Патриция Мэтьюз

Страсть в ее крови

© Robert Thixton, 2020

© Перевод. Е. Токарев, 2024

© Издание на русском языке AST Publishers, 2025

* * *

Часть первая

Ханна Маккембридж

Глава 1

Однажды июльским утром 1717 года рано проснувшиеся жители городка Уильямсбурга в штате Вирджиния могли лицезреть, как невысокий неухоженный толстяк тащит высокую полногрудую рыжеволосую девушку лет шестнадцати, обвязав веревку вокруг ее тонкой шеи.

Ханна Маккембридж, на чью шею была накинута веревка, старалась держать голову как можно выше, насколько это было возможно из-за тугого узла. Она сдерживала слезы и старалась не обращать внимания на взгляды и смешки горожан. Руки ее были крепко связаны за спиной.

Застилавшие ей глаза слезы были вызваны главным образом гневом. Из всех издевательств, которые она вынесла от своего отчима Сайласа Квинта, это было самым жестоким, самым тяжким и убийственным. Ее продали, как невольницу, и тащили по улице, как темнокожую рабыню…

Ханна вспомнила, как однажды видела рабынь со сверкающими на солнце черными обнаженными телами, а вероятные покупатели гладили и щипали их, разглядывая их зубы, как у лошадей. Тогда она всем сердцем прониклась жалостью к ним и теперь на себе прочувствовала всю глубину их позора и унижения.

Сайлас Квинт, развеселившийся от проявленного к ним интереса, резко дернул за веревку, отчего грубые волокна впились в шею Ханны, и девушка рухнула на колени в грязь.

Когда они свернули на улицу герцога Глочестерского, Квинт остановился и повернулся к Ханне.

– Поторопись-ка, барышня. Вон уже таверна «Чаша и рог».

Ханна с отвращением глядела на красное лицо отчима. Сайласа Квинта при всей снисходительности нельзя было назвать привлекательным. У него был огромный, весь в выпирающих венах, нос, как у пьяницы, а злые черные глаза спрятались в мясистых щеках, словно дробинки в сале.

– Ты только посмотри на себя. Грязная, будто в свинарнике валялась. Теперь ты не выглядишь гордой и сильной, девочка моя.

Ханна вздернула подбородок и смерила его злобным взглядом своих зеленых глаз, от которого устыдился бы любой, в ком остались следы хоть каких-то чувств. Она не произнесла ни слова, прекрасно зная, что пререкаться – лишь доставить ему удовольствие.

– Ты неуклюжая и всегда была такой, как корова. В таверне тебе придется быть половчее, барышня, иначе Амос Стритч отхлещет тебя по стройным ножкам.

Квинт воровато посмотрел на Ханну, наслаждаясь ее злобой и беспомощностью.

– Но погоди-ка… – Его обычно тусклые глаза вспыхнули, злобный тонкогубый рот осклабился в сальной улыбочке, которую она в последнее время слишком часто замечала у него на лице. – Вижу, ты порвала платье, барышня. Этим можно воспользоваться. Я всегда говорю: умный человек из всего может извлечь выгоду.

Не успела Ханна сообразить, что у него на уме, как Квинт подскочил к ней и засунул руку с толстыми, как сосиски, пальцами за стоячий воротник ее платья. Она почувствовала, как материя впилась ей в спину, и услышала звук рвущейся ткани – платье разошлось вместе с сорочкой, почти обнажив правую грудь.

Лицо Квинта сделалось еще краснее, и он облизнул губы, уставившись на мягкую соблазнительную грудь своей падчерицы.

«Она лакомый кусочек, это точно», – подумал он. Его возбуждение напомнило ему о неисполненных плотских вожделениях к девушке. Квинт снова протянул руку и погладил ее нежную кожу, оттягивая порвавшуюся ткань от розового соска, наслаждаясь шелковистостью груди и подрагиванием девичьей плоти от его прикосновения, в то время как она тщетно пыталась отстраниться.

Ханна почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Руки у отчима были грязные, под обломанными ногтями виднелись черные полумесяцы. Но омерзение и отвращение внушала не столько грязь, сколько мысль о том, что она знает, что у него на уме. В течение последних нескольких месяцев, когда ее тело приобрело смущающую глаз округлость, она видела подобное выражение на его лице всякий раз, когда он глядел на нее. Ханна хорошо знала, что означают эти взгляды, хотя она была совсем юной девственницей. Маленькая лачуга, которую она, ее мать и отчим называли домом, не позволяла никому из них хоть ненадолго побыть наедине с собой.

Сайлас Квинт был никудышным добытчиком для Ханны и ее матери. Работал он не больше положенного, в основном продавцом в городских лавках. А остальное время проводил за выпивкой и карточной игрой в любой таверне, где ему открывали кредит.

Поскольку британская корона не разрешала колониям чеканить собственную валюту, наличных денег всегда не хватало, и хозяева лавок частенько отпускали товары в долгосрочный кредит. Подсчет по итогам года был обычным явлением. Куда чаще рассчитывались бартером, например, складскими расписками за часть годового урожая табака. Но у Сайласа Квинта не было табачной плантации, он даже не владел жалкой лачугой, где жила их семья.

Квинт отпустил грудь Ханны и отступил на шаг назад.

– Может, ты и неуклюжая и работаешь на так усердно, как надобно, но старина Стритч, хоть он и в годах, но по-прежнему охоч до молодых девок. Один взгляд на твою грудь, и штаны у него натянутся, это уж точно, и он не посмотрит, работящая ты или нет. Так что пошевеливайся, барышня.

Волоча Ханну на веревке, Квинт восторгался своей удачливостью. Он был озадачен тем, что Амос Стритч открыл ему такой выгодный кредит. В своем везении он не сомневался и продолжал его использовать.

Неделю назад он, наконец, получил объяснение, когда Стритч потребовал уплаты долга. Если Квинт не заплатит сейчас же, ему светит долговая тюрьма. Конечно, у Квинта за душой не было ни шиллинга. Стритч предложил другой способ платежа, а именно: они с Квинтом подпишут договор, по которому его падчерица проработает у него пять лет, и тогда не только погасится прежний долг, но и откроется новый кредит в зависимости от того, как хорошо Ханна будет справляться со своей работой.

Квинт ухватился за эту возможность. Для него падчерица была лишним ртом, а в последнее время его одолевали похотливые мысли. Он знал, что однажды ночью залезет Ханне в постель и овладеет ею. Видит бог, что он откладывал это отнюдь не из моральных соображений. Хоть он и был негодяем, однако понимал, что мать девушки пойдет на убийство, если он до нее дотронется. А еще ему не давала покоя мысль, что такую миловидную девушку, как Ханна, можно выгодно продать и что покупатель мог бы заплатить за девственницу хорошие деньги. Если же Ханна превратится в порченный товар, то за нее и фартинга не выручишь.

Таверна «Чаша и рог» представляла собой узкое двухэтажное кирпичное здание с островерхой крышей, на втором этаже которого располагались спальные номера, а на первом – таверна. Поскольку час был ранний, в таверне никого не было. У входа с ведром воды и шваброй суетился мальчишка лет двенадцати. При виде волочившего на веревке девушку мужчины у него отвисла челюсть.

Усталыми шагами пройдя за Сайласом Квинтом в провонявшую выпивкой таверну, Ханна почувствовала, что силы покидают ее. В то утро она ничего не поела. В горле у нее пересохло и першило. По крайней мере, в полутемном зале царила спасительная прохлада, обнявшая ее после обжигающего утреннего солнца. Ханна готова была от усталости рухнуть на пол, когда перед ними возникла туша хозяина заведения Амоса Стритча.

Это был крупный мужчина лет пятидесяти без парика на лысой голове и выпиравшим из-под грязной жилетки внушительным животом. Он выпирал так сильно, что Ханна сразу вспомнила беременных женщин. Стритч хромал, припадая на правую ногу.

Он еще сильнее вытаращил свои серые глаза навыкате, увидев полуодетую Ханну.

– Это что такое, Квинт? Она похожа на притащенную с улицы потаскуху!

Несмотря на слова возмущения, Ханна заметила, что взгляд его прикован к ее груди, лишь слегка прикрытой разорванным лифом платья. Квинт стянул с головы засаленную шляпу и поклонился.

– Она очень не хотела сюда идти, сквайр. Пришлось тащить ее на веревке, вот. Норовистая эта барышня! – ухмыльнулся он. – Не какая-то сивая баба-размазня. Я знаю, что вам нравятся бабенки с огоньком да с перчиком!

Хозяин таверны облизал пухлые губы бурым от табака языком, и его глаза, впившись в тело Ханны, горели словно подожженный сухой хворост.

Квинт фыркнул, протянул руку и ухватился за остатки лифа на платье Ханны. Ткань легко подалась, обнажив твердые юные груди девушки.

– Прямо как молоденькие дыньки, – проговорил он, глядя и впиваясь в них пальцами, отчего соски сразу затвердели. – Думаете, она вам подойдет?

Амос Стритч с лицом, сделавшимся почти пунцовым, сглотнул и кивнул, не в силах одолеть комок в горле. «Клянусь святым Георгием, вот это скороспелка, а ведь ей всего шестнадцать!» – подумал он. Внезапно Стритч впился острым испытующим взглядом в Квинта, все еще тискавшего грудь Ханны.

Ханна, онемев от стыда и потрясения, пыталась совладать с дрожащими губами и не дать себе расплакаться. Она не доставит им удовольствия видеть ее слезы. Но настанет ли когда-нибудь конец этим мучениям? Неужели унижения, жгучая злоба и холодное отчаяние – ее спутники до конца дней? Она пыталась своим мыслями защититься от навязчивых прикосновений отчима.

Однако Квинт, верно прочтя мысли Амоса Стритча, быстро убрал руку и отступил на шаг назад.

– Ну-ну, не бойтесь, она ваша, как и договаривались.

Стритч откашлялся.

– Ты клялся, что она девственница. Однако обращаешься с ней прямо-таки бесцеремонно… Бракованный товар мне не нужен. Скажи-ка мне честно, Квинт, девушка нетронута?

Квинт наклонил голову, его лицо приняло подобострастное выражение.

– Клянусь, что так. Стал бы я вам врать, сэр, после всего, что вы для меня сделали? Нет, я ее не касался, хотя частенько ох как хотелось. Еле сдерживался. Вы сами увидите, сэр, какая она аппетитная девка.

Ханна, хотевшая лишь одного – чтобы все поскорее закончилось, едва прислушивалась к их разговору.

Стритч фыркнул, ненадолго успокоившись. Он не очень-то верил Квинту, зная, что перед ним лжец, пьяница и негодяй. Скоро он узнает всю правду. Стритч скривился от боли, переступив ногами и перенеся вес тела на подагрическую ступню и произнес:

– Тогда по рукам. – Затем Стритч кивнул головой. – Шагай наверх по лестнице, девка. К себе в комнату. Нам с твоим отчимом надо о деле поговорить.

Квинт снял веревку с шеи Ханны, потом развязал ей руки.

Чуть пошатываясь, Ханна послушно пошла наверх, потирая затекшие запястья. Вцепившись в узкие перила, она начала подниматься по узким ступеням винтовой лестницы. Стритч захромал вслед за ней и положил руку ей на бедро. Ханна рванулась вперед, и Стритч рассмеялся смехом, похожим на поросячий визг.

На втором этаже он тычками погнал ее по коридору.

– Не сюда – здесь у меня постояльцы спят. Вверх по лестнице.

Ханна, собрав последние силы, начала карабкаться по лестнице, представлявшей собой прибитые к стене деревянные полоски. Она услышала за спиной похотливый смех Стритча и с опозданием поняла, что он заглядывает ей под юбки. Но она слишком устала и вымоталась, чтобы злиться.

Как только Ханна поднялась выше и протиснулась через люк в потолке, дверь-ловушка мгновенно захлопнулась за ней, и засов задвинулся до упора.

Комнатка, в которую она попала, была маленькой, не больше лошадиного стойла. Из-за крутого ската крыши встать во весь рост можно было только у внутренней стены. Там было душно, не хватало воздуха, который проникал лишь сквозь щели между толстыми досками внешней стены. Немного света пробивалось через маленькое оконце в скате крыши. Окно было очень грязным, и Ханна не увидела, как можно было бы его открыть. Она присела рядом с ним, смахнула грязь, насколько это было возможно, и выглянула наружу. Ее глазам предстали лишь полоска синего неба и крыши соседних домов.

Сгорбившись, Ханна оглядела комнату. Вся обстановка состояла из пустого сундука с поднятой крышкой в дальнем углу, тюфяка на полу и ночного горшка. Постельное белье было очень грязным и кишело, судя по всему, клопами. А на грубом дощатом полу было не меньше трех сантиметров грязи.

Ханна опасливо присела на тюфяк. Здесь, конечно, было не многим хуже, чем там, где она жила. Вот только они с матерью старались поддерживать в доме хоть какую-то чистоту.

Мама, бедная, вымотанная работой мама… Родного отца Ханна едва помнила, хотя на момент его смерти ей уже исполнилось восемь лет. Каждый раз, когда она думала о нем, ей представлялись кровь и жуткая смерть, и перед ее внутренним взором, казалось, захлопывались ставни.

Ее мать вышла за Сайласа Квинта вскоре после смерти отца. С тех пор они не знали ничего, кроме горя и лишений. Помимо ведения дома и ухода за Ханной ее мать бралась за любую работу, которая находилась в домах богатых горожан. Почти все заработанные деньги у нее отбирал Квинт. Мать могла лишь припрятать несколько монет, чтобы купить Ханне чего-нибудь поесть и изредка прикупить ей кое-что из одежды. Иногда Квинт находил припасенные ею монеты, избивал ее до потери сознания, а потом спускал деньги на выпивку и карты.

В их доме была всего одна спальня. Ханна спала в кухне на тюфяке. Единственным преимуществом в этом обстоятельстве было то, что в кухне было теплее, чем где-либо в доме. От комнаты, где спали мать с отчимом, ее отделяла пара метров. Сквозь широкие щели в стене можно было подглядывать. Ханна этим не занималась, но слышала каждое произносимое за стеной слово. Она слышала, как они совокуплялись, слышала, как он хлестал мать по щекам, когда та отказывала Квинту в том, что он называл супружеским долгом. Она почти каждую ночь слышала их ссоры, а потом пьяный храп Квинта и душераздирающие всхлипывания матери.

И однажды, подслушав очередной такой ночной разговор, Ханна узнала о предложении Квинта отдать падчерицу в услужение хозяину таверны Амосу Стритчу.

– И слышать об этом не желаю, мистер Квинт, – заявила ее мать. – Она моя дочь! И превратить ее почти в чернокожую рабыню?!

– Может, она и твоя дочь, женщина, но для меня она – лишний рот. Времена нынче тяжелые. Я надрываюсь на работе, и все мало. По мне, так ты должна радоваться. Там ее будут кормить, дадут кров, будут одевать. Это только пока ей не исполнится двадцать один год. К тому времени найдется молодой жеребчик, который захочет на ней жениться. – В голосе Квинта слышались льстивые нотки, совершенно не свойственные ему в разговорах с женой.

– Ее там станут заставлять работать с рассвета до полуночи. А в таверны наведываются только хулиганье да всякий уличный сброд.

– Выходит, я сброд? – Раздался шлепок, и мать вскрикнула.

– Извини, женушка. Ты немного вывела меня из себя, да. Но, сама видишь, выхода у нас нет. Сквайр Стритч спишет мне все долги и снова откроет кредит.

– Ты из-за пьянства погряз в долгах, Сайлас Квинт. А теперь моей дочери придется продавать себя, чтобы ты мог и дальше пьянствовать и в карты играть!

Ханна, затаив дыхание, прислушивалась к каждому слову. Мать редко говорила так дерзко, из нее давно выбили все душевные силы. Потом Ханна поняла, что на своей памяти мать разговаривала так с Квинтом только тогда, когда речь заходила о ней, о Ханне.

Однако на этот раз Квинт прикусил язык.

– Мужчине нужно чем-то заниматься после работы и до темноты. И все это для дочкиного же блага, как ты не видишь, женщина? Она хоть чему-то научится. Для такой девушки, как она, в таверне всегда найдется подходящее место трактирщицы. А в конце срока она будет худо-бедно зарабатывать пятьдесят шиллингов. Так прописано в договоре.

– Нет, я не позволю…

Снова звук пощечины.

– Ты позволишь то, что я скажу! Это дело решенное. Прикуси язык, женщина. Мне надо поспать.

Через мгновение единственными звуками, доносившимися из спальни, стали храп Квинта и приглушенные рыдания матери Ханны.

Но на следующий день ее мать передумала. Или так Ханне показалось. Мать сказала ей:

– Может, это и к лучшему, доченька. Тебе лучше побыть подальше от этого дома. Я видела, как Квинт на тебя посматривает…

Мать вдруг умолкла и сжала губы, но Ханна прекрасно понимала, о чем идет речь.

Мэри Квинт внезапно обняла дочь, и Ханна ощутила у себя на щеке ее слезы. Женщина тяжело вздохнула.

– Доля женская очень тяжела. Иногда я гадаю, может, Господь создал нас, женщин, для того, чтобы за что-то наказать…

Ханна почти не слушала мать, гладя ее по спутанным волосам. А мать то умоляла Господа Бога, то винила его в своей участи. Ханна прекрасно понимала, что мать права: доля женская очень нелегка…

И теперь, после утренних унижений, Ханна поняла, что вот она – вся горечь женской доли. Хотя, возможно, мать была права – лучше пожить подальше от Квинта. Вряд ли здесь будет хуже, чем дома. Она отмоет чердачную комнатенку, да и с едой тут наверняка будет получше. Даже объедки со столов будут куда вкуснее, чем то, к чему она привыкла дома. К тому же мама говорила, что иногда подвыпивший посетитель может дать ей монетку, другую за поданные блюда.

Но затем Ханна подумала об Амосе Стритче: о его взглядах, его руке у нее на бедре, когда он шел вслед за ней по лестнице. Он такой же отвратительный, как Квинт, и девушка подозревала, что Стритч имеет по отношению к ней такие же грязные намерения. К тому же она отдана в услужение за долги, и ее положение немногим лучше темнокожей рабыни из Африки. Именно мысль о рабстве заставляла ее сопротивляться до последнего, пока Квинту, наконец, не пришлось тащить ее на веревке.

С мужчинами такое тоже случается, это верно. Например, с мальчишкой, убиравшим крыльцо. Но мужчина может, если хватит духу, вырваться, сбежать. Его могут в конечном итоге поймать и вернуть обратно в кандалах, возможно, заключить в колодку и прилюдно высечь кнутом, но некоторым все же удалось скрыться.

Но у девушки нет ни малейшего шанса. Ханна знала – если она попытается сбежать, то успеет одолеть лишь несколько километров, прежде чем ее поймают и вернут обратно. Мужчина может прятаться в лесу, питаясь его дарами. Если ему кто-то встретится, он может сказать, что направляется по делам, и, скорее всего, ему поверят.

Но женщина, держащая свой путь одна? Сразу же возникнут подозрения.

Ханна вздохнула. У нее нет иного выбора, кроме как найти в сложившейся ситуации хоть что-то хорошее. Здесь она, по крайней мере, освободится от Сайласа Квинта. Наверное, она ошибается насчет Стритча. Возможно, он отнесется к ней по-доброму, если она будет усердно работать и не доставит ему неприятностей.

Если бы Ханна слышала разговор, имевший место между ее отчимом и Амосом в таверне, у нее было бы куда больше причин для беспокойства.

Мужчины потягивали эль из высоких кружек. Стритч, задрав на подставку свою подагрическую ногу, курил отвратительно вонявшую трубку, а Квинт жадно хлебал эль. Ему пришлось бы по душе что-нибудь покрепче, но он не осмеливался попросить, пока они не придут к окончательному соглашению.

– Ты уверен, что девчонка – девственница, Квинт? – спросил Стритч. – Если – нет, то сделке не бывать.

– Клянусь, что девственница, сквайр. К ней никто не прикоснулся даже пальцем, – зловеще осклабился Квинт. – Если после первого вашего с ней раза на простыне не будет пятен крови, я не стану настаивать на сделке.

– Последи за языком, любезный, – грозно отозвался Стритч. – Сам знаешь, что против всяких законов и обычаев, чтобы хозяин путался со служанками. – Тут он улыбнулся и облизал губы. – А девка прямо вся сочная.

– Это точно. Сочная, как персик. – Квинт расплылся в похотливой ухмылке. – Я подглядел за ней, когда она мылась.

Стритч сверкнул выпуклыми глазами.

– Я же сказал, что даже волоска на ее голове не тронул! Клянусь! – торопливо заверил его Квинт. Затем он заговорил тоном праведника. – Но должен вам сказать – я ведь человек честный – за девчонкой придется хорошенько приглядывать. Она хорошо работает под присмотром, а только отвернись, так она тотчас принимается мечтать.

– Это не страшно, – пробурчал Стритч. – Я уже имел дело с мечтательницами. Треснуть ей пару раз по заднице, и она запрыгает. Клянусь королем, запрыгает! – Он достал из кармана несколько бумаг. – Вот договор о найме. Поставь крестики там, где я написал твое имя.

Квинт поставил крестики, потом осушил кружку, с грохотом поставил ее на стол и фамильярно улыбнулся.

– Может, выпьем чего-то покрепче, чтобы скрепить сделку?

Глава 2

Хотя был только полдень, Квинт вернулся домой уже в стельку пьяным. Мэри Квинт ничуть этому не удивилась. Она редко видела мужа трезвым. Он напился в день их свадьбы, мертвецки пьяный рухнул на их брачное ложе и с тех пор, как казалось Мэри, бо`льшую часть времени пребывал в подпитом состоянии.

Прислонившись к дверному косяку, Квинт ухмыльнулся, глядя на нее красными припухшими глазами.

– Ну, дело сделано, жена. Ханна узнает, что значит самой зарабатывать себе на жизнь.

Мэри ничего не ответила, лишь смотрела на него пустыми глазами.

– Тебе что, нечего ответить? – издевательски хмыкнул он. – Когда я тебе об этом сказал, ты много чего наговорила.

Мэри провела красными от работы пальцами по седеющим волосам.

– А что сказать-то, мистер Квинт? Как вы говорите, дело сделано.

– Это точно, сделано. И тем лучше для нас. – Он заковылял в спальню. – Надо немного поспать. Намаялся я, когда тягал эту упрямую сучку. Она хуже мула. Ты тут давай не шуми.

Мэри, не шевелясь, глядела, как Квинт ковыляет в спальню. Она не шевелилась до тех пор, пока не услышала, как скрипнула кровать, когда он рухнул на нее. И сразу же раздался его громкий храп.

После этого Мэри принялась убираться в хибарке, стараясь без нужды не шуметь. Пока Квинт спит, она может подумать о своем и немного успокоиться. От уборки было мало толку – даже полк уборщиц не смог бы справиться с въевшейся в полы и стены грязью. Но Мэри привыкла убираться – это давало ей возможность чем-то занять руки.

Ей казалось, что все шесть лет замужества за Квинтом она только тем и занималась, что убиралась и готовила, когда было из чего, и делала все, что могла, для Ханны. Она вышла за Квинта, чтобы у десятилетней девочки был отец. Но этот «прекрасный» отец продал свою дочь почти в рабство!

Мэри резко одернула себя: «Не свою дочь, Господи Иисусе, нет!»

Мысли Мэри, как это часто случалось в последнее время, обратились в прошлое.

По закону отца у Ханны не было. Мэри не состояла в официальном браке с Робертом Маккембриджем, хотя любила его до безумия, а он – ее. Роберт наотрез отказывался сделать ее своей законной супругой. Сын плантатора-шотландца из Южной Каролины и темнокожей рабыни, Роберт получил свободу после смерти матери. На самом деле его мать не была чистокровной африканкой – ее отец был белым, что делало Роберта квартероном. Хотя его кожа была оливкового цвета, он унаследовал от отца аристократические черты лица и мог сойти за испанца или иного смуглого европейца, если не присматриваться к нему слишком внимательно. Но плантаторы тесно связаны между собой, и слишком много людей знали, кто он такой. Для темнокожего или мулата женитьба на белой женщине могла означать вечное изгнание из колоний для обоих. Были зафиксированы случаи, когда вешали и мужа и жену. Именно поэтому Роберт отказывался жениться на Мэри.

Они переехали на север и поселились рядом с границей штата Вирджиния, где их никто не знал, и нашли старую заброшенную ферму с полуразвалившимся домом. Роберт начал обустраивать жизнь…

Время было тяжелое, денег вечно не хватало, и почти всегда еды было кот наплакал, но они все равно были счастливы. Через год родилась Ханна, и Мэри не верила своему счастью. Иногда она могла даже ненадолго забыть, что живет с мужем невенчанной, во грехе.

Роберт обожал Ханну, отец и дочь были неразлучны. Едва научившись ходить, Ханна всюду следовала за отцом. Семья жила очень уединенно, соседей рядом не было, и Роберту приходилось отправляться за тридцать километров в деревню, когда нужно было что-то продать и купить еды. Между супругами бытовало негласное соглашение, что заводить друзей – это ошибка, и это относилось к друзьям всех цветов кожи.

По иронии судьбы Роберта убил темнокожий, а не белый. Однажды поздно вечером на их домишко набрел беглый раб с плантации Маккембриджа. Он был серьезно ранен и оголодал так, что только напоминал человека. Семья приняла его, выходила и даже прятала, когда к ним заявились охотники за рабами. Раб по имени Исайя пробыл у них несколько недель, деля с ними кров и скудную пищу.

Когда Исайя начал поправляться, то стал поглядывать на Мэри. Она это заметила и старалась как можно реже с ним пересекаться. Роберт, похоже, пребывал в полном неведении, а Мэри не смела ему ничего сказать, поскольку ее муж хоть и был мягким человеком, но в гневе представлял собой чудовище.

И вот однажды днем, когда Роберт с Ханной, которой уже исполнилось восемь лет, работали в поле, беглый раб подкараулил Мэри в доме и повалил на пол, задрав на ней юбки. Когда она стала сопротивляться, он сильно ударил ее по лицу. Придя в себя от почти что обморока, она увидела, что Исайя коленками раздвинул ей бедра и спустил штаны, готовясь ее изнасиловать. Резкие крики Мэри разнеслись по всему маленькому дому.

Дальше она увидела, что Исайя исчез, не успев нанести ей вред, отскочил от нее, словно на помощь Мэри пришел ангел-хранитель.

Мэри села и увидела Роберта с искаженным от ярости лицом и пылающими от гнева глазами. Этот добрейший человек, который ни разу пальцем ее не тронул и даже не повышал на нее голоса, сейчас был воплощением злобы.

Он заговорил громовым голосом, Мэри опомнилась и посмотрела в угол, куда Роберт отбросил Исайю, словно мешок с зерном.

– Ты, называющий себя Исайей, явился к нам на грани смерти. Мы дали тебе приют и пищу, мы лечили твои раны. Мы приняли тебя, как брата, а ты отплатил тем, что набросился на мою жену!

Исайя поднимался, прислонившись к стене, и натягивал штаны.

– Жену! Твою женщину, белую женщину! – Темнокожий фыркнул. – Ты знать, что говорить белый. Если его женщина спать с ниггером, она тоже ниггер. И то, что у тебя белый кровь, не спасет тебя, сквайр Маккембридж. Ты все равно ниггер, ниггер, а кто же она?

Роберт шагнул к нему, сотрясаясь от гнева.

– Я убью тебя за эти слова, Исайя.

– Никого ты не убить, ниггер.

Тут Исайя выхватил нож, которым Мэри разделывала мясо, и он зловеще сверкнул у него в руке.

«Наверное, он спрятал его на себе», – мрачно подумала Мэри и тут же вскрикнула:

– Роберт! – Исайя, пригнувшись, виляя шел на него.

Роберт стоял наизготовку, опершись на ногу и выставив вперед сжатые кулаки. Внезапно оба они бросились друг к дружке со скоростью дерущихся котов, и от столкновения стены хибарки затряслись. Роберт огромной рукой обхватил руку темнокожего, державшую нож. Они боролись, опрокидывая мебель. Мэри вскочила на ноги и прижалась к стене, окаменев от страха за Роберта. Он был крупнее соперника, но Исайя был моложе и проворнее.

Они сцепились, не произнося ни слова. Затем Исайя ударил Роберта коленом между ног. Тот вскрикнул от боли и ослабил хватку на руке с ножом, согнувшись пополам.

Быстрый, как змея, нож впился в тело Роберта, потом еще раз и еще, каждый раз оставляя на его рубашке кровавый след.

Роберт начал оседать на пол. Он упал лицом вниз и замер без движения.

Хрипло дыша и с глазами, как у загнанного в угол зверя, Исайя стоял над ним и чего-то ждал. Роберт не шевелился.

Наконец, Исайя ошеломленно огляделся по сторонам. Его глаза уперлись в Мэри, и он шагнул к ней. Женщина завизжала.

Тут Исайя развернулся и выбежал из хибарки, все еще сжимая в руке окровавленный нож.

Мэри бросилась к Роберту. С огромным усилием она перевернула его на спину. Живот у него был вспорот, кишки вывалились наружу, как клубок червей. Вовсю текла кровь.

Роберт открыл глаза, пытаясь разглядеть жену, и прошептал:

– Мэри, любовь моя, Мэри…

И скончался.

Мэри в отчаянии опустилась на колени, помертвев внутри. У нее не осталось причин жить в тот момент, когда совершилось это жуткое злодейство. Она так и стояла на коленях, бормоча молитвы, вновь и вновь повторяя бесполезные слова. По какой-то неведомой причине Господь покарал ее. Может, потому что она жила во грехе с человеком, с которым не была венчана? Если бы Исайя бросил нож рядом с телом, она бы в тот страшный миг вонзила бы его себе в грудь.

– Мама, мама, а что с папой?

Нотки отчаяния в голосе Ханны вернули Мэри к жизни. Вот ради кого нужно жить! Как она могла забыть о Ханне?

Мэри вскочила на ноги и бросилась навстречу входившей в комнату Ханне, прижав девочку к юбкам.

– Папу ранили, да? Тут кровь везде-везде!

– Да, доченька, его ранили, – ответила Мэри как можно более ровным голосом. – Была… – Она судорожно сглотнула, пытаясь взять себя в руки. – Папа ушел, ушел навсегда. Тебе придется учиться…

Ханна выскользнула из ее объятий и без чувств опустилась на пол.

Мэри была благодарна Богу за такую милость. Она взяла девочку на руки и отнесла в маленькую спальню. Затем, собрав все силы, о наличии которых она и не подозревала, Мэри вытащила тело Роберта на улицу и поспешно похоронила его. Потом вернулась в дом и тщательно отмыла пол от крови, сама не понимая, зачем это делает, разве чтобы чем-то занять руки, пока думает о том, что делать дальше.

Она решила, что здесь оставаться нельзя. Исайя может вернуться и убить их обеих. Она не посмела сообщить о случившемся властям. Да и не могла сообщить, не признавшись в том, что они укрывали беглого раба. К тому же она одна хозяйство вести не сможет.

К вечеру они уехали. Мэри побросала их нехитрый скарб в повозку и запрягла в нее старую лошадь, на которой Роберт пахал землю. Ханна сидела рядом с матерью. С тех пор как она пришла в себя после обморока, девочка была словно в тумане.

Денег у Мэри не было. По дороге она меняла на еду их скудные пожитки. И вот они, наконец, добрались до Уильямсбурга, где Мэри продала повозку и лошадь. Она нашла работу уборщицы в богатых домах у рыночной площади.

А потом Мэри встретила Сайласа Квинта. Естественно, она и словом ему не обмолвилась о том, что у Ханны есть негритянская кровь…

Что теперь станется с Ханной? Поскольку отец Роберта был плантатором, он позаботился о том, чтобы сын его получил какое-никакое образование, и Роберт учил Ханну считать и читать. Но сама Мэри была малограмотной, так что большему научить девочку не смогла…

– Старуха! – раздался из спальни рев Квинта. – Есть хочу. Собирай на стол!

Мэри вздохнула и пошла готовить то немногое, что у них было поесть.

Ей еще и сорока нет, а она уже старуха. И Ханна… Ханна тоже состарится раньше времени.

Глава 3

Ханна стояла на коленях и отскребала грязь с грубого дощатого пола таверны. Часом ранее Амос Стритч откинул задвижку на люке и сказал:

– Ступай вниз, девка, и начинай-ка работать. Грязь с пола в таверне нужно соскрести до прихода вечерних посетителей. Работай хорошенько или врежу тебе как следует по заднице. Я не могу все время за тобой следить. Пойду прилягу, подагра опять ногу грызет. Больно мне на ней стоять. Но пол к моему приходу должен блестеть!

Ханна давно придумала уловку, с помощью которой время пролетало быстрее, когда она занималась тяжелой монотонной работой. Из-за нее Квинт презрительно прозвал ее мечтательницей.

Она вспомнила, как несколько раз ходила вместе с матерью работать в богатые дома на рыночной площади. Как было бы прекрасно жить в таком доме! И куда прекраснее было бы стать хозяйкой такого дома! Тонкое белое белье, сверкающее столовое серебро, огромные канделябры, мебель, начищенная до такого блеска, что в ней отражается твое лицо. А одежда, дивные наряды на богатых дамах! Шелка, бархат и атлас. Ханна размышляла о том, как должно быть приятно чувствовать такую мягкую ткань на своей коже. А ароматы, такие сильные, что едва не падаешь в обморок, словно сотни цветущих садов.

Теперь в Уильямсбурге строилось много таких домов. Почти всю работу выполняли искусные мастера, но также всегда требовались разнорабочие, чтобы выполнять черную работу. Однако, как только ее мать заговаривала на эту тему с отчимом, всегда слышала одно и то же нытье:

– Но моя спина, женщина! Ты же знаешь, что я ее потянул несколько лет назад. Нельзя мне тяжелой работой заниматься.

Ханна отбросила неприятные мысли и снова принялась мечтать. Она никогда не забудет, как много лет назад ехала с матерью в Уильямсбург на скрипучей повозке. Дорога заняла почти месяц, и за это время воспоминания о смерти отца несколько стерлись, или же, лучше сказать, она мысленно поставила им заслон и не пускала их в сознание.

Она вспомнила огромные плантации, мимо которых они с матерью медленно проезжали, с прекрасными домами за зелеными лужайками, красивых мужчин и дам, которых они видели всего несколько мгновений. Вспомнила зеленые табачные поля, на которых трудились рабы, и их тела будто из черного дерева блестели от пота посреди удушающей жары…

Многие из них работали голыми. Так Ханна впервые увидела неприкрытое мужское естество. Она с ужасом и любопытством глядела на мужскую плоть, качавшуюся в такт движениям рабов.

Мать заметила ее взгляд и повернула голову дочери вперед, раздраженно сказав:

– Негоже девочке в твоем возрасте глядеть на такие вещи.

– Мама, а почему они без одежды?

Мать так долго молчала, что Ханна решила, что она не хочет отвечать. Наконец женщина с горечью произнесла:

– Потому что очень многие ни во что не ставят своих темнокожих рабов. Для них они… вещи, такой же скот, как наша старая лошадка. Так зачем беспокоиться и давать им одежду?

Дом плантатора, который запомнился Ханне больше всего, находился в четверти дневного пути из Уильямсбурга. Это было белое двухэтажное здание в тени огромных деревьев, стоявшее на невысоком холме фасадом на реку Джеймс и со всех сторон окруженное просторными зелеными лужайками. Вокруг большого дома находились хозяйственные или надворные постройки. Все это показалось Ханне небольшой деревней.

Над воротами перед широкой подъездной дорожкой висела доска с одним только словом. Ханна, еще не научившаяся складывать буквы в слова, спросила, что там написано.

– Там написано «Малверн», – ответила мать. – Многие богатые господа дают названия своим плантациям. Модничают, так я тебе скажу.

Позже Ханна узнала, что плантация принадлежит Малколму Вернеру. А также, что теперь он живет там совсем один, если не считать многочисленных слуг и работников на плантации. Жена его несколько лет назад умерла от лихорадки, а единственный сын Майкл годом ранее без вести пропал в море. Ханна подумала, что при всем его богатстве он, наверное, самый несчастный человек на свете.

Стать хозяйкой такой плантации – это самое чудесное, о чем она могла только мечтать. Конечно, это были всего лишь мечты, только и всего. Но даже отправиться работать по договору в такой дом было бы бесконечно лучше, чем здесь…

– Ты новенькая?

