голос. Утка несет яйца. А кошка несет себя и требует поклонения. Она занимает всё твое свободное время. Кошка – пожиратель времени. Вот и сейчас больше минуты у меня забрала, хотя речь была вообще не о кошках!

Надела резиновые сапоги. Приехала в питомник. Собаки начали лаять, не сговариваясь. Кажется, они все-таки чуть тупее кошек. Одна выводила дискантом, лаяла выше всех, тонким голосом и не попадала в ритм.

Да уж, сайт выглядел гораздо лучше питомника. Ржавая сетка, не будки, а какие-то скворечники! Коридор между будками – черная жижа с остатками сена. Наверное, так выглядит свинарник. Не знаю, не уверена, никогда не была в свинарнике. Шла чавкая по черной грязи.

Ко мне уже бежала директор приюта – породистая, красивая, в модных резиновых сапогах. Мои сапоги рядом не стояли.

– Юля, Юлечка, спасибо, что вы приехали! – обняла меня директор как родную. – Как мы с собачками вас ждали!

Я посмотрела на клетки, в которых бесновались собачки, задыхаясь от лая.

– Они точно меня ждали?

– Точно-точно. Посмотрите, как они вам рады!

Радость собак из приюта была неочевидна. Мне показалось, что они хотели есть и рассматривали меня как раз с этой стороны.

– А они не голодные? – спросила я.

– Нет. Мы кормили их недавно. Пойдемте ко мне в кабинет.

Лаяли потом собачки, не переставая. Казалось, они сильно расстроились из-за того, что не смогли меня получить.

Мы с директрисой поднялись по железной лестнице на второй этаж.

– Здесь мой кабинет, – сказала она. – Прошу. Тут и кабинет ветеринара, и моя квартира, всё вместе.

Я просто не смогла найти поначалу слов. Всё это было более чем скромно. Сквозняк изо всех щелей, ржавые листы на потолке, раскладушка, два сдвинутых стола, и ноутбук под названием «Когда же меня пристрелят?». Как эта красивая женщина может здесь жить? Как не брезгует?

Я спросила:

– Вы на этом ноутбуке сделали сайт?

– Нет, что вы. Это мой сын-программист. Я бы сама не смогла, конечно. Садитесь, вот здесь. Сейчас тряпки уберу.

Я села на край облезлого табурета.

– Спасибо. Расскажите подробнее, что происходит?

Хозяйка приюта горько усмехнулась:

– Ну, происходит несправедливость. Это помещение относится к гаражному комплексу. В прошлом году весь комплекс перешел за долги городу. Нас долго не трогали. Был только человек от зампрефекта. И потом опять тишина. И вот приходит бумага…

Она протянула мне письмо – бумагу, сложенную вдвое.

– Нас выселяют.

– А вы? – спросила я.

– Я пошла к заместителю префекта. Очень симпатичный дядечка. Он меня выслушал, чаю налил и сказал, что ничего сделать нельзя. А потом дал понять: кое-что сделать можно, если…

Директриса сделала паузу, и я к удивлению своему заметила, что она повернулась ко мне своей выгодной стороной. Правую свою сторону она очевидно считала красивее левой. Она еще и скулы напрягла и взгляд отвела в сторону, сжала губы. Вот-вот заплачет. Но красиво.

– Он просил взятку?

– Он прозрачно на это намекал. Даже назвал сумму.

– Вы только что назвали его симпатичным.

– Ну и что, – директриса пожала плечами. – Мужик-красавец, но подонок конченый!

* * *

В комнате молодых воров тихо играла музыка.

– Прости меня, – сказал Миша, ложась рядом с Ирой. Та отодвинулась, хотя была уже почти на краю.

– Не обижайся.

– Обижаться? – Ира повысила голос. – О чем мы говорим вообще! Ребенок тебе не нужен.

– Нужен. Я просто узнать хотел…

Ира не дала ему закончить:

– Что? Что ты хотел узнать? Ну, сказала бы она «да», ты бы Ванечку ей отдал?!

– Нет, конечно.

– А чего «нет»?! Подошел бы и сказал: «Ваше. Забирайте». Еще бы и извинился перед ней! Так?!

Ира дернулась, отстраняясь от Миши, и едва не свалилась с кровати. Миша удержал ее за руку.

– Ир, что ты несешь?

– Я думала, ты – другой, – сказала Ира. – Думала, ты моя защита и опора! Я думала, ты настоящий отец!

– А я чего, не такой? – Мише было очень обидно.

– Ты думаешь, я не смогу одна ребенка поднять? – завелась Ира. – Да я лучшей матерью ему буду, ясно?!

– Ага, а матерью-одиночкой стать не боишься?

– И чего? Я не одна такая! Нас миллионы! Я буду лучшей матерью-одиночкой в мире, понятно тебе?!

– Ир, послушай… – Миша положил ей руку на спину.

– Руку убери.

– Хорошо. Убрал. Ир. Я тебе обещаю, больше никаких цыганок.

– Не верю тебе.

– Клянусь. Нет никакого прошлого. Только будущее. Прекрасное далёко! Ты, я и ребенок.

Ира не унималась:

– Если и были у него родители, они его бросили! Или недоглядели – одно из двух. Значит, не очень-то он был им и нужен! Значит, он наш! И только наш, а не чей-то там!

– Я с тобой совершенно согласен, – сказал Миша примирительно.

– Это хорошо.

Ира повернулась на спину и лежа принялась стаскивать с себя джинсы.

– Ты что делаешь? – удивился Миша.

– Раздеваюсь, не видишь, что ли?

– Зачем?

– Секс будет. Мне напряжение сбросить нужно.

* * *

Вернувшись домой, я застала неприятную картину. Мой отец и Диамара Михайловна сидели и смотрели телевизор. Сидели и держались за руки, как детсадовцы. А на экране человек в белом халате рассказывал о проблемах поджелудочной железы.

Незамеченной я остановилась в дверном проеме и услышала, что в сложном процессе пищеварения от поджелудочной железы требуется именно ее сок, а в момент переваривания пищи участвуют многие составляющие: это и слюна, и секрет желудка, и желчь, и панкреатический сок. Также доктор с экрана сказал, что желудочный сок еще и помогает защищать организм благодаря соляной кислоте, а в составе желчи печень выбрасывает ненужные человеку отходы, которые затем будут выведены из организма с калом. На этом месте влюбленные поцеловались. Меня едва не вырвало, и я сказала:

– Добрый вечер.

Папа отлип от бухгалтера:

– Ой, Юлечка. Я звук уберу, – он направил пульт на телевизор, стало тихо и от этого еще более не по себе.

– Диамарочка, – сказал папа бухгалтеру, – вы же с Юлей виделись на работе?

– Да. Она ко мне заходила.

Я кивнула:

– Да, брала деньги на взятку.

– Юля, разве можно об этом говорить при посторонних?! – пропищала бухгалтер.

Папочка обиделся:

– Разве я посторонний?

– Диамара Михайловна думает, что да.

Могу я хоть раз подлить масла в огонь запоздалой страсти!

Диамара Михайловна тем временем стала оправдываться:

– Нет, что ты, что ты, я не думаю, что ты посторонний. Просто Юлечке незачем разглашать конфиденциальную информацию о том, что мы будем черным налом давать взятку заместителю префекта, чтобы тот не выселял собачий питомник.

– Ты сейчас опять разгласила конфиденциальную информацию, – заметил мой папа.

– Я сказала это для примера.

– То есть это неправда?

– Это правда, – пищала Диамара, – но одновременно это было сказано для примера.

– Я не пойму только, для чего выдавать тайную информацию, когда можно привести пример из другой области?

– Ты не понимаешь…

Я решила не вмешиваться и ушла, оставив их спорить. Две зануды под окном – и так далее и тому подобное. Конфиденциальную информацию, которую я раскрою вам, прошу никому не разглашать. А то мне придется вас убить, всех до единого!

Милый дядечка, заместитель префекта, оставил директору приюта телефонный номер своего заместителя. Тот прислал эсэмэской номер карты и приказал перевести взятку на карту с подписью «Долг возвращаю. Спасибо». Прекрасная идея. Наемные убийцы сейчас тоже, должно быть, получают плату подобным образом. Он завалил пятерых, динь… На счет приходит круглая сумма с подписью: «Это тебе на подарок! С днем рождения, любимый!»

* * *

Баба Таня внимательно мыла посуду, когда на кухню вошел Миша.

– Баб Тань.

– Чего тебе?

– Вы Иру не видели?

– Нет. В комнате же была.

– Нету ее. Заснули мы с Ванечкой, а она ушла.

– То есть сначала ты мальчишку потерял, а потом жену.

– Баб Тань! – с упреком сказал Миша.

– Звонил ей?

Миша кивнул:

– Отключила телефон. Или разрядился, не знаю.

– Ну и не паникуй, подожди. Прибежит телефон заряжать. Вы же сейчас без телефонов не можете.

– Баб Тань, вы сами со смартфоном ходите.

– Внук подарил, что ж, мне его в ломбард нести?

Миша замялся:

– С Ванечкой посидите?

Баба Таня посмотрела на него недовольно, с осуждением:

– Посижу, посижу. Зачем ребенка только заводили?

– Знали, что вас встретим, золотая вы наша!

– Льстишь?

– И не думал.

– Мели Емеля, твоя неделя.

* * *

Не то чтобы я слышала по ночам собачий лай, не то чтобы мне во сне являлись бездомные собаки и смотрели на меня полными слез глазами. Я просто была ответственной. Я была хорошей девочкой, что бы про меня ни говорила учительница старших классов Раиса Власовна Литвак. Я решила проверить, как живут питомцы приюта, из-за которого мы преступили закон. Тем более олигарх Филимонов мне сказал:

– Что там с собачками?

– Пока не знаю, – ответила я.

– Это что, я за тебя проверять должен?

– Я проверю, – сказала я. – Сегодня же.

Хотела уйти, но Филимонов меня остановил, заставил вернуться.

– Отчет с фотографиями мне на почту, – приказал он. – И на наш сайт.

Я пообещала. Только после этого он меня отпустил. Вообще олигарх Филимонов любил разглядывать картинки. Как Алиса в Стране чудес.

За красивыми картинками и приятными эмоциями я отправилась в приют. Мне представлялись чистые, ухоженные собаки, которые, прижавшись друг к другу головами, как в мультфильме Диснея, пели хором мажорную песню:

Мы радуем глаз!

Ав, ав,

Мы радуем вас!

Ав, ав.

Кто любит котов,

Ав, ав,

Тот точно не прав,

Ав, ав!

Но вместо приятной сердцу благотворителя идиллии я увидела жуткий кошмар. Вернее, сначала услышала. Собаки не просто лаяли, они надрывались, как в день Страшного суда. С трудом вытаскивая резиновые сапоги из грязи, я вошла в приют, и они начали бросаться на двери клеток как бешеные! Голодными они быть не могли, тогда в чем дело? Судя по их поведению, они точно решили, что я их лютый враг. Согласна, я человек в целом неприятный. Но такого отношения точно не заслужила.

Как по ниточке, задержав дыхание, я прошла между вольерами. Поднялась по лестнице в кабинет директора. Ну или как он там правильно называется. В кабинете вместо директрисы сидела какая-то лохматая девица. Когда я вошла, я почувствовала запах бензина. Девица вытащила зажигалку. Она, глядя на меня не мигая, щелкнула зажигалкой «Зиппо» и сказала:

– Я предупреждала, я подожгу себя!

Ситуация была так себе. Под ногами у бешеной девицы был мокрый, темный от бензина половик.

– Здравствуйте, – сказала я. – А где директор?

– Не подходи, сука! – сказала девица.

– А чего это я сука сразу?

– Вы там в управе все такие! – девица помахала зажженной зажигалкой.

– Я не из управы. Я из фонда. Мы вам деньги перевели.

– Деньги перевели? – девица засмеялась. – Ой, не могу. Деньги они перевели!

– Где директор ваш?

– Наш директор с вашими деньгами уже в Черногории.

Доходило до меня с трудом, но всё же дошло.

– Не может быть.

– Вот ты лохушка, – сказала девица.

Добавить к этому было в целом нечего.

– А вы кто? – спросила я девицу.

– А я волонтер. Собак защищаю.

– Ясно. Я – Юля. А вас как зовут?

– Анна Александровна.

Она держалась крайне независимо.

– Анна Александровна? – сказала я. – Вот так вот официально? Ну ок. И что вы, Анна Александровна, правда себя подожгли бы?

Девица щелкнула демонстративно зажигалкой, и огонь погас.

– А ты как думаешь?

* * *

Мише снилось, что он бежит по Тверской улице. Правильная техника, дыхание, всё как надо. Усталости нет совсем. Странно только, что все прохожие в балаклавах. Все до единого. Они поворачиваются, когда он пробегает мимо, следят за ним – немигающие глаза в прорезях. Миша бежит дальше и видит коляску с Ванечкой. Хочет остановиться, но затормозить возле коляски у него не получается, он продолжает бежать дальше. Он бежит быстрее, вдыхает воздух, и вместе с воздухом входит в него отчаяние.

Сквозь сон Миша услышал, как ключ повернулся в замке входной двери. Он тут же проснулся, вскочил с кровати, скрипнули пружины. Миша посмотрел в кроватку. С облегчением убедился, что Ванечка спит, и вышел, пошатываясь, из комнаты.

Ира старалась без шума притворить дверь. Она хотела войти и пробраться в постель незамеченной, но Миша не оставил ей шанса. Уперев руки в бока, он загородил ей дорогу в комнату. Вид у него был решительный, но несерьезный. Трусы чистые, но не новые.

– Ты где была?!

– Тише, – сказала Ира.

– Что «тише»? Ты куда ушла?! У тебя что с телефоном?

– Я его выключила, – сказала Ира спокойно.

– Чтобы со мной не разговаривать, да? Чтобы я до тебя не смог дозвониться?! – сон пропал, появилось возмущение.

– Мне нужно было побыть одной, – сказала Ира.

– А мне можно было об этом сказать? Предупредить заранее!

Ира пожала плечами и ответила:

– Это было бы уже не то.

– Ты издеваешься, что ли?! – Мишу раздражало ее спокойствие. – Я места себе не нахожу.

– Ванечка спит?

– Уснул. Только до этого спрашивал несколько раз: «Где мама?»

– Врешь, не умеет он еще разговаривать.

– А тут от возмущения заговорил.

Миша внимательно посмотрел на подельницу. Она выглядела ужасно усталой.

– Что случилось, можешь мне нормально объяснить?

– Только не здесь, – сказала Ира. – Пойдем в комнату.

В комнате сели на кровать. Продолжили шепотом.

– Ну? – сказал Миша.

– Мне кажется, ты не поймешь.

– А ты испытай меня!

– Понимаешь… Когда это с цыганкой случилось, ну, в смысле, ты ее увидел и подошел, мне уже не по себе было…

– Я не понимаю.

Ира подбирала слова:

– А когда она от ребенка отказалась, получилось, что у него только мы с тобой остались. Он у нас с тобой навсегда! И я тут ясно поняла, что только мы за него отвечаем. И тогда мне стало по-настоящему страшно. Так страшно, что захотелось бежать!

– И ты побежала?

– Да. Это паника, – сказала Ира.

Миша тяжело вздохнул. Ире стало его жалко.

– Я на самом деле в торговый центр прибежала, – сказала она. – Ходила там.

– Ясно.

– Три мороженых съела. И торт. Пить хочу.

– Я сейчас принесу.

– Подожди, – Ира взяла его за руку. – Мне стыдно, Миш. Но теперь… я готова.