Ханна ошарашенно вскочила на ноги. От усталости и голода вдруг закружилась голова. Она пошатнулась и начала оседать на пол.

Ее подхватили крепкие руки и прижали к широкой груди, от которой вкусно пахло свежеиспеченным хлебом и другими лакомствами. Низкий голос проговорил:

– Милое дитя, что с тобой? Ты бледная, как призрак. – Раздался раскатистый смех.

– Видит бог, я не призрак, – ответила девушка, и после ее слов огромная грудь затряслась от смеха.

Ханна открыла глаза и увидела перед собой самое черное лицо и самые добрые глаза из всех, какие ей только встречались. Лицо было таким черным, что при тусклом свете казалось синим. На широких щеках виднелись белые пятна, похоже, от муки.

Ханна смущенно отступила на шаг назад.

– Спасибо, – робко сказала она. – Простите, я…

Темнокожая женщина взмахнула рукой, прервав извинения.

– Меня звать Бесс, дитя. Старый Стритч зовет меня Черная Бесс, когда не злится. А когда злится – а зол он почти всегда, – то зовет меня так, как не пристало слушать молодой девушке. – Бесс серьезно посмотрела на Ханну. – А ты Ханна. Так с чего ты падаешь в обморок? – Она хлопнула себя по лбу, отчего там появилось белое пятно. – Да я же знаю! Ты голодная, да, детка? И скоблишь тут в такой духоте. Идем-ка со мной.

– Но мистер Стритч сказал…

– Плевать на этого старого черта Стритча! К тому же он не слезет с пуховой перины до самого вечера, если вообще слезет. – Бесс улыбнулась, обнажив белые зубы. – Не слезет, если его подагра мучит.

Бесс привела девушку в кухню, расположенную в нескольких метрах от основного здания. Ханна поняла, что это для того, чтобы жар с кухни не накалял таверну.

Она вошла в кухню вслед за Бесс, и на нее обрушились удушающая жара и запах жареного мяса.

Ханна быстро оглядела кухню и с изумлением обнаружила, что она больше, чем та хибарка, в которой они жили вместе с матерью.

У одной стены почти во всю длину располагался огромный очаг с кухонными принадлежностями. Очаг был такой большой, что в нем, казалось, мог бы поместиться целый человек. На вертеле медленно вращалась огромная оленья нога, и на мгновение она так приковала к себе взгляд Ханны, что у нее потекли слюнки. Бесс перехватила ее взгляд и указала на небольшой стол у двери.

– Садись туда, дитя, там прохладнее, а я соберу тебе что-нибудь поесть.

Темнокожая женщина направилась к очагу, остановила вертел и начала отрезать от ноги полоски мяса. Потом положила их на большую оловянную тарелку, пока Ханна, не веря своим глазам, следила за ее руками, не смея думать, что все это сейчас дадут ей съесть.

Бесс снова запустила вертел, потом взяла тарелку и поставила ее на большой стол посередине кухни. Достала из шкафа буханку хлеба, отрезала толстый кусок и положила его рядом с тарелкой.

Белый хлеб. Дома у них никогда не было такого. Ханна ощутила в животе спазм от голода, когда глядела, как Бесс также положила на тарелку кусок масла и налила в кружку свежего пенистого молока.

Женщина жестом подозвала Ханну и поставила перед ней еду. Девушка, несмотря на решимость вести себя как благородная дама, набросилась на еду, как оголодавший дикарь. Бесс пару секунд с одобрением смотрела на нее, а потом отвернулась.

Мясо снаружи было с хрустящей корочкой, а внутри – очень сочным, хлеб был мягким и ароматным, а молоко – холодным и вкусным. Когда Ханна, наконец, утолила первый голод, она увидела, как Бесс поставила на стол еще одну тарелку. Положила туда хрустящие ароматные имбирные пряники, кусочек запеченного индийского пудинга и большой спелый румяный персик.

Ханна с благодарностью посмотрела на Бесс, не в силах сказать ни слова. Великанша понимающе улыбнулась, после чего вернулась к готовке, давая Ханне спокойно доесть.

Когда Ханна утолила голод и огляделась по сторонам, ее удивление возросло еще больше. Она никогда не видела такого разнообразия кастрюль и сковородок. Кухня явно была оборудована по-современному. Она даже не догадывалась о предназначении различной утвари, висевшей над очагом и по стенам, а вращающийся вертел с мясом был поистине чудом.

Наконец-то наевшись, Ханна откинулась на спинку стула, чувствуя, как по телу разливается тяжесть и ее клонит в сон от необычайно сытной пищи. Ханна наблюдала, как Бесс тяжело шагает по кухне, работая медленно, но без лишних движений, и по ходу дела постоянно что-то говорит. Бесс была настолько крупная, что Ханна удивилась, как она переносит кухонный жар.

– …этого старого черта Стритча примерно раз в две недели разбивает приступ подагры. Он слишком набивает себе пузо моей стряпней, вот что. Когда-нибудь у него пузо-то лопнет! – Бесс громогласно расхохоталась. – Вот до этого дня я ой как надеюсь дожить! А тебе, дитя, нужно радоваться этой его подагре. Не очень-то он попрыгает ближайшие несколько дней.

Она умолкла, сочувственно посмотрела на Ханну, но девушка слишком разомлела, чтобы это заметить.

Бесс снова принялась за работу и продолжала говорить:

– Знаешь, дорогуша, в честь кого меня назвали? В честь королевы белых людей, что в Англии. Королевы Елизаветы. Ее называют королева Бесс. – Она снова расхохоталась. – Моя старая мамаша много чего находила смешным, хоть и рабыней была, и думала: как смешно, что меня назвали в честь королевы белых.

Ханна резко встряхнула головой и попыталась изобразить интерес к болтовне Бесс.

– Бесс, а на какой срок тебя отправили работать по договору на мистера Стритча?

– По договору! – Бесс резко обернулась, мигом посерьезнев и уперев руки в бедра. – Господи, доченька, я вовсе не по договору работаю на старого Стритча! Он пожизненно купил меня со всеми потрохами. Разве что вдруг решит продать меня.

У Ханны перехватило дыхание.

– Ой, Бесс, прости!

– Ладно, дорогуша, не надо понапрасну сотрясать воздух и жалеть старую Бесс. Я рабыня с самого рождения. Тебе еще ой как часто себя придется пожалеть…

В этот момент в кухню робко вошел мальчик, которого Ханна видела подметающим у порога.

Бесс повернулась к нему.

– Зашел поесть, да? Ты там все закончил?

– Да, мэм, – кивнул мальчик.

– Ханна, вот этого мальчишку звать Дики, – сказала Бесс.

Девушка улыбнулась парню.

– Привет, Дики. А как твоя фамилия?

Дики опустил голову и уставился на свои босые ноги.

– Нет у меня никакой фамилии, миледи, – пробормотал он.

Бесс потрепала длинную шевелюру мальчика.

– Дики у нас сирота, дорогуша. Нет у него ни родни, ни близких. Его привезли к нам по большой воде из Англии, а здесь отдали в услужение по договору. – Тут она отступила на шаг назад, голос ее стал суровым. – Прежде чем получишь пожевать, малыш, тебе надо наполнить котел водой из колодца.

Дики кивнул, взял стоявшее в углу деревянное ведро и вышел на улицу.

Бесс повернулась к Ханне.

– А тебе, дитя, срочно надо помыться. Я нагрею в котле воды, мыться будешь вон в той лохани. И найдем тебе другую одежду, а то на тебе сплошные лохмотья.

Ханна вспомнила, что с ее платьем, и прижала к груди рваный лиф.

– Оно… порвалось… по дороге…

– Видела. Я наблюдала, как этот дядька тащил тебя на веревке. Его в тюрьму надо, да. Так с родной дочерью обращаться!

– Он мне не отец, а отчим!

– Не имеет значения. Стыдоба, да и только.

Дики вернулся с ведром воды, которое вылил в висевший над очагом большой черный котел. Бесс развела огонь, а парень сделал еще несколько рейсов, выливая воду в стоявшую в углу деревянную лохань.

Наконец, Бесс сказала.

– Хватит. Вот… – Она положила на тарелку еду. – Теперь иди на улицу, Дики. И не заглядывай в кухню. Мы хорошенько помоем эту дочурку.

Она выставила Дики за дверь и вернулась к Ханне.

– Теперь раздевайся, дорогуша. Совсем-совсем.

Ханна смущенно замешкалась. Она никогда ни перед кем не раздевалась, кроме матери.

Бесс, почувствовав ее нерешительность, повернулась к ней спиной, не переставая говорить.

– Твои лохмотья сожжем. Тебе подойдет пара платьев девушки, что работала тут до тебя. У нее кончился срок дого…

Она снова повернулась к Ханне, когда та скинула рваное платье. Ханна застыла на месте.

– Боже праведный, дитя, вот это да! – беззвучно присвистнула Бесс. – Ты прямо красавица, прямо как благородная.

Ханна почувствовала, как заливается краской.

– Ты так думаешь, Бесс? А Квинт говорит, что я слишком высокая для женщины. Говорит, я прямо корова.

Бесс фыркнула.

– А ты, дорогуша, никогда не слушай, что говорит этот дядька. Он ведь отребье, только и всего, и ничего не понимает в благородстве. Слушай лучше старую Бесс, а старая Бесс говорит, что ты красавица.

Черные глаза Бесс оглядели длинные, цвета меди локоны, обрамляющие лицо в форме сердечка. Зеленые глаза напоминали изумруды. Груди высокие, выдающиеся вперед, живот чуть округленный над темно-рыжим курчавым треугольником волосков, скрывающим женское естество. Ноги длинные и стройные. Бесс подумала, что девушка станет настоящей красавицей, как только сойдет детская полнота. И сказала она Ханне сущую правду. Судя по гордой осанке, Ханна могла заткнуть за пояс многих знатных дам. Ее красоту не умаляли даже пятна грязи на руках и лице. В ней чувствовались необыкновенная грация и благородство. А ее кожа была нежная и розово-золотистая, как спелый персик.

Бесс вдруг протянула руку и взяла Ханну за ладонь. Хоть и привычная к работе рука, но изящной и правильной формы. Бесс отпустила руку и погладила Ханну по голове, огорченная тем, что увидела. «Где-то в жилах этого ребенка течет кровь африканских вождей, – подумала она, – но сама девушка явно понятия об этом не имеет».

Глядя на цветущее тело Ханны, Бесс ясно поняла, почему старый черт Стритч уцепился за возможность получить по договору такую работницу! Бедное дитя, если бы она только знала, что ей предстоит пережить!

Бесс резко взмахнула рукой.

– Полезай-ка в лохань, дитя.

Ханна подчинилась, ступив туда сначала одной ногой, затем другой.

– Ой, Бесс, холодная!

– Конечно, дорогуша, – проворчала Бесс, подходя к лохани с кипящим чайником. – Скажешь, когда будет тепло.

Она стала выливать воду в лохань, где стояла Ханна, уже стесняясь своей наготы. Через несколько секунд ноги ее стало обнимать тепло. Она села в лохань, подобрав колени.

– Так тепло?

Ханна кивнула, и Бесс протянула ей кусок хозяйственного мыла и мочалку.

– Помойся хорошенько.

«Можешь не волноваться», – подумала Ханна, наслаждаясь теплом. Дома она могла позволить себе лишь обтирание мочалкой. А тут – райское наслаждение! Она медленно мылась, лениво слушая болтовню Бесс.

– В большинстве таверн с дюжину слуг, рабов и договорных. Но старый Стритч слишком прижимистый. Есть только ты, я и Дики. Нам втроем придется прислуживать за столами и убираться наверху. Еще есть Нелл.

– А это кто такая?

– Нелл еще одна подавальщица в таверне. Она сущая крыса, гадкая, как кошачье дерьмо. Не давай ей наседать на себя…

Сначала Ханна была потрясена, услышав такие слова от женщины, но понемногу начала привыкать и поняла, что ей нравится Черная Бесс с ее словечками и всем остальным.

– За одно ты можешь быть благодарна, дитя. Наверное, несколько недель тебе не придется надрываться, будет время освоиться. Вот когда съедется народ в Дом парламентариев, тогда побегаем. Приедут благородные господа со всей Вирджинии. Тогда будем носиться как угорелые. Все комнаты наверху будут заняты, кроме конуры Стритча, гости все время будут есть и пить.

Ее слова прервал крик сверху. Бесс подошла к двери.

– Слушаю, масса Стритч.

– Давай гони сюда свои черные ноги да захвати что-нибудь поесть, чтоб тебя!

– Слушаюсь, масса Стритч. Бегу и лечу.

Оборачиваясь, Бесс перехватила взгляд Ханны, широко улыбнулась и подмигнула ей.

– Старику Стритчу нравится, когда я так говорю. Он уверен, что черной так и следует обращаться к хозяину. Он очень вспыльчивый, когда подагра прихватывает, а я ему никогда не перечу. Старый Стритч вообще злой всегда, а уж как выпьет – берегись! – Она сновала, наполняя тарелку едой. – Ты побудь здесь, пока я не вернусь, дорогуша. Я быстро – пару минут. Принесу тебе платье. Накормлю его жирной утятиной, может, тогда он не встанет с постели до утра. У старого Стритча не хватает мозгов понять, что он от еды в лежку лежит.

Бесс подошла к очагу, перед которым стояла полукруглая жаровня, и присела посмотреть, как готовится птица. Потом начала срезать с нее кусочки мяса.

Бесс оказалась права – этим вечером Стритч не появился в таверне. Посетителей собралось достаточно, но без толкучки. Подавальщица Нелл и вправду была жуткой по характеру, грубиянкой и не очень-то чистоплотной – от нее исходил неприятный запах. Она была старше Ханны, и срок ее найма по договору скоро истекал. Слегка полноватая, она носила платья с низким лифом, из которого груди грозили вывалиться наружу каждый раз, когда она наклонялась.

Платье, которое Бесс раздобыла для Ханны, было ей чуточку великовато, но повариха немного повозилась с ним, и оно стало сидеть сносно. Платье было сшито из мягкой ткани светло-зеленого цвета, который очень шел Ханне. Бесс расчесала девушке волосы, и они заблестели. Ханна с восхищением глядела на себя в зеркальце, которое Бесс достала из ящика комода. Ей никогда не было так легко и спокойно, ее тело никогда так не благоухало. После мытья она посвежела еще и потому, что Бесс щедро побрызгала на нее какими-то духами.

Когда Ханна зашла в таверну, чтобы начать работу, там было почти пусто. К ней подошла Нелл. С выражением отвращения в злобных черных глазках она оглядела Ханну с ног до головы и, не стесняясь, фыркнула.

– Ну вот и дама расфуфыренная! Вся разнаряженная, как госпожа из богатого дома. Ручаюсь, что не успеет кончиться вечер, как ты растеряешь весь лоск. Лучше не верти зазывно задом, иначе его тебе до синяков отобьют!

Ханна слишком опешила, чтобы что-то ответить, но даже если бы у нее и нашелся достойный ответ, он прозвучал бы впустую, потому что сразу после своей едкой тирады Нелл убралась восвояси за стойку.

Поскольку все было для Ханны внове и она раньше никогда не бывала в тавернах, Ханна слишком погрузилась в свои раздумья о том, что делать дальше, как дать отпор Нелл.

Спустя некоторое время улица заполнилась людьми: торговцы со своими товарами, холеные господа в бриджах, тонких чулках, туфлях с пряжками и в напудренных париках, тихо переговаривающиеся друг с другом, и сновавшие туда-сюда простолюдины. Ханна знала, что в тавернах жизнь бьет ключом, особенно по вечерам.

Но именно то, что происходило внутри таверны, вызывало в ней наибольший интерес.

Таверна была сравнительно небольшой по размерам. В одну стену был встроен камин, который летом не топили. По бокам его стояло два кресла, в центре – небольшие столики, а вдоль стен – лавки. На одном из столиков стояла шахматная доска, и вскоре после прихода Ханны за игру сели два джентльмена. Она подала каждому по кружке пива. За другим столиком шумное трио играло в кости. Когда таверна стала наполняться, большинство посетителей вели негромкие разговоры, но иногда спорщики повышали голос. Многие курили длинные глиняные трубки с душистым табаком.

В одном углу таверны была стойка из красного дерева, расположившаяся за прочной конструкцией из деревянных прутьев, которую можно было спустить с потолка, отгородив таким образом часть таверны. Позже Ханна узнала, что за стойкой находится потайная дверь, ведущая в винный погреб, где хранятся запасы спиртного.

Бесс рассказала Ханне, что обычно за стойкой стоит сам Стритч, потому что никому не доверяет это дело. Но поскольку нынче вечером он не смог спуститься вниз, его на время подменил один из темнокожих подавальщиков еды из соседнего зала. Это, как вскоре поняла Ханна, стало для нее большой удачей, поскольку она совершенно не знала что и как делать, а подавальщик терпеливо и негромко объяснял все ее обязанности и показывал, что и куда наливают. Ханна решила, что Бесс чуть раньше потихоньку его подговорила.

Один предмет на стойке вызвал у Ханны особый интерес. Это был старый раздатчик трубочного табака. На его крышке красовалось слово «По-честному». Посетитель опускал в щель сбоку два пенса, поднимал крышку и насыпал себе табака на одну трубку. Посетитель должен был по-честному взять не больше одной порции.

Бесс сказала Ханне:

– Иногда старый Стритч прямо бесится, что надо держать этот раздатчик. Он никому не верит. Но так заведено во всех тавернах. Хоть во многих тавернах девушки не подают напитки, а только еду, но старый Стритч думает, что симпатичная девушка привлекает посетителей. В других заведениях напитки разносят мальчики вроде Дики. Там доверяют, позволяя посетителю расплатиться в конце вечера, а то и вовсе в конце года. Конечно, и старый Стритч отпускает в долг, приходится ему. Так уж заведено. Но он зорко за всем следит.

Ханна гадала, доверят ли Сайласу Квинту опустить два пенса в ящичек с табаком. Хотя Квинт не курит – бережет деньги на выпивку или игру. К счастью, в тот вечер Квинт не появился, а Ханна переживала, что он может заявиться.

Выбор напитков был невелик. Большинство посетителей спрашивали пива или вина, некоторые заказывали французский коньяк, ром или пунш.

После первой встречи Нелл больше не заговаривала с Ханной, хотя девушка время от времени ловила на себе ее взгляды. Она заметила, что Нелл ведет себя вызывающе распущенно. Пользуется любой возможностью, чтобы наклониться и продемонстрировать пышный бюст, не пренебрегает случаем потереться о посетителя округлым задом. Эти движения обычно приветствовались громким смехом и грубыми словечками.

Посетители настороженно относились к Ханне, которая с царственной грацией продвигалась между столиками. Возможно, оттого что она была новенькая. Но это все же не мешало им отпускать сальные реплики в ее адрес. Два раза ее ущипнули за ногу, а один раз хлопнули ладонью по заднице. Она не обратила на это внимания, сделав вид, что ничего не произошло.

В следующий раз, когда она проходила мимо того же столика, мужчина, хлопнувший ее по ягодицам, поймал ее за руку. Не успела она высвободиться, как он что-то сунул ей в ладонь. Через несколько секунд она разжала пальцы и увидела – целый шиллинг! Игравшие в шахматы, уходя, тоже дали ей по фартингу.

Таверна пустела, и вскоре не осталось ни одного посетителя. Еду подавать перестали уже давно. Ханна и Нелл принялись убирать со столов и мыть посуду. Пришел Дики и стал подметать пол, а подавальщик за стойкой носил бутылки обратно в погреб.

Ханна устала, но была в приподнятом настроении, потому что ее первый день завершился. А в кармане звенело несколько монеток – первые в ее жизни деньги.

Но хорошее настроение быстро улетучилось. Когда обе девушки шли из таверны в кухню, где Бесс разогревала им ужин, Нелл резко схватила Ханну за руку и развернула к себе.

– Так, моя благородная дама, – прошипела она. – Я следила за тобой, как ястреб. И видела, как трое мужчин тебе кое-что дали. У нас тут делиться принято. Давай сюда мою долю!

И протянула руку ладонью вверх. Ханна со злостью вырвала руку.

– Не дам! Это мне дали!

– Неважно. Всем. Что нам дают, мы делимся. Если Стритч видит, что нам дают чаевые, он требует их себе. Так что если не отдашь мне мою долю, я скажу ему, и он отберет у тебя все!

– Нет! Это мне дали!

Нелл фыркнула.

– Может, ты с ними договорилась попозже встретиться в кустах?

Не думая, Ханна широко замахнулась и влепила Нелл звонкую пощечину с такой силой, что та пошатнулась. Пораженная тем, что только что сделала, Ханна отступила на шаг назад. Сунула руку в карман платья, где лежали монеты, и сжала их в кулаке.

Нелл бросилась на нее с искаженным от ярости лицом.

– Ах ты мужичка-скотница! Врезала мне, да? Я тебя сейчас отделаю!

Скрючив пальцы, она потянулась к лицу Ханны, но та увернулась, и Нелл не успела ее оцарапать.

Нелл остановилась, ее взгляд сделался хитрым. Она вдруг снова бросилась вперед и схватила руку Ханны, которой та сжимала монеты. Платье затрещало, монеты выпали на землю.

Вся ярость и отчаяние, целый день копившиеся в душе у Ханны, вдруг вырвались на волю. Она бросилась на Нелл, и через мгновение они уже катались в пыли, терзая и царапая друг друга. Ханна вцепилась пальцами в длинные волосы Нелл и принялась бить ее головой о землю. Нелл неистово завизжала.

Голос сверху рявкнул:

– Так, хватит!

Сильные руки подхватили Ханну за подмышки и поставили на ноги. Нелл с бледным от страха лицом проползла пару метров, потом вскочила и пустилась наутек, тряся юбками.

Бесс громко хмыкнула.

– И не думай, что она еще на тебя полезет, дорогуша. Ты задала ей перцу. – Бесс отпустила Ханну. – И не дергайся, ничего она не расскажет старому Стритчу. А если скажет, придется ей признаться, что зажимает то, что ей дают. Если он узнает, то ой как намылит ей шею.

К ним робко подошел Дики и протянул руку.

– Ничего не потерялось, мисс Ханна. Я все подобрал.

Ханна взяла монетки. Затем вдруг протянула ему фартинг.

– Вот, Дики, это тебе.

Дики уставился на нее, разинув рот. Он осторожно протянул руку, словно боясь, что она отнимет у него монету. Крепко сжав пальцы, он, задыхаясь, проговорил:

– Спасибо, миледи.

После чего пустился наутек, стуча по земле босыми ногами.

Ханна задумчиво поглядела ему вслед.

– Бесс, а ты знаешь, что раньше никто не называл меня «миледи»?

– Бедняжка. Он не привык к добрым словам…

На втором этаже открылось окно, и сердитый голос рявкнул.

– Что за черт там происходит? Как будто кошки разорались!

В окне показалась голова Стритча – его фланелевый ночной колпак съехал и виднелась лысина.

– Так, шутим немного, масса Стритч.

– Ночь вам не время для шуток. Давайте там тихо, или я вас палкой отхожу!

– Слушаюсь, масса Стритч.

– Не дают человеку поболеть спокойно…

Голова исчезла, окно захлопнулось.

Трясясь от беззвучного смеха, Бесс обняла Ханну за плечи.

– Пошли, дитя. Я там тебе ужин собрала.

Перед тем как они вошли в кухню, Бесс посерьезнела и мельком взглянула на второй этаж. Голос ее прозвучал как-то странно, когда она сказала:

– Похоже, старому Стритчу полегчало. Он быстро очухается, да поможет нам Бог!

Через два дня Ханна узнала, что именно Бесс имела в виду.

Следующим вечером Стритч также не появился в таверне, и все шло хорошо. Нелл старалась избегать Ханну, а Ханна, в свою очередь, начала разбираться в своих обязанностях еще лучше. Монет от посетителей этим вечером она не получила и знала, что не стоит ждать подобных вещей каждый день.

Однако случилась одна неприятность. В таверну зашел Сайлас Квинт. Ханна с ним не заговаривала, даже обходила стороной скамью, где он сидел, и ему приходилось самому ходить за выпивкой к стойке.

В какой-то момент, возвращаясь на место, он преградил Ханне дорогу и схватил ее за руку железной хваткой.

– У тебя даже доброго слова не найдется для старика-отца, барышня?

Ханна вырвала руку.

– Ты мне не отец. К тому же зачем тебе со мной разговаривать. Ты же меня продал.

Квинт сурово нахмурился.

– Слышал я, что мистер Стритч уже несколько дней с постели не встает. Погоди, вот он поднимется, и тогда тебе будет не до благородных манер, барышня.

Когда на третий день вечером за стойкой появился Амос Стритч, атмосфера в таверне резко изменилась. Он следил за всем острым глазом. Когда один из посетителей дал Ханне фартинг, он потребовал его себе, как только девушка в очередной раз подошла к стойке.

– Все оставленное на столах принадлежит мне, девка. Заруби это себе на носу. Глаз у меня острый, от него ничего не скроется. Еще раз замечу, что прикарманиваешь мое, отхожу палкой.

Когда таверна закрылась, и девушки собирались уходить, Стритч крикнул из-за стойки:

– Эй, девка! Да, ты, Ханна! Иди сюда.

Ханна, глядя опасливо, подошла.

Стритч выглядел чертовски довольным, его красное лицо расплылось в уродливой ухмылке.

– Живо ступай на кухню и скажи Черной Бесс, чтобы собрала мне поужинать. Потом подашь его ко мне в комнату.

– Я, сэр?

– Да, ты. Да пошевеливайся. Я устал ждать.

С колотившимся от дурных предчувствий сердцем Ханна вошла в кухню и сказала Бесс:

– Мистер Стритч хочет, чтобы я принесла ему в комнату ужин.

Бесс замерла, прищурив глаза.

– Правда? Старый греховодник, вот кто он. – Она отвернулась и пробормотала: – Будь у меня селитра, я бы ему показала.

– Что-что?

– Ничего, милая, ничего.

Пока Бесс накладывала на тарелку еду, Ханна успела наскоро перекусить. Бесс, похоже, собиралась возиться вечно. Ханне хотелось, чтобы повариха поторопилась. Она страшно устала, ей хотелось улечься на тюфяк.

Наконец, ужин был готов. Бесс молча протянула тарелку Ханне, стараясь не пересекаться с ней взглядом. Озадаченная поведением Бесс и немного обидевшись, Ханна вышла из кухни.

Если бы она оглянулась, то увидела бы, как из глаз Бесс по щекам покатились две крупные слезы, а также, что она возвела глаза к небу и пробормотала слова молитвы:

– Господи, помоги этой бедной девочке. Она ведь еще ребенок, невинная как младенец.

Если не считать комнату справа от лестницы, которую занимал Стритч, на втором этаже находилось еще четыре смежные комнаты, между которыми не было дверей. Все свободное пространство было заставлено кроватями, отапливались комнаты большим камином, находящимся в центре. Во время сбора Дома парламентариев или в другое загруженное время, как узнала Ханна, Стритч сдавал все эти кровати. Люди ютились так, что иногда на одной кровати спали по трое, неважно, знакомы они были или нет. Для женщин удобств предусмотрено не было. Мужчины редко останавливались вместе с женами. А если и приезжали с ними в Уильямсбург, то заранее договаривались, что жена погостит у знакомых. В тавернах и на постоялых дворах было не принято сдавать комнаты женщинам.

Ханна робко постучала в дверь Стритча.

Он сразу открыл. Мужчина стоял на пороге во фланелевом ночном колпаке и длинной ночной рубашке до самого пола. Выглядел он так комично, что Ханне хотелось рассмеяться, но она не осмелилась.

– Так, девка, долго возишься! – пробурчал он. – Заходи!

Ханна вошла, стараясь держаться подальше от него.

– Поставь тарелку на стол у кровати.

Кровать была огромная, с балдахином и высоко поднималась над полом на четырех ножках. Ханна искоса поглядела на нее, когда ставила тарелку на стол.

Она резко обернулась, услышав, как ключ поворачивается в замке.

– В чем дело, сэр?

Он подошел к ней с гаденькой ухмылкой на пунцовом, как вареная свекла, лице.

– Я овладею тобой, девка. Возьму причитающееся мне по праву.

– По какому праву? – вскричала Ханна, чувствуя, как сердце у нее упало. – По договору я работаю в таверне.

– А тебе Квинт ничего не сказал? Ладно, неважно. Для работы внизу я могу найти сколько угодно баб. Но мне нужна девчонка, чтобы согревала мою постель. Притом девственница. – Его лицо потемнело. – Ты ведь девственница? Квинт мне клялся…

– Да, мистер Стритч, я девственница, – дрожащим голосом ответила Ханна. – И хочу ею остаться.

Его лицо посветлело, и он подошел к ней. Ханна лихорадочно шарила по комнате глазами, ища путь спасения. Сердце грохотало у нее в груди. Единственный выход из комнаты – через массивную деревянную дверь. Даже если бы Ханна увильнула от Стритча, дверь все равно была на замке. Как только она об этом подумала, Стритч опустил большой ключ в карман ночной рубашки.

Ханна лихорадочно соображала, как бы отсюда сбежать. Можно закричать, но она знала, что никто из прислуги не посмеет прийти к ней на помощь, даже Черная Бесс.

Стритч был уже совсем рядом, настолько близко, что Ханна почувствовала его зловонное дыхание. Его глаза, затуманенные от похоти, казалось, вот-вот выскочат из орбит.

Он протянул к ней руку, но Ханна быстро нырнула вниз и бросилась к двери, охваченная паникой. Она подергала ручку, но та не подавалась. Девушка начала в отчаянии колотить в дверь кулачками, даже не чувствуя ее при ударах. Тут Стритч подобрался к ней сзади и запустил пальцы ей в волосы. Потом он резко дернул, отчего Ханна так сильно ударилась о стену, что у нее перехватило дыхание и в голове все перемешалось. Он бросился на нее, прежде чем она смогла прийти в себя. Стритч по-прежнему хромал на правую ногу, однако казалось, что он двигается довольно проворно.

– В одном Квинт был прав. Ты норовистая, это уж точно. А теперь живо в кровать, девка! И снимай с себя все тряпки, чтобы я видел, какая ты из себя. Не люблю покупать кота в мешке.

Он с силой швырнул ее в сторону кровати. Ханна пролетела через всю спальню и оказалась на пуховой перине, а ее ноги ударились об пол. Она почти пришла в себя и вскочила, прежде чем Стритч смог до нее дотянуться.

Насильник, тяжело дыша, бросился за ней. Во фланелевом ночном колпаке и в длинной ночной рубашке он выглядел очень комично, но Ханна была до такой степени охвачена ужасом, что и думать не могла о смехе.

Несколько минут ей удавалось уворачиваться от него, перебегая из одного конца комнаты в другой. Он без устали преследовал ее, хромая на правую ногу, и его отвратительное лицо делалось все краснее и краснее. «Может, его удар хватит», – с надеждой подумала Ханна. Она чувствовала, что начинает выдыхаться.

– Чертова девка! – взревел Стритч. – С меня хватит!

Он внезапно загнал ее в угол. Бежать больше было некуда. Стритч схватил ее за руку и с силой ударил о стену. Другую ее руку он отвел назад. Его кулак впился ей в лицо, и на Ханну опустился спасительный покров тьмы.

Стритч отступил на шаг назад, когда девушка осела на пол. Он подождал мгновение и отдышался. Потом наклонился, подхватил ее за подмышки и потащил по полу к кровати. Затем с огромным трудом уложил на постель. «Черт, вот ведь здоровая», – подумал он. Наконец, Стритч положил ее на спину.

Не теряя времени, он методично стаскивал с нее одежду.

Отойдя на шаг назад, Стритч оглядел ее с ног до головы: «Вот это девка! Никогда такой фигуристой не видел!» Его взгляд впился в рыжеватый курчавый треугольник между сжатыми бедрами. Он почувствовал огромное возбуждение и едва сдерживался, чтобы тут же не наброситься на нее.

Вдруг Стритч подумал, что девушка в самый неподходящий момент – с ее-то силой – сможет легко сбросить его на пол. Так точно не пойдет. Он торопливо повернулся и залез в нижний ящик комода, нащупывая что-то, необходимое для таких случаев.

Ханна пришла в себя от прикосновений к ее телу рук Стритча. В голове страшно стучало, и на мгновение ей показалось, что у нее лихорадка. Все тело горело, а голова раскалывалась. Ей привиделось, что мать обтирает ее холодной тканью, что-то при этом ласково напевая.

Потом она пришла в себя и в ужасе открыла глаза. Холодной тканью были руки Амоса Стритча, а звук, который она слышала, вырывался из его слюнявого рта.

Его руки блуждали по ее телу, а сама она была совершенно голая!

Ханна попыталась слезть с кровати, но обнаружила, что не может пошевелить ни руками, ни ногами. Ханна подняла голову, и ее окутал леденящий ужас от того, что она увидела: негодяй привязал ее к четырем столбикам кровати кожаными ремнями. Она лежала, распростершись, как на картинках, где людей пытают на дыбе.

– Ха-ха, девка! Очнулась, ну наконец-то. Ждал…

Стритч встал на колени и задрал на себе ночную рубашку, обнажив огромный живот.

Ханна отвернулась, увидев под висячим брюхом что-то красное и омерзительное. Потом он всем весом навалился на нее. Она пыталась сопротивляться, но бесполезно. Она была прикована к кровати, и он мог делать с ней все, что хотел.

– А сейчас, красуля, я тебя возьму! – крикнул Стритч.

Ханна ощутила короткую режущую боль. Хуже того, она ощутила в себе его плоть. Ханна забилась, стараясь поглубже вжаться в пуховую перину.

Боль, ставшая тупой, не стихала. Стритч фыркал и пускал слюни, вновь и вновь входя в нее.

К счастью, это длилось недолго. Он издал резкий свистящий вскрик, похожий на визг, и рухнул на нее всей своей тушей.

Ханна лежала, не шевелясь, под зловонной грудой мяса, представлявшей собой тело Амоса Стритча. Он явно мылся не очень часто. На Ханне был его пот, и под этой тушей было трудно дышать. Она усилием воли заставляла себя не шевелиться. И в этот самый момент в ее душе вспыхнула ненависть к этому человеку и к подобным ему, ненависть, которая – Ханна была в этом уверена – не утихнет до тех пор, пока она не отомстит Амосу Стритчу.

Наконец, он со свистом вздохнул и встал на колени. Его ночная рубашка опустилась, скрыв отвратительное жирное и волосатое тело.

Он нагнулся и посмотрел на простыню. Удовлетворенно и торжествующе фыркнул:

– Тут Квинт не соврал. Вот и доказательство. Девка-то девственницей была. Я заключил выгодную сделку!

Глава 4

Бесс не было необходимости смотреть на простыню с постели Стритча, чтобы понять, что Ханна была девственницей. Когда прибиравшаяся наверху служанка с хихиканьем показала ей простыню, Бесс шикнула на нее:

– Не твоего это ума дело, девочка! Не суй свой нос, куда не надо, и не трепись по всей таверне!

Бесс знала, что от предупреждения толку будет мало. Безмозглая девица станет везде нашептывать о случившемся.

Если честно, Бесс не понимала всего этого шума вокруг девственности. Свою невинность она потеряла в двенадцать лет примерно при таких же обстоятельствах, попав в руки безжалостного белого человека.

Однако ей было известно, что у белых невинность ценится высоко и молодыми девушками, и мужчинами, которые первыми ими овладевают.

На следующий день Бесс тщательно избегала Стритча, боясь, что может наговорить ему грубостей. Но она представляла, как он сейчас горделиво разгуливает, словно петух в курятнике.

А Ханна… Бедная девочка ни слова не сказала о случившемся. На щеке у нее была припухлость размером с яйцо, и она еле волочила ноги, опустив глаза, как в воду опущенная.

Бесс безумно хотелось что-то ей сказать, утешить бедного ребенка, но чувствовала, что делать этого не следует.

Наконец, она попыталась намекнуть девушке, что знает о случившемся.

С момента появления Ханны Бесс выгоняла всех остальных ужинать на улицу, а в кухне оставались лишь Ханна и Дики. Люди не возражали, потому что во дворе было прохладнее.

Этим вечером Ханна и Дики также ужинали в кухне, и Бесс заметила, что девушка еле-еле ковыряется в тарелке. Женщина начала рассказывать какую-то несуразную историю.