Миша удивился:

– К чему?

– Что теперь только мы! Ты, я и Ванечка!

Ира выглядела как Жанна д’Арк. Только в легинсах.

* * *

В тот день олигарх Филимонов был настроен философски. Может быть, у него был секс накануне. Он вызвал меня. Заставил стоять, а сам, качаясь в кресле, рассматривал Кремль, красный от стыда и от крови. Я Кремль имею в виду, не Филимонова.

– Человек слаб, – сказал олигарх Филимонов. – А женщина, как тоже отчасти человек, слаба вдвойне.

– Это мужской шовинизм, – сказала я.

Филимонов кивнул:

– Пусть. Но ты же никому не скажешь.

– Пока нет. Но буду вас потом шантажировать.

Филимонов хмыкнул, не улыбаясь.

– Змею пригрел на груди.

Надо же, я рассмешила двадцатое лицо в государстве.

– Аферистку твою из приюта мы нашли. У нее ипотека в моем банке.

Я искренне удивилась:

– Вот так вот просто.

– Человек оставляет след, как улитка. Такая слизь за ним остается…

– Пожалуйста, не продолжайте.

– В наших силах сделать так, что у нее заберут квартиру по ипотеке.

– Выкинут на улицу? – спросила я.

Филимонов посмотрел мне в глаза и кивнул:

– Как собаку. Как одну из ее собак. Что думаешь?

– Я не знаю, – замялась я.

– Короче, наказывать ее или нет, решать тебе.

Вот это номер!

– Стоп-стоп, почему так?

– Ты пришла жаловаться, ты и решай.

Он был прав. Неси ответственность за свои поступки. Каждый твой шаг имеет последствия, бла-бла-бла…

Была пятница. День странный и короткий. Уже в четыре часа пополудни толпы предвкушающих отдых заполняли вагоны метро и со стеклянными взглядами ехали до пунктов назначения. Я в метро не спешила. Я со стеклянным взглядом сидела в кабинете Геныча и ела зефир. Геныч, узнав, в чем проблема, свою позицию высказал четко:

– Наказать ее надо! Таких людей только удар по голове в чувство приводит.

Я чуть зефиром не поперхнулась:

– Ага. А потом я буду себя до самой смерти винить, что она на улице осталась. Да меня совесть съест!

– Только до этого ты весь мой зефир съешь, – сказал Геныч и отодвинул от меня вазу.

– Э! Куда?! – закричала я.

– Хорошего помаленьку.

Я облизала пальцы.

– Вот что, я такой грех на душу не возьму!

– Ага, – сказал Геныч. – Пусть грех на душу берут другие.

– Пусть. Но это не моя проблема.

Я, конечно, старалась прозвучать уверенно. Но Геныч, несмотря на тупость, был интуитивный человековед. Он сказал:

– Мягкая ты для этой жизни собачьей. Вот Сан Саныч тоже помягчел, после того как дочь у него пропала. А как по мне – плохо, конечно, так говорить, – но пропала она, и всем спокойнее стало. И правильно он ей подзатыльник дал!..

– Характер был тяжелый? – спросила я.

– Хуже, чем у него самого́! Ноутбук мне в голову кинула. В офис, сюда, с догом ходила. Люди по кабинетам прятались. Язва такая, не сказать грубее! Заставляла себя по имени-отчеству называть. Анна Александровна!

– Как-как? – спросила я.

– Анна Александровна! – повторил Геныч. – Тоже мне, королева!

Съеденный зефир подступил к горлу, и ламинат стал уходить у меня из-под ног от невероятной догадки.

* * *

Доктор позвонил Ире на мобильный, когда она гуляла с Ванечкой. Разговаривая, Ира прикрывала трубку рукой, говорила шепотом, хотя некому было их слышать.

– Не звони мне больше, слышишь?

– Не бросайте, пожалуйста, трубку. Алло!

– Чего тебе еще надо, доктор?

– Денис Николаевич, – подсказал доктор.

Ира была не дура. Она прекрасно понимала, что она, Ванечка и ее странная семья зависят от этого человека, и старалась быть вежливой. Без мата, по крайней мере.

– Денис Николаевич, оставь меня в покое, пожалуйста, – сказала она в трубку.

После слова «пожалуйста», доктор осмелел.

– Вы сбрасываете мои звонки, – сказал он с претензией.

– И о чем это говорит, а? Ты не догадался? Я не хочу тебя слышать! – вежливой оставаться было непросто.

– А я без вас не могу. Без вашего голоса…

– Я тебе не секс по телефону! Пока.

– Я прошу только об одной встрече. Пожалуйста.

– Нет.

– Умоляю. Я подъеду, куда вы скажете!..

Ира не ответила и трубку не убрала.

* * *

Всё сходилось. Любовь к собакам, ужасный характер и имя с отчеством. Анна Александровна Филимонова. Кажется, я нашла дочь своего босса.

Чем больше об этом думала, тем сильнее хотелось спрятаться под стол. Отсидеться там и не вмешиваться в дела, которые тебя не касаются. Как бы сказал Геныч: «Тебя просили?»

Нет, меня не просили. Мне не давали задания. Я решила заняться этим делом на свой страх и риск. Но как? Просто спросить? За спрос не дают в нос. Никто не дает в нос. Но за олигарха Филимонова я не была уверена.

Надела резиновые сапоги, налила коньяка в маленькую фляжечку и поехала.

Собаки лаяли на дядю фраера, а предполагаемая дочь миллиардера сидела на корточках возле одного из вольеров.

– Добрый день, Анна Александровна, – сказала я.

– Не вовремя. Я собак кормлю. Чего надо?

Начать было сложно. Но я решила начать как-нибудь, через пень колоду:

– Да есть тут один разговор…

Со стороны я смотрелась стремно, словно нерешительная лесбиянка.

* * *

Ира везла Ванечку в коляске, беспрестанно оглядываясь. Она боялась, что появится Миша и… она не знала, что будет дальше. Вроде бы научилась к своим годам обманывать на профессиональной основе, но умения эти делись куда-то с появлением младенца.

Они пришли на детскую площадку. Двое детей сидели в песочнице на корточках и двигали друг к другу испачканную в песке машинку. Тут же сидели их мамы, уткнувшись в смартфоны. Ира огляделась по сторонам. Проклятый доктор приближался к ней, расставив руки, словно она собиралась с ним обниматься.

– Ирочка, это вы!

Ирочка фыркнула:

– Я что, так сильно изменилась?

– Нет. То есть да. Вы стали еще красивее.

– Ненавижу лесть.

– Ни словом не солгал! – нажимал доктор-шантажист. – Очень хорошо выглядите!

– Что тебе надо от меня? – сказала Ира.

– Мы можем пройтись?

– Иди вперед. Я за тобой.

Он бесил ее всё больше и больше.

Они пошли по парку. Ира закрыла экраном от ветра коляску. Ей не хотелось, чтобы Ванечка видел ее с другим мужчиной.

– Ирина. Вы потрясающая! И это я вам не просто для красного словца говорю. Умная и с энергией.

– Да пошел ты.

Пошли дальше. Доктор не унимался:

– Прямолинейная, откровенная и вместе с тем очень привлекательная…

А потом врач повел себя неадекватно. Он встал на колени, прямо на землю. Ей пришлось затормозить. Никогда никто за всю ее бурную жизнь не стоял перед ней на коленях.

– Ты чего? – спросила она.

– Ничего, – ответил врач, продолжая стоять на коленях.

– Встань.

– Не встану. Потому что я встал на них не просто так, – он полез в карман. – Вот!

И кольцо ей никто никогда в жизни не дарил.

– Ты с ума сошел? – сказала она тихо.

– Да. Я сошел с ума. Но в хорошем смысле этого слова. Я помешался на вас, Ирина!

– Лечись тогда.

Мимо шли прохожие. Они смотрели на мужчину, стоящего на коленях, и улыбались.

– Только вы меня можете вылечить, – сказал Денис Николаевич. – Я как врач вам говорю. Только вы меня можете исцелить! Кольцо в моих руках. Вы его принимаете?

– Нет, конечно. И встань с колен. Люди ходят!

Какая-то девушка хихикнула, проходя мимо них. Иру больше всего злило, что люди, наверное, думают, что ребенок в коляске – это ребенок мужика, стоящего на коленях.

Доктор заупрямился:

– Я не встану.

– Тогда – пока, – Ира повезла коляску прочь.

– Стойте. Я возьму вас с ребенком. Я знаю, как устроить всё с документами. Уходи от него.

Но Ира уверенно удалялась.

Голос за ее спиной изменился, окреп. Больше доктор не просил:

– Стойте!

Денис Николаевич поднялся с колен и пошел к ней.

– Если вы не возьмете кольцо, я всем расскажу.

Ира остановилась, хотя не собиралась.

– Что расскажешь? – спросила она, хотя и так знала.

– Все узнают, что ребенок у тебя чужой!

Седьмая глава

И жила в большом городе пара воров – Ира и Миша, которые случайно украли ребенка и сильно привязались к нему. Так сильно, что даже воровать перестали. Но появился в их жизни врач Денис Николаевич, и влюбился он в Иру, и стал ей угрожать. И хотел Денис Николаевич, как и все мы, любви, чистой и нелицемерной.

– То есть ты все-таки решил меня шантажировать, Дениска?

– Мне и самому это не нравится, честно.

– Так отвали тогда от нас!

– Боюсь, что это не выход, – он явно чувствовал себя хозяином положения. – Ты и ребенок сильно рискуете. Я буду вынужден…

Но Ира не дала ему договорить, схватила за ворот, притянула к себе.

– Только попробуй Ванечку тронуть! Я тебе сердце вырву!

Денис Николаевич сглотнул слюну.

– Ясно. Я просто хотел сказать, что вы с ребенком сильно рискуете, оставаясь в одной квартире с преступником.

– Ты о нем ничего не знаешь!

Денис аккуратно убрал Ирину руку:

– Почему же, многое удалось узнать. Родился в Туле. Бывший спортсмен, легкая атлетика. Травма в восемнадцать. Операция, короткое возвращение в сборную и окончательный уход из спорта. Драки, драки, приводы, мелкое воровство, условный срок. Потом еще одно задержание. Но до суда не дошло. Пострадавшая забрала заявление. Это не ты пострадавшая, случаем?

– Единственный пострадавший здесь – это ты.

Со стороны они были похожи на семейную пару, которая скандалила на людях, не сильно повышая голоса.

– Как скажешь, – сказал Денис. – Еще одна важная деталь, официальных детей у твоего сожителя нет.

– Ванечка – неофициальный ребенок.

– У тебя тоже нет детей.

– Я родила его тайно, – Ира решила стоять до конца.

– Вот как?

– Да, в ванной. Здоровые роды, называется.

Денис смотрел на нее с сомнением:

– Родила и никому ничего не сказала?

– А зачем? – Ира пожала плечами. – Ему еще прививки начнут делать, а я – против прививок.

– Это всё из-за прививок, получается?

– Да. Мне от государства ничего не нужно. Пособия и всякие выплаты – я и без них обойдусь.

– Это хороший ход. Потому что наказания за сокрытие беременности кодекс пока не предусматривает.

– Ты-то откуда знаешь?

– Я юрист по первому образованию, – сказал Денис. – Так что я могу подать заявление и, учитывая твое прошлое и прошлое твоего сожителя…

– Что? – Рука Иры снова потянулась к его горлу.

Денис резко перехватил ее руку:

– Полицейские вряд ли в первую очередь будут думать о сокрытии беременности.

* * *

Я спросила напрямую:

– Вы же дочь Александра Филимонова, правильно?

Аня была в платке и джинсовом комбинезоне. Рабочий и колхозница в одном лице. Мой вопрос ей не понравился.

– С чего ты взяла?

– Просто всё сходится, – терпеливо, как урок первоклашкам объясняла я. – Ваше имя, отчество, фамилия. Возраст и любовь к собакам.

– Ты ошиблась, девочка.

Такое обращение от какой-то писюхи меня задело. Don’t mess with me, motherfucker![2]

– Я не ошиблась, девочка, – сказала я с ее интонацией. – И реакция твоя именно об этом говорит.

– Что ты сказала?

– Что слышала! Возрастные проблемы со слухом?

– Ко мне! – тихо сказала на это предполагаемая дочь олигарха.

И тут же зарычали собаки, со всех сторон, разом. Хором, по команде! Я испугалась, конечно, но подумала, раз они заперты, ничего страшного. Но эти сволочи начали лбами открывать двери. Выбивали с разбегу. Сетчатые двери хлопали, собаки за несколько секунд оказались все в проходе и пошли на меня, показывая страшные зубы. Они уже не просто лаяли, я вспомнила полузабытое слово «брехать».

Я и сама не заметила, как оказалась рядом с Аней. Подумала, меня рвать сильно не будут. Решат, что мы подруги, просто немножко поссорились. Но собаки бросаться сразу не стали. Остановились полукругом, словно ожидая еще одной, самой последней, окончательной команды. «Жрать», например.

– Пожалуй, я пойду, – сказала я.

– Во-во, вали. И чтоб духу твоего вонючего здесь не было!

Была мысль поклониться собачкам в пояс, чтобы не вцепились мне в спину. Но я в последний момент передумала и набрала скорость быстрее, чем гоночный болид.

* * *

– Мне нужно подумать, – сказала Ира. В общении с Денисом она стала мягче. – Счастливо. Созвонимся.

Но доктор не отступал:

– Я извиняюсь, но что здесь думать, я нарисовал совершенно радужную перспективу.

– И что в ней такого радужного?

– Безопасность, это в первую очередь. Не знаю, откуда у тебя младенец, кто из вас его украл, но предполагаю, что это твой сожитель.

– Его зовут Миша.

– Пусть будет Миша. Его уголовный опыт гораздо больше, чем твой. И непонятно, как он поступит, когда его прижмут к стенке. Вот тут и возникает опасность для тебя, я уже не говорю о Ванечке.

– Этот ребенок мой, а не краденый! И Миша никогда не поднимет на меня руку.

Доктор смотрел на нее с жалостью, которая Ире очень не нравилась.

– Много ты знаешь о его прошлом?

В коляске начал просыпаться ребенок.

– Представь себе, много!

Денис усмехнулся:

– То, что он сам тебе рассказал, да?

– Ну и что?

Денис демонстративно переложил коробочку с кольцом из одного кармана в другой. Разве что перед носом у нее не помахал.

– Ир, ты умная женщина. Красивая. Но главное, умная. Подумай о будущем. У тебя ребенок маленький. И что вас с ним ждет в перспективе. Пойдут дела не так, твой Миша первым вас сдаст, первым! Чтобы только шкуру свою спасти, он и не на такое пойдет!

– А ты кто такой, чтобы так говорить? Принц нарисовался!

– Я – человек обычный. Зануда, как ты успела заметить. Золотых гор не обещаю, но зарплату буду приносить каждый месяц. И я однолюб.

Ира немного растерялась. Самую малость:

– Врешь! Ты меня не любишь.

– Почему ты так решила?

– Чтобы полюбить человека, нужно время, например.

– А я тебя не тороплю. Но, знаешь, не хочу ждать долго, – его слова звучали уже как угроза. – Мне очень сложно справляться со своими чувствами.

Ира смотрела на доктора, пальцы ее двигались по ручкам коляски. Ира не знала, что ей теперь делать.