– Знаешь, этот старый черт Стритч – очень плохой человек, очень. На любое зло способен. Когда он купил меня десять лет назад, я тут стала посудомойкой. В то время у него не было устройства для вращения вертела, для этого использовались крутильщицы-таксы. Ты знаешь, что такое крутильщицы-таксы, дорогуша?

И посмотрела Ханне в глаза.

Ханна покорно ответила безжизненным голосом:

– Нет, Бесс.

Ханне было не до рассказов Бесс. Ей не хотелось ни говорить, ни кого-то слушать. Хотелось лишь погрузиться в свое оцепенение, в пропасть щемящего страдания, где она пребывала со вчерашней ночи.

– Ну если бы ты такую собаку увидела, что крутит вертел, то сразу бы все поняла. Они с длинным телом и кривыми лапами, как у кроликов. Так вот, таксу-крутильщицу ставят на прилаженное к вертелу колесо, которое его вращает, пока собака бежит. А чтобы уж точно бежала, на колесо рассыпают горящие угли. Как только псина остановится, лапы у нее начинают подгорать…

Ханна с трудом ахнула.

– Да как же так, это же ужасно!

Бесс чуть улыбнулась.

– Старый Стритч на любое зло горазд. Так вот, старый пес в какой-то момент понял что к чему. Работа тяжелая, ведь иногда туша на вертеле весит вдвое больше собаки, а зажарить ногу требуется часа три. Конечно, иногда старые псы умнели и прятались во время жарки, да так, что их не найти. Так что крутить вертел три часа приходилось мне. В конце концов, я подбила старого Стритча купить крутилку. И знаете, ребятки, как мне это удалось?

– Как, Черная Бесс? – отозвался Дики.

– Через его кошелек. Только так можно надавить на старого Стритча. Я ему сказала, что кормить собак встанет дороже, чем купить крутилку. – Она зычно расхохоталась. – Конечно, я чуток приврала. Собак обычно кормили объедками, но старый Стритч иногда такой тупой, такой тупой, почти как злой.

Ханна вдруг расплакалась. Сдерживая рыдания, она вскочила и выбежала из кухни.

Бесс грустно поглядела ей вслед. Дики ошарашенно разинул рот.

– Что это с мисс Ханной?

– Не твое дело, малыш. Тебе как мужчине этого не понять. Ну почти как мужчине.

Ханна пробежала сквозь пустую таверну в свою комнату на чердаке. Ей очень не хотелось, чтобы кто-то видел, как она плачет. В комнате было душно и почти так же грязно, как и в первый день. Ханна не старалась навести там чистоту. Какое это имело бы значение, если она живет в грязи? Ничто не может быть грязнее того, что произошло с ней прошлой ночью. И сегодня все повторится, она уверенна, и продолжит повторяться.

Как Ханна и думала, было лишь два выхода из сложившейся ситуации. Можно сбежать, но она знала, что ее поймают и вернут обратно, а потом станет еще хуже. А если она убежит домой и спрячется, то Квинт изобьет ее и снова притащит к Стритчу. Так что на самом деле выбора-то не было. Надо остаться и терпеть. Ханна вытерла слезы тыльной стороной ладони.

Но в одном она была полна решимости. Просто так она не сдастся. Старому черту нравится норов, так он его получит!

В тот вечер, когда таверна закрылась, Стритч снова приказал ей принести ужин к нему в комнату. Ханна покраснела, заметив рядом Нелл, которая понимающе ухмылялась.

Поднимаясь по лестнице с тарелкой в руках, Ханна подумала о том, что произошло вчера ночью после того, как Стритч, наконец, овладел ею.

Он неуклюже слез с кровати и, намеренно не обращая на нее внимания, набросился на еду с аппетитом настоящего обжоры. Ханна натянула на себя рваную одежду и с трудом выбралась из комнаты без единого жеста или слова с его стороны. Она чувствовала себя тряпкой, которую использовали для какой-то грязной цели, а потом выбросили на помойку.

И вот сегодня вечером Стритч снова открыл ей дверь в ночной рубашке и колпаке, потом снова защелкнул замок. Ханна снова заставила его побегать за собой по всей комнате не для того, чтобы угодить ему или подразнить, а просто затем, чтобы он выдохся, вопреки всему надеясь, что он изнеможет и оставит ее в покое или же грохнется на пол с апоплексическим ударом.

Но в конце Стритч снова привязал ее к кровати, открыв ее извивающееся тело своему похотливому взгляду. Он тяжело дышал от напряжения.

– Клянусь, девка, – прорычал он, – я окорочу твой норов, точно окорочу. Клянусь Богом!

Ханна сопротивлялась. Даже будучи связанной, она брыкалась, изо всех сил не давая ему в себя войти.

А когда Стритчу это все-таки удалось и он был на вершине наслаждения, она подняла голову и смачно плюнула ему в лицо.

Он обмяк и скатился с нее.

– Как на духу, никогда такой бабы не видал. Прямо какое-то бесовское отродье! А теперь марш, пошла вон с глаз моих!

– Не могу, – спокойно ответила Ханна, – пока вы меня не отвяжете.

Стритч отвязал одну ее руку, потом рухнул на кровать.

– Остальное сама сделаешь. Не будь я слаб, то так бы тебя избил, что ты бы ходить не смогла, черт подери, избил бы!

Ханна торопливо отвязалась, натянула одежду и убежала. Закрывая за собой дверь она услышала, что Стритч уже храпит.

Смела ли она надеяться, что на этом все закончится? Она победила?

Ее надежды окрепли, когда следующим вечером после закрытия таверны Стритч не сказал ей ни слова.

В ту ночь Ханна спала крепко и без снов. На следующее утро Бесс удивленно вздернула бровь, увидев, как Ханна оживленно работает, что-то мурлыча себе под нос. Девушку подмывало поведать все Бесс, но ей по-прежнему было слишком стыдно от перенесенных унижений. Возможно, позже ей захочется об этом рассказать.

В тот вечер ее надежды рухнули. Когда таверна закрылась, Стритч поманил ее пальцем. Его жуткое лицо было искажено злобой.

– Хочу, чтобы ты принесла мне ужин наверх, девка. Да поторапливайся. Нынче ночью ты усвоишь урок!

К своему огорчению, Ханна не смогла сдержать дрожь в руках, когда ставила тарелку с ужином на столик у кровати Стритча. Когда Стритч запер дверь и двинулся на нее, она забежала за кровать.

Он остановился, его пухлые губы расплылись в зловещей ухмылке.

– Ой, не сегодня, красавица моя. Нынче вечером мы выучим один урок.

Стритч подошел к комоду у стены. Ханна со страхом наблюдала за ним. Она помнила, что там он держит ремни, которыми привязывает ее к столбикам кровати. Из среднего ящика он достал длинную толстую шишковатую палку. С той же зловещей ухмылкой подбросил палку в руке.

– А теперь, девка, мы увидим, кто – хозяин, а кто – служанка. Когда я тебя сегодня отделаю, ты на коленях будешь проситься лечь со мной в постель!

Дрожа от страха, Ханна глядела на приближавшегося к ней Стритча. На мгновение решимость оставила ее, и все в ней воззвало к тому, чтобы подчиниться его воле. Какая разница, если он снова ею овладеет? Потерянного уже не вернуть. Ее тело уже начало содрогаться в ожидании удара этой жуткой палкой.

Затем Ханна замерла. Она скорее умрет и будет гореть в геенне адской, но не подчинится его мерзким похотям!

Когда Стритч приблизился, Ханна собралась с духом и бросилась его обегать. Но немного не хватило проворства. В какой-то момент палка рассекла воздух и обрушилась ей на плечо. Девушка вскрикнула от боли и споткнулась, Стритч бросился к ней, и посыпались удары палкой ей на спину, плечи и ягодицы. Наконец, она рухнула на колени, чуть не потеряв сознание от боли. Стритч еще два раза ударил ее по спине, отчего она упала на пол лицом вниз.

Тут Стритч отступил на шаг, тяжело дыша, и уставился на нее. Платье на ней порвалось, спина во многих местах кровоточила. «Вот теперь, – довольно подумал он, – теперь ты моя, вся моя! Не будешь больше рыпаться и плеваться, как кошка!» От битья он возбудился и был готов.

– На кровать, девка, – хрипло прорычал Стритч. – На кровать, на спину, живо!

Ханна слышала его голос сквозь красную пелену боли. Инстинктивно она подчинилась его словам. Это был инстинкт животного, так зверски избитого, что в нем не осталось сил сопротивляться, только желание подчиняться.

Она с огромным трудом доползла до кровати и, скрючившись, залезла на нее. Стритч никак ей не помог. Он дождался, пока Ханна ляжет на спину, потом вскарабкался на постель и задрал свою ночную рубашку. Он не стал ее раздевать, в нем слишком бурлило желание. Насильник задрал ей платье до живота, яростно разорвал белье и накинулся на девушку.

Ханна воспринимала все как в тумане. Она чувствовала, как на нее навалилась тяжелая туша, с каждым движением которой боль пронзала ей спину. Но вот в последний момент, когда Стритч со свистом облегченно захрипел, она приподнялась, набрала в рот побольше слюны и выплюнула огромный ком прямо ему в лицо.

Затем Ханна вспомнила, что руки у нее свободны. Она хлестнула его ладонью, впившись ногтями прямо в щеку, как в густое тесто, оставив три параллельные царапины, из которых начала сочиться кровь.

– Боже праведный, боже, боже, – злобно бормотала Бесс, втирая пахучее снадобье в рваные раны на спине у Ханны. – Свинья, змея, исчадие ада этот старый черт Стритч. Господи, дитя, бедная твоя спинка! Убить бы его, на то Господь бы меня благословил.

– Нет, Бесс, – слабо проговорила Ханна. – Если ты это сделаешь, тебя повесят.

– Но все равно я покажу ему, где раки зимуют!

– Этого тоже не надо. Сама же знаешь, что будет дальше. Он и тебя отделает. Но спасибо тебе, Бесс, за заботу. – Она погладила негритянку по руке. – Ты единственная, кто обо мне заботится… Раньше это делала мама и… папа… Так уж мне суждено, видимо, – как-нибудь выживу. – Ханна мрачно улыбнулась. – Но хозяин Стритч так и не стал мне полновластным хозяином.

Но выживет ли она? Как выдержать унижения и надругательства?

Ханна рассказала Бесс об избиении. Другого выбора у нее не было. Посеченная и кровоточащая спина нестерпимо болела всю ночь, не давая уснуть. А еще Ханна знала, что в раны проникнет инфекция, если их не обработать, а сама она себе помочь не могла.

Поэтому она и пришла к Бесс, и женщина сказала:

– Но, дорогуша, дальше так продолжаться не может. Нет, я не о том, что он с тобой спит. Это чепуха, женщина может такое выдержать, пока мужик весь не износится, и у него перестанет вставать. Но огрызаться, царапаться, плеваться… он же ведь до смерти тебя забьет, этот старый черт. – Она усмехнулась. – Но, господи боже, как бы мне хотелось на это посмотреть. Это утешило бы меня до конца дней!

В кухню влетел Дики и резко остановился, увидев почти голую Ханну. Бесс торопливо прикрыла ее.

– С чего ты сюда врываешься, парень? – проворчала она. – Разве я тебе не велела так не делать? В следующий раз стучаться надо.

– А что такое с мисс Ханной?

– Не твоего ума дело. Так что там за шум?

Дики мгновение раздумывал, потом лицо его просветлело.

– В городе люди Черной Бороды, разгуливают там, где хотят.

– Боже праведный, – выдохнула Бесс.

– А кто это, Черная Борода? – спросила Ханна.

– Это пират Тич, дитя. Его прозвали Черная Борода. Он грабит и убивает по всему побережью. Говорят, сущий дьявол.

– А почему они тут так свободно разгуливают?

– Так быть не должно, но кто же их остановит? Разве что губернатор созовет ополчение. Но к тому времени они давным-давно уберутся. Так что в таверне нынче вечером будь поосторожнее, дорогуша. Эти пираты не боятся ни Бога, ни людей. Как напьются пойла старого Стритча, так на все способны станут! – Бесс презрительно фыркнула. – По закону нельзя наливать им и любым матросам с кораблей, потому как они почти всегда сбегают, не заплатив. Сегодня почти все таверны не откроются. Но старый Стритч пойдет на все, лишь бы карман набить. Он самому дьяволу нальет, если тот звонкой монетой заплатит.

Амос Стритч был сильно озадачен.

Он тщательно подготовил таверну к приему посетителей, заставив всех, кроме Черной Бесс, работать на обслуге. Люди Черной Бороды нынче вечером хорошенько его обогатят. Для них сегодня будет открыто только его заведение. Стритч не боялся, что они могут чего-то натворить: напьются, побуянят, но особого вреда не принесут. В этом он был почти уверен и надеялся, что в будущем им захочется снова получить такой хороший прием.

Стритч увидел, как в таверну вошла Ханна, держа спину очень прямо. Он расплылся в довольной ухмылке, вспомнив, как врезал ей. Потом почесал покрытые коркой царапины на щеке, и ухмылка сползла с его лица.

Он из-за нее был сильно озадачен, из-за этой сучки! Никогда в жизни Стритч не встречал более упрямой бабы. Вчера ночью он был уверен, что палкой сломит ее дух. А потом, на вершине его блаженства, она снова смачно плюнула ему в лицо, да к тому же еще и расцарапала!

Целый день ему задавали скользкие вопросы. Стритч отделывался от них, говоря, что на него в темноте бросилась кошка.

Черт подери, должен же быть хоть какой-то способ сломить ее норов. Ему еще никогда так не действовали на нервы. Подмывало отправить ее обратно Квинту, но будь он проклят, если признает поражение от какой-то там соплячки!

Стритч вдруг наклонил голову набок, услышав, как два голоса на улице поют:

Эта ветвь никогда не расцветала,

Эта птица никогда не летала,

Это судно никогда не плыло,

Эта кружка никогда не подводила.

Песня кончилась, и грубый голос произнес:

– Вот она, ребята, таверна «Чаша и рог». Старина Стритч хорошо нас примет!

Люди Черной Бороды! Лицо Стритча расплылось в широкой улыбке, когда в его хитрой голове шевельнулась интересная мыслишка, и он понял, как сможет окончательно сломить Ханну! Еще до утра она будет рада, как блоха, запрыгнуть к нему в постель, когда он этого захочет. И ведь будет рада!

Он быстро пересек зал, подошел к ней и взял за руку, а затем вкрадчиво проговорил:

– Пойдем-ка со мной, девочка!

И, не дав ей возразить, повел к лестнице. На ступеньках она остановилась.

– Нет, не сейчас, сэр. У меня страшно болит спина…

– Да не о том я, дура. Я делаю это для твоего же блага. – Стритч сделал озабоченное лицо – Тебе опасно работать нынче вечером в таверне. Эти пираты Черной Бороды много месяцев были в море и юбки женской не видели. Когда они напьются пива и узреют такую ладную девицу, как ты, то могут вытащить тебя на улицу и снасильничать. Так что я о тебе забочусь.

Ханна с опаской посмотрела на него. Эта внезапная забота казалась фальшивой, но она пошла наверх вместе со Стритчем. На втором этаже он затащил ее к себе в комнату и закрыл дверь.

– Так, теперь снимай с себя все.

Она отшатнулась.

– Нет! Вы же сказали…

– Да не об этом я, дурочка, – вкрадчиво и отеческим тоном сказал Стритч. – Мне надо быть внизу в таверне. Штука в том, что ты со своим норовом можешь выскочить наружу. – Он улыбнулся делано-восхищенной улыбкой. – Давай сюда одежду, и я тебе ее верну, когда все люди Черной Бороды уйдут. – Стритч протянул руку. – Клянусь тебе!

Ханна снова смерила его недоверчивым взглядом, но, наконец, повернулась к нему спиной и разделась. Стритч забрал у нее одежду и быстро вышел. Запер дверь и сунул ключ в карман, не обращая внимания на ее крики при звуке защелкивающегося замка. Потом швырнул ее одежду на подоконник у лестницы, улыбнувшись хитроумности своего плана.

Довольно потирая руки, Стритч торопливо спустился вниз и встал за стойку. В таверне царило оживление от наплыва посетителей – моряков в узких безрукавках и парусиновых широких штанах, пропитанных дегтем до такой степени, что могли бы защитить от ударов кинжалом или даже от острия сабли. Это были странные люди, пираты, многие с бородами и длинными нечесаными волосами. Они носили шапки или треуголки, у некоторых в ушах сверкали золотые серьги. Было много изуродованных шрамами лиц, а речь их была полна крепких словечек. Поскольку они были со всех краев земли, за столами слышался разноязыкий говор. Однако у всех были деньги, и в достатке. На стойку Стритча падали монеты самых разных стран. Он принимал все и с радостью.

Стритч подметил, что постоянных посетителей в таверне не было, но это и к лучшему: они вернутся, когда Черная Борода со своей бандой снова отправится в море.

Хозяин таверны зорко осматривал зал в поисках подходящего человека. Наконец, когда в таверне уже стоял дым коромыслом, а воздух гудел от гомона голосов, он его заметил. Высокий, широкоплечий, с изящным поясом, одетый, как благородный дворянин, он остановился на пороге таверны и окинул ее властным взором. Его широкие ноздри раздувались, словно он услышал запах хлева. У него была пышная, черная, как ночь, борода, а в ухе сверкала золотая серьга с драгоценным камнем. Одет он был в камзол тонкого сукна, бриджи и башмаки с пряжками. Шпаги при нем не было, другого оружия также не было видно, но Стритч был уверен, что где-то под одеждой у него спрятан кинжал.

Стритч знал, что перед ним не сам Черная Борода, хотя борода очень напоминала бороду Тича.

Сейчас этот мужчина пробирался сквозь толпу к стойке. По почтительным взглядам других пиратов Стритч понял, что перед ним персона авторитетная, возможно, один из ближайших подручных Черной Бороды. Для такого высокого человека он двигался с поразительной грациозностью кошки, надменно и презрительно, так, будто остальных вокруг не существовало.

– Хозяин, у тебя есть французский коньяк? – Голос у него был глубокий и зычный, и манеры образованного человека.

Стритч знал, что многие из благородных подаются в пираты. Ходили давние слухи, что даже сам губернатор Спотсвуд сколотил почти все свое состояние с помощью сотрудничества с пиратами.

– Ты что, оглох, хозяин?

Стритч вздрогнул, так как был погружен в свои мысли.

– Прошу прощения, сэр, – проговорил он с подобострастным видом. – Французский коньяк? Конечно есть!

– Запомни, самый лучший, не подделку.

– О, у меня самый лучший, недавно из Франции доставили.

Стритч налил ему коньяку. Человек с бородой взял рюмку, потянул носом запах, кивнул и выпил. От стойки он не отошел, а лениво оперся на нее локтем, окинув зал надменным взглядом.

Выждав пару секунд, Стритч наклонился к нему и прошептал:

– Не угодно ли джентльмену девочку, сэр?

Сверкающие глаза впились в Стритча.

– Девочку? Какую-нибудь шлюху подзаборную, да еще и с дурной болезнью?

– О, нет-нет, сэр, – торопливо заверил его Стритч. – Девочка молодая, не больная, клянусь вам. Сочная, с норовом и свежая, как распустившаяся роза.

Бородач долго молчал, тщательно обдумывая предложение. Наконец, сказал:

– Не в моих правилах платить за удовольствие, впрочем, я много месяцев не сходил на берег…

– Удовольствие вам гарантирую, сэр. Клянусь.

– Тогда я покупаю прелести твоей девицы.

Стритч лукаво проговорил:

– Поскольку она свеженькая и просто красавица, то встанет недешево.

Бородач опустил руку в карман, достал оттуда большую монету и снисходительным взмахом руки бросил ее на стойку.

– За девицу хватит, хозяин?

Взяв монету в пальцы, Стритч даже чуть задрожал. Испанский пистоль! Ему безумно хотелось попробовать его на зуб, но он как-то сдержался.

– Вы очень добры, благородный господин, – сказал Стритч.

– И за коньяк? – спросил бородач, залпом допив рюмку. – Этого хватит за девицу и за коньяк?

Стритч замялся, соображая, стоит ли попросить еще. Но его осадил взгляд черных глаз, и он торопливо ответил:

– Да-да, сэр, хватит!

– И где эта девица, чьи прелести ты мне так нахваливаешь?

Вытащив из кармана латунный ключ, Стритч протянул его бородачу.

– Вверх по лестнице на второй этаж. Первая дверь направо. Вот ключ, сэр.

Бородач бросил на него подозрительный взгляд.

– Что же это за девица, которую держат под замком словно дикого зверя?

– Я же сказал, сэр, она с норовом. Однако уверен, что такой мужчина, как вы, без труда ее приручит.

– Люблю женщин с огоньком и позволю себе заметить, что приручал куда более норовистых девиц, чем она.

Он взял ключ из раскрытой ладони Стритча и направился к лестнице.

Из комнаты Стритча Ханна слышала доносившийся снизу шум. Отчего-то ей хотелось быть там – она никогда прежде не видела пиратов. Должно быть очень интересно подавать им выпивку. Но ведь Стритч сказал, что они опасные субъекты.

Забота Стритча озадачила ее. Как это на него не похоже – беспокоиться о ее благополучии…

В замке щелкнул ключ, и Ханна резко обернулась, глядя на открывавшуюся дверь.

Вошел незнакомый высокий чернобородый мужчина. Он остановился при виде ее обнаженного тела. Его черные глаза вспыхнули, когда он своим дерзким взглядом прошелся по ней снизу доверху. Ханна почувствовала, как заливается краской.

– Кто вы, сэр?

– Меня зовут Танцором, сударыня.

Он изящно подогнул колено, на его губах мелькнула насмешливая улыбка.

– Откуда у вас ключ?

– А, так это ваш хозяин внизу продал мне его, а также час развлечения с вашими прелестями за испанский пистоль.

– Боже праведный, нет!

Ханна закрыла лицо руками и присела, повернувшись к бородачу спиной.

Она услышала, как он громко вздохнул.

– Боже милостивый, девочка, что у вас со спиной?

Ханна не ответила.

– Это дело рук хозяина?

Девушка безмолвно кивнула.

– Я с первого взгляда понял, что он негодяй. Причем первостатейный!

Ханна слышала приближающиеся шаги и напряглась, готовая кинуться прочь.

– Не бойтесь, сударыня, – сочувственно пророкотал незнакомец, нежно положив ей руку на плечо. – Я не причиню вам зла и не трону вас. Я был бы последним подлецом, если бы взял вас силой в таком положении. Желаю вам спокойной ночи, сударыня.

Ханна с огромным облегчением услышала, как удаляются его шаги и закрывается дверь. Она не стала гадать, почему пират отнесся к ней с таким уважением, потому что все ее мысли были заняты лишь вероломством Стритча. Ханна думала, что уже пережила худшее в своей жизни унижение и надругательство, но оказывается она сильно ошибалась.

Теперь Стритч продавал ее, как кружку пива за стойкой.

Человек, назвавшийся Танцором, немного задержался за дверью, раздумывая, запереть ее или оставить открытой, чтобы девушка смогла сбежать, если захочет.

Его охватила жуткая ярость. То, что мужчина может так обращаться с женщиной – шлюха она или нет, – просто чудовищно! Его первым желанием было ринуться вниз и проткнуть этого негодяя шпагой. Тут он вспомнил, что сошел на берег без оружия, разве что на поясе у него был спрятан кинжал. Но пусть даже и так, он знал, что ничего не предпримет, сколь бы этот мерзавец того ни заслуживал. Сегодня вечером он не мог себе позволить оказаться в центре внимания. Совсем скоро ему предстоит важная встреча, и, если он ввяжется во что-то, что привлечет к нему ненужное внимание, под угрозой окажется не только намеченная встреча, но и он сам.

Танцор вздохнул и повернул ключ в замке, потом шепотом пробормотал:

– Прошу меня извинить, сударыня. В каком бы плачевном положении вы ни находились, вы наверняка хотя бы отчасти в этом виновны сами.

Он еще немного постоял на лестничной площадке, чтобы не вызвать подозрений у хозяина, затем спустился вниз. Подошел к стойке и бросил хозяину ключ. Танцор не смог удержаться от язвительного замечания:

– Ты ошибся, хозяин. Я видел кошечек куда более норовистых, чем эта.

И вышел из таверны.

Стритч смотрел ему вслед, разинув рот и застыв от изумления. Как он так быстро управился с девкой? Разве она не сопротивлялась? Стритч едва не задохнулся от нахлынувшей на него злобы. Она что, поддалась ему, потому что он симпатичный и выглядит как джентльмен?

Вот ей-богу, он ей вложит ума!

Зажав ключ в руке, Стритч оглядел таверну в поисках того, кто выглядит наиболее зверски.

Когда дверь с грохотом распахнулась, Ханна резко развернулась в ее сторону. Первой мыслью было то, что называвший себя Танцором незнакомец внезапно передумал.

Потом она поняла, как жестоко ошиблась, и у нее почти перестало биться сердце.

На пороге стоял самый огромный мужчина, какого Ханна только видела в жизни. Он заполнял собой весь дверной проем, а лицо его было воплощением ужаса. Был он бритым, и сабельный шрам, словно молния, пересекал все его лицо. Тот же удар срезал ему часть носа и рассек верхнюю губу, через щель торчали черные зубы.

Он был жутко пьян. Глядя на ее обнаженное тело налитыми кровью глазами, он крикнул:

– Так ты, значит, та девка, что продал мне Стритч! Хороша, нечего сказать! – Из-за разрезанной верхней губы он немного шепелявил, но вид у него был настолько устрашающий, что шепелявость эта отнюдь не показалась Ханне забавной, напротив, она делала его еще ужаснее.

Ханна в паническом страхе глядела, как он пошел на нее, хлопнув дверью так, что затряслись стены. Она стала медленно пятиться назад.

– А где же норов, о котором говорил Стритч? Ты больше похожа на испуганную мышку! Да все равно, ты симпатичная, и я с тобой потешусь, клянусь бородой Тича, потешусь!

Он близко подошел к Ханне, и она услышала его запах. Наверное, он не мылся несколько месяцев. Даже за винным выхлопом ей в нос ударяла его вонь.

Ханна пыталась увернуться от его жадных рук, и хоть он был пьян, но оказался проворнее ее. Он огромной лапищей впился ей в плечо и швырнул к кровати, нависнув над ней, гогоча и показывая полный рот гнилых сломанных зубов.

Девушка коленями ударилась о кровать, потеряла равновесие и упала. Он мгновенно навалился на нее, рухнул, словно огромное подрубленное дерево, придавив своей зловонной тушей.

Она сопротивлялась напрасно. Одной рукой он железной хваткой впился ей в горло, едва не задушив, а другой – расстегивал штаны. У Ханны все поплыло перед глазами.

Тут он набросился на нее, руками грубо лапая за грудь и мерно покачиваясь своим огромным телом. Каждым движением он причинял ей боль. Когда Ханна снова попыталась увернуться от него, он еще сильнее сдавил ей горло, у нее перед глазами все потемнело, и она потеряла сознание.

Когда она пришла в себя, он уже не сжимал ее горло, но продолжал всей тушей вдавливать ее в перину. Он спал, храпя с присвистом, как осел.

Ханна собрала в кулак все силы и постаралась выбраться из-под этой бесчувственной туши. Сначала казалось, что она ее никогда не сдвинет с места, но, наконец, она столкнула его с себя. Мужчина перекатился на спину, так и не переставая храпеть.

Вымотанная и охваченная отвращением к его вони, Ханна немного полежала, ожидая, пока к ней вернутся силы.

И тут она вспомнила – дверь! Он не запер дверь. Она мигом вскочила и бросилась к выходу. Ручка повернулась у нее в руке. Ханна чуть приоткрыла дверь и выглянула наружу. На площадке никого не было. Она замешкалась, глядя на свое голое тело, потом осторожно вышла, неслышно закрыв дверь.

Вот это и вправду чудо! На подоконнике кучей лежала ее одежда. Ханна торопливо натянула ее дрожащими руками. Из таверны внизу по-прежнему доносились пьяные крики. Сколько еще будет ждать Стритч, прежде чем поднимется узнать, как там пират у него в комнате?

Ханна на цыпочках спустилась по узким ступенькам, неся в руке башмаки. Внизу повернула направо. Если пойти через главную дверь, то напрямик попадешь в таверну. Она пошла через пустой зал, где днем подавали еду. Осторожно вышла через черную дверь, потом замерла, глядя в сторону кухни. Может, поговорить с Бесс?

Нет, Бесс станет пытаться отговорить ее, а она уже твердо все решила.

Она сбежит отсюда. Во второй раз ужаса произошедшего с ней за последние полчаса она не переживет. Она убежит. Чтобы вернуть, им придется заковать ее в кандалы! А если ее все-таки вернут обратно, она найдет способ покончить с собой.

Ночь была теплая и благоухала ароматами деревьев, но Ханна обливалась холодным потом, когда инстинктивно направилась на юг, откуда они с матерью приехали в Уильямсбург. Башмаки были у нее в руках. Она привыкла ходить босиком, и ее стопы давно огрубели. Без обуви она двигалась быстрее и тише. Ханна считала, что ее вряд ли заметят, если она будет держаться подальше от улицы герцога Глочестерского, где было полно людей Черной Бороды. На всех других улицах дома стояли темными с закрытыми ставнями. Все явно спали или дрожали в темноте от страха перед пиратами.

Ханне показалось, что она очень быстро вышла из города, торопливо идя по южной горной дороге. Ночь стояла безлунная, и она держалась дороги, боясь заходить под деревья, росшие вплотную к проезжей части.

Один раз Ханна бросилась с дороги в траву, где, дрожа, пережидала, пока проедет повозка с четверкой лошадей. Час спустя она снова услышала стук копыт и спряталась в высокой траве, пока мимо не проехал всадник на лошади.

К этому времени она почти валилась с ног от усталости. Ханна понятия не имела, как далеко она ушла от города, но знала, что точно на несколько километров. Ханна то и дело спотыкалась, ноги и ступни немели, и она шла только благодаря силе воли. Иногда она падала, но каждый раз вставала и упрямо брела вперед.

Потом Ханна споткнулась о выбоину и почти без сознания рухнула головой вперед в дорожную пыль. На этот раз она не стала сопротивляться и свернулась калачиком, забывшись от усталости мертвым сном.

Ханна не заметила приближения красивой коляски с двумя горячими вороными лошадьми. Коляска была обшита деревом с изящной резьбой и росписью и застеклена спереди. Сиденье внутри, рассчитанное на двоих пассажиров, было расшито серебром и оторочено шелковой бахромой. На нем сидел мужчина, опиравшийся на серебряный набалдашник упертой в пол трости.

Темнокожий кучер сидел на приподнятом сиденье, отделенном от кузова коляски. Впереди по углам горели две большие свечи, закрытые стеклянными шарами.

Кучер вдруг что-то пробормотал себе под нос и натянул вожжи, остановив коляску.

Брошенный вперед от резкой остановки, пассажир коляски громко спросил:

– Что там случилось, Джон, черт подери?

– На дороге тело, масса. Похоже, женщина.

Этот неожиданный поворот явно оживил пассажира.

– Ну так поживее спустись и посмотри, жива ли она. Если – да, то принеси сюда.

Ханна проснулась от мерного покачивания. Осторожно открыла глаза. Она была внутри какой-то вовсю мчащейся повозки. Ее что, уже поймали?

Девушка перевела взгляд налево и увидела сидевшего рядом мужчину. Он был одет в изысканный камзол прямого покроя с подкладками из клееного полотна и китового уса, в атласный жилет поверх батистовой рубашки с пышным жабо и в узкие бриджи. На нем были голубые чулки с изящно вышитыми стрелками, сразу ниже колен небольшие серебряные пуговицы застегивали бархатные подвязки, пряжки на башмаках так же, похоже, были серебряные. На голове у него красовался напудренный парик с длинными буклями по бокам и длинной косой сзади.

Услышав, что Ханна пошевелилась, он обернулся, и девушка увидела, что перед ней старик с испещренным меланхолическими морщинами лицом. Она также подметила, что он очень худой, почти истощенный.

Его губы сложились в едва заметную улыбку.

– Ну-с, дорогая моя юная леди, рад убедиться, что вы вернулись в мир земной.

– Кто вы, сэр?

– Малколм Вернер, сударыня, к вашим услугам.

Ханна со страхом оглядела салон коляски.

– Куда вы меня везете?

– Конечно же в «Малверн», дорогая. На свою плантацию.

Глава 5

Коляска остановилась у хозяйского дома поместья Малколма Вернера, но Ханна слишком вымоталась, слишком пала духом, чтобы по достоинству оценить красоты «Малверна».

Она словно в тумане слышала, как Вернер кликнул слуг, затем ей помогли подняться, почти что понесли по широкой лестнице в спальню. Она безучастно стояла, пока ласковые руки раздели ее и обмыли ее усталое, истерзанное тело теплой водой и вытерли мягким полотенцем. Ханну обступили темнокожие лица, охавшие и ахавшие при виде шрамов и свежих ран у нее на спине. Спину ей обработали каким-то душистым снадобьем, и она на мгновение вспомнила Бесс. Затем Ханну, почти спящую, подвели к большой кровати со столбиками и уложили на пуховую перину, нежно обнявшую ее усталое тело. Последнее, что она почувствовала, перед тем как провалиться в сон, были запах чистого белья и аромат лаванды.

Ханна проснулась от лившегося в комнату солнечного света. Сквозь москитную сетку она увидела чуть колыхавшиеся от ветерка кружевные занавески на открытом окне. Она сквозь сон слышала доносившиеся с улицы звуки. Где-то смеялся ребенок. Ханна была растеряна и не совсем понимала, где находится, она очень смутно помнила события прошедшей ночи. Не успев собраться с мыслями, Ханна снова заснула.

Когда она проснулась во второй раз, то увидела, что с каждой стороны кровати на нее смотрит любопытное темнокожее лицо. Москитную сетку убрали. Ханна просыпалась долго, она приподнялась, чтобы получше разглядеть своих нянек, принявшихся негромко хихикать, увидев, что она очнулась. Как только Ханна села, раздался громкий стук в дверь, которая тотчас же распахнулась, и вошел Малколм Вернер. Ханна сразу же ясно вспомнила минувшую ночь, и к ней вернулись опасения и страх.

В то же мгновение она поняла, что лежит на кровати совершенно голая, и подтянула на себя одеяло, чтобы прикрыть грудь.

Лицо у Вернера было суровое, и опасения Ханны еще больше укрепились. Она ожидала худшего, не зная, в чем оно может выражаться.

– Сударыня, служанки мне сказали, что у вас на спине шрамы, – резко проговорил Вернер. – Это правда?

Ханна молча кивнула.

– Кто так чудовищно с вами обошелся? – Голос его звучал спокойно и сдержанно, но она уловила в нем неподдельную ярость.

Какое-то мгновение Ханна медлила с ответом, хлопая глазами и делая вид, что не совсем проснулась, но она прекрасно услышала вопрос. Как много можно рассказать этому человеку? Если он узнает, что она сбежавшая от хозяина служанка по договору, вернет ли он ее к Стритчу?

Впервые в жизни Ханна поняла, что сама должна сделать выбор, от которого зависит ее судьба. Может, пойти на хитрость и соврать? Или выложить всю правду? И что из этого для нее выгоднее?

Размышляя подобным образом, Ханна из-за полуопущенных век разглядывала Малколма Вернера. Минувшей ночью, даже пребывая в смятении, она уловила в этом человеке какую-то необъяснимую печаль. Теперь Ханна в добавление к ней почувствовала еще и мягкость, доброту и понимание. И сразу же решила рискнуть и рассказать правду.

– Я служанка по договору, – просто ответила она. – Когда вы нашли меня на дороге, я оттуда сбежала.

Похоже, Вернер на минуту растерялся.

– Мне не очень нравится такая система, – наконец, сказал он. – Но договор нужно соблюдать. Рабство мне тоже не очень импонирует, однако у меня много рабов. – Губы его подернулись гримасой, когда он пристально посмотрел на темнокожих девушек у кровати Ханны. – Дженни, Филомне, можете идти. Оставьте нас. – Когда служанки вышли, Вернер спросил Ханну: – Кто отдал вас в услужение, милочка?

– Отчим, сэр.

Казалось, Вернер был ошеломлен.

– Отчим! Почему, позвольте спросить?

Ханна опустила глаза.

– Он бедный человек, сэр, у него много долгов и он очень любит выпить. А еще он жестокий и сам бы плохо со мной обращался, если бы не мама, которая меня защищала…

И тут ее словно прорвало, она рассказала все с самого начала, с замужества матери за Сайласом Квинтом и до того момента, как он отдал ее в услужение Амосу Стритчу и о его невыносимом обращении.