* * *

Нужно ли говорить Филимонову про дочь? Говорить или не говорить – вот в чем вопрос. Как человек умный, я решила прикинуть последствия. Предположим, я такая говорю: «Я нашла вашу дочь». Филимонов вскакивает с кожаного кресла за пять миллионов долларов и кричит: «Сюда ее тащи, немедленно!!!» А я тогда скажу: «Не могу, она не идет, и у нее собаки». Ну, предположим, он поедет туда сам. И Аня спустит на него всех собак. И в вечерних новостях диктор строгим голосом скажет: «Вчера, в 16:00 по московскому времени, известный бизнесмен и меценат Александр Филимонов был растерзан дикими собаками. Ведутся поиски отдельных частей».

Я не хотела, чтобы судьба олигарха Филимонова сложилась подобным образом. Плевать, каких дел он натворил при дележе советского пирога. Если забыть, что он олигарх, он просто растерянный, страдающий отец. Так что я решила подумать, как их свести.

Геныч мне подумать не дал, постучал в дверь и тут же ее распахнул, не дождавшись разрешения.

– Войдите, – сказала я. А он уже вошел.

– Привет, – сказал Геныч, глядя на меня загадочно. – На работе вовремя, это хорошо. Это очень хорошо.

– Здравствуйте, Виктор Геннадиевич.

– Издеваешься?

– И в мыслях не было.

– Это хорошо. Очень хорошо, – Геныч потер руки. – Новое задание тебе.

– Готова к труду и обороне, – сказала я.

Геныч покачал головой:

– Издеваешься все-таки, ну, ладно. Пропущу мимо ушей. Сан Саныч распорядился поместить на сайт адрес для потенциальных просителей. Знаешь, кто это такие?

Порой мне казалось, что Геныч принимает меня за идиотку:

– Я догадываюсь.

– Это хорошо. Очень хорошо, – Геныч протянул мне свою визитку, исписанную с обратной стороны. – Вот пароль и логин от почты. Дерзай.

Пароль был оригинальный. Цифры с 1 до 9. Логин такой же. Открыла почту. Бог ты мой! Тысяча пятьсот семь прошений за два дня. Пока смотрела, еще одно прошение упало на почту. Начала читать первое письмо, пришли еще два. «Погребенная под письмами» – драма в тысяча пятьсот десяти действиях! Я читала, а письма всё падали и падали…

* * *

– Проходи, чего ты? – сказал Ира Денису.

Тот только заглянул внутрь, но порога не переступил.

– Твой сожитель дома?

– Миша? Он на работе. Не бойся.

– Я не боюсь.

Доктор Денис Николаевич с опаской вошел в прихожую. Ира жестом пригласила его в комнату:

– А Ванечку я с бабушкой в парк отправила. У нас час точно есть.

– Час?

– Пошли, – сказала Ира.

Когда Денис вошел в комнату, Ира уже сидела на кровати:

– Значит так, давай без прелюдий. Делай, что тебе нравится.

– В смысле?

– Ты меня трахаешь, а потом исчезаешь из нашей жизни.

Она расстегнула молнию и сбросила с себя юбку, начала расстегивать кофточку. Денис запротестовал:

– Подожди! Подожди! Что ты делаешь?!

– Раздеваюсь. Или ты меня не хочешь?

Она встала перед ним в трусиках и полурасстегнутой кофточке.

– Нет, я хочу, – сказал Денис. – Но я…

– Презервативы у меня есть. Давай раздевайся. У нас времени мало.

Доктор потоптался на месте.

– Хорошо… – сказал он в итоге.

Он расстегнул молнию на штанах, но через мгновение застегнул ее.

– Нет. Я не могу. Это неправильно.

– Хорош капризничать. – Ира снова села на кровать.

– Любовь – это не только секс, – сказал он тихо.

– Ты вообще оборзел?! Второго раза не будет. Он еще торгуется! Один раз, и всё. Давай. Время пошло!

– Нет, – сказал Денис. – Извини. Я тебя люблю, а это значит…

– Ну, что это значит?

– Это значит, никакого насилия.

Оба они услышали, как кто-то отпирает входную дверь. А после Миша из прихожей спросил:

– Ир, ты дома?

– Вот сейчас тебе будет насилие! – сказала доктору Ира.

* * *

В одном письме просили телескопическую удочку. В другом – кошку, но обязательно привитую, и пять тысяч рублей на корм. Еще в одном письме проситель требовал новогодний подарок. Причем требовал в стихах: «Пишу я вам заранее, чтоб выполнили вы мое задание!» Задание – купить ему «Лексус». Тоже в стихах: «“Лексус” можно не новый, но не совсем уж хреновый!» Стихи этого поэта надолго засели у меня в мозгу.

Но большей частью я читала не письма, я словно читала Большую Книгу Несчастий. БКН. Жалобы одна за другой. Через два часа голоса мужские, женские и детские начали говорить у меня в голове, перебивая друг друга: «Мы семья, почти не имеющая дохода… После смерти папы стало совсем тяжело… Мое положение я мог бы охарактеризовать как печальное… Мне нужен молокоотсос… Иногда не хватает денег на самое необходимое… Черная полоса превратилась в широкую дорогу… Мы не можем заплатить за следующий семестр… Посчитайте сами, как можно выжить в Муроме на одну пенсию?.. Только крайняя нужда заставила меня написать вам… Ненавижу! Ненавижу всех вас, зажравшихся москвичей! Уроды, ограбившие страну!..»

«Стоп! Хватит!» – решила я и вышла из почты.

Сидела, пытаясь сосредоточиться. Хор голосов утих, и я вспомнила одно письмо. Среди этих писем-слезниц я едва его не пропустила. Это письмо говорило со мной тихим голосом:

«Добрый день. Надеюсь, мое письмо найдет вас в добром здравии. Я – продавец и, так уж получилось, владелец магазина “Медицинская книга”. Когда-то ко мне стояла очередь из студентов и я продавал из-под полы “Лекарственный справочник” Михаила Давыдовича Машковского. Но медицинские книги стареют быстрее, чем любимые родители. Я оказался в компании мало кому нужных книг, которые все давно уже выложены в интернете. И даже там они никому не нужны. Потому что наука идет вперед, а я по-прежнему сижу за стойкой. Магазину подняли аренду и жить нам осталось месяц. Книги я пристрою, а куда пристроить себя, не понял пока. Впрочем, это лирика. Или диагноз. Не понял пока».

Письмо это меня задело. Даже отец вечером спросил:

– Юля, с тобой всё в порядке?

– В полном. А что?

– У тебя очень задумчивое лицо. Это странно.

– Вместо людей я хочу спасти книги. Это странно?

– Знаешь, в молодости я жизнь был готов отдать за собрание сочинений Конан Дойла.

– Спасибо, пап.

– За что?

– Ты мне очень помог.

* * *

Миша, сжав кулаки, наступал на доктора, и, казалось, не было такой силы, которая способна его остановить:

– Ты что, меня не расслышал в прошлый раз?

Денис Николаевич отступал назад, ужасно жалея, что в руке у него нет скальпеля:

– Я не до конца помню, о чем мы говорили.

– Миша, не надо! – Ира тянула Мишу за руку назад.

– Я тебе сказал, что я тебе твои справки в глотку затолкаю! Сказал?!

Свободной от Иры рукой, Миша взял Дениса за грудки.

– Отпусти его! – взвилась Ира.

– Убери руки! – хрипел Денис.

– Ты чего сюда пришел?! – Миша держал крепко.

– Это я его позвала, – крикнула Ира.

– Ты?

Миша отпустил доктора.

– Зачем?

– Мне нужна была консультация.

Денис подхватил вранье, прокашливаясь после экзекуции.

– Да. Вашей жене нужна была консультация, и вот я здесь.

– А почему ты мне ничего не сказала?! – спросил Миша.

– Я не хотела тебя нервировать.

– Да, – энергично закивал Денис. – И мне сказала не говорить.

– Подождите, вы о чем? Ваня болен?

– Не сильно.

– Что? – сказал Миша.

– Оказалось, не болен, – сказал Денис. – Это получилась такая консультация на будущее. Общее состояние.

– Да. Денису Николаевичу надо заплатить.

– Что? – возмутился Миша.

– Неудобно. Доктор пришел после дежурства.

– А рожа у него не треснет?

Денис решил не испытывать судьбу:

– Не надо денег, я пойду.

– Стоять! – зарычал Миша.

Денис остановился. Миша сунул ему тысячу.

– На. Не хочу быть тебе обязанным.

– Спасибо. Соблюдайте рекомендации.

– Какие? – спросил Миша.

Но доктор уже бежал вниз по лестнице и не мог ответить.

* * *

Звякнул колокольчик. Я вошла в книжный магазин и остановилась. Тысячи старых книг на полках позади прилавка. В некоторых местах полки прогибались под тяжестью томов. При моем появлении поднялся со стула старик, седой и красивый. Мне показалось, что он сейчас будет, как в «Гарри Поттере», продавать мне волшебную палочку.

– Милости просим, здравствуйте, – пропел старик.

– Доброе утро. Меня зовут Юля.

– Очень приятно. Иван Афанасьевич. Ищете что-то конкретное?

– Нет. Я от Филимонова. Вы писали к нам в фонд.

– Боже! И мое письмо было прочитано?! – старик искренне удивился.

– Более того, ответ на него положительный. Мы хотим вам помочь.

Он взялся за прилавок, чтобы не упасть, и заговорил:

– Я… я…

Продолжить не смог и начал плакать. У меня на глазах. Беззвучно, мотая головой, не сдерживая слезы. Я бросилась к нему.

– Пожалуйста, не надо, не надо, всё же хорошо.

– Извините. Я ждал, я верил в чудо, как ребенок, я верил. И чудо произошло.

Ну, тут я снова почувствовала себя всемогущей богиней с золотой короной в жидких волосах. Мы обнялись, я стала оформлять документы. На меня из-за угла с одобрением смотрел скелет на подставке.

– Я прожил миллион лет, – сказал старик. – И знаете, чудеса случаются. Вы можете не верить. Но доказательство – это вся моя жизнь. Раз в год.

– Что раз в год? – спросила я.

– Раз в год обязательно случается чудо! В моей жизни так. А как в вашей?

– В моей чудес не бывает, – ответила я не задумываясь. Договор был оформлен: – Я пойду.

– Чай! Обязательно чай! – замахал он руками. – Я не отпущу вас просто так.

И мы пили чай из разномастных чашек. И старик все время повторял:

– Аккуратнее, он очень горячий.

– Спасибо, – отвечала я.

– Вы замужем? – спросил меня Иван Афанасьевич.

Чай пошел не в то горло, я закашлялась.

– Это очень интересный вопрос, – ответила я.

– Вам никто его не задавал?

– Давно уже.

– Извините.

– Ничего страшного.

– Так почему вы одиноки?

Действительно, почему?

* * *

– Что значит, за старое? Ты на что намекаешь?

– На карманные расходы решила заработать?

Ира задохнулась от возмущения:

– Я? Да ты…

– А почему нет? Курьерских-то моих не хватает!

– Какой же ты гад! – выдохнула Ира.

– А что, может, прямо здесь прием будешь вести. Официально! Мы с Ванечкой уходить будем. На время.

Ира посмотрела в пол и тихо сказала:

– Пошел вон.

Дурной подъем сил не позволил Мише сдать назад, не позволил заметить точку невозврата:

– Куда это?

– Я хочу, чтобы ты ушел. Я с тобой развожусь!

Миша усмехнулся:

– Мы с тобой не женаты.

– Да, – сказала Ира еще тише. – И я не хочу тебя видеть. Меня тошнит от тебя! Уходи!

– Ты серьезно? Да ты одна останешься с ребенком.

– Матери живут другие, и мы выживем, вместо того чтобы с таким папкой!

– Каким папкой? Каким?

– Не любишь жену, не будешь любить и ребенка.

– Ты мне не жена! – закричал Миша.

– Тем лучше!

– Потом попросишь вернуться.

– Помру, а не попрошу. Пошел вон! – теперь она смотрела ему в глаза, и во взгляде ее не было ничего, кроме презрения.

И Миша ушел. Ничего не взял с собой, сумку не собрал, даже деньги оставил. Долго стояла Ира на одном месте, думая о том, что случилось.

* * *

Я шла по коридору к олигарху Филимонову. Каменные ангелы под потолком смотрели на меня с сочувствием. Из своего кабинета выскочил Геныч и пристроился сбоку, суетясь, зашептал:

– Я сделал всё, что мог. Отстаивал твою кандидатуру, как только это было возможно. Сам был под ударом. Сам! Но Сан Саныч, он в таком настроении, он в таком состоянии… Никакие аргументы, понимаешь, никакие… Никого не слушает, ничего не воспринимает!..

– Доброе утро, – сказала я Филимонову, входя в кабинет.

– Дверь закрой.

Я подчинилась. По тону я сразу поняла, что хвалить меня здесь не будут.

– То есть у тебя был выбор. Был?

– Выбор? – поначалу я не поняла.

– Ты могла помочь людям, а оплатила аренду никому не нужного магазина?

– Я оплатила, да. Но я…

– Что?

– Без него невозможно представить переулок.

– Что? – снова переспросил Филимонов. Похоже, он не поверил своим ушам.

– Переулок потеряет свое очарование. И человек, который там работает, пенсионер… Вы бы видели… как он был благодарен.

– Тебя обманули, – сказал Филимонов, – провели, как маленькую девочку. Или ты сама дала слабину. Или, во что мне совсем не хотелось бы верить, это был сговор с целью присвоения денежных средств. Но это сейчас не важно. Ты уволена.

Я много раз слышала эти слова от совершенно разных людей. Они давно уже не ранили мою задубелую душу. А в данном случае я сама была во всем виновата. Как сказано в детской сказке: «Кто тебя просил браться за смоляное чучелко? Никто. И никто в этом не виноват! Ты сама! Сама!» Я решила поблагодарить своего работодателя:

– Спасибо вам, Александр Александрович, – сказала я, стараясь, чтобы это не прозвучало как издевательство.

– Не за что, – ответил Филимонов. – Пропуск сдай Генычу.

– Сдам.

Я пошла к выходу, но возле двери остановилась:

– Я так понимаю, я вас больше не увижу.

– Правильно понимаешь.

– Я на прощание хотела сказать, что нашла вашу дочь.

– Стой! Что ты сказала?

– Я знаю, где ваша дочь.

* * *

Открылась дверь. В квартиру, словно ладья, медленно въехала коляска. Ее толкала перед собой баба Таня. Толкала и приговаривала:

– Ехали-ехали, ехали с орехами, в ямку провалились – бух…

Баба Таня сняла модные, подаренные Ирой кроссовки и повернулась к младенцу:

– Что смотришь, Ванюша, голодными глазами? Сейчас есть будем. Сейчас только бабуля руки помоет…

Младенец улыбался ей в ответ и вздрогнул, когда раздался вой из комнаты. Баба Таня, впрочем, не удивилась.

– Погоди, Ванюша. Полежи здесь минутку. Тебе смотреть на это не обязательно. На тебе.

Баба Таня вручила младенцу погремушку и пошла на звуки рыданий.

– Ну что, Ярославна, о ком убиваешься? – спросила она Иру.

– Он… он… – пыталась ответить та, но не могла.

– Так и думала. Он.

– Я его… его… – Ира всхлипнула так громко, словно пыталась кого-то напугать.

– Что?

– Выгнала.

– Ну, слава тебе господи! Первый раз как взрослый человек поступила!

– Он ушел навсегда-а-а-а, – Ира согнулась пополам, ей не хватало воздуха.

– И хорошо, что ушел! И правильно! Не нужен этот дуболом.

Баба Ира обняла Иру и погладила по голове.

– Ванечку сами на ноги поставим! Бабы – это сила! А тебе другого найдем. Хорошего. Сама найду! Лично!