– Он бил меня не кнутом, а суковатой палкой, которую иногда носит с собой. У Амоса Стритча сильная подагра…

Малколм Вернер с ужасом слушал, гнев его становился все сильнее. Примерно на середине рассказа Ханны он присел на прикроватную скамеечку для ног. И вскоре, сам не вполне того понимая, взял руку Ханны в свои ладони и время от времени ее поглаживал, словно отец, успокаивающий плачущего ребенка.

Ханна закончила свой рассказ, горько плача, почти ничего не чувствуя от пережитых ею невзгод.

Внимательно слушавший и рассматривавший Ханну, Вернер действительно почувствовал к ней отеческое участие и вместе с тем восхищался ее красотой. Даже со спутанными волосами и красными от слез глазами Ханна была чрезвычайно привлекательна. Время от времени, взволнованная собственным рассказом, она не замечала, как одеяло соскальзывало с ее пышной груди, и Вернер ощущал возбуждение, которого не чувствовал уже много лет. «Страсть, – подумал он, – спустя столько времени и в моем-то возрасте?» И тут же ответил на свой вопрос: «То, что мне шестьдесят лет, вовсе не значит, что все страсти во мне умерли!» Вернер тотчас устыдился своих мыслей и отогнал их подальше.

Рассказ Ханны привел его в ужас.

– Этот Амос Стритч – мерзавец, первостатейный негодяй! – в ярости воскликнул Вернер. – Нужно заставить его поплатиться за то, что он с вами сделал. Его надо отхлестать кнутом, и я бы сам этим занялся, если бы не слабое здоровье. Я знаю, что у отданных в услужение участь незавидная, но есть закон, наказывающий за жестокое обращение и довольно сурово. Многие отданные в услужение этого не знают. Но я обладаю в Уильямсбурге кое-каким влиянием и сделаю так, чтобы Амос Стритч жестоко заплатил за содеянное!

Первым порывом Ханны было полностью с ним согласиться. Ей бы очень хотелось посмотреть, как наказывают Амоса Стритча. Сама мысль о его страданиях наполняла ее сердце радостью. И все же…

Ханна не могла не заметить интерес Вернера к ее персоне, блеск в его карих глазах, вяло опущенные веки, чувственный изгиб пухлых губ. Хотя опыт общения с мужчинами у нее был крайне невелик, она уже узнала, насколько легко в них воспламенялась страсть при виде красивого женского тела. Она быстро просчитала, что может выиграть от реакции Вернера на свою красоту.

Ханна осторожно спросила:

– И какие же существуют наказания?

– Ну… обычно это штрафы. Иногда суд может наложить на обидчика очень крупный штраф. У него есть на это полномочия. Я сделаю все, чтобы эти полномочия были реализованы в полной мере.

Ханна вспомнила, какие жестокие кулаки у Амоса Стритча. И суд тоже должен больно по нему ударить! Но…

– А что же будет со мной, мистер Вернер? Меня вернут к нему, чтобы я доработала срок по договору?

Вернер сильно удивился.

– Ну да… Думаю, таково будет решение суда, дорогая. Однако полагаю, что вы можете быть уверены, что он и пальцем вас не тронет.

– Нет, только не это! Вы его не знаете. Если меня к нему вернут, я ведь снова убегу. Или убью себя! – Ханна выпрямила спину. Подчиняясь какому-то необъяснимому порыву, она позволила одеялу сползти с груди. На глаза навернулись слезы, которые она была не в силах сдержать. – Пожалуйста, мистер Вернер, неужели нет другого выхода?

– Ну же, дорогая, не стоит так убиваться.

Вернер тронул ее за плечо и отдернул руку, словно коснулся горящих углей. Покраснев, он отвел глаза.

– Я постараюсь что-нибудь придумать.

– Мистер Вернер, а вы можете так устроить, чтобы я отработала по договору здесь? – с нетерпением спросила Ханна. – Я хорошая и прилежная работница. Похоже, у вас в хозяйстве одни только рабы. Возможно, я могла бы работать домоправительницей и присматривать за ними. Если думаете, что это мне доверить нельзя, я могла бы работать на кухне. – Она схватила его за руку и крепко ее сжала. – Я на все согласна, лишь бы не возвращаться в таверну к Стритчу!

Покраснев еще больше, Вернер осторожно высвободил руку.

– Я что-нибудь придумаю, дорогая. Обещаю вам. – Он снова взглянул в ее сторону. – Э-э-э… возможно, вам нужно, э-э-э, прикрыться.

– Простите, сэр. Я не хотела вас смущать. Просто от одной мысли о возращении в то жуткое место, к тому человеку… – Ханна подтянула одеяло, но очень медленно, чтобы он все разглядел. Ей начали нравиться эта игра и это чувство власти. Вернер тяжело дышал. На этот раз он не отвел взгляда, и пот выступил у него на лбу.

– Мистер Вернер?

– Да, дорогая? – вздрогнул он.

– Похоже, я знаю способ. Вы говорите, что его могут крупно оштрафовать, если вы обратитесь в суд. Амос Стритч очень жадный. Если вы пойдете к нему и скажете, что вам известно о его жестоком обращении со мной, то, возможно, вы могли бы пригрозить ему приводом в суд, где ему придется заплатить крупный штраф. Это испугает его гораздо больше, чем угроза избиения, я уверена. Потом если вы… – Ханна в нерешительности умолкла, опустив глаза. – Если вы предложите промолчать об этом взамен на его подпись под передачей договора вам…

Вернер был потрясен.

– Но это же шантаж, сударыня! Джентльмен не прибегает к таким методам.

Ханна широко улыбнулась.

– Помню, как мама мне однажды сказала, что единственный способ иметь дело с негодяем и мерзавцем – это вести себя как он.

Негодование Вернера не утихало.

– То, что вы предлагаете, сударыня, совершенно недопустимо! Мы больше не будем обсуждать эту тему. Возможно, вы станете более… разумны, когда ваша, э-э-э, лихорадка уляжется. – Он встал и поклонился. – С вашего позволения. Вероятно, вы голодны? Я распоряжусь, чтобы вам принесли поесть.

Вернер быстро вышел из комнаты.

Ханна не расстроилась. Своим цепким умом она поняла, что Малколм Вернер не так уж рассержен, как делает вид. Она откинулась на мягкие подушки, очень довольная тем, как начала общение.

Сквозь открытую дверь Ханна слышала, как Вернер отдает распоряжения двум служанкам. Голос у него не был ни резким, ни властным, как у многих рабовладельцев, которых ей доводилось слышать при общении со своими невольниками.

Две молодые темнокожие девушки снова торопливо вбежали в комнату, не испугавшись, а хихикая и обмениваясь лукавыми взглядами, и Ханна догадалась, что они, похоже, ждут, что она станет спать с их хозяином.

В голове у нее родилась мысль, точнее сказать, продолжение сделанного ею Вернеру предложения. Пока девушки подавали ей еду, она их расспрашивала: строгий ли хозяин Малколм Вернер? Тяжела ли их участь?

– Ой, барышня, хозяин – он хороший, – ответила Дженни, та, что постарше. – Никогда нас не бьет, даже если мы что-то украдем или соврем ему.

– Он лучше других хозяев, – добавила Филомне. На вид ей было не больше шестнадцати. – И никогда не пытается нас склонить к постели. Он…

– Вот ты глупая! Конечно нет! – воскликнула Дженни, пытаясь шлепнуть ее, от чего та легко увернулась. – Но он хороший, наш хозяин. Слыхала я, что если он кого купит, то больше не продает. Другие негры говорят, что такого никогда не бывало. Он никогда не бьет ни мужчин, ни женщин, никогда не продает детей, не отдает внаем жеребцов для улучшения породы…

Дженни продолжала болтать, но Ханна ее уже не слушала. Она все поняла и погрузилась в свои мысли, прикидывая, как все устроить…

Малколм Вернер пребывал в смущении, когда отпер дверь в комнату на первом этаже, которую он называл конторой – небольшое помещение, где было душно и стояли стол, стул, всегда наготове бутылка коньяка и ящичек с сигарами. Вдоль стен располагались полки с книгами. Там он работал с бухгалтерскими отчетами «Малверна».

Он взял сигару, налил бокал коньяка и опустился в мягкое кресло с подставкой для ног – единственный предмет роскоши в комнате. Кресло было повернуто к большому окну в конторе, которое было там одно, чтобы хозяин мог наслаждаться дневным светом. Плантация работала как часы и не требовала большого внимания, так что у Вернера было много свободного времени. Его обязательное присутствие требовалось во время сбора урожая и сушки табака, после чего он лично следил за всем на табачных торгах. До сбора урожая оставалось еще больше месяца…

Вернер хорошо обращался с рабами в «Малверне» и мог доверить им проработать целый день без присмотра. К тому же его главный надсмотрщик Генри знал о табаководстве ровно столько же, сколько и он сам, если не больше. Малколм Вернер был единственным табачным плантатором в Вирджинии, державшим темнокожего надсмотрщика, и остальные плантаторы считали его дураком. Однако Генри ни разу не давал повода пожалеть об оказанном ему доверии.

Минусом всего этого был огромный излишек свободного времени… Времени для раздумий, чтения и выпивки. Вначале Вернер, весьма неплохо образованный человек, намеревался посвятить свободное время тому, чтобы прочесть множество собранных им книг. Но теперь они по большей части собирали пыль, оставшись непрочитанными, а свободное время Вернер посвящал раздумьям и потягиванию коньяка, поэтому ему зачастую приходилось добираться до кровати с чьей-то помощью.

Конечно, так было не всегда. Двадцать три года назад Вернер купил свои первые двадцать гектаров земли и построил небольшой неказистый домик, где поселился вместе с Мартой. В этом домике в том же году родился Майкл. Тогда Вернер был в самом расцвете сил, ему только что исполнилось сорок, он был крепок здоровьем, энергичным, способным и желавшим работать от зари до зари, если понадобится.

В Англии Вернер был из джентри, нетитулованного мелкопоместного дворянства, из довольно небогатого рода (по крайней мере по тамошним меркам), и почти не знал, что такое тяжелая работа, и вообще ничего не знал о плантаторстве. Но когда он получил небольшое наследство, то прибыл в эти непаханые новые земли с верой, что упорная работа и решимость могут сделать человека богатым. Решимости у него было много, и он употребил ее себе на пользу.

Вернер одним из первых осознал все преимущества выращивания табака и занимался исключительно этим делом. Он также одним из первых понял, что постоянное выращивание табака на одном и том же поле быстро истощает землю. Положение о севообороте еще со Средних веков было в Англии основой сельского хозяйства, но на новых землях о нем мало что знали.

Вскоре Вернер понял, что земля дает хороший урожай примерно в течение семи лет, прежде чем истощится, и тогда ей следует дать отдохнуть и держать под паром около пятнадцати лет. Это означало постоянное приобретение новых угодий. Первоначальные двадцать гектаров превратились в сорок, а потом в несколько сотен, пока он не стал одним из самых крупных землевладельцев в Вирджинии. Предусмотрительность и проницательность Вернера принесли большие плоды.

На исходе семнадцатого года он смог построить «Малверн» – дом, который должен был стать достопримечательностью окрестностей Уильямсбурга.

Вернер намеревался устроить пышный бал по поводу окончания строительства «Малверна», да такой, о котором вспоминали бы еще многие годы. Однако не успела семья перебраться в новый особняк, как Марта заболела и вскоре умерла от болотной лихорадки…

Трагическая и совершенно неожиданная смерть жены повергла Вернера в глубокую депрессию, от которой он так и не смог оправиться… Разумеется, «Малверн» никогда больше не радовал его, хотя хозяин им очень гордился.

Майклу было почти семнадцать, когда умерла его мать. Это был высокий, ловкий и симпатичный юноша. Сын стал для Вернера смыслом жизни, и позднее он понял, что именно сын не дал ему окончательно погрузиться в пучину отчаяния, а возможно, и не сойти с ума…

В характере Майкла присутствовал бунтарский дух, который озадачивал и злил Вернера. Мальчик обладал безрассудным, взрывным характером и проявлял мало интереса к плантаторству. Было вполне естественно ожидать, что его единственный сын возьмет в свои руки бразды правления фамильным имением и хозяйством. В Англии это воспринималось как должное.

Майкл поступал наперекор отцу на каждом шагу. Когда Вернер заставлял его сопровождать себя в инспекцию плантаций, сын делался угрюмым и молчаливым, усваивая очень мало из того, чему должен был научиться.

Ему куда больше нравилось проводить время в Уильямсбурге, предаваясь игре и, как подозревал Вернер, интрижкам с женщинами. К тому времени, как ему исполнилось двадцать, Майкл пропадал из дома на несколько дней. Вернер понимал, что у юноши играет молодая кровь, и старался быть снисходительным, веря в то, что со временем Майкл остепенится.

Но этого не произошло. Майкл безрассудно швырялся деньгами, и Вернер узнал, что его сын приобретает в Уильямсбурге репутацию беспутного повесы. Деньги для Вернера не были главным, он был богатым человеком и уж никак не скупцом. Его задевало темное пятно на имени Вернеров.

Развязка наступила на праздновании двадцать первого дня рождения Майкла. Вернер планировал закатить роскошный бал, пригласив на него соседей-плантаторов. Бал должен был стать грандиознейшим из празднеств, которые только видывал «Малверн». Таким, как тот, что задумывался ранее по случаю постройки «Малверна», и тот, что пришлось отменить из-за безвременной кончины Марты. Рабы из прислуги, а также с полей пребывали в радостном настроении, и Вернер разрешил им устроить собственный праздник.

За ужином вино лилось рекой, а также после ужина во время бала. Даже несмотря на свою репутацию, Майкл считался идеальной партией для потенциальных невест, и в тот вечер он много танцевал. Но ближе к ночи он опьянел и сделался угрюмым, дерзким и грубым с гостями.

Поскольку у сына был день рождения, Вернер старался не обращать внимания на недопустимое поведение сына до определенного момента. Но когда один из гостей обиделся и уехал, а негодующая дама, чей огромный бюст плыл перед ней, словно форштевень корабля, подошла к Вернеру и пожаловалась, что Майкл позволил себе вольности с ее дочерью на темной веранде, Вернер понял, что нужно употребить власть.

Он нашел Майкла освежавшимся из коньячной бутылки у сервировочного столика в бальном зале. Он хотел сделать сыну выговор за недостойное поведение. Сделав над собой усилие, Вернер обуздал свой гнев и обнял сына за плечи, сказав:

– Майкл, думаю, сейчас самое время, чтобы ты получил подарок на день рождения.

Майкл пробормотал себе под нос что-то нечленораздельное.

– Что, сынок?

– Неважно… Отец. – Майкл тряхнул головой, ему на лоб упала черная прядь волос. – Ты сказал – подарок на день рождения?

– Да. Надо выйти на улицу.

Когда они дошли до конюшни, Вернер понял, что подарок не станет особым сюрпризом для Майкла. Сын любил лошадей, которые для него были одной из привлекательных сторон жизни на плантации, и был прекрасным наездником.

За несколько недель до этого их пригласили на воскресный ужин на соседнюю плантацию. У ее владельца было увлечение – он разводил хороших верховых лошадей. Майклу сразу же понравилась одна из них – горячий вороной жеребец, только что достигший зрелости. Огромный конь был чернее безлунной ночи, за исключением белой звездочки между глаз. Его звали Черная Звезда.

При виде великолепного скакуна Майкл просиял, и на мгновение Вернер вспомнил, каким славным мальчишкой некогда был его сын.

Майкл пошел к стойлу Черной Звезды, мурлыча себе под нос:

– Ах ты, черный красавец! Ах ты, мой милый!

– Осторожнее, парень, – сказал тогда владелец конюшни Барт Майерс. – Этот коняга с норовом, боюсь, у него зловредный нрав. Недели две назад он укусил меня за руку почти до кости.

Не обращая внимания на его слова, Майкл продолжал идти к стойлу, что-то мурлыча и вытянув вперед руку. Конь ржал и всхрапывал сквозь раздувающиеся ноздри, потом встал на дыбы, рассекая копытами воздух.

Однако через несколько секунд, после того как Майкл подошел к стойлу, конь тыкался носом в его протянутую руку.

– Чтоб мне пусто было! – восторженно вскричал Барт Майерс. – Будь там кто другой, он бы сразу его затоптал. Твой сын просто колдун, Вернер!

– Да, к лошадям у него есть подход, – не без гордости ответил Вернер. И подумал: «Нечасто я им горжусь», но тотчас же устыдился своей недостойной мысли.

Чуть позже Вернер сторговался с Майерсом о покупке Черной Звезды. Он понял, что Майерсу очень хочется избавиться от коня, однако заплатил ему хорошие деньги, чтобы избежать долгих пререканий.

И теперь, когда Вернер открыл двери конюшни в «Малверне», заморгали свечные фонарики. Джона и еще одного раба предупредили ждать их появления.

В конце конюшни заржал конь, дернул головой и горделиво встряхнул гривой.

– Черная Звезда!

Майкл бросился к нему.

Вернер неторопливо последовал за ним снисходительно улыбаясь. Перед его внутренним взором предстала картина: Майкл Вернер, его сын, едет по плантации верхом на вороном жеребце. Возможно, выбор подарка оказался более символичным, чем он думал. Именно такой подарок нужен, чтобы привязать сына к дому и очагу.

Когда Вернер подошел к стойлу, Майкл гладил коня по шее, что-то шепча ему на ухо. Затем он обернулся.

– Спасибо, папа, – просто сказал он. В тусклом свете глаза его блеснули, возможно, от слез. Затем Майкл повелительно взмахнул рукой, и мгновение задушевности исчезло. – Джон, уздечку и седло! Я должен его объездить! Сейчас же!

– Но, сынок! – в смятении воскликнул Вернер. – Сейчас, ночью? У нас еще гости!

Майкл сверкнул глазами. Презрительно тряхнул головой.

– Гости! Сборище хихикающих баб, у которых все мысли о том, как бы выскочить за сына хозяина «Малверна»! А мужчины… разговоры у них только об урожае да о ценах на табак! Папа, разве ты не видишь, что с меня хватит всего этого? Там ведь целый мир существует. – Он широко повел рукой. – Я должен увидеть хоть частичку его. Должен!

Вернер молчал. Он сначала подумал запретить сыну ехать, но понял, что слишком долго медлил в ожидании чего-то. Джон, приняв молчание хозяина за согласие, уже накинул на вороного жеребца уздечку и вывел его из стойла. При помощи второго раба они надели на Черную Звезду седло и затянули под огромным животом коня подпругу. Конь стоял на удивление послушно, не отрывая от Майкла влажных глаз словно в ожидании быстрого пролета сквозь темную ночь с Майклом на спине.

Майкл с улыбкой принял у Джона поводья. Одним мощным прыжком взлетел на коня. Кроме белой рубашки с кружевным воротником, вся одежда на Майкле была черного цвета, делая его единым целым с лошадью. Юноша натянул поводья, и конь встал на дыбы. Вернер мимолетно подумал о кентавре, но отогнал эту мысль как нелепую фантазию.

Земля вздрогнула под копытами опустившегося на нее жеребца. Майкл легонько стукнул каблуками по бокам лошади.

Вернер отступил в сторону.

– Сынок, подожди! Куда ты?..

Слишком поздно. Черная Звезда уже мчался к дверям конюшни, Майкл сидел в седле с легкостью опытного наездника.

Он повернул лицо к Вернеру, сверкнув белозубой улыбкой. Что-то прокричал, но его слова потонули в грохоте копыт, и конь со всадником исчезли в ночи.

Вернер подошел к двери конюшни и прислушивался к удалявшемуся топоту копыт, пока тот не остался лишь в его воображении.

Наконец, он развернулся и тяжелой походкой пошел к дому, по дороге пытаясь придумать оправдание внезапному исчезновению сына, которое нужно изложить оставшимся гостям…

Раньше Майкл исчезал на ночь, а иногда на две или три. Но когда прошла неделя, а от сына не было ни слуху ни духу, Вернер встревожился. Он сел в коляску и направился в Уильямсбург. Почти все отводили глаза, когда он расспрашивал о сыне. Наконец, он разыскал его в одной из самых низкопробных таверн на улице герцога Глочестерского, где тот играл в карты. Партнерами его были жуткие типы, настоящие подонки. Лицо у Майкла опухло от вина, он был небрит, одежда была измятой и грязной.

Вернер мимоходом заметил, что перед Майклом лежала горка выигранных монет, и на минуту задержался вне поля зрения игроков. Он знал, что избаловал Майкла. Разве неестественно для отца баловать единственного сына? Но Вернер всегда внушал себе, что мальчик с возрастом станет серьезнее. Теперь оказалось, что он ошибался.

Вернера охватила черная злоба, которой он никогда раньше не испытывал. Он подошел к столу.

Майкл заметил его и откинулся на спинку стула. Он улыбнулся язвительно, даже какой-то жестокой улыбкой.

– Ну, папа?

Вернер так разозлился, что боялся взорваться. Наконец, он взял себя в руки.

– Майкл, можно с тобой поговорить?

Сын легкомысленно взмахнул рукой.

– Давай, папа.

– Наедине, если можно.

Их взгляды на мгновение встретились. Майкл отодвинул стул от стола.

– С вашего позволения, господа. Я скоро вернусь.

Вернер резко развернулся и вышел на улицу. Он не видел, встал ли Майкл из-за стола, но слышал за спиной его шаги.

Стоя на булыжной мостовой, Вернер повернулся к сыну.

– Когда ты вернешься домой, мальчик?

– Мальчик? Мне уже двадцать один год, папа. Забыл? – Майкл наклонил голову набок. Изо рта у него кисло пахло вином. С подчеркнутой дерзостью он произнес: – Я подумывал вернуться домой. Мне еще предстоит принять решение.

– Ты намерен оставаться здесь и предаваться разгулу? – дрожащим голосом спросил Вернер.

– У него есть привлекательные стороны. В конце концов, папа, я взрослый человек. И могу распоряжаться своей жизнью как хочу.

– На что ты будешь жить? От меня ты денег не получишь!

– Я смогу легко прожить картами. Похоже, я неплохой игрок.

– Мой сын – картежник, повеса! Я этого не допущу! Это позор!

Майкл улыбнулся еще шире.

– Папа, ты уверен, что боишься опозорить доброе имя Вернеров?

– Твое место в «Малверне»!

– Хочешь сказать, что там я должен вкалывать, как раб в поле, и уработаться до смерти, как мама?

Вернер разинул рот, сраженный таким обвинением.

– Твоя мать умерла от лихорадки! Если она и трудилась усердно, то по своей воле.

– В «Малверне», папа, хозяин ты, – с откровенной насмешкой ответил Майкл. – И ничего не делается против твоей воли.

– Это неправда! – Малколм Вернер не просто злился, он был потрясен и глубоко уязвлен. Говорило ли это в Майкле выпитое вино или же он лелеял в себе такие мысли все эти долгие годы? Вернер умоляюще протянул к нему руку: – Ты сам не ведаешь, что говоришь, сынок! Прошу тебя, скажи мне, что это злая шутка!

Майкл отвернулся, равнодушно махнув рукой. Вытащил тонкую сигару и стал вертеть ее в пальцах.

– Это не шутка, папа. Я говорю, что думаю.

Вернер смутно понимал, что рядом толпятся какие-то люди, несомненно, слушавшие с нескрываемым любопытством. На выручку ему пришла гордость, он выпрямился.

– Если ты продолжаешь на этом настаивать, у меня нет иного выбора, кроме как отречься от тебя…

– Слишком поздно, папа. – Майкл оборвал его взмахом руки. – Я здесь и сейчас отказываюсь носить фамилию Вернер.

Не думая, Вернер замахнулся и раскрытой ладонью ударил сына по лицу, выбив у него изо рта сигару. Удар был настолько сильным, что Майкл отшатнулся и отступил на несколько шагов назад. Его черные глаза вспыхнули огнем, кулаки сжались. Майкл шагнул вперед, и в это мгновение Вернер решил, что он ответит ударом на удар. Потом Майкл презрительно взмахнул рукой и вернулся обратно в таверну.

Некоторое время Малколм Вернер стоял, опустив плечи. Его переполняло отчаяние. Ему казалось, что за несколько минут он постарел лет на десять. Наконец, он поднял голову и огляделся по сторонам. Рядом по-прежнему толпились люди, таращась на него. Вернер бросил на них испепеляющий взгляд, и они опустили глаза, после чего почти все разошлись. Однако он знал, что еще до захода солнца по Уильямсбургу поползут сплетни о ссоре между отцом и сыном Вернерами.

Вернер устало дошел до коляски и вернулся в «Малверн».

Через три дня привели Черную Звезду. Нанятый для доставки конюх привез Вернеру короткую записку. Она гласила:

Сэр, поскольку я более не считаюсь вашим сыном, я счел своим долгом вернуть вам ваш подарок. Вскоре я уеду из Уильямсбурга.

Майкл

Через несколько дней до Вернера дошли слухи, что Майкл и вправду уехал из Уильямсбурга. А через год ему сообщили, что его единственный сын погиб в море.

У Малколма Вернера больше не было сына, который продолжил бы род Вернеров. Он подумывал жениться, чтобы обзавестись еще одним сыном – Бог свидетель, было много женщин, с радостью вышедших бы за хозяина «Малверна». Но с повторной женитьбой у него как-то не сложилось. Вместо этого он сидел в конторе и напивался до бесчувствия…

Осторожный стук в дверь отвлек его от горьких воспоминаний. Он поднял голову.

– Да? Кто… кто там?

Он осознал, что сильно пьян.

– Мистер Вернер, – неуверенно произнес женский голос. – Можно с вами поговорить, сэр?

Это девушка… как там ее? Ханна, Ханна Маккембридж.

– Нет! – крикнул он. – Уходите! Оставьте меня в покое!

Через мгновение он услышал ее удаляющиеся шаги. И громко вздохнул.

Что ему с ней делать? Оставить ее у себя, не сообщив об этом в суд или этому Амосу Стритчу, – значит нарушить закон. Но Вернер знал, что ничего никому не сообщит. Не сейчас. От одного воспоминания об отметинах у нее на спине его передернуло.

Ее предложение шантажировать Амоса Стритча представлялось ему омерзительным. В то же время его чувство юмора потешилось от ироничной справедливости такого действия.

Тут Вернер вспомнил, как его огорошил вид ее неприкрытой груди, и ощутил волну стыда. Почему она вдруг появилась в его жизни, нарушив ее размеренный, пусть и скучный уклад?

Он на мгновение закрыл глаза. Перед его внутренним взором плясали картины его плотского соития с ней. А какого сына она могла бы ему родить…

Нет!

К черту эту треклятую девчонку!

Громко выругавшись, он швырнул бокал в стену. Тот разбился, осколки посыпались на пол, на стене расплылось темное пятно.

Вернер тотчас же встал, взял другой бокал и наполнил его коньяком.

Глава 6

«Малверн» просто покорил Ханну.

Когда-то давным-давно они с матерью проезжали мимо этой плантации, и Ханна мечтала, что однажды увидит, что находится внутри большого дома. И увиденное превзошло все ее ожидания.

От мыслей о матери Ханну охватило чувство вины. Она знала, что та будет беспокоиться и переживать, узнав о необъяснимом исчезновении Ханны, но она также знала, что, если попытается передать весточку матери, об этом узнает Сайлас Квинт и сразу же сообщит Стритчу. Ханне оставалось лишь надеяться, что ее мать, которой пришлось столько в жизни вынести, переживет и это. И также надеялась, что скоро все изменится.

Эти мысли причиняли Ханне сильную душевную боль, поэтому она постаралась выбросить их из головы и заняться осмотром огромного особняка.

Хотя ей с матерью приходилось и раньше бывать в роскошных домах богачей Уильямсбурга, казавшихся ей тогда вершиной богатства, но те дома не шли ни в какое сравнение с этим особняком.

«Малверн» был построен позже многих домов плантаторов. Большинство из них возводилось по частям, по мере надобности комната пристраивалась к комнате. Но «Малверн» проектировался изучавшим архитектуру специалистом и строился с соблюдением всех правил зодчества. Высокие белые колонны у главного входа были для того времени необычны, а широкая лестница, ведущая на второй этаж, разительно отличалась от узких витых лесенок, сохранившихся во многих домах постарше.

В «Малверне» имелся коридор, тянувшийся сквозь центр дома и в двух местах огибавший лестницу, как поток огибает валун, и, когда были открыты парадная и черная двери, там дул освежающий ветерок даже в летнюю жару. А окружавшие с трех сторон дом огромные дубы давали прохладную тень.

Ханна неустанно осматривала множество комнат с мебелью, которую она раньше никогда не видела. Ей очень нравилась комната, которой ей разрешили пользоваться. Девушка с большим удовольствием валялась на огромной кровати с четырьмя столбиками и бархатным балдахином, тонким постельным бельем и шелковым покрывалом. На полу возле большого открытого камина лежал красивый зеленый турецкий ковер. Также имелся украшенный изящной резьбой платяной шкаф, вот только он пустовал, так как платьев у Ханны не было.

Одной из самых любимых ею комнат была музыкальная гостиная – парадная комната с клавесином, двумя скрипками, лирой, блок-флейтой и обычной флейтой. Хотя Ханна впервые видела большинство присутствующих инструментов, разве что кроме скрипок, ей все же нравилось держать инструменты в руках, а когда вокруг никого не было, она научилась подбирать на клавесине простенькую мелодию.

Она также обошла всю усадьбу за пределами дома. Помимо понравившихся ей ухоженных садов, там располагались надворные постройки, состоявшие из кухни, коптильни, оранжереи и отхожего места. Большинство построек соединялось с главным зданием крытыми переходами, чтобы можно было беспрепятственно передвигаться в плохую погоду. Все это представляло воплощение роскошной жизни, о которой Ханна раньше и понятия не имела.

Хотя просторные лужайки и сады, тянущиеся на двести метров от берегов реки Джеймс, соответствовали врожденному чувству красоты Ханны, больше всего ее восхищало внутреннее убранство особняка. И вызывало массу вопросов. Несмотря на изысканность и изящество, Ханна чувствовала, что в этом доме нет счастья. В комнатах царил неясный призрак печали, словно оставшийся после похорон запах погребальных цветочных венков. Ибо комнаты эти были пусты, если не считать присутствия Ханны и служанок-рабынь, прибиравшихся здесь с горем пополам.

В огромной гостиной все было покрыто слоем пыли, мебель затянута муслиновыми чехлами. Ханну не покидало ощущение того, что дом спит, ждет кого-то или чего-то, что снова вдохнет в него жизнь.

Кроме комнаты для приемов или гостиной, были еще полная книг библиотека внизу с аскетичной кожаной обстановкой, небольшой кабинет, где каждый день запирался Вернер, и огромная столовая по одну сторону коридора и лестницы. С другой стороны, как вскоре выяснила Ханна, располагался шикарный бальный зал.

Шикарный бальный зал!

Ханна о таких слышала, но никогда не видела. Хоть воздух и был пропитан пылью, это не могло скрыть дивной красоты зала. Вдоль длинных стен стояли ряды стульев, теперь в муслиновых чехлах. В одном конце помещения стояли изящно украшенный клавесин, большая арфа и несколько пюпитров. Ханне не пришлось особо напрягать воображение, чтобы представить себе играющих музыкантов и изящно скользящих по вощеным полам танцоров. В центре зала висела огромная хрустальная люстра, потускневшая от пыли, которую можно было опускать, чтобы менять и зажигать свечи. С двух сторон вдоль стен зала висели люстры поменьше, но не менее роскошные.

Ханна подумала, как жаль, что такой красивый зал, способный дарить много радости, остается пыльным и пустым.

При первой же возможности она спросила у Дженни, когда бальным залом пользовались в последний раз.

Лицо у Дженни сделалось испуганным, она украдкой посмотрела на закрытую дверь кабинета Вернера.

– Ни разу с тех пор, как уехал масса Майкл, мисси.

– Сын мистера Вернера?

Дженни кивнула.

– Это был единственный раз, когда хозяева пользовались этой комнатой. Слыхала, как рассказывали, что масса собирался дать большой званый бал и пригласил соседних господ, когда построили этот дом. Но тут умерла его жена, и бала так и не было. А потом, когда массе Майклу исполнился двадцать один год, масса велел отпереть зал и закатил большой бал. Слыхала я, что тот бал надо было видеть. А после масса Майкл уехал, и хозяин запер зал, и с тех пор его ни разу не открывали.

Дженни кивнула и убежала по делам.

Ханна долго смотрела ей вслед. Потом пересекла коридор и открыла дверь в бальный зал.

Перед ее внутренним взором предстали музыканты с инструментами, игравшие менуэт – мелодию, которую Ханна знала, сколько себя помнила. Также она знала, что ее этой мелодии научил Роберт Маккембридж – так говорила мама.

За свою короткую жизнь Ханна никогда не танцевала с мужчиной, но мать научила ее нескольким движениям, а врожденный талант девушки к музыке и естественное изящество помогли ей грациозно двигаться по залу.

Закрыв глаза, держа в ладони руку воображаемого партнера, крепко державшего ее за талию, она скользила и кружилась по огромному залу. Всполошенная ее ногами пыль поднималась все выше и выше, пока Ханна не оказалась кружащейся в золотистой дымке, такой же легкой, как ее мечта.

Резкий голос вдребезги разбил ее грезы наяву.

– Черт бы вас побрал, девушка, что это вы себе позволяете?

Ханна быстро раскрыла глаза. На пороге стоял Малколм Вернер, тоже покачиваясь из стороны в сторону, словно в такт звучавшей у него в голове музыке. На башмаках с пряжками лежала пыль, рубашка и брюки – грязные и мятые. Волосы растрепаны, на лице седая щетина, налитые кровью глаза блестели. Она впервые увидела его после своего появления в «Малверне» неделю назад.

– Я… – начала сбивчиво объяснять Ханна. Потом резко взяла себя в руки, вспомнив, что дала себе слово, что ее больше не запугает ни один мужчина. – Я танцую, сэр. Это же бальный зал, верно?

– Вот ведь черт, – пробормотал Вернер. – Я же велел, чтобы этим залом не пользовались. – Он, похоже, повнимательнее к ней пригляделся. – А что это за одежда на вас?

Ханна опустила голову. Дженни выстирала, погладила и заштопала ее платье, но оно все равно представляло собой сплошные лохмотья.

– Это мое единственное платье, сэр.

– Вы в нем выглядите хуже некуда. У Марты… у моей жены был примерно ваш размер. Скажу Дженни, пусть глянет, что можно сделать. Я никогда не давал ей одежду… – Он сглотнул и отвел глаза, потом продолжил более грубым голосом: – Вся одежда моей жены в сундуке. Теперь уходите отсюда. Зал нужно запереть.

Ханна вышла вслед за ним все также с высоко поднятой головой. Вернер плотно закрыл дверь и без единого слова направился в свой кабинет на другой стороне коридора.

Чуть позже Ханна на цыпочках подошла к двери зала и попробовала открыть. Вернер ее не запер, и в глубине души она была уверена, что не запрет. Так что если закрывать за собой дверь, то она, с его молчаливого согласия, сможет посещать зал тогда, когда захочет.

Принадлежавшая Марте Вернер одежда пахла пылью, и ее пришлось целые сутки проветривать. Платья оказались немного маловаты Ханне, но сшиты с запасом, так что можно было их подогнать. Красивых платьев было много, и Ханна почувствовала себя королевой, когда начала их носить. Дженни хорошо шила, но она никогда не прислуживала хозяйке и ничего не знала ни о белилах, ни о пудре, ни о прическах, так что в этом отношении Ханна внешне осталась прежней. Но пока и одежды было достаточно.

Ханна по-прежнему не представляла, что именно Вернер намеревается с ней делать. С его губ не сорвалось ни единого слова касательно ее дальнейшей судьбы, но поскольку ей было позволено там оставаться, Ханна полагала, что она будет в безопасности.

Однако прошло несколько дней, и девушка начала беспокоиться. Она уже достаточно хорошо изучила главное здание и надворные постройки, смотреть больше было нечего. Ханна начала чувствовать себя бесполезной, ей очень хотелось дать выход своей энергии, поскольку к безделью она не привыкла. Однажды Ханна попыталась помочь Дженни и другой прислуге, но быстро поняла, что лишь смущает их.

Наконец, она решила без обиняков поговорить с Малколмом Вернером. У него было достаточно времени, чтобы что-то решить касательно ее будущего.

Неведение убивало. Хотя Ханна и содрогалась при мысли о том, что ее могут силой выставить из «Малверна», узнать об этом все равно лучше, чем не знать ничего.

Она вымылась, помыла голову и расчесала волосы, пока они не заблестели. Надела по своему вкусу лучшее из платьев миссис Вернер, которое ей перешила Дженни: светло-коричневое, в тон ее волосам. На платье был откровенный вырез спереди, оголявший часть ее полной груди. В сундуке миссис Вернер она нашла пакетик с сушеной лавандой. Запах почти исчез от времени, но Ханна все равно обильно обсыпала ею свое декольте.

Во всеоружии девушка спустилась по лестнице и подошла к двери кабинета Вернера. Сделав глубокий вдох, она постучала. Это было единственное помещение в доме, где Ханна еще не побывала. Она понятия не имела, в каком состоянии хозяин дома и захочет ли он вообще ее выслушать.

С самого первого дня Ханна подозревала, чем Малколм Вернер занимается в этой комнате. И как-то раз она напрямую спросила об этом Дженни.

С перепуганным видом, Дженни ответила шепотом:

– На хозяина порой что-то находит… И он напивается. С тех пор как погиб масса Майкл, хозяин стал напиваться просто ужасно. А в этот раз… – Дженни глубоко вздохнула. – …еще сильнее, чем раньше.

Ханна снова постучала, теперь гораздо громче.

– Войдите, – отчетливо отозвался Вернер. – Не заперто.

Ханна открыла дверь и вошла. В комнате можно было вешать топор от табачного дыма, слишком едкого из-за закрытого окна.

Она задохнулась от этого запаха, на глазах выступили слезы. Не дожидаясь разрешения хозяина, она прошла мимо него и настежь распахнула окно, впустив в кабинет свежий ветерок. Потом повернулась и внимательно посмотрела на Вернера. К ее удивлению, он был совершенно трезв. Одежда чистая и свежевыглаженная, башмаки начищены, глаза ясные. Лицо твердое, хотя явно обрюзгшее после долгого запоя.

– Похоже, вы слишком много на себя берете, девушка. Заявляетесь в мой кабинет, распахиваете окно. – Но злобы в его голосе слышно не было. – Чего вы от меня хотите?

– Дело не в том, чего я от вас хочу, – ровным голосом произнесла Ханна, – а в том, чего вы от меня хотите. Что будет со мной дальше?

Вернер вздохнул, потерев свежевыбритый подбородок.

– Я много размышлял над вашим положением. Вообще-то, думал о нем прямо сейчас.

– И что вы решили?

– Похоже, мне ничего не остается, как согласиться с вашим предложением. – Он пожал плечами и криво усмехнулся. – Продержав вас тут две недели, я подставил себя под угрозу. Есть законы, карающие за укрывательство сбежавших слуг, работающих по договору. Это такое же нарушение, как и укрывательство беглых рабов. Поэтому, сколь бы неприемлемым ни было ваше предложение, у меня, похоже, нет иного выбора. Я сегодня же отправлюсь в Уильямсбург и поговорю с вашим Амосом Стритчем…

– Хотелось бы попросить вас о большем. – Ханна умолкла, чтобы собраться с духом, и отважно выпалила: – В «Чаше и роге» есть еще два человека: рабыня и работающий по договору мальчик. Я прошу вас также забрать к себе и их. Если Амос Стритч здорово испугается, уверена, он расстанется с ними за очень малую…

Малколм Вернер выпрямился, в глазах его сверкнула злоба.

– Вы и впрямь слишком много на себя берете, сударыня, предъявляя мне подобные требования! Не забывайте, в каком положении вы находитесь. Вы по-прежнему работающая по договору служанка!

Ханна не позволила ему разрушить ее решимость.

– Вам нужен повар, хороший повар. То, что вам подают за столом, немногим лучше, чем помои для свиней. Возможно, в вашем состоянии вы этого не замечаете…

Она осеклась, поняв, что зашла слишком далеко.

Вернер чуть вздрогнул, взгляд его сделался суровым. Но он промолчал, давая Ханне закончить.

– Эта рабыня, о которой я сказала, Черная Бесс – чудесная повариха. Еда у нее просто восхитительная. Она окупит любую цену. А парнишка… Дики славный мальчуган, он работает усердно и с желанием. – Глаза ее сверкнули. – Амос Стритч иногда сильно поколачивает его палкой, когда у него настроение плохое, просто так, без причины. Прежде чем кончится срок договора, парень окончательно сломается и превратится в забитую дворняжку.

Вернер несколько секунд изучающе смотрел на нее.

– И это все? Вы уверены, что у вас нет больше требований, которые я должен выполнить?

В его голосе послышался резкий сарказм.

– Они окупят любые заплаченные за них деньги. Клянусь, это правда! И я знаю, что если со Стритчем грамотно обойтись, он отдаст их вам за бесценок…

– Довольно, девушка! – бросил Вернер, рубанув ладонью воздух. Он снова внимательно на нее посмотрел: на точеную фигуру, на зрелые формы, стянутые чересчур облегающим платьем. Он вспомнил мгновения в спальне, когда в нем проснулось желание. В этой девушке есть огонь и нрав, и он внезапно понял, что хочет ее. Вернер продолжил более резким голосом, чем хотел:

– А каких услуг мне ожидать от вас, сударыня, коль скоро выполню вашу просьбу?

Ханна решила, что его поведение немного изменилось. Глаза у него были сонные, затуманенные, и на какие-то секунды она растерялась, не уверенная, как ответить, чуть испугавшись того, что прочла в его словах. Потом Ханна глубоко вздохнула, отчего ее грудь высоко поднялась в лифе платья. Заметив впившийся в свою грудь взгляд, она сказала:

– Вам нужна домоправительница, кто-то, кто должен следить, чтобы в доме был порядок. Дженни и другие служанки работают с желанием и на совесть, но им нужна твердая рука.

– И вы, шестнадцатилетняя девушка из таверны, сможете стать такой твердой рукой?

– Я быстро учусь, сэр. Я справлюсь, вот увидите.

– И это все, что я получу за эту невыгодную сделку, на которую вы меня подбиваете?

– А что еще, скажите, сэр? – невинным тоном спросила Ханна. – Я всего лишь служанка по договору, как вы говорите, ничего больше не умеющая.

Вернер тряхнул головой.

– Вы что, смеетесь надо мной, сударыня?

Ханна широко открыла глаза.

– Не понимаю, о чем вы, сэр.

Вернер пристально посмотрел на нее, изучающе прищурив глаза. Потом вдруг взмахнул рукой.

– Ступайте девушка. Оставьте меня.

– Но вы так и не сказали, каковы ваши намерения.

– Я подумаю. А теперь ступайте!

Ханна сделала книксен и вышла.

Малколм Вернер сидел неподвижно, пока Ханна не вышла из кабинета. Потом он встал и задвинул щеколду на двери. Вернер достал бутылку с коньяком и хотел было налить себе в стакан, но ругнувшись себе под нос, передумал. Прикурив сигару от специально горевшей для этого свечи, он встал у открытого окна: стоял долго, курил и пустыми глазами смотрел вдаль. Вернер пребывал в нерешительности. Он знал, что ему должно сделать. Необходимо вернуть Ханну Маккембридж ее хозяину. Само ее присутствие в его доме страшно выбивало из колеи.

Амос Стритч чуть не спятил от ярости, когда обнаружил, что Ханна сбежала. Стритч этого не знал до тех пор, пока таверна не закрылась и он, хромая, не поднялся к себе в комнату. Нахваливал себя за хитроумие и был уверен в том, что увидит девчонку сжавшейся в комочек на его кровати, опозоренную и сломленную, готовую с этой секунды выполнять все его прихоти…

Но Стритч сразу почуял неладное, как только увидел, что дверь в его комнату не заперта. Он распахнул ее и вместо Ханны увидел на кровати огромную храпящую тушу пирата. Девушки нигде не было.

Стритч принялся колотить пирата палкой, пока тот не проснулся. Затем здоровяк с воем скатился с кровати, подобрал свою одежду и вылетел из комнаты.

Распахнув окно, Стритч выглянул во двор и взревел.

Первой появилась Черная Бесс.

– Да, масса?

– Этой девки, Ханны, в комнате нет. Тряхни-ка своим черным задом, дуй наверх и приведи ее! Да поживее!

Чуть позже Бесс постучала к нему в дверь, и Стритч распахнул ее.

– Ну?

– Мисс Ханны там нет, масса.

Бесс стояла с кротким видом, сложив руки на огромном животе.

Стритч был уверен, что заметил на ее лице злорадную улыбку.

– Что значит нет?

– Я же сказала, масса, ее там нет. Просто нет.

Стритч занес палку, чтобы ударить негритянку, но потом передумал. Он давно понял, что лупить ее – напрасный труд. Бесс сносила побои стоически, без стонов, и все равно поступала по-своему. Стритчу почему-то казалось, что из подобных поединков он выходил проигравшим.

– Тогда поднимай всех на ноги. Обыщите таверну, обыщите двор. Если она сбежала, я пущу по ее следу собак!

– Слушаюсь, масса Стритч.

Немного времени понадобилось для того, чтобы убедиться, что Ханны нигде нет. Стритч треснул Дики палкой по плечу.

– Беги и приведи сюда Сайласа Квинта. Он наверняка спит, но скажи, если он не поторопится, я сам к нему явлюсь.

Стритч сидел за столом в таверне, у его локтя горела одинокая свеча, когда Сайлас Квинт торопливо вбежал в дверь. В мятой одежде, небритый, с налитыми кровью глазами и разящим перегаром изо рта, он напомнил Стритчу выгнанную из норы помойную крысу.

Стритч ударил палкой по полу и взревел:

– Эта твоя девка… она сбежала! Домой сбежала?

– Я не видел ее, сквайр. – Задыхаясь, Квинт опустился на стул. – Клянусь, домой она не приходила. Явилась бы, я бы тут же вернул ее обратно, уж будьте покойны. А может, она тут где-нибудь прячется?

– Черт подери, нет! Думаешь, я тупой? Я тут все обыскал!

– Может, чего-нибудь нальете, а, сквайр? – ноющим голосом попросил Квинт, стреляя глазами по сторонам. – Нальете, а? Разбудили среди ночи, так крепко спал, а голова раскалывается…

– У тебя голова вечно раскалывается, навозная ты куча! – Стритч стукнул палкой по полу. – Не получишь от меня ни капельки, пока девку не найдут!

Квинт испуганно отшатнулся.

– Я-то тут причем, если она сбежала? Клянусь, я ничего такого…

– Она ведь твоя дочь, так? – прорычал Стритч.

– Падчерица. Она не моей крови, она не из моего рода!

– Это и слепому видно, – буркнул Стритч – Будь она твоей крови, никогда бы ее у тебя не купил.

– Масса Стритч, хоть капельку…

– Нет! – Палка грохнулась об пол. – Может, жена твоя, мать ее, что-то о ней знает?

– Мэри? – выпучил глаза Квинт. – Уверен, что нет, но сейчас сбегаю домой и спрошу. – Он по-прежнему не двигался, глядя на Стритча вытаращенными глазами. – А что вы думаете делать, если ее не найдут? Пустить по ее следу охотников за рабами с собаками?

Стритч снова что-то буркнул вместо ответа. Он уже подумывал об этом. Но придется раскошелиться: найдут девку или нет, в любом случае он заплатит свои кровные. И тут Стритч вспомнил, как она сопротивлялась, как больно его оцарапала, и на мгновение задумался, так ли сильно он хочет вернуть ее обратно?

– Черт подери, да! Она принадлежит мне, мне! – На этот раз он треснул палкой по столу.

Перепуганный Квинт вскочил на ноги.

– Сквайр Стритч, что?..

Стритч уставился на него:

– Я думал, что ты уже бежишь домой, чтобы расспросить жену.

– Уже бегу, сквайр Стритч. Я все узнаю. – Он сжал руку в кулак. – Я из нее душу выбью, если надо.

Сайлас Квинт вылетел из таверны на улицу. Стритч долго смотрел ему вслед, а в его голове роились черные мысли. Вряд ли Ханна убежала домой. Квинт бы об этом знал и уж точно бы ему рассказал. Этот пройдоха был доволен, как свинья у полного корыта, что может здесь пить допьяна, ни гроша при этом не платя. Стритч то ли хрюкнул, то ли вздохнул. Квинт будет и дальше ошиваться здесь, клянча выпивку. Но если девку не вернут, Сайласу Квинту придется выпрашивать выпивку где-нибудь в другом месте.

Наконец, Стритч решил, что пора на боковую и потащился по узким ступенькам к кровати. От ночных переживаний его подагра разошлась не на шутку. Нога болела просто жутко.

Он не послал за Ханной охотников с собаками. Единственное, что он предпринял – это повесил на площади объявление о пропаже сбежавшей служанки по договору Ханны Маккембридж. За данные о ее местонахождении было обещано небольшое вознаграждение. А еще он расспрашивал о ней у всех, кто заходил в таверну. Никто ничего не знал.

После того как прошло почти две недели с исчезновения Ханны, Стритч почти оставил поиски. Он пребывал в полнейшем недоумении. Как, черт подери, такая девка, как Ханна, без гроша в кармане могла бежать по сельской местности никем не замеченная? Его мучали мрачные подозрения, что ее кто-то прячет. Если он узнает, кто именно, виновного потащат в суд и заставят очень сильно раскошелиться…

Как-то раз в обед он сидел за стойкой в таверне. Стоял теплый сонливый день. В заведении сидели только двое посетителей и потягивали из кружек пиво. Стритч поставил локти на стойку и задремал. Внезапно в таверну влетел Дики, отчего Стритч проснулся.

– Там на улице коляска, масса Стритч, – задыхаясь, выпалил он. – У седока к вам дело. Он говорит, что он Малколм Вернер.

Стритч разинул рот.

– Вернер? Малколм Вернер из «Малверна»?

– Он так говорит.

– И хочет поговорить со мной? – стукнул себя в грудь Стритч.

Тут он вдруг окончательно проснулся и рявкнул на посетителей:

– Вон отсюда, вон, деревенщина! У меня дело к самому Малколму Вернеру, а благородные господа вроде него не станут вести разговоры при таких, как вы!

Посетители торопливо допили пиво и вышли. Стритч протянул руку над стойкой, схватил Дики за рубашку и притянул к себе, встряхнув так, что у парня дыхание перехватило.

– Проводишь Малколма Вернера сюда как благородного господина, а потом встанешь на страже у дверей. Никого не впускай, пока мы не закончим. Никого, даже если тебе будут смертью угрожать. Понятно тебе, мальчишка?

– Да… – выдохнул Дики. – Буду сторожить дверь, даже если смертью станут грозить.

Стритч отпустил его, и Дики выбежал на улицу. Затем хозяин таверны поставил на стойку бутылку лучшего французского коньяка. А потом вдруг вспомнил, в каком он сейчас виде. Парик остался наверху, на рубахе и штанах красовались винные пятна, к тому же утром он забыл побриться. Разве так нужно принимать хозяина «Малверна»? В панике он захромал к лестнице, но остановился, поняв, что уже слишком поздно. И тут он впервые задумался: а с чего бы это Малколм Вернер к нему приехал? Конечно же, он о нем знал, в Уильямсбурге все знали Малколма Вернера как самого преуспевающего плантатора во всей Вирджинии, но Стритч за всю жизнь ни разу с ними и словом не перемолвился.

Не успел он чуть больше над этим задуматься, как вошел Малколм Вернер, немного задержавшись на пороге. Он великолепно выглядел в камзоле с прямыми полами, в атласном жилете, рубашке с кружевным воротником и бриджах. Серые чулки были вышиты стрелками, на ногах – башмаки с медными пряжками. Голову венчал расчесанный напудренный парик. Стритч не припомнил, чтобы к нему в таверну заходил столь изысканно одетый посетитель.

Он поспешил навстречу Вернеру, подобострастно улыбаясь. Поклонился.

– Добро пожаловать в «Чашу и рог», сквайр Вернер. Большая честь для меня, большая честь!

Вернер брезгливо оглядел заведение. Он не был завсегдатаем таверн, предпочитая выпивать в «Малверне». Но те немногие, в которых он побывал, были по крайней мере чистыми. Здесь пахло разлитым вином и пивом, и Вернер был уверен, что уловил запах рвоты. Он сморщил нос и подавил в себе желание прикрыть его платком.

А это что за образчик сильного пола, стоявший перед ним? Жирный, в мятой и грязной одежде, с заискивающей улыбочкой на красной физиономии. От одной мысли о том, что он спал с Ханной, совокуплялся с ней, избивал ее и заставлял работать в этой жуткой дыре, в Вернере закипала злоба. Он едва сдерживался, чтобы не отходить Стритча тростью.

– У меня к вам важное дело, хозяин, – ледяным тоном произнес он.

– Конечно, сэр, к вашим услугам. – Стритч показал на стол у камина: – Возможно, бокальчик коньяка, пока мы говорим? У меня есть прекрасный французский коньяк…

Вернер скорчил гримасу и взмахнул тростью.

– Думаю, будет лучше, если мы поговорим без выпивки. Должен вас предупредить, что это не дружеский визит. – Он снова оглядел таверну. – Разве у вас нет кабинета, где можно побеседовать с глазу на глаз?

Кабинета у Стритча не было. Зачем он, если не сможет приносить доход? Каждый сантиметр площади служил извлечению прибыли.

– Мой кабинет, э-э-э, красят, сквайр Вернер, – соврал он. – Однако тут нам никто не помешает, даю вам слово. Я велел мальчишке у входа никого не впускать.

– Мальчишке, да. Чудесный мальчуган, – заметил Вернер, похлопывая по мыску башмака прогулочной тростью. – Как его зовут?

– Ну как, Дики, сэр, – растерянно ответил Стритч.

– Дики? Без фамилии?

– Она мне неизвестна. Парень и сам не в курсе, – засмеялся Стритч. – Он незаконнорожденный, не знает имени отца. Прислали его сюда из Англии, да. Его мне отдала по договору родившая его женщина.

– Я так понимаю, что у вас по договору работает еще и некая Ханна Маккембридж.

– Ханна? – У Стритча отвисла челюсть. – Что вы знаете о Ханне? – нетерпеливо спросил он. – Если знаете, где она, я назначил вознаграждение. Она сбежала, неблагодарная девка!

– Неблагодарная? А за что ей быть вам благодарной, скажите на милость? За битье палкой, от которого у нее вся спина – сплошная рана? Благодарной за то, что вы ее изнасиловали, а потом обращались с ней хуже некуда? Или за то, что вы против ее воли продавали в пользование пиратам?

Стритч, разинув рот, отступил на шаг назад и плюхнулся на стоявшую у камина лавку.

– Не знаю, где вы все это услыхали, сэр. Но это ложь, гнусная ложь до последнего слова!

– Неужели? – холодно отозвался Вернер. – А что вы скажете, хозяин, если я предоставлю доказательства?

Стритч открыл рот, потом закрыл его. В голове его родилось ужасное подозрение. Он злобно вскричал:

– Это вы! Вы прячете эту сучку Маккембридж!

Вернер небрежно взмахнул рукой.

– Это вас не касается.

– Не касается? Еще как касается! – взвизгнул Стритч. Внутри него вскипел праведный гнев. Больная нога дернулась. – Ханна принадлежит мне. У меня есть на нее договор! Это преступление – укрывать беглых слуг по договору!

– Не считайте меня идиотом, Амос Стритч. Есть еще законы, защищающие слуг по договору. Думаете, я этого не знаю? Если я притащу вас в суд и сообщу обо всех ваших издевательствах над бедной девушкой, на вас могут наложить крупный штраф. Возможно, настолько крупный, что вам придется… – Вернер обвел тростью таверну: – …продать свое заведение.

«Как вам такой шантаж, дорогая моя Ханна?» – насмешливо подумал Вернер. Странно, но от этой мысли он воодушевился. Казалось, что впервые за долгое время он совершил решительный поступок, пусть даже таковой джентльмену совершать не пристало.

Что же до Стритча, то мысли его путались. Он глядел на этого с иголочки одетого джентльмена, угрожавшего самому его существованию, на бледного, истощенного человека, похоже, недавно поднявшегося с ложа больного. На мгновение Стритч ощутил безумное искушение вскочить и палкой выгнать его из таверны. Затем он вовремя вспомнил, кто такой Малколм Вернер, и понял, что этого не сделает.

Словно прочитав его мысли, Вернер произнес:

– Если вы сомневаетесь, кому поверит суд, не забывайте, кто я такой. Поверят мне, уж будьте покойны. Я человек с хорошей репутацией и некоторым влиянием в Уильямсбурге.

Это была правда, и Стритч это слишком хорошо знал. Кто поверит слову хозяина таверны против слова этакого джентльмена?

Стритч угрюмо спросил:

– Что вы от меня хотите?

– Во-первых, вы передадите мне договор на девушку. Взамен я – хоть мне это и противно – промолчу о вашем скотском к ней отношении.

Стритч сделал вид, что глубоко задумался, но уже знал, что согласится на любое предложение Вернера.

– Согласен, – наконец, проговорил он.

К тому же, может, будет и лучше наконец избавиться от этой сучки. Если ее вернут, она вполне может прокрасться к нему ночью и оттяпать его мужское достоинство.

– В дополнение к этому у вас в услужении находятся еще двое, – отчеканил Вернер – Работающий по договору мальчик Дики и рабыня по имени Черная Бесс…

От негодования Стритч подался назад.

– Вы слишком много от меня хотите, сэр. Они недешево мне обошлись!

– Прошу вас, выслушайте меня. Я не прошу вас их мне отдать. Я хочу заплатить за них достойную цену. Но их продажа мне станет дополнительным наказанием, которое вы должны понести как плату за мое молчание.

– Достойную цену? А что вы считаете достойной ценой?

Стритч выпрямился, готовясь торговаться, но лишь для приличия. Эта тетка, Черная Бесс, всегда доставляла ему заботы, и ему, возможно, будет лучше избавиться и от нее. А вот Дики… просто мальчишка, вставший ему в небольшую сумму. Если он выторгует за них достойные деньги…

– Женщина уже в годах, а парнишка слишком мал и годится лишь для подсобных работ. Однако я готов предложить вам рыночную цену. Но не пытайтесь надуть меня, хозяин. Я прекрасно знаю, сколько они стоят!

Чтобы извлечь из этой встречи хоть какую-то выгоду, Стритч немного поторговался. Но в конце разговора, когда они договорились о цене, она оказалась – и Стритч это знал – более чем приличной.

Стритч с трудом оторвал свою тушу от скамьи и скривился, когда перенес вес тела на больную ногу.

– Я сейчас принесу договор…

Он захромал к стойке. Все его ценные документы вместе с накопленными деньгами хранились в винном погребе за вынимаемым из стены камнем.

– Постойте… и вот еще что!

Стритч остановился и оглянулся.

– Да, сквайр Вернер?

– Я не стану вас позорить разглашением подробностей нашей сделки. Взамен я ожидаю от вас того же. Если вам станут задавать вопросы, вы можете похвастаться, что продали мне всех троих втридорога. Я не стану с этим спорить.

Поскольку у Стритча и в мыслях не было делиться с кем-то деталями сделки, он с радостью согласился.

Вернер раскурил сигару от уголька в камине, стоял и курил, пока тучный владелец таверны, пыхтя и кряхтя, протискивался в дверцу-люк погреба. Вернер устал. Его отвращение к только что имевшему место разговору выкачало из него слишком много сил. В иных обстоятельствах он чувствовал бы такое же отвращение и к себе. Продажа и покупка людей, как скот, всегда действовали на него удручающе. Вернер знал, что экономика Вирджинии в теперешнем ее состоянии рухнет без рабства и использования подневольного труда свободных людей, но от этого знания легче ему не становилось.

Как бы Вернер ни устал и ни вымотался морально, он решил, что ни за что не присядет в этой таверне. Он тяжело оперся на трость и ждал.

– Сэр? Масса Вернер? – раздался у него за спиной робкий голос.

Вернер обернулся. В паре метров от него стоял мальчик Дики. Его сильно трясло то ли от страха, то ли от волнения. «А может, и от того и от другого», – подумал Вернер. Он улыбнулся.

– Да, малыш?

– Прошу прощения, сэр, я не хотел, но так уж вышло, что я со своего места у двери услышал, что вы сказали… Это правда, сэр? Вы выкупили Бесс и меня? Мы будем жить с вами и с мисс Ханной?

– Будете-будете, малыш – ответил Вернер, по-прежнему улыбаясь. Потом заставил себя строго сказать: – Но только ни словечка об услышанном здесь Ханне. Обещаешь?

– Ой, конечно, сэр! Я ни словечка не пророню!

И тут, к великому смущению Вернера, мальчуган взял его за руку, наклонился и поцеловал ее.

Высвободив руку, Дики отступил на шаг назад и поднял на Вернера полные слез глаза. Потом прошептал:

– Спасибо вам, сэр. Каждый вечер буду Бога за вас молить.

– Ладно-ладно, парень. – Поддавшись внезапному порыву, Вернер опустил руку и погладил мальчугана по спутанным волосам. Потом поднял руку и весело произнес: – Так, беги-ка и сообщи новость Черной Бесс. Соберите вещи оба и приготовьтесь ехать вместе со мной в «Малверн».

Дики кивнул и выбежал из таверны, поскальзываясь и чуть не падая от спешки.

Вернер глубоко затянулся сигарой и широко улыбнулся.

И тут же все случившееся предстало ему в лучшем свете. Возможно, он все-таки не зря приложил нынче столько усилий, но вот методы – будь они прокляты!

Глава 7

Ханне казалось, что буквально в одночасье в «Малверне» произошли огромные перемены. Он стал счастливым домом. Началось все с того самого момента, как по комнатам разнесся рокочущий смех Черной Бесс.

Изменился даже сам Малколм Вернер. Он больше не запирался у себя в комнатенке, пытаясь коньяком заполнить пустоту и боль. Вместо этого он рано поутру выезжал из дома и осматривал плантацию, снова погружаясь в хозяйственные заботы и общаясь с людьми, обеспечивавшими его благополучие.

По вечерам ужин подавали в столовой, ярко освещенной свечами и блеском серебряной посуды. Свет отражался в хрустале и играл на тонком фарфоре.

Раньше Ханна часто гадала, дома ли Вернер, поскольку никогда не видела его за едой. Теперь же он с удовольствием поедал все, что с любовью и в достатке готовила Бесс, и потихоньку начал расставаться с худобой. Ханне казалось, что с каждым прибавленным килограммом он, похоже, становился по крайней мере на год моложе.

Ханна пребывала в восторге от такого поворота событий. Впервые она была довольна своей жизнью…

Дики и Бесс были крайне благодарные Ханне за проявленную заботу. В тот вечер, когда Бесс вылезла из коляски Вернера, девушка сбежала по парадной лестнице особняка, и негритянка заключила ее в свои крепкие объятия.

– Боже правый, деточка, я уж думала, что мои старые глаза никогда больше тебя не увидят!

Ханна заметила в глазах Бесс слезы. Она поняла, что никогда не видела Бесс плачущей, и была тронута.

– Ты богоугодное дело сделала, милочка, что освободила нас от этого старого черта Стритча!

Ханна с удивлением обнаружила, что тоже плачет. Она взяла Бесс за руку.

– Добро пожаловать в «Малверн», Бесс.

Отступив на шаг назад, Бесс возвела глаза и хлопнула в ладоши.

– Как тут красиво! Вот уж не думала, что стану здесь работать. У меня такое чувство, будто я умерла и вознеслась в рай, это точно, потому как ты выглядишь словно ангел!

И разразилась озорным рокочущим смехом.

Тут Ханна заметила Дики, с тоскующим видом стоявшего в стороне. Она тоже обняла его и поцеловала, пока все трое не стали смеяться, как одержимые.

Стоявший рядом с коляской Малколм Вернер смотрел на них, и улыбка осветила его обычно грустное лицо. Теперь он точно знал, что сегодня совершил достойный поступок.

Бесс направилась прямиком на кухню и начала там распоряжаться. Тем вечером обитатели особняка ужинали блюдами из седла оленя, говядины и бекона, свежими овощами, кремом из саго и яблочным пирогом.

Вернер ужинал один, Ханна, как всегда, ела вместе с остальными слугами в буфетной рядом со столовой.

После ужина Вернер сидел с бокалом коньяка и курил сигару. Когда Ханна пришла убрать со стола, он сказал:

– Вы правы, дорогая. Ваша Бесс – потрясающая повариха. Не припомню, когда я в последний раз так прекрасно ужинал. Я уже забыл, что такое хорошая еда.

Раскрасневшаяся от работы Ханна отбросила упавшую на глаза прядь волос и несколько самодовольно ответила:

– Я же говорила, что вы не пожалеете.

– Да, – проговорил Вернер, внимательно глядя на нее.

Чуть смущенная его взглядом, Ханна подхватила тарелки и направилась к выходу.

– Ради бога, девушка! – раздраженно проговорил Вернер. – Не суетитесь вы так. Это дело служанок. Присядьте на минутку. Хочу с вами поговорить.

Опасаясь того, что у него на уме, Ханна осторожно присела на краешек стула.

Он еще немного смотрел на нее, пуская завитки дыма с кончика сигары, и, наконец, бесцеремонно заявил:

– Отныне я ожидаю, что вы станете каждый день ужинать со мной. Человеку не очень-то приятно есть в одиночестве, сколь бы вкусной ни была пища. К тому же… – Его полные губы расплылись в насмешливой улыбке. – Моей домоправительнице пристало бы ужинать вместе со мной. Разве не так?

– Как пожелаете, сэр, – пробормотала Ханна.

– Так и пожелаю.

Ханна хотела встать, но Вернер взмахом руки велел ей снова сесть. Потом засунул руку в карман камзола, достал свернутые бумаги и протянул ей.

– Это ваше, делайте с ними, что хотите.

Озадаченная Ханна взяла бумаги и развернула их. Ее договор о работе. Она ошарашенно поглядела на него, на мгновение лишившись дара речи. Потом с трудом выдавила:

– Б-благодарю вас, сэр.

– Да, – кивнул он. – Теперь вы свободная женщина. – Взгляд его сделался испытующим. – Можете уехать из «Малверна». Или же остаться. Выбор за вами.

Ханна ответила не раздумывая:

– А куда мне ехать? Что я стану делать? – Она беспомощно всплеснула руками. – Хочу остаться в «Малверне», мне здесь очень нравится, сэр.

– Как угодно. – Вернер отвел взгляд, словно безразлично отнесся к ее решению. – Однако позвольте мне высказать предложение. Я не стану тут и там говорить, что теперь вы свободная женщина. Люди плохо о вас подумают, если вы останетесь здесь по своей воле, служа у меня домоправительницей. Одинокий мужчина вроде меня… могут подумать… – Он поднял глаза и сердито поглядел на нее. – Как понимаете, я не за себя беспокоюсь. Мне редко бывает дело до положительного мнения соседей. Меня беспокоит ваша репутация, Ханна.

Девушка тряхнула головой.

– Мне тоже все равно, что могут подумать люди.

– Возможно, пока, – сухо заметил Вернер. – Но настанет время, когда вы горько об этом пожалеете.

– Малколм…

Он вздернул голову, когда она дерзко обратилась к нему по имени.

Ханна торопливо выпалила:

– Хочу от всего сердца поблагодарить вас за то, что вы для меня сделали.

Вернер не ответил, но глаза его подобрели и полузакрылись.

Воодушевившись успехом, Ханна спросила:

– У вас нет желания освободить и Дики?

Он выпрямился, на его бледных щеках вспыхнул румянец.

– Не злоупотребляйте моим добрым нравом, сударыня! Вы слишком далеко заходите! – Затем Вернер покачал головой. – Мальчику будет лучше поработать в услужении. Если я поступлю, как вы просите, ему в голову может прийти мысль сбежать. Дети отчаянные, они не задумываются о последствиях своих действий. Если Дики останется здесь и будет стараться, он может обучиться какому-нибудь ремеслу, которое ему пригодится, когда он повзрослеет и закончится срок его договора. – Вернер вдруг сделался очень усталым, он резко взмахнул рукой. – А теперь оставьте меня. Думаю, мне надо прилечь. День выдался суетным.

Ханна торопливо вышла из столовой.

В последующие дни Ханна вечерами ужинала с Вернером и чувствовала себя чуть ли не хозяйкой поместья. Но серьезно об этом задумываясь, она понимала, что это очень далеко от действительности. Она по-прежнему была по положению чуть выше служанки, пусть и свободной, и каждый вечер играла роль благородной дамы.

Наступил момент, когда она стала очень недовольна своим гардеробом. Ханна знала, что нужно переодеваться к ужину, и делала все, что было в ее силах. Однако она понимала, что платья, как бы хороши они ни были, достались ей от покойницы и не совсем ей подходили. Ханна поделилась этим с Бесс.

– Господи, дорогуша, я очень мало знаю о дамских нарядах. Я никогда как следует не обучалась шитью и всему такому. Мне всегда было достаточно готовки на кухне.

Бесс наклонила голову, уперла руки в бедра и критически поглядела на Ханну.

– Однако я точно знаю одно: все благородные дамы носят корсеты. Вот поэтому-то они такие тонкие в талии. Всегда хлопаются в обморок и бледнеют, потому как им воздуха не хватает. В любом случае, мне кажется, что ты нравишься массе Вернеру такая, как ты есть.

– Я даже не уверена, смотрит ли он на меня, – пробормотала Ханна и оглядела себя. – Так ты говоришь – корсеты?

– Корсеты и обручи, – смеясь, ответила Бесс. – Ты же не думаешь, что все эти юбки сами по себе стоят колоколом, нет, дитя? Всегда я поражалась, как белые леди детей рожают, ведь за всеми этими штучками до тела-то не добраться. Я знала белых леди, которые даже спали во всем этом!

Ханна не смогла сдержать смех. Ее внутреннему взору представали дамы с осиными талиями в пышных юбках, которых она иногда видела заходившими в лавки в Уильямсбурге. Она мысленно сравнила свою полноватую фигуру с их и посерьезнела. Ей нужно обзавестись корсетами.

Тут она вспомнила о сундуке, полном платьев миссис Вернер. Там наверняка есть то, что ей пригодится. Ханна смутно припомнила хитроумное приспособление с косточками из белой ткани, которое она отбросила в сторону, когда примеряла платья.

– Бесс, идем наверх. Там сундук. По-моему, там лежат корсеты. Помоги мне, Бесс!

Раздевшись до нижних юбок, Ханна стояла перед зеркалом трюмо у себя в комнате. После стенаний и пыхтений Бесс, наконец, удалось надеть хитроумное приспособление на талию Ханны, и теперь негритянка пыталась затянуть шнуровку.

Ханна шумно выдохнула.

– Ужасно жмет, Бесс!

– И должно жать, дорогуша, и должно. Это я точно знаю. Держись-ка за столбик у кровати. Должно помочь.

Пыхтя от натуги, Бесс так сильно затянула шнуровку на талии Ханны, что у той от недостатка воздуха закружилась голова.

Наконец, Бесс отступила на шаг назад и обошла вокруг Ханны.

– Похоже, так и должно быть. В любом случае, сейчас у тебя осиная талия, как у благородной леди. Теперь глянем, найдем ли мы обручи.

Ханна стояла смирно, по-прежнему опираясь о кроватный столбик, пытаясь неглубоко дышать, а Бесс копалась в сундуке. С трудом она нашла странную штуковину из планок, связанных вместе полосками белой ткани. Она обвязала их вокруг талии Ханны.

Ханна осмотрела себя. Ей показалось, что теперь вокруг ее талии свисает огромная перевернутая чаша.

– Так, теперь надевай платье, дорогуша.

Едва в состоянии шевелиться от сковывавших ее пут, Ханна с помощью Бесс влезла в платье. В итоге надев его, она посмотрелась в зеркало. Платье, которое она совсем недавно подвязывала на талии, теперь свободно свисало вниз. Ее пышный бюст, приподнятый корсетом, грозил вот-вот выскочить из выреза декольте.

Ханна, осмотрев свое отражение критическим взглядом, старалась понять, улучшило ли ее внешность это жуткое приспособление или нет. Осиная талия смотрелась прекрасно, и пышные юбки, поддерживаемые обручами, тоже выглядели изящно. Она попыталась пройтись по комнате, но юбка цеплялась и билась о мебель, а от корсета по-прежнему кружилась голова.