Восьмая глава

Баба Таня выкладывала куски жареной рыбы на блюдо, покрытое бумажным полотенцем. Полотенце потемнело от масла. Жарилась рыба на сковороде, скворчало, потрескивало масло. Ира смотрела на свою домохозяйку красными от слез глазами.

– Баба Таня, я не хочу есть! – повторила Ира.

– Поешь, я сказала, пока Ванечка спит.

– Я не могу. Тем более это треска.

– А где силы возьмешь, чтобы глазами стрелять и задницей вертеть?

– Вертеть? А это обязательно?

– А как по-другому мужика нового найдешь?

Баба Таня перевернула на сковороде очередной кусок.

– Они на мою задницу не смотрят, – сказала Ира. – Они сейчас все в смартфонах, а там знаете, какие задницы!

– То фотография, а то живое, от российского производителя.

Баба Таня положила три куска жареной трески на тарелку перед Ирой.

– Короче, не капризничай, чтобы до крошки всё съела.

Ира посмотрела на рыбу:

– Баба Таня…

– А?

– Я хочу на ручки!

– Ишь чего! Я тебя, корову здоровую, не подниму. Тебе, опять же, мужика надо. Вот он тебя и поднимет, и опустит, куда следует. Доедай и гулять. Ребенку воздух нужен. Да, и номер своего телефона не забудь раздавать.

– Как раздавать?

– Как сеятель! Щедрой рукой!

* * *

В собачий приют поехали с мигалкой, на двух машинах, через всю Москву, через все двойные сплошные. Гаишники отдавали нам честь с замороженными улыбками.

Припарковались возле полоски непролазной грязи. Дальше пошли пешком. Я советовала надеть резиновые сапоги, но они меня не послушали. Когда мы дошли до питомника, от дорогущих ботинок олигарха Филимонова не осталось практически ничего.

– Так, – остановился Филимонов в коридоре между вольерами. – И где?

Я огляделась по сторонам. Тишина и ни одной собачей морды.

– Наверное… Наверное, они спят.

– Нет никого, – догнал нас запыхавшийся Геныч. – Вольеры пустые.

– Мне кажется, их вывели гулять, – сказала я.

– Кого? – Филимонов повернулся ко мне.

– Собак. Всех.

– Плевать мне на собак! – олигарх начал закипать. – Где моя дочь?

– Была здесь, клянусь.

– Была да сплыла, – крякнул в стороне Геныч.

Убила бы.

– Признавайся, – сказал Филимонов, – придумала про дочь?

– Да вы что? – я поначалу и слов найти не смогла. – Зачем мне вообще это надо?!

– Чтобы тебя не уволили, – сказал Геныч.

– И как мне это помогло, а? – сказала я. – Логика ваша где, пошла на курсы саморазвития?

– Геныч, я устал от нее, – сказал Филимонов.

– Сдайте пропуск, девушка, – сказал Геныч.

И меня уволили, теперь уже окончательно. Отобрали магнитный пропуск, а если бы были погоны, сорвали бы их с мясом. Была я всемогущей богиней Афиной Палладой, а стала девочкой из предместья с немытыми волосами и расчесанными руками. Финита ля комедия. Придется записаться на курсы архитекторов бровей.

* * *

«Гуд-бай, май лав, гуд-бай…» – слушала Ира в наушниках, когда к ней подошла незнакомая дамочка. Дамочка словно рыба открывала рот, Ира ее не слышала, пока не выключила песню.

– Да, я вас слушаю.

– Это я вас слушаю! – сказала дамочка.

– Вы о чем, не понимаю?

– Это моя коляска! Моя и моего Гриши!

Этого еще не хватало, подумала Ира.

– Вы ошиблись. Извините…

Скандалить сил не было. Ира решила уйти. Но дамочка бросилась за ней:

– Стойте! Стойте вы! Ошибиться я никак не могла! Вот и тросик перекушенный! Вы его даже снять не удосужились! И одеяло мое!

– Не ваше. Вы обознались.

– Вот я его сейчас переверну! – дамочка полезла было внутрь коляски. Ира оттеснила ее.

– Не трогайте! Ребенок спит!..

Но та все равно извернулась и вытащила одеяло. Стала тыкать им Ире в лицо:

– Вот, пятно! Сюда Гришенька много раз срыгивал! И вы говорите, что оно не мое?!

Еще два месяца назад Ира затолкала бы это одеяло дамочке в глотку. Но теперь она пыталась выкрутиться. Словно она терпила какая-то.

– Да тише вы, – говорила она. – Тише. Одеяло, может быть, и ваше, а вот коляска…

– И коляска моя! Да как не стыдно! Вы где ее взяли? Где?

– Не кричите, ребенок проснется. Купила. С рук.

– Ну, конечно. У кого? Конкретно?

Ира себя не узнавала. Такого отчаяния, такой слабости она никогда не испытывала.

– Я не помню уже.

– Ну, конечно, – и дамочка, глядя на нее, начала вытаскивать смартфон. – Сейчас мы разберемся!

Ира увидела, как та набирает три цифры, номер полиции.

– Подождите. Стойте, – сказала Ира. – Сейчас я сына выну.

Она бережно достала теплого, начавшего уже хныкать Ванечку, прижала к себе. Она посмотрела на дамочку, засовывающую одеяло внутрь коляски, и не удержалась:

– Да подавись!

– Не «подавись», а «спасибо», что я на вас не заявляю!

Дамочка увезла коляску, толкая ее перед собой.

– Фак, – сказала Ира, а потом еще несколько раз: – Фак, фак, фак!

Ванечка начал хныкать громче.

– Тихо-тихо, Ванечка. Эта тетя плохая. И коляска плохая. Мы тебе лучше купим. С мотором. Тихо-тихо-тихо…

* * *

Сначала я пила «Егерьмайстер». Допила, что осталось, и перешла на ром с колой. Кола уже заканчивалась, а ром – нет. На кухню пришел папа.

– Юля, нельзя заливать горе вином! Юлия! Женский алкоголизм не лечится!

– Это не вино. Это ром с колой.

– Дай попробовать.

Я протянула ему стакан, он глотнул и поставил стакан на стол.

– Вкусно.

– Ну, видишь? Ко мне-то тогда какие вопросы?

– Я налью себе немножко?

– Валяй. Нет, погоди. Я тебе сама смешаю.

Рома я отцу не пожалела. Все-таки близкий родственник. Отец присел напротив, торжественно держа стакан перед собой на весу.

– Хочу разделить с тобой горький хлеб изгнания.

– Дрогнули! – сказала я.

И мы дрогнули.

– Хочешь, я твоему олигарху морду набью? – спросил отец, поставив пустой стакан.

– Нет.

Дальше смешивал отец. У него получалось неплохо. Правда, он пил не чокаясь. Он выпил, выдохнул и сказал:

– А я набью!

– Не надо, – сказала я. – Он человек несчастный, хотя и богатый. У него дочь сбежала.

– Если у отца сбежала дочь, он сам виноват!

– Ты прав. Он ее ударил. И она сразу ушла.

– Ты откуда знаешь?

– Мне Геныч по секрету сказал.

Мой папа нахмурился:

– Я надеюсь, олигарх на тебя руку не поднимал?

– Перестань. Мне кажется, он до сих пор жалеет о том, что произошло.

Папа расправил плечи.

– Поздно спохватился. Дочь – это сокровище! Тем более моя!

– Ага. То-то ты из меня служанку хотел сделать.

– Давай поменяем тему разговора.

Мы поменяли тему и поменялись местами. Снова ром разбавляла я.

* * *

Когда она уже перестала ждать, появился Миша. Вошел как ни в чем не бывало, огляделся по сторонам, спросил:

– Где бабка?

– Ты чего здесь делаешь? – сказала Ира.

– Где коляска?

– Отобрали. Я тебя предупреждала, не приходи!

– Кто отобрал?

– Тот, у кого ты ее спер!

– Я ради ребенка. Ради нас.

Он стоял перед ней, какой-то облезлый, худой, играл желваками.

– Ты ребенка спер тоже ради нас? – сказала она шепотом.

Он тоже перешел на шепот, чтобы баба Таня не услышала:

– А ты уже жалеешь об этом?

– Представь себе, нет! Наоборот. Я теперь знаю, для чего живу!

– Ни фига себе ты заговорила! И для чего?

– Чтобы с ним ничего не случилось, вот для чего!

Миша в глубине души согласился с Ирой, но вслух начал возмущаться:

– Ты с каких таких пор…

Но договорить Мише было не суждено. В дверь позвонили.

– Тихо.

– Я и так уже тихо, – прошептала Ира. – Тише некуда.

– Ты кого-нибудь ждешь?

– Жду, когда у тебя мозги появятся.

– Да тише ты!

В дверь еще раз требовательно позвонили.

Миша на цыпочках подошел к двери, посмотрел в глазок. Потом так же, стараясь не шуметь, вернулся к Ире.

– Менты, – сказал он страшным шепотом.

Звонок повторился.

– Откройте, полиция! – сказали за дверью.

Из комнаты вышла недовольная баба Таня.

– Кто там звонит? Вы чего не открываете?

– Баб Тань, тише. Менты, – зашипел Миша.

– Они полиция давно.

– Открывайте! – бухнули за дверью.

– Это доктор навел, – сказала Ира. – А ведь обещал…

– Понятно. Ты с ним замутила.

– Ничего я не мутила.

Менты звонили в дверь не переставая. Начали стучать.

– Я открою, – решила баба Таня.

– Не надо! – сказали Ира и Миша одновременно.

– Баба Таня, – добавил Ира, торопясь. – Не открывайте. У нас ребенок краденый.

До бабы Тани с трудом доходил смысл Ириных слов:

– Кто краденый? Ванечка?

Дверь дрожала под ударами.

– Открывайте немедленно, полиция!!!

* * *

Мы с папочкой пили до глубокой ночи. Ночь Ненужных Откровений. Ночь Пустых Признаний.

– Дочка.

– Что?

– А ты «это»?..

Папочку моего передернуло.

– Что с тобой, пап?

– Это я подмигиваю.

– А мне показалось, это нервный тик.

– Это я подмигиваю и намекаю.

– На что?

Папа мой сказал, стесняясь:

– Ты с ним не того?.. Это?..

Я наконец всё поняла:

– Думаешь, я получила эту должность через постель?

– Хоть он и мой ровесник, но я был бы не против. И не из-за денег. Вернее, не только из-за денег. Автомобиль, дочка, хочу. Давно. Подготовлюсь, выучу правила. На права сдам.

– У тебя уже есть права, – я на него даже не обиделась.

– Правда? Я забыл. Ну тогда нужна только машина.

– Пап. Иди спать.

– Слушаюсь и повинуюсь.

Он отодвинул табурет. Встал, качнувшись, и ушел, тяжело ступая. Командор на минималках.

Немного посидев, я пошла его проверить. Он уснул в одежде. Быстро и так крепко, как может спать пожилой человек с чистой совестью.

А я уснуть не могла. Но не из-за тяжелых мыслей, нет. Сначала это был папин храп. Похожий на шум моторной лодки, потом подключилась чья-то сигнализация за окном. Она вскрикивала, как Роберт Плант в конце песни. Потом к общему хору присоединились кошки.

Я лежала с открытыми глазами и слушала весь этот концерт. В этом сумасшедшем доме было не так одиноко.

Сигнализацию выключили, кошек разогнали. Папа замолчал, повернувшись на другой бок. Но тишина была недолгой. В ночном дворе заиграла густопсовая попса. Кто-то под самыми окнами начал заниматься сексом. Женские стоны начали попадать в ритм.

Я решила, что на сегодня хватит, и сделала бутерброд из двух подушек и своей головы.

Между подушками было как на дне моря. Немного шумело в ушах, но в остальном тишина и покой. Я представила, как лучи света проникают ко мне сквозь толщу воды и как вода размывает свет. И я уснула. И мне приснился сон.

Во сне был Геныч с бензопилой. Геныч, весело поглядывая на меня, заводил бензопилу, а после махал ей у меня перед лицом. Пила воняла кислым дымом, а Геныч сардонически хохотал и говорил:

– А что, если я тебе отрежу голову? Да, голову?!

А я ему во сне отвечала:

– Нет, не надо мне отрезать голову, Геныч, не надо, пожалуйста!

Но он заливался смехом, приближая ко мне пилу:

– Я тебе не Геныч, ясно!

– А кто ты?

– Я твоя дочь!

На этом месте я проснулась. Выпила литр воды, съела половину жареной курицы. И пожалела. Пожалела, что у меня не было второй половины.

* * *

Полицейские ушли. Было их двое или трое. Миша в глазок видел троих. Но за дверью разговаривали двое. Стучали, угрожали, и вдруг всё прекратилось. Установилась тишина.

Баба Таня смотрела в окно. Из подъезда вроде бы никто не выходил. Жители квартиры оставались в напряжении.

– Ир…

– Тихо.

– Ты с доктором встречалась, да?

– Это при тебе было.

– Вы почему в полицию не пошли? – прервала их баба Таня.

– Да они сами к нам, видите, ходят.

Баба Таня покрутила пальцем у виска:

– Я имею в виду тогда, ребенка в полицию не отнесли почему?

– Хрен им, а не ребенка, – Миша ментов недолюбливал.

– Испугались мы, – сказала Ира. – Как бы мы всё объяснили? Украли сумку, а там ребенок живой…

– Украли? – переспросила баба Таня.

Ира поняла, что проговорилась.

– Мы случайно, – сказал Миша.

– Ну, вы и гаврики, – баба Таня покачала головой. – Если б не сердце мое доброе!

Ира погладила домохозяйку по руке:

– Спасибо. Мы это ценим.

– Сказали бы в полиции, что нашли сумку.

– А если бы цыганка заявила?

Баба Таня поразилась их тупости:

– Где ты видел, что цыганки с младенцами в сумках заявления в полицию писали?

– Мы нервничали тогда, – сказала Ира.

Миша поддержал:

– Да. И решили оставить парня.

– Имя это вы ему придумали?

Ира и Миша переглянулись.

– Да. А что?

– Ничего, – усмехнулась баба Таня. – Идет ему. Так что ж с вами делать?

– Ничего не делать, – взмолилась Ира. – Пожалуйста.

– Только ментов не вызывайте.

– Да, – поддержала Мишу Ира. – Мы съедем. Сегодня же. Миш, собирайся.

– Подождите, – остановила их баба Таня. – Куда вы на ночь глядя? Я пойду вниз, посмотрю, не караулят ли. Позвоню вам по мобильному. Никому не открывайте.

– Что мы, дебилы, что ли?

– Похожи местами, – сказала баба Таня и вышла в прихожую.

Ира и Миша прислушались. Хлопнула входная дверь. Повернулся в замке ключ. Баба Таня заперла их снаружи.

* * *

Я жестко хандрила, представляла свою скоропостижную смерть, смотрела ролики в интернете. Отупевала, превращаясь в резиновую уточку, и не заметила, что вошел отец. Он сиял, как после выигрыша в гослотерею.

– Юля моя!

Я остановила очередной дебильный ролик и сказала:

– Я умерла.

Папочка сделал бровки домиком:

– Зачем так говорить? Не надо так говорить. Ты только жить начинаешь!

– Пап, не поздно ли я начинаю?

– По сравнению со мной не поздно! И я не поздно тоже!

Слова его заставили меня насторожиться.

– Что ты имеешь в виду, когда говоришь про новую жизнь?

– Ты только не волнуйся… – начал отец.

– Папа, что случилось?

– На свадьбу мы позовем только близких людей, – сказал папа.