Бесс смотрела на нее, качая головой.

– Ай-ай, дитя, ты вроде в груди пополнее будешь, чем миссис Вернер. Так вот, с корсетом у тебя грудь вообще неприлично выглядит.

– Боже правый, Бесс, – сказала Ханна. – Я уверена, что все эти штуки изобрел женоненавистник. Это же сущая пытка. Мне кажется, что я в печке!

Бесс затряслась от смеха.

– Дитя, такую цену приходится платить, чтобы стать благородной леди. Нам легче – не надо носить такие стяжки. Хозяйка в жаркие дни чувствует себя как на костре, это точно!

Ханна снова поглядела на себя в зеркало.

– Вот черт, – бросила она. – И мне тоже не требуется. У меня и без того достаточно тонкая талия, а такой пытке подвергать себя каждый день я не намерена. Похоже, я никогда не стану благородной леди. – Она отвернулась от зеркала и задумчиво проговорила: – Сомневаюсь, что Малколм вообще замечает, во что я одета…

«Ага, Малколм», – подумала Бесс. Она терялась в догадках, спит ли с Ханной хозяин «Малверна». Она была уверена, что нет… пока нет. Теперь у нее уверенности поубавилось…

– Бесс! – топнула ногой Ханна. – Хватит стоять и улыбаться, как дурочка. Помоги-ка мне лучше выбраться из этой чертовой конструкции.

Малколм Вернер и вправду практически не интересовался женскими нарядами и не замечал их. Если бы его попросили описать одежду, в которой Ханна каждый вечер выходила к ужину, он пришел бы в замешательство. Но Вернер прекрасно представлял себе, что у нее под одеждой. Плотно обтягивающие платья демонстрировали ему цветущие формы Ханны всякий раз, когда она двигалась. Он никогда не был особым женолюбом и уж тем более бабником. С момента женитьбы на Марте много лет назад он плотски не познал ни одну женщину. Но теперь его сны сделались лихорадочными и похотливыми, и он стал испытывать в присутствии Ханны все большее беспокойство.

Возможно, именно поэтому Вернер теперь так много говорил за ужином. Он рассказывал Ханне о далеких годах, когда жил в Англии, о своей женитьбе на Марте и трудностях, которые пережил, прежде чем плантация превратилась в доходное предприятие. Рассказывал, как он скорбел о безвременной кончине жены и том, как по ней скучал.

Однако Ханна заметила, что он ни разу и словом не обмолвился о своем погибшем сыне. Она слушала сплетни служанок и пришла к выводу, что между отцом и сыном существовали разногласия. Ей очень хотелось расспросить Малколма о нем, но она знала, что не осмелится этого сделать. Ханна была достаточно умна, чтобы понять – эта тема запретна.

В течение двух недель после прибытия Бесс и Дики в «Малверн» и своего официального назначения на должность домоправительницы дни Ханны были до отказа заполнены работой. Она испросила разрешения Малколма использовать еще двух девушек для работ по дому и руководила ими. Они распахнули все окна и двери, дав свежему воздуху проветрить дом. Сняли все чехлы от пыли. Выбили всю пыль из мебели, натерли все деревянные предметы, полы и стены помыли и протерли, также как и люстры. Сняли шторы и портьеры, выстирали их и отгладили.

Ханна носилась туда-сюда и руководила работами. Она обнаружила, что совершенно естественно играет роль хозяйки дома, похоже, инстинктивно зная, что нужно делать дальше. Она не было резкой со служанками, редко их ругала, зато много хвалила и выражала готовность помочь, давая при этом четырем девушкам хорошо отдыхать. Вскоре они с удовольствием работали под ее началом.

Однажды, во время уборки в бальном зале, Ханна почувствовала, что на нее кто-то смотрит. Боясь, что это Малколм Вернер, она напряглась и обернулась. На пороге стояла Бесс в своей излюбленной позе – уперев руки в широкие бедра.

– Господи, дитя, ты выглядишь и ведешь себя так, словно родилась для этого.

Ханна покраснела от удовольствия. Однако в глубине души она знала, что это не так. Все это игра, как и ужины с Малколмом. Она здесь по его милости. Ей пришлось сдержаться, чтобы не перейти на бег по пути к себе в комнату, чтобы там достать надежно спрятанный договор о работе и перечитать его. Она проделывала это по крайней мере раз в день. Вернер предложил сжечь бумаги, но Ханна не могла на это решиться. Не теперь. Ей казалось, что в этом документе заключена сущность ее жизни.

Всякий раз, глядя на бумаги, она испытывала острое чувство вины по отношению к матери. Теперь-то ее точно нужно известить, что она жива-здорова, она ведь переживает за нее. Ханна знала, что надо бы ее навестить и убедить, что у дочери все хорошо.

Она отложила на потом эту мысль и вернулась к работе. Но когда, наконец, дом был убран и сверкал чистотой, Ханна больше ничем не могла себя занять, и ее мысли неизбежно вернулись к Мэри Квинт.

Малколм Вернер не мог не заметить перемен в своем особняке. Но по этому поводу не высказывался, просто приезжал и уезжал, почти все время проводя в полях.

Однажды вечером за ужином он сделал одно-единственное замечание.

– Дом выглядит просто прекрасно, Ханна. – Глаза его сверкнули. – Похоже, я заключил неплохую сделку.

– Благодарю вас, сэр, – ответила Ханна, опустив глаза. Потом поглядела на него: – Малколм, мне хотелось бы повидаться с мамой. Она наверняка переживает.

Вернер поиграл бокалом с коньяком. Потом кивнул и серьезным тоном проговорил:

– Конечно, это надо сделать. Могу понять, почему она беспокоится. Велю Джону утром сопроводить вас в Уильямсбург.

На мгновение Ханну охватило дурное предчувствие. Заметив ее колебания, Вернер сказал:

– Возможно, вы боитесь отчима?

Ханна взмахнула рукой и ответила с большей уверенностью, чем чувствовала:

– Сайлас Квинт меня не волнует. Я смогу с ним справиться.

– Он наверняка разозлен случившимся. И, судя по вашим рассказам, он негодяй. Однако… – Вернер внезапно взмахнул рукой. – Не думаю, что с моей стороны было бы пристойно сопровождать вас. Тем не менее не переживайте, дорогая, Джон проследит, чтобы с вами ничего не случилось.

Когда Ханна начала вставать из-за стола, Вернер негромко добавил:

– Ханна… если ваша мать пожелает обосноваться в «Малверне», то добро пожаловать.

У Ханны к глазам подступили слезы. Она судорожно сглотнула.

– Я ее спрошу. Благодарю вас, Малколм. Вы хороший и отзывчивый человек.

Вернер взмахнул рукой и достал из кармана сигару, полностью на ней сосредоточившись, опустив кончик в коньяк, прежде чем ее зажечь.

Ханна не выезжала с плантации с тех пор, как там оказалась, и теперь, перед отъездом, ее охватил страх. На следующий день она с помощью Бесс тщательно подобрала себе наряд, стараясь выглядеть как можно лучше.

– Тебе бы шляпку надеть, дорогуша, – сказала Бесс. – Поедешь ведь в открытой коляске. А солнце так и печет.

– В открытой коляске! – отозвалась Ханна. – Я думала, что поеду в карете!

– Так Джон сказал. Карета сломалась, колесо у нее слетело. Так что поедешь в коляске.

Коляска – плохое решение. В ней ее сможет увидеть каждый человек, встреченный на пути. Ханна знала, что по Уильямсбургу и окрестностям обязательно поползут сплетни о Малколме Вернере и молодой красивой служанке, живущей у него в доме.

К счастью, людей по пути оказалось немного, но, несмотря на это, большинство из встречных седоков глядели на нее с нескрываемым любопытством. Ханна смотрела прямо перед собой, отказываясь замечать их взгляды. Когда колеса загрохотали по булыжным улицам Уильямсбурга, она сидела с гордым видом, не глядя по сторонам.

В том районе, где стоял дом Квинта, улицы не были вымощены булыжником. Это была просто земля, полная рытвин, на которых коляску подбрасывало. Колеса поднимали тучи пыли. Люди выходили из своих домишек поглядеть, но Ханна знала, что не на нее. В этом районе люди не были добрыми соседями, Ханна не знала никого из них, кроме как в лицо, и очень сомневалась, что теперь они узнали в ней дочь Мэри Квинт. Они глазели потому, что, наверное, впервые увидели у себя в районе красивую коляску. Они выстроились по обочинам и, не скрываясь, таращились на дорогу.

Наконец, Ханна подалась вперед и тронула кучера за плечо.

– Вот здесь Джон. Второй дом справа.

Кучер эффектно натянул вожжи, и серые лошади остановились. Он спрыгнул с козел и протянул руку Ханне, помогая ей сойти.

Джон был немолод, но высок и широк в плечах. Росту в нем было больше метра восьмидесяти, руки были огромными, и он отличался необычной для своих габаритов легкостью движений. В ливрее он выглядел просто великолепно. Ханна знала, почему Малколм послал именно Джона: с ним она чувствовала себя в безопасности. Он излучал какую-то спокойную уверенность и говорил как человек образованный. Ханна как-то раз из любопытства спросила о нем Вернера.

– Я нанял преподавателя, чтобы тот жил в «Малверне» и обучал Майкла. Джон попросил меня разрешить ему сидеть на их уроках. Я не видел в этом ничего плохого.

Это был единственный раз, когда Малколм Вернер упомянул своего сына.

Ханна на мгновение замешкалась, глядя на дом, где провела столько несчастных лет. В отличие от других домов на улице, в этом будто и вовсе никто не жил. Девушке показалось очень странным, что мать не выбежала ей навстречу.

Она вздохнула.

– Ну, думаю, мне лучше войти в дом и со всем там разобраться.

– Да, мэм, – тихо отозвался Джон. – Если понадоблюсь, я здесь.

– Спасибо, Джон, – улыбнулась Ханна.

По короткой земляной дорожке она прошла к дому, гордо подняв голову, как делают благородные дамы. Дверь была приоткрыта.

Не постучав, Ханна распахнула ее и вошла, позвав:

– Мама! Это я, Ханна!

В доме было очень грязно, и Ханна была поражена. Мать даже такую лачугу всегда старалась содержать в чистоте и порядке. Теперь дом напоминал свинарник. Ханна предчувствовала, что случилось что-то плохое.

Она сделала еще несколько шагов и позвала, на этот раз погромче:

– Мама, это Ханна! Ты где?

Ханна услышала в спальне какую-то возню и ждала, не отрывая глаз от двери. Она открылась, и появился Сайлас Квинт. Одежда у него была мятой после сна и заляпанная пятнами от еды и вина. Даже на расстоянии она слышала исходивший от него жуткий запах.

При виде Ханны он вытаращил глаза все в красных прожилках, словно они кровоточили. Похожий на свиной пятак нос был краснее обычного.

– Ой, гляньте-ка! Благородная дама явилась навестить папочку!

– Я не к тебе. Где мама?

– Слыхал я, как ты прилетела в «Малверн» и высоко там забралась. Думал вот к тебе заехать. У старика Квинта тяжелые времена. – В его голосе послышалось знакомое нытье. – Думал, может, ты подашь мне пару монет.

– Ничего ты от меня не получишь, понятно? Ничего! А если нос свой покажешь в «Малверне», мистер Вернер тебя выставит!

– Ты позволишь ему так обойтись с пожилым отцом?

– Ты мне не отец! – вспыхнув от злости, воскликнула Ханна. – Так где мама?

– Мэри Квинт уж месяц как умерла и похоронена, – ответил Квинт, пряча глаза.

– Умерла? Не верю! – Ханна была ошарашена. Она пошатнулась и оперлась о стену. Ей на мгновение показалось, что сейчас она упадет в обморок.

Невнятно, словно через тонкую стену, она услышала снисходительный голос Квинта:

– Грустно, но так. Моя бедная Мэри, умерла и похоронена в могиле для бедняков.

Ханна собралась с духом и вперилась взглядом в ненавистное лицо.

– Почему мне не сообщили?

– Так ты же сбежала и бросила свою бедную маму. Я думал, тебе будет все равно. – Он в открытую насмехался над ней, даже не притворяясь скорбящим.

– От нее я не сбегала… Как она умерла? Когда я в последний раз ее видела, она не выглядела больной.

Квинт снова отвел глаза.

– Несчастный случай. Вышла посреди ночи по нужде, поскользнулась на лестнице и упала. Сломала шею, как тростинку. Умерла до того, как я прибежал.

Уклончивое поведение Квинта насторожило ее. Ханна выпрямилась и стальным голосом заявила:

– Не верю! Это ты ее убил, знаю, что убил! Ты всегда избивал маму. Ты ударил ее и сломал ей шею!

– Не говори так, девонька. – Глаза Квинта лихорадочно заметались. – Кто-нибудь услышит. Все было не так, клянусь. Это был несчастный случай, даю слово!

– Слово даешь! – с презрением отозвалась Ханна – Ничего твое слово не значит. Ты всегда предпочитал врать. Это ты убил маму, знаю, что ты. Грязный убийца! – Ханна знала, что почти кричит и вот-вот сорвется. – И ты за это заплатишь. Я добьюсь, что ты заплатишь, пусть это будет последнее, что я в жизни сделаю!

– Не кричи так, девонька! Тише, ради бога, тише!

Квинт пошел на нее, активно жестикулируя и прося замолчать.

Не обращая на него внимания, Ханна завизжала:

– Убийца! Убийца!

Лицо Квинта потемнело, он подошел к ней, потянулся руками к ее шее, губы у него шевелились.

– Заткнись, грязная сучка, заткни свою пасть!

К Ханне вернулось здравомыслие, и она, пока не стало слишком поздно, поняла, что ей угрожает опасность. Она подумала позвать на помощь Джона, но тут увидела прислоненную к стене метлу. Девушка схватила ее и с размаху врезала Квинту по голове. Тот завизжал, вскинув руки, а Ханна, схватив метлу, как двуручный меч, стала тыкать ею в отвислый живот Квинта – раз, два, три. Квинт ахнул, пытаясь защитить живот, и в то же время подбираясь к Ханне и готовясь в любую секунду наброситься на нее.

Испугавшись, Ханна стала на ощупь искать дверь. И найдя ее, начала пятиться из дома. Квинт бросился за ней, но на пороге замер, уставившись на кого-то, стоящего у нее за спиной.

Ханна обернулась и увидела Джона.

– Эта белая тварь беспокоит вас, мисс Ханна? – спросил он. Лицо у него было застывшее, словно вырезанное из черного дерева.

– Все в порядке, Джон. Со мной все нормально. Поехали обратно в «Малверн».

Она сделала несколько шагов к коляске и обернулась.

– Ты пожалеешь о том дне, когда убил маму, Сайлас Квинт! Это я тебе обеспечу, даю слово!

Только теперь Ханна заметила, что у нее есть зрители. По обе стороны дороги собрались жители близлежащих домишек и молча наблюдали происходящее. Ханна торопливо забралась в коляску, прежде чем Джон успел ей помочь. Он вскочил на козлы, натянул поводья, и коляска тронулась.

Ханна ехала с высоко поднятой головой и смотрела прямо перед собой. Она держала себя в руках, пока они не отъехали на какое-то расстояние от Уильямсбурга. Там она сломалась, и слезы хлынули водопадом. Ханна согнулась на сиденье чуть ли не пополам, всю ее сотрясали рыдания. Бедная мама! Мэри Квинт не знала ничего, кроме тяжкого труда и бедности, за исключением нескольких недолгих лет счастья с Робертом Маккембриджем. И вот теперь, когда у Ханны появилась возможность вырвать ее из лачуги и из лап Квинта, чтобы она вольготно прожила остаток жизни, ее дочь опоздала. Мама умерла.

Ханна все плакала и плакала. Но под гнетом горьких слез и горя зарождалась жажда мести. Ее сердце разрывалось от ярости. Когда-нибудь и как-нибудь она обязательно увидит, что Сайлас Квинт страдает. И Амос Стритч тоже. Почему-то, видимо на уровне интуиции, Ханна связывала Амоса Стритча со смертью матери.

Вдруг Ханна подумала, что от мужчин ей всю жизнь доставались лишь ругательства и тычки, за исключением Малколма Вернера. А с чего бы это ему быть другим? Может, он ведет себя хитрее, потому что из благородных.

Она решила впредь быть очень осмотрительной. Любые посягательства дорого обойдутся каждому!

Сайлас Квинт еще долго смотрел на дорогу, пока удалявшаяся коляска не скрылась из виду. После этого он решил вернуться в дом. И тут заметил отовсюду глядевших на него соседей, и молчание их показалось ему обвинением. Что они слышали? И многому ли они поверили из того, что наговорила эта тупая девчонка?

Его охватил страх, Квинт оскалился и рявкнул:

– Чего вылупились? Валите по домам и не суйтесь в дела соседей!

Люди начали расходиться, и Квинт зашел в свой дом. В голове у него стучало, сердце колотилось. Ему срочно надо было чего-нибудь выпить. Вчера, добираясь до кровати, он почти ослеп от пьянства и не помнил, осталось ли в доме что-нибудь из спиртного.

Квинт лихорадочно шарил повсюду и наконец нашел кувшин, на дне которого оставалось немного сидра. Он жадно его выпил. Вкус был кислый, как у уксуса. В животе возмущенно заурчало, и он на мгновение испугался, что его сейчас вырвет.

Квинт дополз до спальни и рухнул на кровать. Через некоторое время сидр подействовал, и ему немного полегчало. По крайней мере он снова мог думать.

Черт подери, он не хотел убивать эту тупую бабу, не хотел? Это и вправду был несчастный случай.

В тот вечер, когда он узнал от Стритча о побеге Ханны, Квинт вернулся домой и поднял Мэри с постели.

– Твоя тупая девка сбежала!

Мэри хлопала глазами, пытаясь проснуться, потом в ее взгляде промелькнула тревога.

– Ханна? Ханна сбежала?

– Ханна? Да, Ханна! – передразнил ее Квинт. – Так ведь зовут твое отродье, а? Как же она меня подвела, когда сбежала…

– Подвела? – простонала Мэри. – Ты о ней хоть чуть-чуть беспокоишься? Ее могли захватить дикари и убить!

– Ну ты и дура баба! Тут краснокожих давным-давно нет. Сквайр Стритч думал, может, ты знаешь, что случилось. Чем больше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь, что он прав. Где она? Где эта неблагодарная девка?

Теперь Мэри плакала, по ее лицу текли слезы.

– Я не знаю, где она!

– Врешь, баба! Она твое отродье. Ты с самого начала противилась тому, чтобы она работала по договору. Так где ты ее прячешь? – Он с размаху ударил жену по лицу.

От удара женщина заплакала и пошатнулась. Она стояла между Квинтом и дверью, поэтому смогла быстро выбежать в соседнюю комнату. Он бросился за ней.

Длинные распущенные волосы Мэри развевались у нее за спиной. Квинт прыгнул вперед, и ему удалось вцепиться в них пальцами. Дернувшись, словно норовистая лошадь под натянутыми поводьями, Мэри замерла как вкопанная. Квинт развернул ее к себе лицом и занес сжатый кулак. Она завизжала.

– Хватит ныть, говори, где эта сучка, или я тебе так врежу, что как дышать забудешь!

– Не знаю, Сайлас, клянусь, не знаю!

– Врешь, баба, знаю, что врешь!

И тут Квинт, не думая, ударил ее кулаком в подбородок. Она пролетела на другой конец комнаты, голова ее с глухим стуком ударилась о стену, Мэри осела на пол.

– Женщина?

Мэри не шевелилась. Через пару секунд он легонько ткнул ее носком башмака. Никакой реакции. Квинт опустился на колени и оттащил ее от стены. Голова ее безжизненно болталась. Он пощупал пульс: сердце не билось.

Квинта охватила паника. Он встал и попятился. Потом повернулся, решив, что надо бежать из комнаты и из дома, но на пороге остановился. Квинт знал, что, если он убежит и оставит ее лежать вот так, он обречен. К нему вернулась способность соображать. Квинт воротился в дом, и его расчетливый ум начал обдумывать положение, в котором он оказался.

Через некоторое время Квинт взял Мэри за ноги и вытащил наружу к ступенькам у черного входа. Он положил ее тело так, что голова лежала на земле.

Потом Квинт бросился будить соседей.

С властями проблем не было. Рассказ Квинта о том, что Мэри поскользнулась на лестнице, когда шла в отхожее место, приняли за чистую монету. В этом районе люди каждый день умирали от болезней и несчастных случаев. Никому особо не было до этого дела.

Теперь, лежа на кровати, Квинт плакал от бессилия. Не по умершей жене: она давно уже стала бесполезной. В последнее время ей стало все труднее находить работу в богатых домах, отчего упал их и без того скудный доход. Единственное, что оставалось ценного – это ее сучка Ханна, и Мэри день и ночь пилила его с того дня, как он отдал Ханну в услужение.

Нет, плакал Квинт от жалости к себе.

Как он теперь будет добывать деньги на еду и выпивку?

Недели после смерти Мэри выдались тяжелыми. Амос Стритч запретил отпускать в долг Сайласу Квинту и даже не пускал его на порог таверны «Чаша и рог». Хуже того, Стритч отказывался объяснять, почему Ханна все еще в «Малверне». Теперь, когда хозяин таверны знал, где находится Ханна, Квинт был уверен, что Стритч продал девушку Малколму Вернеру. Если это так, Квинт считал, что ему должно что-то причитаться. Однако Стритч упорно отказывался говорить на эту тему и ревел, чтобы Квинт убирался вон.

«Так что же мне делать?» – думал Квинт.

Работу он найти не мог. Жители Уильямсбурга больше не доверяли ему работу хотя бы на день. Они не сочувствовали Квинту и не верили, что спина у него так уж болит.

А Ханна… кто-нибудь поверит ее обвинениям?

Квинт покачал головой и сел. Настроение у него внезапно улучшилось. Кто поверит слову служанки по договору, которой-то и рядом не было, когда все случилось? Пусть даже если сейчас она устроилась в таком шикарном поместье.

Вот в чем вся штука. Если она там живет, значит у нее должен быть доступ к каким-то деньгам. Когда уляжется злоба и утихнет горе, она, конечно же, более благосклонно отнесется к его мольбам. И уж, разумеется, не допустит, чтобы ее бедный старый отчим голодал!

Он вытянулся на кровати и стал строить хитроумные планы, как выудить у нее деньги.

Глава 8

– Однажды жил-был на Юге человек по прозванию Великий Джон-Победитель, – говорила Бесс. – Это был, как бы лучше выразиться, настоящий человек. Был он рабом на одной из плохих плантаций. Белые люди там такие, что их и змеи не кусают, это они кусали ниггеров. Белые люди там такие злые, что убивают ниггеров лишь для того, чтобы поспорить, вперед он упадет или назад. А если упадет не туда, куда надобно, они идут и порют мать мертвого ниггера…

Ведя свой рассказ, Бесс украдкой поглядела на Ханну. Все дети, слишком маленькие для того, чтобы работать в поле, собрались в полукруг перед Бесс, сидевшей на ступеньках кухни. Ханна сидела, обняв за плечи Дики, и слушала рассказ с таким же увлечением, что и остальные.

Это порадовало Бесс. Прошло уже две недели с тех пор, как девушка съездила в Уильямсбург и узнала, что ее мать умерла и похоронена, а ей об этом ни словечка не сообщили. С того дня Ханна бесцельно слонялась по дому и то и дело плакала.

По мнению Бесс, смерть матери обернулась благом для Ханны. Скорее всего, тайна негритянской крови в девушке умерла вместе с ее матерью. Разумеется, эта ничтожная белая мразь Сайлас Квинт ничего об этом не знал, иначе ни за что бы не женился на матери Ханны.

По недоумевающим лицам глядевших на нее детей, Бесс поняла, что замолчала. Она откашлялась.

Один из детей помладше спросил:

– Бесс, а почему его звали Великий Джон?

– Я ведь уже сказала, детка, потому что он был настоящий человек. Кто-то говорит, что он был очень большой. Кто-то из видевших его рассказывает, что он был не больше обычного человека. И все равно он был очень высокий. Я прекрасно помню одну историю о Великом Джоне. Похоже, хозяин плантации, где Великий Джон был рабом, любил поиграть и всегда втягивал Джона туда, где можно сделать ставки. Так вот, Джон всегда выигрывал для своего хозяина, но делал все по-своему. И вот однажды его хозяин разговаривал с другим белым, и они начали хвалиться своими рабами. Другой белый говорит: «У меня есть ниггер, который побьет любого ниггера!» А хозяин Джона отвечает: «Моего Джона никто не побьет. Ставлю на него пятьдесят фунтов против твоих».

Так вот, другой белый согласился, и они порешили, что бой будет в субботу утром в городе ровно через месяц. Народ съезжался и сходился со всей округи, как на ярмарку. Приехал даже губернатор штата с женой и дочкой. А уж сколько ставок сделали!

Другой плантатор привез своего ниггера пораньше, часа за два до боя. Говорят, что ниггер был очень здоровый. Такой здоровый, что по ночам приходилось ему нагибаться, чтобы о звезды не удариться. С полдесятка белых дам как его увидали, так в обмороки и хлопнулись. Когда хозяин Джона увидел того ниггера, то понял, что проиграл пари. Того ниггера никому не дано было побить!

А Джон не показывался, пока до боя не осталось несколько минут. А когда тот ниггер разделся и приготовился биться, вышел Джон, разодетый как король колоний. В черных сапогах, ярко-красных штанах, в белой рубахе с кружевным воротником, в модной шляпе и с тростью с золотым набалдашником.

А потом он проделал такое, что у всех дух захватило. Подошел туда, где сидел губернатор с женой и с дочкой, замахнулся и ударил девочку прямо по лицу. А потом еще раз. Все белые пришли в ужас и повесили бы Джона на первом же суку, если бы еще кое-что не случилось.

Другой ниггер, с которым Джон должен бил биться, увидел, что сотворил Великий Джон, и пустился наутек. Убежал так далеко, что больше его никто не видел.

Бесс умолкла, ожидая обычного вопроса. Его задал один из ребятишек.

– Бесс, а почему другой ниггер убежал?

– Ну, детка, – с улыбкой ответила Бесс, – когда он увидел, что произошло, он понял, что если Великий Джон такой плохой, что может ударить белую девочку, то сможет лупить его, когда ему заблагорассудится. А когда до белых, наконец, дошло, что Великий Джон всех перехитрил, они прямо с ума посходили и принялись хохотать. Особенно радовались те, кто поставил на Великого Джона. Его хозяин был доволен, потому как выиграл пятьдесят фунтов. Он половину выигрыша отдал губернатору, чтобы тот не особо сердился на Великого Джона за то, что тот ударил его дочку. Да уж, он был доволен Великим Джоном, так доволен, что несколько дней потом его не бил!

Когда ребятишки разбежались, Ханна подошла к Бесс, наклонилась и прошептала ей на ухо:

– Бесс, большего вранья я в жизни не слышала!

– Господи, дитя, я кристально честный человек, – с серьезным видом ответила Бесс. – Ты очень обижаешь старую Бесс, когда говоришь такое!

Ханна рассмеялась, покачала головой и отвернулась. Она направилась к конюшне. Не успела она сделать десяток шагов, как услышала гулкий смех Бесс. Ханна улыбнулась и пошла дальше.

Сегодня у нее настроение было лучше, чем во все дни после того, как она узнала о смерти матери. Печаль не прошла, но Ханна загнала ее в дальний уголок сознания. Но по-прежнему, ничуть не стихая, пылала злость на Сайласа Квинта. В глубине души Ханна была уверена, что мать убил именно он. Однако доказательств у нее не было, и, зная, что ей никто не поверит, Ханна держала эту злость при себе. Но она твердо себе пообещала, что когда-нибудь найдет способ отомстить этому презренному человеку за смерть Мэри Квинт!

Ханна вошла в полутемную конюшню. В последние несколько недель она проводила там почти все свободное время, когда Вернера не было дома, а Черная Звезда не пасся, а стоял в стойле. Она просто влюбилась в это животное. В первый раз, когда Ханна вошла и приблизилась к его стойлу, конь шарахнулся от нее, дико завращав глазами. Он со ржанием встал на задние ноги, барабаня копытами передних по калитке стойла. Ханна в испуге попятилась назад.

Негромкий голос позади нее произнес:

– Нельзя подходить к этому зверю слишком близко, мисс Ханна. Он злой.

Ханна резко обернулась и увидела Джона. Кроме того, что он управлял коляской и каретой, Джон был еще и конюхом.

– Какое красивое животное! – воскликнула Ханна.

Джон мрачно кивнул:

– Это точно. Но никто не осмеливается на нем проехаться. Даже хозяин. Масса Вернер несколько раз попробовал, но даже он не может с ним совладать.

– Тогда почему он здесь? Он вообще чей?

Джон пару секунд внимательно смотрел на нее, явно тщательно подбирая слова. Наконец, сказал:

– Хозяин купил его для молодого хозяина несколько лет назад. Молодой хозяин – единственный, кто вообще на нем ездил. После его смерти никто на нем не смог усидеть. Конь такой злой, что я не решаюсь его пускать на выпас с другими лошадьми. Одну он уже убил. Масса Вернер поговаривал, не пристрелить ли его, но сомневаюсь, что он на это решится.

– Надеюсь, что нет! Вот ведь жалко было бы!

– Лучше вам от него держаться подальше. Один удар копытом – и он вам череп проломит.

Но Ханна не могла держаться подальше от коня. Она то и дело пробиралась в конюшню, чтобы поглядеть на Черную Звезду, когда рядом никого не было. Постепенно животное к ней привыкло, и теперь она могла просовывать руку в калитку и поглаживать коня по стройной шее. Сначала Черная Звезда тряс головой, но через некоторое время успокоился. Ханна начала приносить сахар и подкармливать его. Теперь он начинал ржать, как только завидит ее, прижимался к калитке и вытягивал шею, чтобы получить сахар. Ее растущая привязанность к коню очень помогла Ханне справиться с горем после смерти матери.

Ханна никогда в жизни не садилась на лошадь. Теперь ей страшно захотелось научиться ездить верхом. Но ей хватило здравого смысла понять, что на Черной Звезде она не научится, даже если Вернер ей и разрешит, что казалось маловероятным.

Однажды за ужином она сказала:

– Малколм, мне хотелось бы научиться ездить верхом. В доме все идет хорошо. Хотелось бы объезжать плантацию.

Вернер ласково посмотрел на Ханну через стол. Он был очень внимателен к ней с того дня, как она вернулась с известием о смерти матери, и потакал ей почти во всем.

– Думаю, что вам это пойдет на пользу, Ханна. – Они быстро привыкли называть друг друга по имени. – Вы когда-нибудь ездили верхом?

Ханна покачала головой.

– Тогда придется начать со смирной лошади. Я велю Джону подобрать такую и следить за вами, пока вы не поймете, что следует делать. Однако есть одно «но». У нас нет дамского седла. Марта никогда не ездила верхом, она даже находиться рядом с лошадью не могла.

– Ой! – ответила Ханна, пожав плечами. – Мне не нужно дамское седло. Научусь и с мужским.

В глазах Вернера мелькнул веселый огонек.

– Дама, в мужском седле… Это считается непристойным.

– Вы думаете, что вся округа не шокирована уже одним только фактом моего пребывания здесь? – спокойно спросила она. – К тому же вы как-то мне сказали, что вас не интересует мнение соседей.

– Я это и вправду сказал, так ведь? – Вернер отодвинул тарелку, вынул сигару и принялся крутить ее в пальцах, глядя на нее с серьезным видом. – Все будет так, как вы желаете, дорогая. – В его глазах снова мелькнуло веселье. – Вы, полагаю, в любом случае добьетесь своего.

Однако Ханна обнаружила, что придется пойти на компромисс. На следующий день Джон оседлал для нее лошадь – старую кобылу с провисшей спиной.

Ханна с отвращением поглядела на нее.

– Господи, такое чувство, что она переломится пополам, как только я на нее залезу!

– У моей мамы была присказка, мисс Ханна: ребенок должен научиться ползать, прежде чем сможет стоять прямо.

Джон подал ей руку. Когда Ханна уселась в седло, стало ясно, что надо что-то придумать с платьем и нижними юбками. Они спадали по бокам кобылы и сбивались в огромные складки в передней части седла. При движении от складок и спадающей ткани кобыла косила глазом, а прижатые назад уши говорили о ее страхе и неудовольствии от того, что на спине у нее сидит это странное существо.

А еще было ясно, что при любом движении вперед ткань будет отбрасываться назад, оголяя ноги Ханны. При таком положении дел она явно не сможет объезжать плантацию, даже если кобылу и уговорят тронуться с места.

Из дверей конюшни донесся раскатистый смех.

– Черт подери, Бесс, хватит там стоять и хохотать! Придумай что-нибудь… Нет, знаю – надену мужские штаны!

– Нет, дорогуша, – отозвалась Бесс, не переставая смеяться. – Так еще хуже будет. Все станут на твои ноги пялиться. Давай-ка слезай оттуда, а я подумаю.

С помощью Джона Ханна слезла с лошади. Обычно мрачный Джон слегка улыбался. Ханна сначала решила на него прикрикнуть, но потом передумала. Это и вправду было смешно.

В конечном итоге Бесс нашла выход. Она подогнула платье и обернула складки вокруг ног Ханны, заколов их сзади булавками. Затем подколола юбку вокруг каждой ноги. Отступила на шаг, любуясь работой, и засмеялась.

– А теперь-то что смешного?

– Я как-то видела картинку в книжке, где жена из гарема плавала в воде. Ты сейчас точь-в-точь как жена из гарема.

Но когда Джон снова помог Ханне залезть на кобылу, все получилось. Может, она выглядела несколько забавно, но Ханне было все равно.

Джон взял лошадь под уздцы и вывел ее из конюшни на располагавшийся рядом выгон. Седло показалось Ханне очень неудобным: оно было твердое, как камень, и как бы она ни старалась, ей не удавалось приноровиться к неровному шагу лошади. Казалось, что каждый раз, когда Ханна опускалась, седло поднималось. Она знала, что будет болеть вся задняя часть тела. Но она была полна решимости добиться своего.

– Вы приноровитесь к ее шагу, мисс Ханна. Надо научиться переносить вес тела на стремена и приподниматься, чтобы не так сильно биться о седло. Когда приучитесь, ездить будет так же удобно, как сидеть в кресле-качалке. – Джон протянул ей поводья. – Не надо сильно подстегивать старую кобылу, она своим шагом пойдет. Захотите повернуть направо – натяните правый повод, налево – левый.

В тот день и на следующий Джон держался рядом с Ханной, пока та постигала основы верховой езды. Училась она быстро, хотя медленный шаг кобылы вызывал у нее нетерпение. Лошадь можно было лишь с огромным усилием заставить перейти на рысь. И да, в первые несколько дней у Ханны болела вся нижняя половина тела.

Верховая прогулка на пару часов в день отвлекала ее от мыслей о матери. Но находясь в доме, Ханна порой начинала плакать в самые неожиданные моменты.

На третий день Джон сказал:

– Думаю, вполне можно разрешить вам ездить одной, мисс Ханна. – Он улыбнулся. – При таком ее шаге вы не очень сильно ушибетесь, даже если упадете.

Ханна начала исследовать плантацию. Несколько раз она видела вдалеке скачущую на лошади фигуру Малколма Вернера, но тот был слишком занят, чтобы обратить на нее внимание. Было время сбора урожая и сушки табака. Ханне это было интересно, и она часто спешивалась на краю поля, чтобы посмотреть на работы.

Она узнала, что спелость табака определяется желтоватым оттенком листьев, сначала на нижних, потом повыше, и листья по мере созревания на ощупь напоминают кожу. Вернер и надсмотрщик Генри объехали все поля. Двигаясь от ряда к ряду, они переворачивали листья и щупали пальцами их нижнюю часть. Если лист созрел, он с треском складывается и не распрямляется. Иногда табак созревал неравномерно, и Вернер с Генри указывали сборщикам, где листья нужно срезать, а где оставить еще на несколько дней. Всех червей и насекомых аккуратно удаляли.

Генри, как и остальные рабы, ходил голым по пояс, его могучие плечи блестели на солнце, как полированное эбеновое дерево. Однако на голове у него была широкополая шляпа – символ власти.

Сборщики ножами срезали табачные листья со стеблей. Некоторые пели, а ножи сверкали на ярком солнце.

Табаку давали слегка подвянуть, затем листья развешивали на жердях, раскладывали на настилах и оставляли на несколько дней на солнце. Потом желтеющие табачные листья развешивали на шестах для обжига.

Коптильня представляла собой длинное высокое строение из тщательно подогнанных бревен. Листья развешивали вплотную друг к другу и давали еще несколько дней пожелтеть, после чего начинался обжиг. Прямо под листьями на земле разводили огонь. Первые два-три дня держали малый огонь, потом его прибавляли, пока не завершался процесс обжига – обычно это занимало около недели. Для огня использовали дубовые и ореховые дрова.

Потом табаку давали несколько дней «попотеть», пока листья и стебли не станут податливыми, и их можно будет сгибать не ломая. Наконец, табак фасовали по бочонкам в тысячу фунтов каждый, которые затем катили к речному причалу, а оттуда судами отправляли в Уильямсбург или в Англию.

Ханна узнала, что Малколм Вернер был своего рода изобретателем-первопроходцем, намного опередившим свое время, придумав обжиг табака на открытом огне. Этот процесс он начал два года назад. Большинство плантаторов с презрением относились к этой новой методе и по-прежнему сушили табак на солнце. Однако некоторые из них, поняв, что обжигом на открытом огне достигается более высокое качество табака, начинали подумывать, а не перенять ли им придуманный Вернером процесс.

Табак был, в сущности, деньгами. Им платили налоги и жалованье чиновникам, а главное, использовали для получения кредита у купцов в Уильямсбурге для закупок, которые планировались на следующий год. Лишь излишки табака отправляли в Англию для продажи. Плантатор в конечном итоге получал письма о погашении своего кредита.

Много дней над «Малверном» висел дурманящий запах обожженного табака. Сначала он казался Ханне отвратительным. Он въедался в одежду, даже когда она была в доме. Но она не только привыкла к нему – в какой-то момент он перестал казаться ей неприятным.

В тот день Ханна узнала, что сбор урожая и заготовка табака почти закончены. Прошедшим вечером Вернер за ужином говорил о хорошем урожае в этом году. А наутро отправился в коляске в Уильямсбург договариваться с купцами о продаже табака. Так что и Вернер, и Генри уехали, не сказав, когда вернутся.

Это была лучшая возможность для того, чтобы проехаться на Черной Звезде. Ханна знала, что никто из обитателей плантации не сможет ей помешать. Ей чертовски надоело ездить на медлительной и еле переставляющей ноги кобыле.

Последние несколько дней Ханна внимательно наблюдала за тем, как Джон седлает кобылу, и была уверена, что сама с этим справится. Она подколола платье, как это делала Бесс, и направилась к конюшне. Черная Звезда заржал и вытянул голову к ее руке.

– Нет, сегодня без сахара, красава, – прошептала Ханна. – Сегодня мы покатаемся!

Она без проблем накинула уздечку, затем открыла ворота конюшни и вывела Черную Звезду на улицу, привязав поводья к столбу. Потом пошла за седлом. Оно оказалось тяжелее, чем Ханна ожидала, а поскольку спина коня доходила ей почти до головы, то пришлось приложить усилия, чтобы закинуть седло на спину Черной Звезды. К счастью, конь стоял смирно, словно понимая, что предстоит, и радуясь этому. Пока она затягивала подпругу у него под брюхом, конь бил по земле копытом и негромко фыркал.

Наконец, все было готово. Ханну бросило в пот. Она отбросила влажные волосы с глаз и немного передохнула. Теперь перед ней стояла еще одна проблема: раньше Джон всегда помогал ей подсаживаться в седло. Она сделала глубокий вдох, вцепилась в седло и попыталась в него запрыгнуть. Ничего не вышло, и Ханна упала рядом с конем. Черная Звезда отпрянул в сторону и заржал.

– Все хорошо, красава, – пробормотала она, гладя его по шее. – Все нормально.

У стены стояла невысокая скамейка, достаточно маленькая, чтобы Ханна могла ее передвинуть. Она подтащила ее к левому боку Черной Звезды. Встав на скамейку, Ханна смогла забраться в седло. Она довольно вздохнула и сунула ноги в стремена. Ударами колен в бока Ханна направила коня к столбу и отвязала поводья.

Подстегивать Черную Звезду не потребовалось. Высоко поднимая ноги, почти танцуя, он направился к воротам конюшни. Оказавшись на улице, Ханна огляделась по сторонам. Вокруг никого.

Ханна сделала глубокий вдох, ослабила поводья и тихонько ударила Черную Звезду пятками по бокам.

– Теперь вперед! Вперед, красава!

Черная Звезда рванулся вперед и через несколько метров перешел в полный галоп. Он мчался как ветер. Ханна испытывала ни с чем не сравнимый восторг и ее волосы развевались на ветру. Копыта лошади грохотали по земле, словно гром. Но даже при размерах Черной Звезды и скорости, с которой они летели, Ханна обнаружила, что шаг у жеребца гораздо легче, чем у старой кобылы.

Ханна едва успела сообразить, что они домчались к окружающей выпас изгороди. Она начала натягивать поводья, но было слишком поздно. Черная Звезда одним мощным прыжком одолел изгородь, даже не сбившись с шага. Выпас представлял собой ровную холмистую луговину, почти везде открытую, за исключением нескольких могучих раскидистых дубов, которые Черная Звезда легко обходил. На лугу паслись еще лошади, скрывавшиеся в тени дубов и подремывавшие под полуденным зноем.

Ханна отпустила поводья, и Черная Звезда полетел дальше. Она позволила ему бежать, пока он не начал сбиваться с шага, и в лицо ей не полетели клочья пены.

– Хорошо, красава, пока хватит. – Ханна неохотно снова взялась за поводья. – Тпру, малыш, тпру!

Черная Звезда мягко и грациозно остановился. Бока у него раздувались от дыхания. Но Ханна знала, что он нисколько не устал, ему нужно лишь отдышаться, чтобы снова ринуться вперед.

Она погладила его по скользкой от пота шее.

– Ай ты, моя красава! Прямо как огромная дивная машина!

Ханна была недовольна лишь одним обстоятельством: она чувствовала себя зажато и скованно в подкрепленном булавками платье. Ей хотелось лететь вольно и свободно. К черту всех, кто увидит ее ноги!

Она понимала, что гораздо легче будет убрать булавки на земле. Потом нерешительно прикинула расстояние до земли, вспомнив, с каким трудом она взбиралась в седло на конюшне.

Ханна привстала на стременах и увидела, что довольно легко сможет отстегнуть ту часть платья, которая пролегает между бедер и скалывается на спине. Потом она наклонилась, чтобы вынуть булавки из части юбки, охватывавшей правую ногу. Ханна сразу поняла, что это будет труднее. Вцепившись рукой в луку седла, она отстегнула одну булавку. Потом рука заскользила. Ханна лихорадочно пыталась удержаться в седле. В процессе этого она вонзила булавку в бок Черной Звезды.

Животное фыркнуло, попятилось назад и рванулось вперед. Ханна отчаянно пыталась удержаться, но хватка на луке слабела… Она упала, видя, как стремительно надвигается земля. Платье на мгновение за что-то зацепилось. Она услышала треск, и ударилась головой о землю.

Ханну обуяла страшная тупая боль, а затем взор заволокла спасительная темнота.

Малколм Вернер закончил дела в Уильямсбурге и вернулся в «Малверн» раньше, чем рассчитывал. Он был доволен жизнью, когда Джон остановил коляску на подъездной дорожке. Сделки были заключены на приемлемых условиях. На следующий год намечается хороший кредит у местных купцов, а также образовался хороший излишек для продажи в Англию. Это самый прибыльный год за все его пребывание в Вирджинии. Он глубоко опечалился, что ему не с кем поделиться этим успехом – ни семьи, ни Майкла.

Выйдя из коляски, Вернер немного постоял у дома, жуя сигару, пока Джон направился к конюшне. Он глядел, как Джон распряг лошадей и отвел их в стойла.

Потом Вернер с нарастающим удовольствием вспомнил о Ханне. В последнее время она стала для него почти что членом семьи. Казалось, девушка проявляла искренний интерес, когда он обсуждал с ней дела на плантации. Вернер был уверен, что она с радостью разделит с ним хорошие известия.

Он хотел повернуться, но застыл на месте, услышав крик из конюшни. Потом увидел бежавшего к нему Джона.

– Черная Звезда! Он исчез!

Вернер нахмурился.

– Исчез? Что значит исчез? Вырвался и сбежал?

– Нет, сэр. Калитка в стойло открыта.

– То есть его кто-то украл?

– Нет, сэр… Думаю… – Джон отвел глаза.

– Что ты думаешь, что? – подхлестнул его Вернер. – Что такое?

По-прежнему не поднимая глаз, Джон глухо проговорил:

– Мисс Ханна… Она возилась с жеребцом.

– И ты ей разрешил? – Вернер схватил Джона за руку и начал его трясти, но быстро перестал. – Нет, тебя я не виню. Мне надо было знать. Эта чертова своенравная девица, если вобьет себе что-нибудь в голову… Думаешь, она его вывела?

Джон посмотрел на него и кивнул. Вернер выругался.

– Она же убьется! Оседлай мою лошадь, Джон, да поживее!

Вернер не стал тратить время на переодевание в костюм для верховой езды и сапоги. Вместо этого он вбежал вслед за Джоном в конюшню в чем был.

Через несколько минут Вернер выскочил из конюшни на коне полным галопом. Теперь, когда его злость немного улеглась, он забеспокоился о Ханне. Чертовка ведь убьется на этом норовистом жеребце! Он вспомнил, о чем думал несколько минут назад и понял, какие перемены Ханна привнесла в «Малверн» за свое короткое там пребывание. Впервые за многие годы «Малверн» стал радостным домом, и Вернер неохотно приписал это девушке.

Он пришпорил коня. Лучше всего начать поиски с пастбища, куда выгоняли лошадей.

Вернер спрыгнул на землю, открыл ворота, вывел коня наружу, закрыл ворота и снова запрыгнул в седло, ударив коня каблуками по бокам. С бьющимся сердцем Вернер оглядывался по сторонам. Сразу за пастбищем он заметил Черную Звезду, оседланного, с волочащимися по земле поводьями и мирно щиплющего травку.

Но где же Ханна?

Тут Вернер заметил на земле яркое пятно. Он направил коня туда. Подъехав поближе, он увидел, что это и вправду Ханна, неподвижно лежащая в неудобной позе.

С бешено колотящимся сердцем Вернер остановил коня и спрыгнул на землю. У него мелькнула мысль, что эта женщина ему далеко не безразлична. Она по-прежнему почти ребенок, и все же… Если Ханна умрет, жизнь его по-настоящему кончится, поскольку она не только вернула в «Малверн» веселье, но и вернула к жизни его самого.

Вернер бежал к ней и твердил немую молитву: «Боже Правый, не дай Ханне умереть!»

Он опустился на одно колено рядом с ее неподвижным телом. Ханна лежала в несколько непристойной позе: платье и нижние юбки были задраны чуть ли не до талии. У нее были длинные стройные ноги, головокружительно красивые.

Вернер отвел глаза и осторожно коснулся ее рукой.

– Ханна? Дорогая Ханна!

От звуков его голоса она шевельнулась. Потом попыталась сесть и открыла глаза.

– Малколм? – Ханна ошеломленно огляделась, к ней медленно возвращалось сознание. – А где Черная Звезда? – Тут она увидела пасущуюся неподалеку лошадь, и лицо ее просветлело.

Когда Ханна вставала, часть ее платья соскользнула вниз, обнажив пышную грудь. При падении с лошади нелепое платье, в котором она ездила верхом последние две недели, окончательно порвалось. Вернер не знал, куда и смотреть. К своему стыду, он ощутил, как восстает его мужское естество.

– Ханна, с вами все в порядке? – пробормотал он.

– Ну вроде бы да. Я обо что-то ударилась головой, – медленно ответила она. Затем провела рукой по затылку и чуть поморщилась.

Внезапно разозлившись, Вернер выпалил:

– Вы могли убиться! Черт подери, женщина! Своеволие – это одно, но ехать на Черной Звезде – чистейшая глупость!

– Черная Звезда не виноват, – быстро проговорила она. – Я пыталась вытащить булавки из этого чертового платья и случайно уколола его в бок.

– Тем не менее, я запрещаю вам еще хоть раз ездить на нем.

Вернер поднялся, потом наклонился, чтобы помочь ей встать.

– Но, Малколм, все шло хорошо. Мы с Черной Звездой понимаем друг друга. Он бы никогда нарочно меня не сбросил.

– Как вы не осознаете, вы же могли убиться!

Ханна улыбнулась и поглядела ему в глаза.

– А вы бы горевали?

– Конечно, горевал бы!

– Правда? – пробормотала она. Ханна вдруг пошатнулась, словно падая в обморок, и он подхватил ее на руки.

– Ханна?

– Все хорошо, голова немного закружилась.

Находясь в его объятиях, она откинула голову. Со сдавленным стоном Вернер крепче обнял ее и поцеловал. От него исходил приятный мужской запах пота и табака. Поцелуй его сперва был нежным, но потом сделался более страстным, он впился ей в губы. Помимо своей воли Ханна почувствовала, как в ее лоне возникает ответное желание.

Она ощущала давление его мужского достоинства. Не думая, она обмякла в его объятиях. Вернер еще больше распалился и стал издавать тихие стоны.

Он оторвался от ее губ и пробормотал:

– Я хочу тебя, Ханна. – Потом быстро огляделся по сторонам. Они были рядом с большим дубом. По-прежнему обнимая Ханну, он начал подталкивать ее в тень дерева. – Здесь нас никто не увидит. Ты нужна мне, дорогая Ханна.

Как же было бы легко позволить ему увлечь себя под ветви дуба. Как было бы просто лечь рядом с ним. Малколм человек добрый. Возможно, с ним все было бы по-другому, возможно, он смог бы показать ей, что есть любовь мужчины и женщины. Но тут перед ее внутренним взором ясно предстал отвратительный образ Амоса Стритча, и она вспомнила о данном себе обещании быть хозяйкой своей судьбы.

Ханна высвободилась из объятий Вернера и отступила на шаг, отряхнув одежду. Нежно улыбнулась ему.

– Уверена, что нужна, сэр. И вы можете меня заполучить. Но сначала вам придется на мне жениться.

– Жениться на вас! – Он воззрился на нее и заморгал, не веря своим ушам. – Вы что, не в себе? – Лицо его покраснело, в глазах вспыхнула злоба. – Девчонка из таверны, служанка, и вдруг станет хозяйкой «Малверна»? Ребенок, шестнадцатилетний ребенок.

– Мне через месяц исполнится семнадцать.

Вернер отмахнулся от ее слов.

– По-прежнему ребенок. И это не отменяет того, кем вы были! Шлюха из таверны, вы сами так мне сказали!

– Не по своей воле, и вы это прекрасно знаете. – Улыбка не сошла с ее лица. – Малколм Вернер, в вашем возрасте вы ожидаете заполучить девственницу? К тому же… – Ее улыбка стала шире. – Вам нужен сын. Думаете, я об этом не знаю? Вы хотите сына-бастарда?

– Я и подумать об этом не успел, а вы меня уже на себе женили и подарили мне сына!

– А разве вы не этого хотите, Малколм? Поищите ответ у себя в сердце. В любом случае… – Ханна сделалась серьезной. – Заполучить меня вы сможете только через брачное ложе.

Он задумчиво смотрел на нее, и выпуклость у него на брюках была еще заметна.

– Я мог бы взять вас силой, и никто бы ни в чем меня не упрекнул. Я хозяин «Малверна» и всего живого на плантации!

– Возможно, но это могло быть не так уж и легко. Это не в вашей манере, Малколм Вернер. Надо отдать вам должное, вы настоящий джентльмен.

Он задумался.

– Вы думаете, что настолько хорошо меня знаете?

– Начинаю узнавать.

– Может, вы так думаете, но я не очень-то считаюсь с вашим мнением, дорогая.

Вернер сделался отчужденным и надменным.

На какое-то мгновение Ханна испугалась, что зашла слишком далеко, по крайней мере, слишком рано высказала свое дерзкое предложение. «Нет, – упорно твердила она себе, – я права, знаю, что права! В противном случае мне придется решиться стать его любовницей, я скоро ему наскучу и на самом деле кончу как шлюха из таверны».

– Можете поехать со мной, – указал Вернер на свою лошадь. – Я пришлю Джона за Черной Звездой.

– Нет, – решительно ответила Ханна. – Поеду на Черной Звезде. Я во всем виновата, а не он. Вернусь на нем.

Вернер обернулся. Взгляд у него был холодный и бесчувственный.

– Как угодно, сударыня. Однако поймите меня правильно… Я снимаю с себя всякую ответственность, если он снова вас сбросит.

– Не сбросит.

Он отрывисто кивнул, повернулся и пошел садиться на лошадь. Ханна смотрела ему вслед. Она по-прежнему была не уверена, верно ли поступила. Потом пожала плечами. Что ж, дело сделано, к добру или к худу. Как можно изящнее заколов булавками платье, она подошла к Черной Звезде.

Жеребец поднял голову. Она погладила его по шее и подобрала брошенные поводья. При помощи лежавшего рядом большого камня забралась в седло. От натянутого повода Черная Звезда повернул, и они тихим шагов направились обратно в «Малверн».

Малколм Вернер на два дня заперся у себя в кабинете, ни с кем не разговаривал, почти ничего не ел из того, что ему приносили, и очень часто требовал коньяк. Когда одна из служанок подошла к двери и робко постучала, он рявкнул, чтобы она убиралась прочь.

В доме стояла почти что похоронная тишина, слуги переговаривались шепотом.

Даже Бесс оставалась на кухне. Ханна рассказала ей о случившемся. Бесс нахмурилась и покачала головой.

– Думаю, ты понимаешь, на что идешь. Масса Вернер останется джентльменом, это правда, но характер у него вспыльчивый, почти как у старого черта Стритча.

Ханна не подходила к двери Вернера. Она почти все светлое время суток проводила в седле Черной Звезды, объезжая дальние уголки плантации. Теперь она ездила хорошо и больше не падала.

На третий день ближе к обеду Ханна шла по дому после верховой прогулки, и тут с грохотом распахнулась дверь кабинета. Не успела она дойти до лестницы, как показался Малколм Вернер.

– Ханна?

Она остановилась и ждала, что он скажет. Вернер два дня не брился и выглядел усталым и осунувшимся. На ногах он стоял нетвердо.

Когда Вернер остановился возле нее, то опустил глаза в пол.

– Я видел, как вы ездите верхом. – Он показал на ее туфли. – Вам нужны сапоги. В этих ваших хлипких туфельках на лошади ездить опасно.

– У меня нет сапог.

– Так купите же себя пару, бога ради! – Вернер поднял глаза и внезапно сделался спокойным. – Я долго и напряженно думал, Ханна. Ваше желание исполнится. Я женюсь на вас.

Ханну обуял восторг. Она победила! Теперь надо не выдать своего торжества. Она протянула руку и провела по его заросшей щеке.

– Вы не пожалеете, сэр, обещаю. Я стану вам хорошей женой.

Он знакомо скривился в усмешке.

– Вопрос в том, каким я буду вам мужем.

– Уверена, что прекрасным. – Тут Ханна отступила на шаг и твердым голосом спросила: – Когда? Когда свадьба?

Глава 9

Свадьба была назначена через месяц, по прошествии недели после семнадцатилетия Ханны. К тому времени закончатся и продажи табака.

Ханне почему-то представлялось, что это будет простая, почти закрытая церемония, она думала, что Малколм наверняка будет ее стыдиться.

Но вскоре, к ее великому удовольствию, она узнала, что все планируется совсем не так.

– Мы, вирджинцы, – сказал с кривой улыбкой Малколм, – не упускаем ни малейшей возможности из любой встречи устроить пышное празднество. А что может быть лучше свадьбы? И… – Он поцеловал Ханну в щеку. – Я хочу, чтобы вся округа знала, как я горжусь и буду гордиться своей красавицей-невестой.

Малколм Вернер был добрым человеком, которого Ханна могла уважать, и она с каждым днем все больше к нему привязывалась. Иногда Ханна чувствовала себя виноватой за то, как она подвела его к тому, чтобы он сделал ей предложение, но долго это не продолжалось. Она была слишком счастлива.

Дни Ханны проходили в суете. Времени всегда не хватало.

Сначала она пришла в ужас оттого, что узнала, что празднества будут продолжаться два, а то и три дня, и что пригласили всех плантаторов, проживавших вдоль реки Джеймс, плюс многих важных особ из Уильямсбурга.

– Многие гости приедут с дальних плантаций, Ханна, проведя в дороге не один день, – объяснил Вернер. – Нельзя же, чтобы они проделали такой долгий путь для праздника, который будет длиться всего полдня. – Он улыбнулся, лицо его просветлело. – Это будет знаменательное событие, моя дорогая. Пышный бал, музыканты, танцы, картежные столы для джентльменов. На кухне будет масса работы задолго до торжества. Придется заказать побольше напитков.

Вскоре все это сделалось для Ханны очень увлекательным. Она станет хозяйкой пышного трехдневного бала! «Малверн» оживет, наполнится весельем, разговорами, музыкой и танцами.

Но тут она расстроилась совсем по другому поводу и снова пошла к Вернеру.

– Малколм, мне нужно, чтобы кто-то мне помог. Я ничего не знаю о платьях и всем прочем. Мне нужны собственные платья.

Вернер склонил голову набок.

– Вы прекрасно выглядите, дорогая.

– Вы ничего не смыслите в дамских туалетах! Я могла бы ходить в мешке, а вы так бы ничего и не заметили!

– Верно. Я ничего не понимаю в подобных вещах. – Он посерьезнел. – Конечно же, вам нужны собственные платья, а не обноски Марты. Мне надо было об этом подумать. Сегодня же поедем в Уильямсбург, и вы обеспечите себя новыми платьями.

– Но это еще не все, – настойчиво продолжала Ханна. – Я не умею танцевать – мне нужен кто-то, кто научил бы меня, как вести себя в обществе. Пожалуй, я пока что не поеду в Уильямсбург, Малколм. Пока я не… Нельзя ли привезти сюда кого-нибудь, кто со всем этим справится? Мне было бы неудобно одной ходить по лавочкам. Хозяева сочтут меня невежественной деревенщиной!

– Дорогая, вы просите меня поехать и привезти в «Малверн» целый полк женщин! Дом их не вместит. – Но он по-прежнему улыбался и взмахнул рукой. – Я сам поеду в коляске в город и узнаю, что можно сделать.

Ханна весь день сгорала от нетерпеливого ожидания, то и дело подбегая к окну и глядя на подъездную дорожку. И все же, когда Ханна, наконец, увидела подъезжавшую коляску, стойкость изменила ей, и она убежала наверх. Там Ханна спряталась и внимательно прислушивалась. Она услышала звук открывающейся двери и ждала, когда раздадутся женские голоса. Как она предстанет перед группой женщин, знающих, как должна выглядеть и вести себя настоящая благородная дама? А что, если они сочтут ее безнадежной и не стоящей труда?

Затем раздался голос Малколма:

– Ханна, где вы?

Она осторожно приблизилась к краю лестницы.

– Я здесь, Малколм.

– Спуститесь вниз, дорогая. Я хочу кое с кем вас познакомить.

Ханна удивлено поглядела вниз. Вместо группы женщин рядом с Малколмом стоял один человек. Мужчина.

И какой мужчина!

Ханна никогда не видела столь изысканно одетого джентльмена. Медленно спускаясь по лестнице, она без стеснения рассматривала его. Довольно невысокой, стройный мужчина в полушерстяном камзоле с кружевными манжетами, синем жилете с изящным восточным узором. На нем были бриджи из дорогого плюша оливкового цвета, светло-голубые чулки и украшенные изящными серебряными пряжками башмаки. На шее был повязан платок из тончайшей голландской ткани. В правой руке он держал кружевной носовой платок.

На голове мужчины красовалась треугольная касторовая шляпа, которую он приподнял, когда Ханна спустилась вниз, и поклонился, открыв желтоватый парик с косицей, перехваченной ярко-синей лентой.

Прямо павлин, а не мужчина! Ханна слышала о денди, или щеголях, но одного из них видела впервые в жизни.

– Ханна, дорогая, – произнес Вернер. – Хочу представить вам Андре Леклера. Месье Леклер, моя будущая невеста Ханна Маккембридж.

– Чрезвычайно рад, миледи, – проговорил француз, снова кланяясь. Рука с платком взяла ее ладонь и поднесла к губам для поцелуя.

«Господи боже! – подумала Ханна. – Да он же надушен!» У мужчины надушенный платок!

Ханна лишь во все глаза смотрела онемев, как он отпустил ее руку и отступил на шаг назад. У него было лицо сердечком, с довольно крупным носом и красными губами. Глаза были ярко-голубого цвета, и он одновременно казался циничным, умудренным опытом и веселым. Возраста он был неопределенного. Ханна почему-то подумала, что у него наверняка острый язык и озорное чувство юмора. Говорил он томным голосом, растягивая слова, что показалось Ханне нарочитым.

– Месье Леклер – мастер на все руки, дорогая. – В глазах Малколма мелькнули озорные зайчики, которые смутили Ханну. – Он учитель танцев и языков, а в последнее время владелец «Лавки париков Леклера» в Уильямсбурге.

Андре Леклер развел руками.

– К сожалению, миледи, я не очень удачливый коммерсант.

– У себя на родине, во Франции, месье Леклер был кутюрье.

– Кут-юр… Кто? – наморщила лоб Ханна.

– Модельер дамской одежды, миледи, – услужливо пояснил Андре, взмахнув руками и нарисовав в воздухе женскую фигуру.

– А я думала, что модельеры – это женщины.

– Здесь, у вас в колониях, да. Они с ужасом смотрят на занимающихся этим мужчин. – Он грустно улыбнулся. – Но у меня на родине все по-другому.

– Думаю, Ханна, – сказал Вернер, – что мсье Леклер справится со всем, что вы ему поручите, и вполне успешно. – Он кивнул Андре: – Возможно, сейчас вы изволите пройти к себе в комнату, чтобы привести себя в порядок?

– С вашего позволения, сэр. – Андре печально посмотрел на руки. – У вас в Вирджинии грязь прямо-таки прилипает на лету.

Вернер позвал Дженни и велел ей проводить Андре в комнату наверху и принести горячей воды для ванны. Андре поклонился, снова поцеловал Ханне руку и последовал за Дженни на второй этаж.

Ханна сдерживала смех, и когда Андре отошел на достаточное расстояние, от души рассмеялась.

– Он вывалялся в грязи в дороге от Уильямсбурга?

– Боюсь, что месье Леклер несколько привередлив, дорогая, – сухо ответил Вернер.

– Но вы уверены, что он справится со всем, о чем вы говорили?

– О да. Андре обладает множеством талантов, кроме, как он сказал, деловой хватки. Как ты знаешь, лавки ведут покупателей и клиентов записями в книге от урожая до урожая, поскольку звонкой монеты очень мало. Весь год бедный Андре выдержать не смог. Несколько месяцев назад ему пришлось закрыть свою лавку париков. С тех пор он кое-как перебивается частными уроками и всем, за что ему могут заплатить.

– Но его одежда! Малколм, она, наверное, стоит кучу денег!

– Если присмотреться повнимательнее, то увидите, что она много раз перелицована и заштопана.

– Но такой человек, привыкший к парижским чудесам, зачем он эмигрировал и приехал сюда, в Вирджинию? Как-то тут… все не вяжется.

– Подозреваю, что он бежал из Франции, – с кривой улыбкой ответил Вернер.

– Но вы должны раздеться, дорогая Ханна. Раздеться полностью, – сказал Андре, непрерывно двигая руками. – А как иначе я сниму с вас мерку? Мы должны ее снять, чтобы я мог заказать все необходимое для пошива ваших платьев. Если бы вам пришлось прийти в пошивочную мастерскую в Уильямсбурге, вы бы разделись не колеблясь, я уверен.

Ханна почувствовала, как краснеет.

– Но вы же мужчина, Андре!

– Ах да. Мужчина, – вздохнул он. – Да, так уж сложилось. Но я профессионал своего дела. Так, можем продолжать?

– О, очень хорошо! Если вы настаиваете!

Ханна стала быстро раздеваться, пока не осталась в чем мать родила. Странно, но она не почувствовала смущения, которого ожидала.

Подперев рукой подбородок, Андре несколько раз обошел вокруг нее.

– Чудесная фигура, сударыня моя. Вы должны ею гордиться. И мистер Вернер тоже.

– Он не видел меня без одежды, – резко бросила Ханна. – Мы еще не обвенчаны.

– Вот как? – вскинул брови Андре. – Очень необычно, должен сказать. Хотя, полагаю, здесь это будет считаться восхитительным. Но в моей стране… – Он пожал плечами, а потом прищелкнул языком. – Какая потеря! Какая жалость!

– В смысле, жалость? – не поняла Ханна.

– В том смысле, что, выйдя замуж за плантатора, вы испохабите такое дивное тело деторождением и тяжелой работой. А в моей стране вы могли бы стать прославленной куртизанкой.

– А кто такая куртизанка? – с любопытством спросила Ханна.

– Ну, шлюха, сударыня моя. О… – Он воздел руки к небу. – Разумеется, высшего разряда. Избалованная, изнеженная и хорошо обеспеченная.

– Что вы такое говорите! – ахнула Ханна.

– Что, собственно, такого, сударыня моя? У меня в стране любая дама сочла бы это комплиментом. Но неважно. – Андре небрежно пожал плечами. – Мы ведь тут не для этого, верно?

Он снова обошел вокруг нее.

– Сначала, разумеется, основа основ… Начнем с корсета и обручей…

– Нет! – притопнула босой ногой Ханна. – Никогда не надену этих пыточных рубашек!

– Что такое? – ошарашенно посмотрел на нее Андре. – Вы отказываетесь носить то, что любая женщина в Вирджинии сочтет обязательным, основу, лежащую в облике благородной дамы?

– Отказываюсь. Все сдавливает ребра так, что не можешь дышать, а потом потеешь, как лошадь. Никогда такого не надену!

Андре удивленно приподнял брови.

– Бог мой! Женщина с характером и независимым мышлением. – Он хлопнул в ладоши. – Аплодирую вам. Найти в этой полудикой стране женщину с достаточным присутствием духа, чтобы отрицать общепринятые нормы! Значит… – Андре снова пожал плечами. – Забудем портновские основы и станем исходить из того, чем вас наградила природа, сударыня моя.

Он начал снимать мерки, тут и там касаясь ее обнаженного тела. Ханна не испытывала никакого смущения, что он видит ее голой и даже ее касается. Он проделывал все так безлико, будто бы перед ним была не женщина из плоти и крови, а бездушный манекен.

В какой-то момент Андре начал драпировать ее в старую ткань, которую нашли в сундуке миссис Вернер.

– Сами понимаете, чтобы сделать выкройку. Мы купим новый материал и сошьем из него по выкройке платье.

Андре стал тут и там подкалывать ткань булавками. Вдруг он вскричал:

– Merde!

Затем резко отступил назад и, нахмурившись, поглядел на палец там, где появилась капелька крови.

– Merde? А что это значит? – спросила Ханна.

Не поднимая глаз, Андре ответил:

– На вашем языке это означает «дерьмо».

На мгновение Ханна была шокирована. Затем она откинула голову назад и раскатисто расхохоталась.

Андре вынул из кармана носовой платок и вытер кровь. Потом с улыбкой посмотрел на Ханну.

– Я вас шокировал? Приношу свои извинения, сударыня. Иногда я говорю не подумав.

– Я не шокирована, – ответила Ханна, все еще смеясь. – Я и раньше слышала это слово. Я ведь выросла на ферме.

Андре продолжил закалывать булавками ткань и снимать мерки.

– Андре… А вы не могли бы скроить для меня штаны для верховой езды?

– Штаны для верховой езды? – Теперь настала его очередь быть шокированным. – Даже у меня на родине дамы не ездят верхом в мужских штанах.

– А мне все равно! – тряхнула головой Ханна. – Я люблю ездить верхом, а в платье это неудобно.

– Есть же дамские седла.

– Они не для меня. С ними теряется все удовольствие.

Андре покачал головой и снова прищелкнул языком.

– Вы продолжаете поражать меня. Полагаю, мне станет нравиться…

Раздался стук в дверь.

– Кто там? – спросила Ханна.

– Дики, миледи.

– Минутку. – Ханна убедилась, что надежно задрапирована в ткань и сказала: – Заходи, Дики.

Открылась дверь, вошел Дики и произнес, приблизившись:

– Мисс Ханна, Бесс говорит, что пора начинать готовить ужин и хочет с вами поговорить, что подавать к столу.

Ханна бросила взгляд в открытое окно. Дневные тени удлинялись, она и не думала, что уже так поздно.

– Вот черт! Бесс не нужна моя помощь, чтобы…

Она вдруг умолкла. Возможно, Бесс интересно, что здесь происходит, и она послала Дики, чтобы расстроить то, что может произойти? Она подавила искушение рассмеяться.

– Дики, вернись на кухню и скажи Бесс, что я ей не нужна для… Оставь нас! Я сказала тебе, что делать!

– Да, мисс Ханна, – поспешно произнес Дики. – Слушаюсь, миледи.

И выбежал из комнаты. Ханна повернулась спиной к Андре.

– Может, вернемся к работе? Время уходит.

Андре снова погрузился в работу, подкалывая, снимая мерки и произнося что-то. Он говорил больше, чем любой из знакомых Ханне мужчин. Он уже пробыл в «Малверне» четыре дня, и, разумеется, по вечерам ужинал вместе с Ханной и Вернером. Он заставлял их смеяться своими остроумными разговорами, руки его постоянно двигались и останавливались только во время еды. Его остроумие сверкало, как клинок рапиры.

Ханну особенно очаровывали его рассказы о Франции, об интригах в высшем свете и о королевском дворе. Похоже, Андре Леклер некогда вращался в высшем обществе. Или же он был куда более талантливым сочинителем, чем Бесс.

– Женщина, особенно замужняя, не более чем движимое имущество, сударыня, с правами едва ли большими, чем у рабов, которыми владеет мсье Вернер, – говорил Андре во время работы. – Меня поражает, что многие не проявляют духа, которым наделены вы. Мне вспоминается довольно смешной случай, с месяц назад произошедший в Уильямсбурге. Я был на свадьбе. Во время церемонии, когда священник дошел до первой фразы, что жена должна во всем повиноваться мужу, невеста оборвала его словами: «Не должна». Священник продолжал, словно бедняжка ничего и не говорила. Потом священник во время церемонии дважды произносил ту же фразу, и всякий раз она отвечала одинаково: «Не должна». Во всех случаях на нее не обращали внимания. Вы знаете, что по английским законам, действующим и здесь, жена может унаследовать лишь треть имущества мужа? А вам также известно, что муж имеет законное право бить жену, если та не подчиняется всем его желаниям?

– Малколм так со мной не поступит.

– С чего бы это?

– Потому что он любит меня!

– Ах, любит! – Андре поднялся с колен. – А вы его любите?

– Я… – замялась Ханна. – Я испытываю к нему огромную привязанность.

– Привязанность испытывают к другу, сударыня моя.

Ханна резко повернулась к Андре.

– А как иначе я могла бы получить все это, не выйдя замуж за кого-нибудь вроде Малколма Вернера? – Она широко развела руками. – Вы говорите о шлюхах, то есть куртизанках, у себя на родине… А вам известно, что такое шлюха здесь? Шлюха работает в таверне. Именно там я и работала и именно тем и занималась, пока Малколм не выкупил меня у Амоса Стритча! Кем я еще могла рассчитывать стать? Образования у меня почти нет, знаю только то, чему научил меня отец. Если бы у меня и был шанс выйти замуж, то за какого-нибудь пьяного деревенщину, который бы наверняка избивал меня и уработал бы до смерти. Как случилось с моей бедной матерью…

– Ах, простите меня, дорогая Ханна. Я ничего этого не знал, – серьезным тоном произнес Андре. И тут его глаза лукаво и очаровательно заплясали. – Теперь я все вижу. И понимаю.

– Правда?

– О да. Примите мои поздравления, сударыня. – Он взял ее за руку и склонился к ней. – Вы очаровали мое сердце.

Проходя мимо открытой двери музыкальной гостиной, Ханна услышала звуки музыки, льющейся из клавесина. Она вошла внутрь.

Андре сидел за клавесином, его тонкие пальцы с артистизмом и изяществом порхали по клавишам. Музыка показалась Ханне странной. Она была легкой и воздушной, но в то же время с мощным ритмом. Она восхищенно слушала, пока он не закончил играть.