В голове у меня безумный оркестр сыграл марш Мендельсона на волынках и медицинских клизмах.

– Свадьба? Я так и думала.

– В круг близких людей ты входишь, – поспешил напомнить папочка.

– Ты уверен?

– Разумеется! Ты – моя дочурка, мой цветочек!

– Если я правильно понимаю, твой цветочек теперь – Диамара Михайловна.

– Да, и она тоже, – папа улыбался как блаженный.

– Цветочек весом несколько центнеров.

– Что ты сказала?

– О боже, я сказала это вслух?

Папа нахмурился:

– Это называется бодишейминг, доча.

Папа серьезно обиделся. Теперь, скорее всего, меня не позовут на свадьбу. Где мой трехкилограммовый торт? Я поставила вещи стирать, открыла интернет и начала искать сайт «Торты на заказ для желающих совершить самоубийство». Я почти нашла нужную ссылку, но зазвонил телефон. Это был незнакомый номер. Реклама, скорее всего. Я подумала, пошлю сейчас кого-нибудь, сорву зло, станет легче. Но позвонил тот, кого я хорошо знала.

– Ты почему не на работе? – сказал олигарх Филимонов.

– Меня уволили, – ответила я.

– Кто уволил?

– Вы.

– Ну-ка, немедленно в офис! Распустились!

Я подскочила на метр от пола, выдохнула и побежала переодеваться. Только бы влезть в старые джинсы! Как только я поняла, что я в них не влезаю, раздался еще один звонок. И когда я услышала голос в трубке, я офигела. Или, скажем так, я была крайне удивлена!

– Привет, – сказала Аня, дочь олигарха Филимонова. – Ты новый номер моего отца знаешь?

* * *

Ира и Миша вместе кормили Ванечку. Вернее, Ира кормила, а Миша смотрел.

– Давай, милый. Еще ложечку.

– Дай я. В смысле, покормлю, – сказал Миша.

– Сама справлюсь.

– Это… – Миша почесал затылок.

– Что?

– Ты извини. Я не хотел.

– Всё ты хотел. Проституткой меня назвал.

– Прости. Но ты же встречалась с ним. С доктором.

– Он меня шантажировал, ясно тебе? Угрожал. Замуж звал.

Миша замолчал надолго. Чесал голову, пыхтел.

– Ты бы пошла? – спросил он.

– А я сходила. Там слишком хорошо показалось, так я вернулась к тебе, дураку.

– Спасибо, – ответил Миша искренне. – Спасибо за то, что вернулась.

– Не смотри на меня так! – сказала Ира.

– Как?

– Мне самой извиняться хочется. А я не буду!

– Не надо.

– Не буду.

Миша подсел к Ире. Та отодвинулась.

– И целоваться я не буду. Нет. Нет, я сказала.

Но все же они поцеловались. И в этот момент Ванечка засмеялся.

– Ух ты, слышала?! Ты слышала? Он смеется!

– Знаешь почему?

– Ну?

– Ты целоваться не умеешь.

* * *

Я шла вслед за Генычем по коридору, чувствуя ногами ковер, глядя на ангелов, которые не казались мне уже такими идиотскими. Вот что значит долгая разлука.

– Пришел злой, – говорил Геныч на ходу. – Очень злой. Говорят, в Белом доме был. Там ему хвост накрутили.

– Кто говорит?

– Это неважно. Ждет тебя.

– Может, не надо?

– Сама ему так и скажи.

Геныч открыл дверь кабинета, как маленький таец открывает вольер с крокодилами для олуха-туриста.

Я вошла. Олигарх Филимонов стоял у окна, сцепив руки за спиной.

– Здравствуйте, Александр Александрович.

– Закрой дверь, – сказал Филимонов.

Я подчинилась.

– Она мне звонила, – Филимонов повернулся ко мне.

– Кто?

– Ты дуру-то из себя не строй!

– Аня? Дочка ваша?

И тут Филимонов расплылся в улыбке. Я этого никогда не забуду. Я бы меньше удивилась, если бы у него выросли рога. Улыбка на его лице – как трещина в камне, из которого только что вытащили меч короля Артура.

Но сюрпризы не закончились. Филимонов, видимо, чтобы окончательно меня добить, запел! Если быть точной, замурлыкал:

– Она мне звонила! Звонила! Звонила, там-там-там-та-ра…

Вы когда-нибудь видели танцующего олигарха?! Я видела и скажу вам, это так себе зрелище. Представьте себе, змея вылезает из унитаза и начинает в ритм качать головой. Образ так себе, но я над ним еще поработаю.

Филимонов закрыл жалюзи. Наверное, чтобы в Кремле не увидели.

– Она сказала, что меня ненавидит! Но она жива! Жива!

– А она приедет?

– Пока нет. Но приедет! Обязательно приедет! Никуда не денется-а-а-а!

Состоялся первый после разлуки разговор между олигархом Филимоновым и его дочерью. Я сама при нем не присутствовала, мне Геныч пересказал в общих чертах. Когда Аня вошла, Филимонов не удержался, бросился обниматься.

– Милая моя, это такое счастье, ты не представляешь!

– Пап, отпусти меня.

Филимонов отступил.

– Да, прости. Сам не одобряю тактильные контакты. Просто ты нашлась…

– Я нашлась, – сказала Аня. – А он потерялся.

– Кто потерялся, не пойму?

– Мой сын, твой внук.

Филимонов застыл, глядя в одну точку, потом ожил:

– Внук? У меня есть внук?

– У меня украли ребенка. Твоего внука. Три месяца назад. Мальчика. Вытащили из коляски.

Филимонов убрал улыбку, взял паузу, поправил манжеты:

– Почему ты мне ничего не сказала?

– А ты когда-нибудь входил в мое положение? Ты когда-нибудь слушал меня дальше первого слова?

Помолчали.

– Прости, – сказал олигарх Филимонов. А после подошел и погладил дочь по голове. Аня не возразила.

– Я обыскала всю Москву. Его нигде нет. Я сломалась, папа.

Филимонов обнял Аню. Они стояли обнявшись.

– Я его найду, – сказал Филимонов.

– Не обещай…

– Нет. Обещаю. Я его найду!

* * *

Баба Таня разбудила их в три ночи.

– Подъем, кавалерия!

– А? Что?

Оба сели на кровати одновременно.

– Что случилось, баб Тань? – спросил Миша.

– Вы бы позвонили хоть. Меня в полиции всю ночь продержали. Как преступницу какую-то. А вы спите и в ус не дуете!

Ира охнула, спустила ноги с кровати:

– За что же это вас?

– Доктор твой настучал, что вы похитители детей. Меня с вами под одну гребенку. Допрашивали, измучили, сволочи.

– И что вы сказали? – Миша быстро пошел к окну, выглянул на улицу.

– Не бойтесь, голуби, не сдала вас. Но вам бежать надо отсюда.

– Как бежать? – Ире хотелось залезть обратно под одеяло.

– Быстро. Они сюда как на работу будут ходить, помяните мое слово.

– Но мы… как же? Куда мы пойдем?

Миша понял всё быстрее, кинул Ире скомканные джинсы.

– Ир, собирайся.

Ира подчинилась, стала одеваться, но все же спросила:

– Миш, куда мы с ребенком?

– Найдем куда, – он повернулся к домохозяйке: – Спасибо вам, баба Таня. Выручили.

Бабушка улыбнулась:

– Не люблю ментов. У меня муж сидел. Прощайте, молодые люди.

– Ира, не плакать! – приказал Миша.

– Спасибо вам, – сказала Ира и громко всхлипнула.

– Подождите, – сказала баба Таня, когда они были уже у двери, – вот вам…

– Это что?

– Ключ, слепая, что ли? Дом у меня в Малиновке. Не мой. Сына моего.

– А сын там сейчас? – спросил Миша.

Баба Таня как была кремень, так и осталась:

– Был. Спился, – и ни слезинки. – Всё, обняла.

Они вышли на холодную, пустую улицу.

– Давай я Ваню понесу.

– Нет. Я сама. Мне не тяжело. Как же мы теперь, Мишенька?

Девятая глава

В эту темную, непроглядную ночь зачем я встала по делам своим неотложным? Зачем спустила согретые ноги на ледяной паркет и поспешила в комнату уединенных размышлений?

Зачем? Зачем?

В страдающем Средневековье было иначе. Рыцарь и Прекрасная (или не очень Прекрасная) Дама спят под балдахином. Пищат в ночном замке объевшиеся мыши. Переругивается за крохотными окнами пьяная охрана в ожидании призрака. И если Рыцарю приспичит, он терпит как герой до утра. И Дама Прекрасная терпит. Потому что идти по крепостной стене ночью себе дороже. А если ядро? Если тень отца Гамлета? Скользкий мох? Неверный шаг – и ты в крепостном рву в компании с парой десятков утопленных сарацинов.

Но Средневековье мне только снилось.

Проходя по темному коридору, я услышала, как занимаются любовью два танка, два велоцираптора перед падением метеорита. Делали они это из последних сил. Велоцирапторы знали, что метеорит вот-вот свалится и это их последний шанс. Лё шанс финаль! Так я буду называть секс моего папы и Диамарки.

И еще я услышала тихий стон моего отца и голос моей новой мамочки, которая вполне отчетливо произнесла:

– Ты мой варвар! Ты мой кудесник!

После этого заснуть была не судьба. Я считала овец. Но те тоже начинали лезть друг на друга и устраивать бесстыдную овечью оргию. Я положила голову на одну подушку и накрылась другой. Но проклятые вопросы теснились в непричесанной голове. Один из них: есть ли секс после ста килограммов?

Ответ был очевиден. Есть.

На работе моей ходили, толпились незнакомые люди в костюмах и полицейских кителях. Я услышала слова «база данных». На одной из дверей висел листок с надписью: «ШТАБ». Буквы заваливались набок, как люди во время запоя.

Геныч подошел ко мне и подмигнул:

– А я ведь подполковник в отставке! Не знала?

– Мне нужно отдать вам честь?

– Не сегодня, – сказал Геныч.

– Что вообще происходит? – спросила я, хотя и сама уже догадалась.

– Ребенка ищут. Внука! Сан Саныч всю Москву на уши поставил. И уже есть зацепки.

– А где Аня? – спросила я.

– Пошла в салон красоты.

– Куда-куда пошла?

Если бы она отправилась на кратер вулкана Тейде, я бы удивилась меньше.

– А табличку – это вы нарисовали? – спросила я.

Геныч расправил плечи:

– Нравится?

– Очень, – сказала я.

* * *

По полу вагона каталась пустая бутылка из-под пива. Миша заметил, что ее звук раздражает Иру, и остановил бутылку ногой. Не считая бутылки, в электричке было подозрительно чисто.

– Малиновка – звучит мило, – сказал Миша и откашлялся.

– Москва – это звучит мило. Улица Тверская звучит мило, – сказала Ира. – А Малиновка звучит отстойно!

Ванечка спал у Миши на руках. Ключ от дома Миша положил в маленький карман джинсов и постоянно его проверял, одной рукой продолжая удерживать ребенка.

– Ему полезно пожить на природе, – Миша искал плюсы в их положении.

Но Ира находила одни минусы:

– Природа – это отстой. Это комары, это холод. Это туалет на улице. Ненавижу природу. Там всегда грязно!

Ира отвернулась и стала смотреть в окно, за которым пролетала грязная, отстойная природа.

На очередной станции в их вагон вошла пара подростков. Они, усевшись сбоку от входа, принялись целоваться с такой жадностью, словно хотели выпить друг у друга всю кровь.

Миша с тоской смотрел на счастливую пару.

– Откуда ты знаешь, что там вообще есть туалет? – спросила Ира после тяжелого молчания.

– Наверняка есть.

– Не факт.

– Там максимум деревянная будка.

– Ир, это не деревня какая-нибудь. Это дачный поселок. Я же тебе карту показывал.

– Малиновка, – сказала Ира, – это место, где живут маньяки. Мне не нравится название!

– Ты сгущаешь краски, – сказал Миша.

– Они и так уже густые, твои краски!

Миша не согласился, почему это краски обязательно его. Он не согласился, но предпочел ничего не говорить. Он прижал к себе Ванечку, чувствуя теплоту и тяжесть украденного ребенка. А потом Миша уснул.

И проснулся уже от того, что Ира насильно забрала у него Ванечку.

Они подъезжали к дачному поселку маньяков Малиновка.

– Какая улица? – спросила Ира сонного Мишу вставая.

– Не улица. Переулок. Четвертый Добрый переулок.

– О боже. Их целых четыре!

– Платформа Малиновка, – сказал строгий голос из динамика.

Поднимаясь с места, Миша подумал, что он бы еще поспал. Годик так. Или два.

* * *

– Езжай к ней, – приказал мне олигарх Филимонов. – Поговори и успокой. Вы же подружки.

– Мы не подружки.

Подскочил Геныч:

– Подружки они, подружки.

«Сука усатая», – подумала я. Раньше я так называла только Сталина. Теперь у Иосифа Виссарионовича появился конкурент.

В последний раз подружка была у меня в школе номер 677. Но продлилось это недолго. Первого сентября ее вырвало арбузом прямо ко мне в новый рюкзак, и подружки у меня не стало.

Филимонов смотрел на меня не моргая, ждал ответ.

– Где она живет? – спросила я с глубоким, недовольным вздохом.

– Отель «Авансе».

– Адрес какой?

– А зачем тебе адрес? – Геныч продолжал выслуживаться. – Тут две минуты пешком.

Встретил меня на входе в номер огромный, просто невероятных размеров черный дог. Он, загородив собой вход, рассматривал меня с любопытством. Очень хотелось надеяться, что не с гастрономическим.

Откусит мне сейчас нос, подумала я, и буду ходить в пластиковой маске, как герой Первой мировой. Хотя это неплохо, никто не станет ко мне подходить. Вопросов, претензий меньше, свободного времени больше. Опять же, можно сэкономить на носовых платках.

За спиной дога появилась Аня. Я ее поначалу не узнала. Солдат Джейн превратилась в фею Мелюзину. Только с выбритыми висками. Макияж, маникюр, белое очень простое и очень дорогое платье. Гриндерсы можно было бы заменить хрустальными туфельками. Но не всё сразу, не всё сразу.

– Разве сюда можно с собаками? – спросила я.

– Мне можно. Есть будешь?

Собака признала во мне свою и убежала в глубь номера.

– Буду.

Мы лежали на полу и ели роллы. Судя по состоянию ковра, дочь олигарха игнорировала столы. И мне как компаньонке стесняться было нечего.

– Ты зачем пришла? – спросила во второй раз Аня.

– Отец твой послал, – во второй раз ответила я.

Аня кивнула:

– Боится, что убегу. Охрану поставил.

– Охрану я не заметила.

– А ты и не должна была.

Я представила себе милую горничную с автоматом под юбкой. Только самый кончик дула выглядывает.

– Как самочувствие? – спросила я.

Богачка скривила лицо:

– Только в душу не надо лезть!

Мне захотелось проткнуть ее деревянными палочками. Это пока я не придумала достойный, хлесткий ответ. Но когда я его придумала, произнести не успела, потому что в дверь номера постучали.

Дог бросился ко входу и тут же вернулся улыбаясь. Во всю морду. Я не преувеличиваю.

Вслед за собакой в номер вошел красавец с баулом. Таких ослепительных мужчин, должно быть, выращивают искусственным путем в тайных подвалах французских домов моды. Красавец оказался тату-мастером.

Я смотрела, как Ане на бедре набивают Хатико. Идеальный мужчина работал, не переставая улыбаться. Может быть, он искусственный? У него даже челка не двигалась.

– Хочешь, тебе что-нибудь набьем? – спросила Аня.

– Нет.

Я просто хотела свалить оттуда.

– Давай, – настаивала она. – Всё папуля оплатит! У тебя есть татушки?

– Нет.

– А что бы ты хотела?

Красавец смотрел на меня своими коровьими глазами не мигая. Такой набьет и Ленина, если попросить.

– Что бы я хотела? – сказала я. – Схему метрополитена с новой Москвой.

– Где? – серьезно спросил тату-мастер.

– Да прикалывается она, – Аня улыбнулась.

Да, я прикалывалась. Мне больше делать было нечего, как прикалываться. Вокруг тысячи детей, которым нужна помощь, а тут зажравшаяся мажорка сидела и тратила папины денежки безо всяких угрызений совести! Что она дальше попросит? Принести ей старинные пистолеты – и начнет палить в потолок? Закажет клоунов из цирка на Цветном бульваре? Выпишет Пелевина из-за границы и заставит его читать вслух?

Избалованная девочка Аня вскоре поделилась со мной следующим своим желанием.

– Я хочу, чтобы ты осталась на ночь.

Боже мой, она еще и лесбиянка!

– Я не лесбиянка, – сказала Аня, угадывая мои мысли, – мне просто скучно.

– У меня были планы.

– Я папе позвоню, – сказала Аня.

Мы смотрели друг на друга. Кажется, это называется дуэль взглядов.

– Если откажешься, тебя уволят! И куда ты пойдешь? – спросила Аня.

Быстро, подумала я, к тебе хозяйские замашки вернулись.

* * *

Ванечка плакал всю дорогу от платформы до самого участка. Вроде бы затихал, как бы обещая приемным родителям, что вот-вот успокоится, и снова начинал горько рыдать и крутить головой, словно силясь что-то увидеть. Но взгляд его ни на чем не останавливался, и он в итоге утыкался лицом Ире в плечо и плакал какое-то время тихо.

Ира в этот момент чувствовала, что сердце ее вот-вот лопнет.

Миша шел впереди. Она видела только его спину и страдающего ребенка. И больше ничего не замечала вокруг. Хотя виды были самые живописные.

Беспокоил Иру исключительно гипертонус мышц. Не своих, а Ванечкиных. Где-то она про него вычитала.

Плачет Ванечка потому, что мышцы сводит, комары кусают, потому что гипертонус, мир несправедлив из-за присутствия повышенного тонуса скелетной мускулатуры. Миша не выдержал в итоге.

– Отвали ты от меня со своим гипертонусом!

– Не ори на ребенка!

– Я не на него, я на тебя ору!

– А он всё слышит, между прочим!

Проходивший по дороже к станции пожилой мужик вступился за Иру.

– Девушка, он к вам пристает?

– Если бы! – сказала Ира. – Как ребенка завели, вообще не пристает.

Миша просто не ожидал такой подлости:

– Да что ты говоришь такое?!

Но пожилой мужик неожиданно вступился за Мишу:

– У парня стресс. По себе знаю, – попался, видимо, опытный человек. – Всё наладится. Ему поддержка нужна.

– Вот и поддерживайте друг друга! – под плач Ванечки Ира пошла вперед.

– Погоди! – крикнул Миша и побежал за ней.

Мужик, увидев такое недостойное настоящего мужчины поведение, только покачал головой и крикнул вслед, что, мол, нельзя так с женщинами, на шею сядут.

Самого дома не было видно. Участок зарос так, словно это не Подмосковье, а остров Борнео с его темными от влаги, непролазными джунглями.

Ира с уставшим Ванечкой на руках первой нашла участок и, стоя у калитки, смотрела на него с ужасом.

Подойдя, Миша заметил слезы на ее глазах. Он вообще стал очень наблюдательным, когда дело касалось Ванечки или Иры.

Миша снова решил добавить оптимизма в общую ситуацию.

– Класс, – сказал он в тишине, – природа.

Ира молчала. Миша поднажал:

– Очень хорошо, когда свежий воздух… для ребенка. И гулять есть где, да?

Вместо ответа Ира одной рукой взялась за калитку, и та упала внутрь двора.

* * *

– Как она?

– Хорошо, – ответила я осторожно.

– Она слышит?

Я посмотрела на Аню, которая в стороне разглядывала новое тату, и ответила в трубку:

– Да.

– Тогда меня по имени не называй.

– Я ж не дура.

– Это как посмотреть.

– Я сейчас трубку брошу!

– Только попробуй, – сказал олигарх Филимонов. – Понабирают по объявлению. Чего она делает?

– Сложно сказать.

– А ты скажи.

– Как?

– Не конкретно как-нибудь, аллегориями. Знаешь такое слово?

Дочка олигарха теперь уже гладила собаку, смотрела в окно на московские пробки, но ушки у нее были на макушке. У собаки, кстати, тоже.

– Ладно, – сказала я, сейчас ты у меня получишь «аллегорию»! – После брачного периода еноты-полоскуны не останавливаются на достигнутом, поскольку животные эти полигамны. Однако последнее касается только самцов. Самки отдыхают и наслаждаются жизнью, не показывая желания найти себе нового партнера.

После паузы послышался голос Филимонова:

– Это что, аллегория была?

– Именно, – ответила я.

– Ненавижу! Сообщение напиши.

Олигарх Филимонов первым повесил трубку.

* * *

– Я здесь не останусь!

– Дача как дача.

– Это убожество!

Миша с ней не согласился. Он сам ожидал что-то похуже гнилого сарая. Но дом, скрывавшийся за густо разросшимися деревьями, оказался на редкость крепким, хотя и слегка покосившимся. Окна на месте, дверь тоже.

– Пахнет мышами, – сказал Ира.

– Зато есть книги.

– Вот их Ванечка и будет читать. Вместо обеда!

Миша долго осмысливал сказанное. Когда баба Таня сказала про смерть сына, он представил себе конченого доходягу. А этот, оказывается, книги читал. Может, поэтому и спился?

– Смотри, водопровод есть, – сказал Миша, – электричество.

На маленькой кухне стояла электрическая плитка и чистые кастрюли с почерневшим днищами. Миша открыл кухонный шкаф.

– Ого! Есть овсянка! – воскликнул он.

Вот после «овсянки» у Иры и случилась истерика. Но она не кричала, чтобы не напугать Ванечку, она шипела, и от этого становилось еще страшнее.

– Мы умрем здесь! Ванечка погибнет! Сволочь ты бесчувственная! Он крохотный! Он не выдержит! Овсянка! Мы сдохнем все трое, и крысы нас съедят! Никто нас не найдет, господи, я уже умираю в этой дыре! И друг у меня дебил малахольный! Ничего не поможет, ничего!

Мише понравилось, что она назвала его другом. Значит, не всё потеряно.

– Что нужно? – сказал он с решимостью. – Я сейчас всё принесу!

– Кормить его нужно. Смесь развести. У нас на пару раз осталось только!

– Чайник есть, вода есть. Смесь достану. Что еще нужно?

– Чтобы ты заткнулся!

– А еще что?

– Прикорм. Кашка. Фрукты, овощи свежие.

– Жди здесь, – сказал Миша, – никуда не уходи!

Ира посмотрела на него, приподняв бровь:

– Ты дурак?

– Нет. Жди здесь и не открывай никому!

– Ты куда собрался?

– Я мужик, я всё решу! – сказал Миша.

– Стоять!

– Что?

– Только не воровать!

Миша задумался:

– А как же я…

– Не знаю. Только я не хочу, чтобы тебя приняли. Это тебе не Москва, ты в подъезде не спрячешься. Ты – на виду! Не воровать, дай мне слово.

– Хорошо. Даю, – сказал Миша и вышел.

По дороге поднял калитку и аккуратно прислонил ее к забору.

* * *

Говорить мне с дочерью олигарха было не о чем. Даже собака от нее сбежала, села возле двери и сделала вид, что кого-то ждет.

– Есть хочешь? – спросила Аня после двадцати минут молчания.

– Не-а.

– Можем заказать еще что-нибудь.

Я помотала головой.

– Выпить хочешь?

Я отказалась. Мне и в трезвом виде сложно держать язык за зубами, а пьяной тем более. Меня в институте звали Правда-матка.

– А я выпью.

– Дело твое.

Пила она самый мерзкий напиток на свете – крепкое пиво. И запаслась она им надолго. В холодильнике свободного места не осталось.

– Мужик есть? – спросила Аня между глотками.

– Нет. А у тебя? – думаю, нечего меня допрашивать.

– Не твое дело.

– Вот и поговорили.

После огромной паузы она объяснила:

– Ты всё отцу расскажешь.

Я хоть и не пила ни капли, но тут у меня терпение кончилось:

– Ты мне, Анечка, на фиг не сдалась со своей сложной судьбой! У меня своих проблем выше крыши. И здесь я только по служебной надобности. Тебя поддержать была команда. Команда в процессе выполнения! А твои приключения и романы мне на фиг не уперлись!

Сказала я это и сразу подумала, что Анечке ничего не стоит произнести короткое слово «фас», и на моей умной голове ни носа, ни ушей не останется. Буду кататься на инвалидной коляске и пить жидкую кашу из трубочки.

Но дочь миллиардера справилась с агрессией, просверлила меня насквозь взглядом, сходила за еще одной банкой и, выпив половину, поменяла гнев на милость:

– Я его потеряла, потому что волосы покрасила…

Мне стало понятно, что говорит она о ребенке.

– …В сиреневый. Вышла такая. Иду, в каждую витрину смотрю. Коляску перед собой толкаю… Пипец как нравлюсь себе! Увидела тряпки какие-то на Столешниковом. Вошла в магазин, а коляску у входа оставила. – Аня тяжело вздохнула. – С пакетами выперлась довольная, вниз их пихнула. Повезла коляску, смотрю, а она пустая. Я не могла поверить. Я просто не могла поверить, понимаешь?!

– А чего ты отцу сразу не сказала? – спросила я.

– Его отец меня бросил. После родов сразу.

– Я про твоего отца говорю.

– Пошел он!

Она сидела и смотрела в одну точку, с полупустой банкой крепкого пива в руке, и казалась более пьяной, чем была на самом деле. Пошел так пошел. Что тут можно было еще сказать?

– Вены себе порезала, – сказала Аня. – Поняла сразу, что я вообще никто. Что я лишняя, так поняла.

Она говорила с паузами, я не встревала.

– Меня менты спасли. Во. На другой руке тоже…

Она сдвинула рукав белого платья, рука была исполосована – толстые белые зажившие шрамы. Полосы свихнувшейся тигрицы.

– В больничке провалялась под таблетками потом. Как овощ, – Аня отхлебнула пива. – И всё. Как найти? Где искать?

– Может, хватит уже бухать? – сказала я неожиданно для себя самой.

– Может быть, – сказала она и отхлебнула еще. – Я всё про тебя знаю. Ты с моим отцом не спишь.

– Всё правильно, – говорю, – я встречаюсь с Генычем.

– Не верю. Геныч – дебил.

– Зато какие усы!

– Будешь спать на диване. Здесь. И я свет не выключаю.

– Совсем?

– Не, верхний выключаю, а лампы – нет.

– Почему?

Мажорка мне не ответила.

Я решила не возбухать и остаться на ночь. В этом были свои плюсы. Мне не придется снова стать свидетелем брачных игр бегемотов обыкновенных.

* * *

Денег не было совсем. Было несколько краденых и заблокированных карточек, которые Миша хранил, несмотря на запрет Иры. Хранил, надеясь на чудо, вдруг заработают.

Стоя перед магазином с кратким названием «Мясо», Миша тасовал эти карточки в руках, неумело, как начинающий картежник. Смотрел на двери магазина, из которых вышел мужик с полным пакетом продуктов.

Правой рукой, локтем, – в челюсть, левой – вырвал пакет и бежать. Так бы он сделал раньше. Но теперь обещание, данное Ире, останавливало его. Парадоксально, но обещание породило желание стать хуже, гораздо хуже, чем он есть. Ведь хорошие люди – это люди слабые. Быть слабым Миша не желал, но момент упустил. Мужик ушел к себе на теплую дачу, жарить вкусные шашлыки. А Миша убрал пачку заблокированных карточек в карман и вошел в магазин.

А вдруг в магазине совесть ослабит хватку и память подведет. Забудет он обещание, данное Ире.

Внутри за прилавком стояло три мужика в кровавых фартуках.

– Здрасте, – сказал Миша.

– Здравствуйте, – ответил один из них, аккуратно выговаривая неродное слово.

Миша прошелся вдоль прилавка, рассматривая продукты. Были в магазине «Мясо» и бакалея, и овощи-фрукты, и товары для детей. Всё, представленное там, он тоже хотел бы украсть, но не мог. Связку бананов и пачку манной каши он стащил бы в первую очередь. Но голос Иры сказал изо рта лежащей здесь же чудовищной воблы:

– Обещай мне не воровать!

– Ладно, ладно, – ответил Миша вполголоса.

– Простите, что вы сказали? – спросил продавец вежливо и медленно.

– Я хотел…

– Что?

Миша покраснел с ног до головы.

– У меня ситуация… – начал он.

– Какая ситуация? – продавец легко подался вперед. Ему явно было интересно.

Миша словно камни для Стоунхенджа рожал, а не слова выговаривал:

– Мы с женой… оказались в сложном положении… Она родила… ребенку полугода нет… и она… и я… мы – новые здесь… денег нет… надо ребенка покормить… Помогите…

Последнее слово Миша сказал так тихо, что его слышала только маленькая девочка Дюймовочка, убегающая от озабоченного крота.

– Э, нет, – сказал продавец, выслушав Мишу. – Нет для тебя ничего. Иди отсюда по-братски.

Заметно было, что продавец перестал следить за правильным произношением. Миша, собрав всю волю в кулак, сказал:

– Пожалуйста.

Результата не было.

– Иди, иди, – махнул рукой продавец. Он обернулся к двум своим коллегам и что-то сказал на чужом языке.

Миша пошел на выход. Ему уже хотелось не просто воровать, а кого-нибудь убить. Но тут Мишу окликнул другой продавец, видом значительнее, чем первый. Борода у него росла хуже остальных, но говорил он лучше. Совсем без акцента:

– Погоди!

Миша обернулся.

– Ребенок кто? – спросил второй продавец.

– Мальчик, – ответил Миша.

– Есть хочет?

Миша кивнул.

И дали ему еды! И бананы, и кашу, и яблоки! Молока дали, хотя он не просил, и кинзы огромный пучок. Большой, как букет цветов.

* * *

– Ты храпишь? – спросила Аня.

– Не знаю, – сказала я.

– Это плохо, потому что я – храплю.

– И чем это плохо?

– Когда двое храпят, они будят друг друга.

– А если, – говорю, – только ты храпишь, то будишь меня только.

– Я тебе зубную щетку купила, – сказала Аня.

Еще мне достались тапочки и халат с логотипом отеля. Я позвонила отцу.

– Меня сегодня дома не будет.

– А что случилось? – отец плохо скрывал радость.

– Служебная командировка.

– Не забывай предохраняться! – неожиданно предостерег отец. Никогда мы раньше не поднимали подобных тем. Моим половым воспитанием занималась улица Вилиса Лациса. Особенно дома 25, 27 и 17.

– Папа, могу тебе посоветовать то же самое.

– Доча, – сказал папа, – мне пора.

– Разумеется.

Диамара, должно быть, как обнаженная Маха, лежала сейчас на папиной кровати, заложив мощные руки за затылок, и смотрела на папочку жадными глазами. Рядом с ней лежал калькулятор. Она планировала позже подсчитать все папины ночные успехи.

Поговорив с отцом, я немного потупила, разглядывая в окно ночную Москву, по которой носились на машинах бешеные приезжие, оставляя за собой полоски света и выхлопные газы.

Москва представлялась мне циклопической соской, которую мусолил огромный, неспокойный младенец. Но неразумный ребенок не понимал, что ничего высосать из нее невозможно. Это пустышка, однако она успокаивает.

* * *

Отходя от магазина, Миша заметил богатый дом. Забор – чуть выше пояса, окна открыты даже на первом этаже. Вместо решеток – вялая сетка. Чутье ударило в большой бубен и громко сказало Мише, что сюда можно было бы залезть.

– Нет, – сказал Миша в своем сердце.

– Можно! – сказало упрямое Чутье.

– Мне уже ничего не надо, – сказал Миша в своем сердце. – Все продукты у нас уже есть!

– Разве дело в продуктах? – спросило Чутье. – Неужели дело в них?

– А в чем? – спросил Миша в своем сердце, уже зная ответ.

Дело было в азарте. Вот в чем было дело. Дело в опасности и скорости. С ребенком на руках далеко не убежишь, а тут такой шанс.

Когда он вернулся домой, Ванечка спал, Ира спала тоже. Всё было не так страшно. Никто не умер от голода. Он специально положил сумку на пол так, чтобы слышно было: добытчик пришел.

– Это ты? – спросила Ира сонно.

– Я! Я продуктов принес!

Но Ира его даже не похвалила. Просто ничего не сказала и имела наглость опять уснуть. Это равнодушие сильно задело Мишу.

Некоторое время он сидел, глядя в одну точку, перебирал в голове названия продуктов, которые сумел добыть ценой собственного унижения. И вдруг понял, что страдать у него сегодня не осталось сил.

Миша подлег к Ире и скоро уснул.

* * *

Сквозь сон я услышала шаги. Кто-то дышал мне в лицо. Миллиардерша никак не уймется, подумала я и открыла глаза. Отпор было давать некому. Собака породы дог нависла надо мной, смотрела не мигая. Дрожали щеки.

«Красивый он, – подумала я. – Цвет – мокрый асфальт».

– Чего ты хочешь? – спросила я дога.

Дог тихо скулил. Он хотел общения. Или гулять.

– Я сплю, – прошептала я.

Дог резко мотнул головой и не сдвинулся с места.

– Ты просто морда, – сказала я тихо. – Морда наглая, ты избалованная морда. Как твоя хозяйка. Только тебя прогнать можно. Пошел отсюда! У тебя есть место, вали туда. Фу, – добавила я.

Дог посмотрел на меня с врожденной, бесконечной грустью и… заплакал. Я не ослышалась, он плакал, всхлипывая.

Я приподнялась на кровати и поняла, что плачет вовсе не собака.

Дверь в спальню была открыта, но зачем-то я пошла туда на цыпочках. Так идут персонажи из фильмов ужасов, идут сами, по своей воле, идут на растерзание какой-то неведомой херней.

Аня лежала в одежде на заправленной кровати лицом вниз. Дочь миллиардера горько плакала.

Когда я шагнула в спальню, она резко повернула голову.

– Уйди!

– Фиг тебе, – сказала я.

– Ты чего, в морду хочешь?

– Рискни.

Возникла пауза, во время которой стороны молчали и соображали, что дальше делать.

– Ты плачешь? – спросила я.

– Нет, я на велосипеде катаюсь.

– Это из-за ребенка?

– Да пошла ты!

– Мне очень жаль, – сказала я.

Сказала то, что чувствовала. Но мой ответ дочку Филимонова не устроил.

– Да ты понятия не имеешь, что значит ребенка потерять!

Я промолчала. Верно она сказала, я понятия не имею.

– Я, сука, болею с тех пор! Я мучаюсь так, что тебе даже не снилось!

Верно она говорит, мне такое не снилось.

– Чего ты замолчала? – спросила Аня.

– Я думаю.

Аня вдруг засмеялась. Смех сквозь слезы это называется.

– Думает она! И о чем твои думы?

– Только без обид.

– На ущербных не обижаются.

– Сама такая.

– Ну говори, о чем ты думаешь?

– Ты с собаками мутишь, это замена такая, да?

– Говно из тебя психолог.

Словно подтверждая мои слова, в спальню вошел дог. Аккуратно ступая, он приблизился к кровати, постоял, а потом полез на чистую постель, неуклюже, своими негнущимися лапами, как пьяный таракан. Устроился, заняв собой большую часть кровати. Аня даже ухом не повела.

– Чего хотела-то?

Дог положил ей голову на попу. Аня, кажется, и этого не заметила.

– Услышала, ты плачешь…

– И?

Я пожала плечами и вышла.

«Плач – не повод для беспокойства», – говорили древнегреческие стоики Пурген Вавилонский и Димедрол из Эфеса.

Аня закричала с надрывом мне вслед:

– А что, если его мучают?! А что, если его больше нет?!

Как я могла ее утешить?

* * *

– Ты куда?

Миша замер:

– Ты спи-спи.

– Ты куда, я спрашиваю?

– Я воздухом подышать. – Миша поправился: – Покурить.

– Кури здесь.

– Не, здесь Ванечка. Я на улице лучше…

– А зачем ты куртку надел?

– Говорю тебе, на улицу пойду. Там комары, – объяснил Миша. – Кусают.

– Они и здесь кусают.

– Там вообще беда. Спи.

Ира хотела его остановить, хотела приказать ему остаться. Но тяжесть всей жизни навалилась на нее разом, и уснула она, не думая о будущем.

Десятая глава

Окна дома были открыты. Миша легко перемахнул через забор. Остановился в ожидании собак. Но кусали его только комары. Собак не было. Миша вытащил и отключил смартфон.

Вообще воровство в закрытых помещениях было не его профилем. Но Чутье подсказывало, что всё у него сегодня получится.

Сетки на окнах открывались внутрь. Сетки на магнитах – это как навесные замки из шоколада.

Миша подтянулся на руках, сел на подоконнике в стиле Человека-паука, вытянул ногу в кромешную темноту дома. Носком нащупал ковер, встал на мягком ворсе. Почувствовал себя еще увереннее. Сделал шаг, разглядел, что оказался в большой гостиной. Влек и манил его большой сервант с чем-то блестящим. А вот с чем, он пока не мог разглядеть.

Миша сделал несколько бесшумных шагов.

За стеклом серванта он разглядел бабушкин хрусталь, но сам дом никакая бы бабушка не потянула. В глаза бил достаток. Миша выдвинул верхний ящик. Он был забит ложками, вилками и ножами. Миша вытащил ложку, чувствуя ее тяжесть. Похоже, старинная. Вдруг слева на стуле включился хозяйский планшет. Миша тут же отложил ложку и потянулся к планшету.

В этот момент в спину ему ударил яркий свет большого фонаря.

– Крыса ты, – произнес спокойный голос.

Миша обернулся и увидел того самого продавца из магазина. Того, кто так щедро одарил его продуктами на первое время.

Продавец улыбался. Но в улыбке его не было никакого благодушия. Наоборот.

* * *

Аня разбудила меня ни свет ни заря. Она стояла передо мной в спортивном костюме стоимостью со всё Бибирево.

– Вставай.

– Зачем?

– Бегать пойдем.

– Ты опупела?! – я отказалась наотрез.

– Я сейчас позвоню отцу и скажу, что ты не хочешь со мной начинать новую жизнь.

– Какая новая жизнь? Я старую-то толком еще не жила!

Но дочь олигарха была крайне настойчива. Трясла меня, тормошила. Я поняла, что заснуть не удастся. Но придумала отговорку:

– У меня формы нет! – сказала я.

– Я тебе дам. Какой у тебя размер? Эль? Икс эль?

– Отстань от меня на фиг!

– Какой размер, спрашиваю?

– У тебя что, все размеры есть?

Дочь олигарха посмотрел на меня как на дуру. Она тут же, при мне залезла на сайт папиного торгового центра, и костюм с кроссовками привезли так быстро, что я не успела закрыть рот, открытый от удивления.

Это был один из тех костюмов, в которых некоторые модные девы ходят на свадьбы. Костюм был белый. Белый, как лоб Белохвостиковой в фильме «Тиль Уленшпигель», белый, как яйцо, которое было раньше курицы, белый, как дым кальяна, который кальянщик делал только для себя.

– Я курю, – сказала я.

– Я тоже, – Анин костюм был кровавого цвета. Несмотря на это, облачившись в костюмы, мы с ней стали очень похожи. Как сестры. Это странно, подумала я. Если это мистика, то это какая-то хреновая мистика.

Никогда я не вставала так рано, никогда я не чувствовала себя так плохо. А уж бегала ради самого бега в последний раз в десятом классе средней школы по принуждению.

А здесь, надо же, побежала как миленькая, вспотела тут же, задышала как насос. Ругательства не надо было вспоминать. Они сами приходили с легкостью мне в голову, с каждым метром всё крепче.

Сколько здоровья и позитивного настроения можно получить, когда бежишь по Петровке вдоль сплошной, вечной пробки. Здоровья и только здоровья желает тебе каждый прохожий, которого ты задеваешь плечом.

– Не отставать! – кричала Аня.

Кобыла, она бежала, двигая локтями вперед-назад и, кажется, не знала усталости вовсе.

– Я больше не могу!

– А ты через не могу!

– Я в тебя сейчас плюну! – сказала я, но только для профилактики. Во рту было сухо, как в норе скарабея.

Побежали дальше. В районе Цветного бульвара я поняла, что ничего более ужасного в жизни моей уже не случится, и решила победоносно отдать концы.

«Безымянная, страшная, потная девушка умерла от остановки глупого сердца на улице Петровка. При обыске в кармане у нее обнаружены огромное тщеславие, несколько пустых надежд и нераспечатанная пачка презервативов, купленная в прошлом веке». Так напишет «Московский комсомолец».

Чаяла смерти, как избавления. Но еще один неприятный человек не дал мне увидеть долгожданный свет в конце туннеля.

– Девушки, – в окне черного автомобиля качалось усатое лицо Геныча, – красавицы!

У одной из красавиц язык покоился на плече и соленый пот капал прямо с кончика носа. Глаза, сошедшиеся возле носа, внимательно наблюдали за каждой падающей каплей.

– Нашли! – крикнул Геныч.

Тут я, знаете ли, окаменела, буквально превратилась в потный памятник самой себе.

– Что? – переспросила Аня.

– Нашли ребенка! – Геныч широко улыбался. – Прыгайте в машину!

* * *

Миша вернулся под утро, когда Ира сидела с неспокойным младенцем на руках. Он встал в контровом свете дверного проема. Спортивная фигура его выделялась в молочной полумгле дачного утра.

– Где ты был?

– Это не важно.

Ира почему-то не возмутилась. Она приняла этот ответ спокойно, с достоинством.

– Мне важно всё, что с тобой происходит. С тобой и с Ванечкой.

– А кто для тебя важнее? – вдруг спросил Миша.

Этот ужасный вопрос поставил Иру в тупик.

– Мне обязательно выбирать?

– Обязательно, – кивнула фигура. – Кого ты выберешь?

– Но я не хочу! Не хочу! – неожиданно для себя Ира закричала и проснулась, очнулась ото сна, словно резко протрезвела.

Миша сидел рядом с ней на кровати с виноватым видом.

– Ты где был?

– Не волнуйся.

После этих слов она всегда начинала волноваться еще больше.

– Где? Ты? Был?

– Это не важно.

– Ты что-то сделал?

– Ничего.

– Говори! Я по глазам вижу!

Миша помялся на месте и вдруг улыбнулся нехорошей улыбкой.

– Что ты сделал?! – закричала Ира и окончательно проснулась.

Никакого Миши рядом не было. Она посмотрела на часы. Девять утра. Ей стало нехорошо. Она обернулась в поисках Ванечки.

* * *

– Не могу рассказать. Не спрашивайте. Сами всё увидите, – говорил нам Геныч по дороге.

– Мы у тебя ничего не спрашиваем, – сказала Аня.

К такому повороту Геныч был явно не готов. Он помолчал, пожевал губы.

– Спрашивайте, – сказал он. – Всё расскажу.

– Где он? – спросила Аня.

– К вам в номер привезли, – ответил Геныч.

– Он в порядке? – голос у Ани только казался твердым.

– Здоровенький, две руки, две ноги. Сейчас сами убедитесь.

Мы помолчали.

– Еще спрашивайте, – сказал Геныч.

– Вы покрасили усы? – спросила я, чтобы его позлить.

– Почему покрасил?

– Не знаю, – сказал я. – Захотели казаться моложе.

– Это мой настоящий цвет.

– А почему брови другого цвета? – спросила я.

– Плохо такое говорить, – сказал Геныч, нахмурившись. – Брови мои также имеют природный окрас. Да, окрас.

Аня молчала. Больше она про ребенка ничего не захотела узнать, но она так волновалась, что я слышала стук ее сердца. Или это стучало где-то в моторе.

Номер наш напоминал Казанский собор во время патриаршей службы – народу не протолкнуться, и все молчат.

Молчание напугало меня больше всего. Аня же невозмутимо раздвинула по сторонам мужиков в полицейской форме и подошла к дивану, на котором сидел олигарх Филимонов.

Рядом с ним стояла переноска для младенцев. В ней лежал розовый ребенок. Он постоянно двигался, кряхтел, морщился. Что-то не давало ему покоя. Может быть, то, что на него, голого, смотрело всё командование московской полиции? Когда Аня подошла к дивану, Филимонов легко поднялся и провел быстрой рукой по волосам.

Аня, как в замедленной съемке, нагнулась над младенцем. Я задержала дыхание. И не я одна. Скрипнул чей-то ремень.

– Это он? – спросил Филимонов.

– Это она, – ответила Аня.

– Она?

– Это она, пап. А у меня мальчика украли!

* * *

Ванечка никогда не спал так долго. Никогда. Ира прислушалась к его спокойному дыханию, вдохнула запах, самый сладкий аромат на планете Земля, тихонько встала, привычно обложила Ванечку подушками и вышла на улицу.

Холодное утро. Дачные собаки, лаявшие всю ночь, заткнулись. Было неприятно тихо.

Ира вернулась в дом, заперла дверь. Села, подтянув колени к груди. Ей хотелось сложиться, стать плоской, провалиться за плинтус, за обои, за старые газеты с отчетами съездов. Она себя-то не могла защитить, а Ванечку уж тем более!

В дверь сильно постучали.

– Господи, – сказала Ира.

Стук повторился.

Ира бросилась, схватила Ванечку прямо вместе с теплыми, смятыми пеленками и бросилась к окну, но поняла, что не сможет вылезти вместе с младенцем, даже окно не сможет открыть. Она тут же отчаялась, представила самое страшное, решила, что будет сражаться за Ванечку до смерти, подошла к двери и отважно спросила:

– Кто там?

– Я это, – сказала за дверью баба Таня. – Открывай.

С бабой Таней всё устроилось. И чай, и завтрак, и смесью Ванечка не обжегся, потому что она плеснула на запястье, проверила, а после дала ее ребеночку. Поев, Ванечка разулыбался. Только одно было очень плохо. Не было Миши. Она звонила, но телефон был отключен.

– Может, сбежал от тебя?

– Не мог. Он не такой.

– Все они не такие.

– Мой совсем не такой. Он бы меня не бросил никогда.

– Бабу себе нашел.

Ира замотала головой:

– Нет!

– Чего это?

– Лучше меня нет никого!

– Ну у тебя и самомнение!

– Девушка должна собой гордиться!

– Должна, – кивнула баба Таня головой. – Когда есть чем.

Ванечка не захотел идти к Ире на руки. Остался у бабы Тани.

– Тогда у твоего запой, – предположила баба Таня, пожевав губами.

– Он не любит пить, – сказала Ира.

И поднялись брови старого, повидавшего человека.

– Как не любит?

– Ну, вино немного. Если хорошее.

– Бабы нет, не в запое, и в постели старается… Так тебе золотой мужик достался!

У Иры, кажется, температура поднялась от такой похвалы, она скромно сказала:

– Я знаю.

– Если не пришел, значит, что-то случилось.

– Не каркайте! – сказала Ира.

– А, не верю я в приметы, – махнула баба Таня рукой. – И тебе не советую. Иди поищи его. А я с Ванечкой посижу.

– Где его искать-то?

– Не знаю. Тебе сердце подсказать должно.

– Сердце должно подсказать? Это не примета случаем?

– Это не примета, это интуиция! – баба Таня подняла палец вверх.

* * *

Аня сидела в кресле с закрытыми глазами. Руки как плети. Ноги расставлены в разные стороны. Я стояла над ней, и мне было очень-очень ее жалко.

– Ты как? – спросила я.

– Нормально, – сказала Аня, не открывая глаз.

Подошел грустный Геныч с опустившимися вниз кончиками усов. Он тоже чувствовал свою вину.

– Это, конечно, ерунда, – сказал он. – Ерунда.

Олигарх Филимонов приказал выгнать всех из номера, кроме поставленной присмотреть за ребенком кастелянши. Та сидела на диване с крохотной девочкой на руках, качала ее, говорила глупые детские слова и неожиданно вызвалась покормить девочку грудью.

Филимонов и Геныч резко отвернулись. Я то-же отвернулась от неожиданно обнаружившегося во мне стеснения. Аня продолжала сидеть с закрытыми глазами. Кажется, интерес ее к жизни был потерян. Отец пробовал с ней поговорить, но та отвечала неохотно и односложно, не открывая глаз.

– Раз не твоя, будем искать дальше, – сказал Филимонов.

– Где ее взяли?

– Тоже у цыганки отобрали. На Беговой.

– И куда ее теперь?

Геныч пожал плечами:

– В детский дом.

– Нет, – сказала Аня. – Я ее забираю.

Геныч и Филимонов переглянулись.

– Ты уверена? – спросил Филимонов осторожно.

– Да.

Филимонов хотел что-то сказать, но Аня посмотрела на него взглядом Саломеи, падчерицы Ирода.

– Папа, ты же поможешь мне ее удочерить? – спросила она. И добавила: – Пожалуйста!

Аня взяла крохотную девочку на руки и начала качать.

Олигарх Филимонов сказал Генычу:

– Педиатра найди.

– Какого?

– Самого лучшего. И еще…

– Что? – спросил Геныч шепотом.

– И еще другого врача. Чтобы мог ей… – Филимонов кивнул на Аню. – Чтоб мог антидепрессант выписать.

– Сделаю! – сказал Геныч.

Как исполнитель он был незаменим. Уверена, что жена ему дома говорит: «Ты должен заняться сегодня со мной диким сексом ровно в 16:53». «Сделаю!» – отвечает ей Геныч.

До прихода педиатра Филимонов приказал запереть номер, чтобы Аня не сбежала. Но та и не пыталась. Она встала с кресла, покурила в окно, выпила колы из мини-бара и села к кастелянше. Они, как лучшие подруги, сидели рядышком, склонившись над маленькой девочкой, и разговаривали вполголоса. О чем, я не слышала. Я даже начала ревновать. Вроде меня ж назначили лучшей подругой.

Пришел доктор. Положительный, небольшого роста и очень серьезный.

– Денис Николаевич, – представился он, помыл руки и сразу начал осмотр малышки.

Он послушал девочку и, аккуратно осматривая, начал спрашивать:

– На живот переворачивается?

– Не знаю. Я ее в первый раз вижу.

Доктор удивленно посмотрел на Аню.

– Это пока не мой ребенок, – сказала Аня, – моего сына еще не нашли.

– Не очень понимаю ситуацию, – сказал Денис Николаевич, подумав, – но сочувствую. – И добавил: – А что с вашим ребенком?

– Украли. Я недосмотрела, – сказала Аня.

Денис Николаевич сочувственно вздохнул.

– Мальчик, вы говорите?

– Мальчик.

– Какие-то особые приметы?

– Он очень красивый, – сказала Аня.

– Это я понимаю, а что-то конкретное?

– Почему вы спрашиваете?

Денис Николаевич задумался:

– Да жизнь тут свела с одними… Не важно. Какие-то отличительные черты?

– Он мальчик, – повторила Аня.

– Так.

– И у него разные глаза. Один голубой, а другой карий.

– Гетерохрония, – сказал доктор и внимательно посмотрел на Аню.

– Что?

– Мне кажется, я знаю, у кого ваш мальчик.

Ой, что тут началось! Доктора чуть не разорвали на части.

Буквально тянули в разные стороны, засыпали вопросами. Появился некстати дог, который начал весело на всех напрыгивать и внес в общую сумятицу завершающий элемент абсурда.

Но тут олигарх рявкнул:

– А ну тихо все!

И все заткнулись. А дог полез под кресло и приподнял его на своей мускулистой спине.

– Опишите! – приказал Филимонов Денису Николаевичу.

– Ну, разные глаза. Правый, мне кажется, голубой…

– Нет! Опишите воров!

Денис Николаевич ответил не задумываясь:

– Девушка очень симпатичная, и парень прямо урка, бандит. Очень опасный!

* * *

Мишу допрашивали в отделении полиции. Он сидел как первоклассник: ноги под стулом, руки в кулаках между ног, голова низко опущена.

– Фамилия! – в какой уже раз спрашивал очень молодой оперативник.

Миша молчал. Он решил вообще ничего не говорить. Главное, чтобы Иру с ребенком не нашли. Он ради них на любую каторгу пойдет. Пусть его бьют. Но его не били. Молодой оперативник, словно попугай, повторял одни и те же вопросы:

– Фамилия? Имя? Что делали в чужом доме?

Миша молчал и очень гордился собой.

В кабинет вошел второй оперативник с Мишиным смартфоном в руке.

– Незапароленый, – сказал он.

– И? – спросили первый.

– Там один номер всего.

– Погоди, не звони.

Первый повернулся к Мише.

– Чей это номер?

Миша сжал губы.

– Чей это номер? – первый показал экран смартфона Мише.

– Я вам ничего не скажу! – сказал Миша.

* * *

Меня отпустили. Я еле доплелась да квартиры. Мне открыла Диамара в незнакомом халате и пропищала:

– Доченька пришла! Хорошая пришла!

Доченька хотела разбежаться и, как в американском футболе, с разбегу врезаться новой маме головой в живот. Туда, где тридцать лет назад была талия. Но доченька крайне устала, потратившись на срочную психологическую поддержку.

Доченька отказалась от голубцов, чмокнула свежевыбритого папашку и закрылась в своей комнате. Только захотела уснуть, в дверь забилась Диамарочка, как слон, которого забыли в вольере.

– Входите.

Она легко впорхнула (так она думала). Тонкий голос разрезал воздух как масло, оставляя шрамы на моих барабанных перепонках.

– Нам надо поговорить.

– Я устала, Диамара Михайловна.

– Поклянись!

– В чем?

– Что ты больше не будешь звать меня по отчеству.

Я поклялась на томике поэта Асадова. Казалось бы, что еще? Но Диамарка не унималась.

– Скажи, милая, а были ли у твоего папы какие-то детские, психологические травмы? Мне необходимо это знать.

Я посмотрела на нее с несвойственным мне вниманием:

– Травм психологических в детстве не было. Но мне кажется, что всё у него еще впереди.

Бухгалтер не обиделась.

– Господи, какая ты еще маленькая, Юлечка. Ершистая! Чуть позже займусь твоим воспитанием.

Она вышла. Я тут же занялась поисками мыла и веревки, но меня отвлек телефонный звонок: Геныч и его командный голос.

– Поедешь с нами!

– Куда?

– В Малиновку. Того парня задержали.

* * *

В КПЗ Миша сидел не в первый раз. Но сейчас у него было чувство, что бежал он, бежал и прибежал немножко не туда. Словно все стартанули в одну сторону, а он куда-то вбок. Не здесь он должен был сейчас сидеть, а возле Иры, вместе с Ванечкой. Устраивать их дела, охранять и поддерживать. И еще он очень хотел поцеловать Ванечку в теплый лоб, как он часто делал. Целовал, и Ваня всегда в ответ улыбался.

Послышались шаги. Миша поднялся. К нему пришла целая делегация. Во главе делегации был не мент, а незнакомый нервный мужик. Он встал напротив Миши.

– Где ребенок?

– Какой ребенок? – молчать Мише надоело, но говорить что-либо он все равно не собирался.

– Ребенок моей дочери. Мальчик с разными глазами.

– Я не трогал ребенка. Я просто дачи обносил.

– Доктор! – крикнул нервный мужик.

В камеру протиснулся доктор Денис Николаевич.

– Ах ты сука! – сказал Миша удивленно. – Ты чего здесь забыл?!

– Это он, – заявил доктор.

– Да я тебе сейчас!.. – Миша шагнул к предателю, но люди вокруг заволновались. Возникла полицейская дубинка, которой один из ментов ткнул Мишу в грудь.

– Ты негодяй! – сказал доктор Мише.

– Смелый стал? – сказал Миша. – Чего один-то не пришел? Зассал?

– Видите, он меня знает, – обернулся доктор к нервному.

– Отдай мне моего мальчика, – звук исходил из груди нервного, как у девушки из фильма «Экзорцист» при встрече со священником. – Верни ребенка!

– Не видел я никакого ребенка! – Миша решил держаться до последнего.

– Где твоя девушка? – спросил усатый мужик, который стоял в камере со всеми.

– Да, где твоя девушка? – сказал доктор.

– У меня нет девушки. Я один.

– Он врет, – сказал доктор.

Нервный шагнул к Мише.

– Сколько ты хочешь за информацию? Любую сумму.

Миша подумал и сказал нервному:

– Я маленькая пчелка, я целый день жу-жу.

Нервный тяжело вздохнул и приказал усатому:

– Геныч, сделай что-нибудь.

– Я могу ему по башке дать.

– Не надо, – сказал нервный.

Хотя было похоже, что все, кто был в камере, готовы сделать всё, что мужик прикажет.

И нервный приказал:

– Дозвонитесь подруге его.

* * *

Триста шестьдесят четыре звонка без ответа. И это учесть, что Ира выключала телефон, а потом включила и еще тридцать восемь раз смотрела на зажигающуюся надпись «МИША». Звук она давно отключила.

– Его поймали, – сказала она бабе Тане.

– Он тебе обещал не воровать?

– Обещал. Но его поймали. Я чувствую.

– За что же? Если он не воровал?

– Ну, много за что. За прошлое…

– Много нахулиганили?

Ира кивнула. На смартфон пришло сообщение.

– Чего пишут?

– Не знаю. Надо отключить, – Ира взяла смартфон. – А то по номеру отследят.

– Это невозможно, – сказала баба Таня. – Я в интернете читала. Так только в фильмах бывает.

Ира открыла сообщение, прочитала и повернулась к бабе Тане.

– Пишут, что у них Миша.

– Ну-ка дай.

Баба Таня забрала смартфон, надев очки, прочитала сообщение.

– Знаешь, кто такой Филимонов?

– Типа бизнесмен?

– Олигарх. Самый богатый у нас.

– И что?

– Я бы перезвонила.

Ира отказалась, но баба Таня, как все пожившие в России женщины, умела нарисовать мрачную перспективу.

Ира собралась с духом и набрала неизвестный номер.

– Здравствуйте, Ира, – сказал Филимонов, – у вас мой внук. Давайте меняться.

* * *

Я была при обмене. Происходил обмен на второй платформе станции Малиновка. Как в шпионском фильме. Я видела олигарха Филимонова, который весь пошел красными пятнами и держал за руку свою дочь Аню. Я видела доктора Дениса Николаевича, который сказал, что похитители ребенка берегли и лечили и что он даже принимал в этом участие.

Я видела толпу полицейских, которым было сказано заткнуться и не преследовать похитителей. Я видела Геныча, который говорил вдвое быстрее обычного, подбадривая в конечном счете только себя.

Я видела ту самую девушку Иру, которая вышла на платформу, сжимая чужого ребенка. Она рыдала так горько, что полицейские, которым приказано было заткнуться, и все остальные начали моргать от предательских слез.

Ира говорила с чужим ребенком, прощалась с ним навсегда, и, если бы мы жили в фильме, обязательно пошел бы самый холодный дождь.

Я видела, как олигарх Филимонов отпустил руку дочери и пошел вместе с парнем-похитителем по платформе к девушке Ире. Они стояли там, говорили совсем недолго, а после девушка Ира отдала олигарху ребенка и ноги ее подкосились. Парень подхватил и затащил ее, прямо даже затолкал в вагон во время подошедшей электрички.

Пригородный поезд уехал. Страшная сказка закончилась.

* * *

Меня зовут Юля. Я сучка олигарха Филимонова, и я последний человек, которого можно заподозрить в том, что он на что-то надеется. Но я вынуждена признать, что счастье – это как незваный пьяный гость. Вроде выглядываешь за дверь – никого нет. Опускаешь взгляд и видишь его, храпящего на коврике перед дверью. Так что в свете вышесказанного не будьте олухами, перестаньте падать духом. Перестаньте подсчитывать шансы и топтаться на месте, как верблюды перед снимком с туристами. Бросайтесь в пучину без ласт и маски. Авось выгребете. А потонете, никто, кроме вас, не виноват. А вообще, доброта – это мое второе имя. Или даже фамилия. Всего вам самого хорошего. Дети лучше собак! Да будет свет, звук и спецэффекты. Аминь!

* * *

Подъезжали к Москве.

– Может, в Питер? – спросил Миша.

Ира, красная от слез, замотала головой:

– Я ненавижу Питер. Он холодный.

– Он красивый.

Ира посмотрела на Мишу.

– Красивый – это ты.

– Не расстраивайся. Мы еще одного украдем, – сказал Миша.

– Ты красивый, но дурак.

– Я пошутил.

Ира сунула руку в карман, вытащила бело-синюю пластиковую палочку и протянула ее Мише.

– Что это?

– Ты точно дурак!

Миша разглядывал палочку около минуты, потом поднял на Иру свои ясные глаза и показал на две заметные полоски на палочке.

– Ты беременна?

– Да, блин! Доволен?!

– Ну… по крайней мере, у тебя уже есть опыт.

Ира ударила Мишу. Но не сильно.

КОНЕЦ

Благодарности

Автор хотел бы поблагодарить Елену Данииловну Шубину, Дану Сергееву, Веру Копылову. Вы большие профессионалы и замечательные люди.

Спасибо Диме Данилову.

Спасибо моей жене Оле, моим детям Васе, Нине, Вере, моим друзьям, которые поддерживали меня в самые тяжелые периоды жизни.

И спасибо моей маме, которая привила мне любовь к чтению.

Сноски

1

Здравствуйте, леди! Что вы здесь делаете? (англ.)

2

Не связывайся со мной, ублюдок! (англ.)

Content

Родион Белецкий
Чужой ребенок

Первая глава

Вторая глава

Третья глава

Четвертая глава

Пятая глава

Шестая глава

Седьмая глава

Восьмая глава

Девятая глава

Десятая глава

Благодарности

Сноски