Подойдя к клавесину, Ханна спросила:

– Что это за музыка?

Андре поднял глаза.

– Это французская танцевальная сюита. Когда я уезжал, она гремела по всему Парижу.

– Какая она странная. Но играете вы очень хорошо.

– Естественно, – пожал он плечами. – Андре еще и музыкант.

– А вот эту вы знаете? – Ханна напрягла память. – Мне ее отец пел. – Она спела один куплет.

Андре внимательно слушал, склонив голову набок, и что-то мурлыкал себе под нос.

– Еще раз, пожалуйста.

Моя любовь похожа на фиалку,

Что в потаенном цветет саду.

И лишь я знаю ту тропинку,

Когда на свиданье с ней иду.

Вот роза дерзкая, цветущая в саду,

Доступна праздным взорам всех.

Но одному лишь мне известен путь, которым я иду,

Чтобы фиалки услышать сладчайший смех.

Когда Ханна снова пропела куплет, Андре начал играть тихо, но мелодия звучала так, как помнила ее Ханна. Она повторила куплет, на сей раз увереннее.

Когда она умолкла, Андре негромко зааплодировал.

– У вас хороший голос, сударыня моя. Не поставленный, но точный, звонкий и четкий. При подобающем обучении…

– А вы меня научите? – нетерпеливо спросила она. – И играть на клавесине тоже?

– Если захотите. – Он внимательно глядел на нее. – Но на это понадобится время, больше времени, чем осталось до вашей свадьбы.

– А вы не можете остаться тут после свадьбы. Я хочу, чтобы вы многому меня научили. Петь, играть на клавесине, правильно говорить и грамотно писать. Чтобы стать настоящей благородной дамой.

– Благородство у вас врожденное, дорогая моя Ханна.

Как всегда, она почувствовала, что краснеет от неожиданного комплимента, и торопливо продолжила:

– Малколм сказал, что вы учитель. Мне бы так многому хотелось научиться!

– Был бы чрезвычайно рад остаться. Но что по этому поводу скажет ваш будущий муж?

Ханна тряхнула головой.

– Он согласится, если я попрошу.

– Да, следовало полагать, что согласится, – улыбнулся Андре.

Она взяла его за руку.

– Пойдемте в бальный зал. Мне надо научиться танцевать до свадебного бала!

Андре встал.

– Есть здесь кто-нибудь, кто умеет играть на музыкальных инструментах?

– Насколько я знаю, нет.

– Будет легче учить вас танцам под аккомпанемент… – Он снова пожал плечами. – Но Андре справится.

– Не волнуйтесь, – ответила Ханна. – Мне музыка не понадобится. Буду танцевать под музыку у себя в голове.

Он остановился и удивленно уставился на нее.

– В голове?

– Конечно, – незатейливо ответила она. – Я слышу музыку в голове, когда танцую.

– Бог мой! – Андре хлопнул себя по лбу. – У этой дамы есть не только огонек, нрав и красота, она еще и немного тронутая. – Он покрутил пальцем у виска.

Потом с насмешливым полупоклоном показал рукой на дверь:

– После вас, сударыня.

Часть вторая

Ханна Вернер

Глава 10

За день до свадьбы начали прибывать первые гости верхом, в каретах, в колясках, а некоторые даже пешком.

Утром в день венчания никто не пришел разбудить Ханну, и она сама проснулась от звуков скрипки и множества голосов. Она бросилась к окну и выглянула наружу. На лужайке, где танцевали несколько пар, люди обступили игравшего на скрипке мужчину.

Когда она с изумлением глядела на это зрелище, раздался стук в дверь.

– Ханна, дорогая, можно войти? – послышался голос Вернера.

– Минуточку!

Сняв с изголовья кровати халат, Ханна быстро надела его.

– Теперь можете войти.

Вошел Малколм с небольшой, украшенной богатой резьбой шкатулкой в руках.

Ханна указала рукой на окно:

– Что это за люди?

– Как, это наши гости, Ханна. – Он вместе с ней подошел к окну. – Первые прибывшие. До конца дня гостей приедет великое множество, будьте покойны.

Малколм повернулся к ней.

– Ханна… У меня тут есть кое-что, что я хочу вам подарить. – Он приподнял крышку шкатулки. – Если хотите, можете считать это свадебным подарком. Я покупал все это для Марты. – На его лицо легла тень грусти. – У нее не было возможности это надеть. Да и в любом случае, она не очень-то интересовалась драгоценностями.

Вернер откинул крышку шкатулки, и Ханна ахнула. Раскрыв рот, она благоговейно рассматривала сверкающие украшения.

Ханна очень мало знала о драгоценностях и не хотела демонстрировать свое невежество, но со временем она узнает, как называются лежащие в шкатулке предметы. Там были два жемчужных ожерелья, ожерелье с бриллиантами и ожерелье с янтарем. Золотые и серебряные серьги с полдесятка каждых и множество колец: просто золотые кольца, одно золотое кольцо с большим рубином, сверкавшим, словно огонь, еще одно кольцо с тремя камнями – синим, зеленым и желтым, потом еще одно кольцо с восемью бриллиантами различных размеров. В дополнение к этому в шкатулке лежали золотые и серебряные шпильки для закалывания волос и украшения прически.

Но даже в тот момент, почти ничего не зная о драгоценностях, Ханна поняла, что шкатулка с украшениями стоит больших денег.

– Господи, Малколм, это, наверное, стоит целое состояние!

– Это неважно. – Он небрежно взмахнул рукой. – Все это ваше. Выбирайте, в чем завтра будете на брачной церемонии. Остальное тоже ваше, распоряжайтесь всем как вам угодно.

Ее охватил порыв нежности. Она бросилась вперед и обняла его.

– Какой вы славный и добрый, Малколм! Спасибо, спасибо вам!

– Это лишь малая толика того, что я могу вам дать в знак признательности за то, насколько много вы для меня значите, дорогая моя Ханна. Я люблю вас. Я думал… – Он откашлялся. – Думал, что больше никогда не смогу полюбить.

Ханна поцеловала его, прижавшись к нему с такой страстью, какую раньше никогда не проявляла. Вернер обвил ее руками, и его поцелуй сделался напористым и требовательным. Она почувствовала, как он возбуждается, и без остатка отдалась его пылким объятиям. В глубине души Ханна знала, что если он выкажет такое желание, она позволит ему овладеть собой прямо тут.

Вернер вдруг отстранился от нее со смущенным смешком.

– Слышал, что плохая примета – мужчине целовать невесту до свадьбы. – Он с официальным видом поклонился и сказал: – С вашего позволения, сударыня.

После чего вышел из комнаты.

Ханна, все еще охваченная страстью, несколько мгновений смотрела ему вслед. Затем развернулась к кровати, где стояла шкатулка. С детским восторгом она запустила пальцы в горку сверкающих камней и пропустила их между пальцев, словно сияющие водяные капли.

О, как же сильно все переменилось в ее жизни за несколько недель! Это превзошло все ее самые потаенные мечты.

Ханна оделась и спустилась вниз. По дому уже разгуливали гости. Мужчины сидели в бальном зале за картами, а дамы разбились на небольшие группки и весело болтали, и веера ярких расцветок качались в такт движениям их губ. На всех были корсеты со шнуровками и затейливые парики. Ханна в который раз пошла против Андре – она отказалась надевать парик.

– Черт подери, Андре! С этим сооружением на голове стоит мне кивнуть, как оно свалится на пол!

– Но, сударыня моя, на балах и свадьбах носить парик обязательно! Могу понять и солидарен с вашим отказом носить корсет и обручи, но парик – это просто необходимо!

– Тьфу! Вы так говорите, потому что сами делаете парики, и вам хочется их похвалить. Я не надену корсет и обручи под юбки и не надену парик. У меня свои волосы шикарные, и разговор окончен!

Ни одна из дам не удостоила Ханну чем-то большим, чем беглый взгляд, и она подумала, что ее принимают за служанку. Она полагала, что они недалеки от истины, но какое потрясение они испытают завтра! Ханна подавила ехидный смешок.

Она выглянула на улицу. Съехалось множество гостей. Разбивали палатки. Как же много народу! На мгновение ее охватил страх. Сможет ли она повести себя так, чтобы не скомпрометировать Малколма?

Чувствуя себя потерянной и немного одинокой, Ханна побрела на кухню и обнаружила там сумасшедший дом. Там все кипело. Бесс руководила десятком служанок. В огромном очаге ревел огонь, а сама кухня напоминала раскаленную печку. Бесс не обращала внимания на стекавшие у нее по лицу струи пота и величественно прохаживалась, внимательно наблюдая за всеми и вся.

А еда… Ханна никогда не видела столько еды сразу. Копченые окорока, оленина, баранина, птица – индейки, гуси и голуби. Несколько видов рыбы и морепродуктов, включая устриц, моллюсков и раков. Ханна знала, что в последние две недели Малколм много ездил с рабами на охоту, и их результаты были представлены на столах.

Остывали всевозможные пирожные, торты, пироги и пудинги. В кастрюлях варились овощи: ирландский картофель и батат, всяческие сорта бобов и фасоли, и в основном спаржевая фасоль. На углях в очаге жарились початки кукурузы, там же пеклись кукурузные лепешки.

Ханна знала, что кладовая под родником полна молока, масла, сыра и разных фруктов, которые держали в холоде перед подачей гостям.

Малколм говорил ей, что гости обычно берут с собой корзинки с провизией на первый день, но с завтрашнего дня всех станут кормить за счет «Малверна».

Бесс заметила Ханну и поспешила ей навстречу, вытирая фартуком взмокший лоб.

– Милая, а ты что здесь делаешь?

– Да как-то мне одиноко, Бесс. Все так заняты… – Она всплеснула руками. – А мне вот совсем нечего делать.

– Глупый ребенок! Ты невеста, тебе и нельзя ничего делать, – напустилась на нее Бесс. – Господи боже, тебе даже на глаза нельзя показываться, пока не настанет время предстать перед священником! Так что давай уходи. – Она взмахнула фартуком. – Ты здесь мешаешь. Ступай к себе в комнату и любуйся на наряды, которые наденешь под венец. Живо!

Ханна вышла из кухни, но в дом не вернулась. Стала слоняться среди гостей на улице. Она не знала там ни единой души.

Наконец, к ней подошел Малколм Вернер, когда она слушала на лужайке скрипача.

– Ханна, что вы тут делаете? – с неподдельным ужасом спросил он.

– Мне стало одиноко, Малколм. Я никого не знаю, вообще никого! Вы не представите меня гостям?

– Представить? Дорогая моя, так не делается. Невеста не встречается с гостями до завершения церемонии венчания. Вы знаете, как это обычно происходит: если у невесты есть родители, свадьба проходит у них дома, если возможно. Если родителей нет, если свадьба устраивается в доме жениха, невесту туда не привозят до самого начала обряда. А в вашем случае… Ну…

– И что мне нужно делать до завтра? – простонала Ханна.

– С этого момента вы будете сидеть у себя в комнате, пока не спуститесь к началу церемонии. Я распоряжусь, чтобы еду приносили вам наверх.

– Малколм, это жестоко! Я там с ума сойду.

– Прошу меня простить, дорогая, – нежно, но твердо ответил он. – Но так уж заведено. А теперь ступайте, да поскорее.

И Ханна побрела к себе в комнату. Весь остаток дня она хандрила, набросившись на девушку, которая принесла ей ужин. Ханна думала, что хотя бы Андре придет ее навестить. Но, придвинув стул к окну, она увидела его на лужайке прогуливавшимся среди гостей и постоянно жестикулирующим. Он переходил от одной дамы к другой, говорил пару слов и оставлял их хохочущими от души.

А когда стемнело, до Ханны стали доноситься звуки музыки из бального зала. Она услышала среди других инструментов клавесин и узнала игру Андре.

Они там танцуют, а она сидит тут одна-одинешенька!

Ханна слушала, как менуэты, жиги и рилы сменяли друг друга, с завистью внимая музыке и веселому смеху. Веселье продолжалось далеко за полночь. Малколм сказал ей, что большинство гостей вообще не лягут спать, разве что дамы прилягут на несколько часов. После того как дамы устанут от танцев и удалятся, мужчины до утра засядут играть в карты и выпивать.

В окно лилась музыка. Ханна встала и начала танцевать с закрытыми глазами. Андре сказал ей: «Вы быстро всему учитесь, сударыня моя. Вы уже прекрасно танцуете, хоть взяли всего несколько уроков. – Снова лукавая улыбка. – Конечно, Андре прекрасный учитель танцев».

Ханна была уверена, что вообще не заснет от предвкушения завтрашнего торжества и звуков музыки из бального зала.

Но она, наконец, упала поперек кровати и почти сразу же заснула. Ей снилось, что она мчится на Черной Звезде в свадебном платье. Черная Звезда летит, и свистящий в ушах ветер доносит звуки музыки…

На следующий день Ханна – в свои последние минуты как Ханна Маккембридж – спустилась по широким ступеням под руку с Андре. Поскольку ни у Малколма Вернера, ни у нее не было живых родственников, Андре был по настоянию Ханны вручающим невесту жениху.

Ханна напряглась, ее ударило в нервную дрожь, когда она увидела у подножия лестницы толпу внимательно рассматривавших ее гостей.

– Спокойнее, сударыня моя, – прошептал ей на ухо Андре. – Вы, несомненно, самая очаровательная дама из всех присутствующих. Я чувствую себя так, как, наверное, чувствовал себя Пигмалион. Пигмалион, дорогая Ханна, – это легендарный кипрский царь, сделавший из слоновой кости женскую статую и ожививший ее… при помощи богини Афродиты.

Ханна рассмеялась, сжала его руку и шепотом ответила:

– Вы всегда можете меня рассмешить, Андре. Спасибо вам за это.

Свадебное платье, сшитое для нее Андре, было из набивного синего бархата со смелым глубоким декольте, подчеркивающим ее грудь. Вообще-то это было довольно простое платье, но благодаря мастерству Андре оно выгодно подчеркивало ее фигуру, делая ее тонкую от природы талию еще тоньше. Ханна выбрала из подаренной ей Малколмом шкатулки лишь одну драгоценность – ожерелье с бриллиантами. В качестве обручального кольца она решила взять простое золотое колечко, которое лежало в кармане у Андре.

Они достигли нижних ступеней, и гости расступились, образовав узкий проход в бальный зал, где должна была состояться брачная церемония.

Ханна не могла не слышать замечания, которые отпускали дамы, стоявшие по обе стороны от нее, пусть и говорившие шепотом.

– Возмутительно, просто возмутительно! Ни корсета, ни обручей!

– А какой глубокий вырез. Вульгарно, положительно вульгарно!

– А чего вы, собственно, ожидали? Разве вы не знали? Она же была служанкой в таверне. Не знаю, что такое нашло на Малколма Вернера!

На это замечание последовал остроумный мужской ответ:

– Я вижу, что именно на него нашло. И вправду вижу!

В последовавшем негромком смехе прозвучали фривольные нотки.

Андре крепче сжал ее руку и снова склонился к уху Ханны:

– Не обращайте внимания, дорогая. Уродливые душой всегда завидуют красоте.

Они вошли в бальный зал, и Ханна увидела уже стоявшего рядом со священником Малколма. Все остальное тотчас вылетело у нее из головы. Она станет его женой, хозяйкой «Малверна». Как теперь ей могут навредить ядовитые шепотки?

Там стоял Малколм Вернер – стройный, прямой, элегантно одетый в бархатные белые бриджи, парчовый жилет и в башмаки с серебряными пряжками. На его голове красовался сделанный Андре парик. Малколм повернулся в сторону приближавшейся к нему Ханны и улыбнулся. Девушка всем сердцем рвалась к нему. Это прекрасный человек. Она сомневалась, что когда-нибудь по-настоящему его полюбит, но испытывала к нему огромную искреннюю привязанность. Она будет ему хорошей женой. Ханна твердо решила, что никогда не причинит ему боль.

Она остановилась рядом с ним, по-прежнему под руку с Андре, и началась церемония. Когда священник, высокий мрачный человек со звучным голосом, дошел до фразы, обязывающей ее во всем повиноваться Малколму, Ханна тотчас вспомнила рассказанную ей Андре историю. Она издала нервный смешок. Священник моментально умолк и нахмурился, а Вернер бросил на нее резкий взгляд. Андре чуть сжал ее руку, и она поняла, даже не глядя на него, что он улыбнулся лукавой улыбкой.

Наконец, обряд закончился, и Ханна повернулась к Вернеру, подставляя губы для поцелуя. Прежде чем гости обступили их, чтобы поздравить, Андре легонько чмокнул ее со словами:

– Желаю вам счастья, сударыня моя.

Ханна заметила, что к ней с поздравлениями подошли всего несколько женщин, но с тайным наслаждением отметила, что ее поздравили почти все мужчины. Скоро заиграла музыка. Середина бального зала освободилась для танцев. Вернер протянул руку и повел Ханну танцевать. Музыканты играли менуэт. Вернер держался очень прямо, кружа ее по залу.

– Боюсь, я немного потерял навык, дорогая. Не танцевал уже много лет.

– Вы все вспомните, дорогой, – нежно улыбнулась она. – Я прослежу, чтобы отныне вы танцевали чаще.

Первый танец они танцевали в зале одни, гости вежливо стояли вдоль стен. Когда музыка смолкла, раздались аплодисменты.

Вернер с улыбкой отступил на шаг назад и поклонился. Потом заключил Ханну в объятия, когда музыка снова заиграла. На сей раз к ним присоединились другие пары, и официально начался свадебный бал.

На следующий танец ее пригласил Андре Леклер. Конечно же, танцевал он превосходно.

– Сначала Малколм, теперь вы, – сказала Ханна. – Интересно, остальные мужчины станут со мной танцевать?

– Предрекаю, что вы будете нарасхват, сударыня моя. Будьте покойны, за вами станут бегать все холостяки, и подозреваю, что и многие женатые, пусть даже они и будут рисковать позже нарваться на грубость своих благоверных.

Все было, как он сказал. Ханна не испытывала недостатка в кавалерах. Они сменяли друг друга, многие по нескольку раз. Ханна танцевала, пока не закружилась голова от танцев и выпитого вина.

У одной из стен стоял длинный стол с разнообразными напитками, и Ханна то и дело велела кавалерам приносить ей бокальчик вина.

Вернер больше не приглашал ее танцевать. Он был везде и сразу, наблюдая, как обходятся с гостями. В вестибюле стояли столы с едой, а стол в столовой ломился от яств. Официального застолья не было, поскольку столовая была не в состоянии вместить даже малую толику гостей, так что они могли угощаться, где хотели.

Бал продолжался, веселье не стихало. Ханна танцевала, не обращая внимания на убийственные взгляды большинства женщин. Она еще немного выпила и то и дело выходила подышать свежим воздухом и что-нибудь перекусить. Обычно ее сопровождал галантный кавалер, отпуская ей льстивые комплименты и буквально засыпая остротами. Почти все они казались ей скучными. Из зала с ней выходили только холостяки, а женатые, как она поняла, не смели так далеко заходить. Вернер заметил, что она часто выходит на улицу, но никак не отреагировал.

И вот они встретились в вестибюле, где он спросил с нежной улыбкой:

– Веселитесь, дорогая?

– Просто наслаждаюсь. Чувствую себя принцессой. – Она нежно погладила его ладонью по щеке. – Бал просто чудесный. Спасибо вам за все.

– Уже поздно, – сказал Вернер, посерьезнев и ища глазами ее взгляд. – Бал продлится до утра. Однако гости ожидают, что мы удалимся. Теперь мы муж и жена. Они сочтут это странным, если мы останемся.

– Как скажете, дорогой, – прошептала Ханна. – Теперь я ваша.

Вернер пришел за ней, когда часы пробили полночь. Глаза его были немного затуманены, он нетвердо стоял на ногах. С начала праздника он не пил, так что наверняка много выпил за последний час.

Ханна гадала, в чем же причина этого. Может, он боялся того, что произойдет в спальне? Вспомнив Стритча и пьяного пирата, она мысленно улыбнулась при мысли о человеке, который робеет, укладывая ее в свою постель. В то же время она наполнилась нежностью.

– Пора удалиться, дорогая, – сказал он немного заплетающимся языком.

– Я готова, Малколм.

Когда они шли сквозь толпу гостей к лестнице, Ханна ожидала услышать от них колкие замечания. Гости как-то странно молчали. Однако Ханна знала, что они думают: мужчина собирается спать с девушкой, годящейся ему во внучки. Ханна тряхнула головой и взяла Вернера под руку, не обращая внимания на уставившиеся на них лица. Даже музыканты на мгновение перестали играть, и при отсутствии голосов тишина была почти пугающей.

Однако едва они подошли к двери спальни Вернера, как музыка снова заиграла. Постель была застелена, рядом с кроватью стоял небольшой столик с бутылкой вина, двумя бокалами и двумя горящими свечами.

Вернер, по-прежнему странно нервничавший, сразу направился к столику.

– Бокал вина, дорогая? Чтобы завершить вечер?

– Нет, думаю, воздержусь, дорогой. У меня от выпитого и так голова кружится.

Он взял в руки бутылку и собрался было налить, но замер и поглядел на нее.

– Возможно, ты права.

Потом поставил бутылку на место и наклонился, чтобы задуть свечи.

Все это немного удивило Ханну. Возможно, Вернер считает неприличным, чтобы муж и жена раздевались при свете? Пожав плечами, она быстро разделась догола, бросая одежду себе под ноги. Подошла к кровати на постаменте, оперлась о подставку для ног и забралась в постель.

Ханна лежала, чуть задремав, слушая шорохи снимаемой Малколмом одежды. Казалось, он раздевался необычно долго.

Наконец, она услышала его шаги, он лег, и кровать прогнулась под его весом.

Малколм протянул к ней руки. Когда его пальцы коснулись обнаженного тела, он отдернул руки, словно обжегшись.

– Ой, так вы голая?

– А разве это неверно? – озадаченно спросила она.

– Но я… понимаете, Марта… она всегда надевала рубашку. – Он торопливо добавил: – Я не то чтобы этого не одобряю. Почему бы вам и не раздеться…

Ханна протянула руку и коснулась его.

– Малколм, а вы в рубашке!

– Ну да, – неуверенно ответил он. – Хотите, чтобы я ее снял?

– Да!

Он вдруг рассмеялся, да так радостно, как она раньше никогда от него не слышала.

– Честное слово, вы правы!

Кровать затряслась, когда Малколм сдергивал с себя рубашку. Раздевшись, он приник к ней. Ханна почувствовала, как его мужское достоинство уперлось ей в бедро, и напряглась, ожидая, когда он ляжет на нее.

Вместо этого Малколм начал ее ласкать, нежно водя руками и касаясь ее, словно перышком. Он нежно ее целовал: целовал груди, соски, и она почувствовала, как они откликаются, набухают и твердеют. Когда он продолжил ее ласкать, Ханна ощутила, как тело медленно накрывает теплая волна, перераставшая в сладкую боль. Она хотела…

Она сама не знала, чего хотела.

Малколм поцеловал ее в губы, они раскрылись ему навстречу, их дыхание слилось в одно. Тело ее откликалось помимо ее воли, трепеща и дрожа там, где он его касался. По нервным окончаниям пробежал огонь, поселившийся внизу ее живота.

Доносившаяся снизу музыка, тихо звучавшая на фоне, казалась дивной полифонией с его ласками.

Ханна никогда не испытывала ничего подобного. Разве так все и должно быть? После испытанного со Стритчем ужаса она сможет получить удовольствие от близости?

Эти вопросы возникали где-то в далеких уголках ее подсознания. Все другие мысли сгинули под натиском эмоций, которые Малколм в ней пробудил.

Его нежные ласки длились долго, пока Ханна не раскинулась в вызывающей позе, окутанная розовым туманом то вскипавшего, то спадавшего наслаждения. Ханне казалось, что ее тело существует само по себе, что оно ждет, пока наслаждение достигнет невыносимого накала.

Потом она почувствовала, как Малколм двинулся и навис над ней. Он нежно вошел в нее и стал медленно двигаться, нагнетая в ней наслаждение.

Его дыхание вдруг сделалось хриплым и быстрым, и он задвигался все быстрее, а затем издал глухой стон, дернулся и ослаб, навалившись на нее.

Через мгновение Малколм прижался губами к ее губам.

– Я люблю вас, дорогая Ханна. Теперь я знаю, что никогда не пожалею, что женился на вас.

Он лег на спину и вскоре заснул, негромко похрапывая.

Ханна лежала без движения, охваченная разочарованием. Это все? И так будет всегда? Ее бросило в жар. Сладкая боль еще не ушла, она притупилась, но Ханна чувствовала какую-то смутную неудовлетворенность, ощущение чего-то незаконченного.

Она знала, что после произошедшего в ближайшее время не сможет заснуть. Ханна тихонько слезла с кровати, нашла халат и подошла к стоявшему у окна стулу, откуда могла слушать музыку и звуки бушевавшего внизу веселья.

В какое-то мгновение она ощутила искушение одеться и спуститься в бальный зал, однако здравый смысл взял верх. Так нельзя. Это не только шокирует гостей, но и опозорит Малколма.

Ее мысли путались, и она вдруг обнаружила, что думает о другом мужчине – высоком, подвижном, с черной бородой и пронзительно-ироничным взглядом черных глаз. О пирате по кличке Танцор.

Ханна резко привела себя в чувство. Какого черта она должна думать о мужчине, которого и видела-то всего один раз, да и то с минуту и при самых унизительных для нее обстоятельствах?

К своему изумлению, Ханна обнаружила, что тихонько плачет, плачет, сама не зная почему.

Глава 11

У Сайласа Квинта хватило ума не приближаться к особняку в открытую. Он сновал вокруг него, словно охотящаяся за курами лиса, прячась в кустах и полях.

Он в четвертый раз тайком кружил рядом с «Малверном». Узнав, что Ханна стала женой Малколма Вернера и хозяйкой плантации, Квинт стал мучиться противоречивыми чувствами: завистью, злобой и неким радостным предвкушением. Он завидовал удачливости Ханны и злился на то, что этой неблагодарной девке так повезло. Больше всего его коробило то, что она не пригласила на свадьбу его, своего бедного старого отчима и единственного родственника! О, он слышал, какая это была богатая свадьба – там было столько еды и выпивки, сколько можно только желать. В Уильямсбурге целый месяц только и разговоров было, что об этом трехдневном празднике.

Но сильнее всего Квинта томило предвкушение денег. Став женой богача, эта девка теперь получила доступ к его деньжищам. Она уж точно не откажется подкинуть бедному старому отчиму несколько монет. Если не из дочерней благодарности и не из жалости, то хоть – тут он хитро усмехнулся – в качестве платы за то, что он будет держаться от «Малверна» подальше!

Во время своих вылазок он узнал, что почти каждый день Ханна объезжала плантацию на огромном черном жеребце. Квинт приметил, что она обычно начинает прогулку с большого луга, тянущегося на юг от главного особняка.

И вот прохладным пасмурным осенним днем, когда в воздухе висела легкая дымка, он перелез через ограду и пробрался к месту, где Ханна обычно проезжала, держа в руке бутылку с остатками рома. Он опасливо поглядел на пасшихся на лугу животных. Квинт всегда боялся животных, особенно лошадей. Они такие непредсказуемые. Благополучно добравшись до огромного раскидистого дуба посреди луга, он уселся у толстого ствола и для храбрости хлебнул из бутылки. Он пил из нее, пока та не опустела, и время от времени оглядывался по сторонам.

А если девка вдруг сегодня не поедет кататься? Из Уильямсбурга его подвез на телеге какой-то фермер, и лошадь плелась с черепашьей скоростью, поэтому он немного припозднился.

Квинт почти задремал, когда услышал громкий топот копыт. Он выглянул из-за ствола дуба и увидел с грохотом несущееся по лугу черное чудовище с Ханной в седле. Похоже, они направлялись прямо к дубу.

Квинт выждал, пока конь и всадница не оказались в нескольких метрах от него, потом, взбодренный ромом, вышел из-за дерева. Он встал прямо на их пути, расставив руки.

Лошадь заметила его и резко остановилась, заржав, встав на дыбы и забив копытами. Ханна с трудом удержалась в седле.

Квинт в ужасе завизжал и спрятался обратно за дуб. Тут раздался голос Ханны:

– Можешь выйти, Сайлас Квинт.

Он осторожно высунул голову из-за ствола. Черный конь стоял совершенно неподвижно, Ханна прямо и уверенно сидела в седле, словно родилась наездницей. От этого зрелища Квинт разозлился, и он забыл об ужасе, охватившем его несколько секунд назад. Снова сделавшись злобным и ехидным, он сделал пару шагов в ее сторону.

– Так что ли это хозяйка «Малверна» на таком дивном коне? Прямо настоящая леди, а?

Глаза Ханны вспыхнули огнем.

– Что ты делаешь в «Малверне»? Разве я тебя не предупреждала, чтобы ты сюда носа не показывал?

– Пришел вот спросить, что это ты меня на свадьбу не пригласила. Думал, забыла ты старого Квинта.

– Забыла тебя? Никогда… никогда я тебя не забуду, – грозно проговорила она. – А что до приглашения тебя на свадьбу, то мы не зовем в «Малверн» белую шваль!

– Мы, да? А я белая шваль? – В нем закипела злоба, он снова шагнул к ней. Конь попятился, вращая глазами. Квинт отпрянул на несколько шагов.

Ханна натянула поводья.

– Берегись, Квинт! Если я его отпущу, он легко тебя затопчет. – Конь ударил копытом по земле, фыркнул, потом снова встал смирно. – Так, а теперь скажи, зачем ты сюда явился?

– Думал, что теперь, когда ты богатая благородная дама, то могла бы подбросить старому бедному отчиму несколько монеток, – заныл Квинт. – Мне нужно-то всего несколько шиллингов. Ну очень нужно.

– Я тебе уже говорила – от меня ты ни фартинга не получишь.

– Чтобы только хватило на еду и питье, барышня. Сквайр Вернер ничего и не заметит. Да, а я больше не стану тебе докучать, – воровато произнес Квинт. – Может, сподобишься мне несколько фунтов в месяц посылать. Сделай, а я даю слово, что больше никогда тебя не побеспокою.

– Мой ответ – нет! Никогда! Ни теперь, ни потом!

– Ты, шлюха неблагодарная! А сквайр Вернер знает, на какой бабе он женился? – Рот его оскалился. – Знает он, что ты не только драила полы как служанка, но и на спину ложилась, когда Стритч захочет? А что если я ему на ушко правду нашепчу?

Только сейчас Квинт заметил, что в руках у Ханны кожаный кнут. Не успел он сообразить своими размытыми ромом мозгами, что Ханна задумала, как она ослабила поводья, хлопнула каблуками коня по бокам и ринулась прямо на него. Квинт застыл на месте с разинутым ртом. В последнее мгновение она отвела коня чуть влево, но промчалась так близко, что на Квинта пахнуло терпким конским потом. Пролетая мимо него, Ханна подалась вперед и наклонилась, потом рассекла кнутом воздух. Бахрома на кончике кнута на пару сантиметров не достала до лица Квинта, прожужжав в воздухе, словно рой разъяренных пчел.

Если бы Ханна не промахнулась, то исполосовала бы ему всю физиономию!

Квинт обернулся как раз тогда, когда она развернула жеребца и снова бросилась на него. Ханна и конь стремительно надвигались на Квинта, делаясь все крупнее, пока до него не дошло, что на этот раз она не отвернет в последний момент. Она хочет растоптать его. Если его сшибут с ног и он попадет под копыта, его перемелют, как фарш для колбасы!

Квинт в отчаянии рванулся в сторону. Упал на землю и ударился так, что у него дыхание перехватило. Дальше он на четвереньках пополз под защиту дерева. Конь с грохотом промчался мимо, стуча копытами по тому месту, где Квинт стоял всего несколько секунд назад. Он добрался до дуба и спрятался за ним. Дрожа от испуга, он выглянул из-за ствола. Черный жеребец мчался на юг.

Квинт выждал, пока не убедился, что Ханна не вернется, потом встал на трясущиеся ноги, опираясь на ствол дерева.

Злоба душила его, как разлившаяся желчь. Эта спятившая сучка пыталась его убить! А он ничего не смог с этим поделать. Кто поверит его слову против слова хозяйки «Малверна»? Ханне всего-то придется спокойно отрицать, что она пыталась его убить, а его обзовут вруном и негодяем, старающимся очернить ее имя.

Немного успокоившись, Квинт стал обдумывать свой следующий ход. И тут его озарило. Из своих прежних наблюдательных вылазок он знал, что она вернется по крайней мере через час. А сквайр Вернер, скорее всего, будет дома.

Коварно усмехнувшись, Квинт подобрал бутылку из-под рома и встряхнул ее. Она была пуста. Выругавшись, он отшвырнул бутылку прочь.

Но скоро у него появятся деньги на еще одну бутыль. Он зашагал в сторону особняка.

Ханна пришла в ярость, узнав, что Малколм дал Квинту горстку монет.

– Я же вам говорила никогда не давать ему денег!

– Квинт сказал, что хочет есть и ему нужны деньги на еду. Он же ваш отчим, дорогая.

– На еду! Да он на выпивку их истратит!

– Во всяком случае, деньгами мы от него избавились.

За месяц, прошедший после их свадьбы, Малколм сильно изменился. Первые несколько дней он, казалось, был наверху блаженства от новой жизни с молодой женой, но в последнее время Ханна заметила перемены в его характере. Похоже, он стал менее энергичен и редко улыбался. Были случаи, когда Ханна незаметно подходила к Малколму, и он выглядел лет на десять старше, а на лице его появилась прежняя печаль.

– Мы от него не избавились, Малколм! – резко возразила она. – То, что вы дали ему денег, лишь подхлестнет его снова приходить и слезно клянчить гроши.

– Это неважно, – равнодушно взмахнул рукой Вернер. – Что такое несколько монет – больше или меньше? И неважно, на что они ему нужны.

– Еще как важно. Это важно для меня! Он убил мою мать, я в этом убеждена!

Его взгляд сделался острым.

– Убил? Что вы об этом знаете? Если это правда, то надо дать делу ход.

– Я не могу ничего доказать, если вы об этом. Но в глубине души я уверена.

– Содержимое глубины души женщины вряд ли послужит доказательством в суде, дорогая. – Его легкая улыбка сделалась по-старому веселой.

– Я это прекрасно знаю. Вот поэтому-то я раньше об этом и не заговаривала. Малколм… – Она схватила его за рукав. – Дорогой, хочу, чтобы вы мне пообещали, если Квинт еще раз сюда явится, прогоните его. Ради меня.

– Обещаю, Ханна, если это так много для вас значит. Для меня это, конечно же, неважно. А теперь позвольте откланяться, мадам.

Малколм устало махнул рукой и отправился к себе в кабинет. Ханна слышала, как щелкнула задвижка. Вот еще и это. В последние две недели он снова стал запираться в кабинете…

– Что-то вроде бы гнетет хозяина «Малверна», сударыня моя?

При звуках голоса Андре Ханна резко обернулась.

– В каком смысле? Малколма ничего не гнетет!

– Возможно, что и нет, сударыня моя, – пожал плечами Андре. – Я вдруг просто подумал, что ваш муж в последнее время ведет себя как-то странно. Какой-то он отчужденный, нет?

– Почему странно? Лишь потому, что он не трещит, как сорока, вроде тех, кого я бы предпочла не называть?

– В самую точку, мадам. – Андре чуть вскинул брови. – Боже, да мы вроде как отвлекаемся, так ведь? Ваш муж, сударыня моя, это ваша забота. А сейчас время для нашего урока музыки…

– Мне надо помыться. От меня несет лошадью.

– Вы и вправду удивляете меня, дорогая Ханна. Большинство колонистов, которых я встречал, моются раз в месяц, а то и реже. Немногие – раз в неделю. Но никак не чаще, чем вы. Даже во Франции, самой цивилизованной стране мира, мы моемся не так часто. Для чего, по-вашему, нужны духи?

– Можно свинью искупать в духах, а от нее все равно будет нести свиньей, – язвительно заметила Ханна, поднимаясь по лестнице.

Андре смотрел ей вслед с довольной и несколько меланхоличной улыбкой. Во всем своем широчайшем кругу общения он никогда не встречал женщины, обладающей такой же одаренностью, шармом и красотой, как Ханна Вернер. Она прекрасно научилась танцевать меньше чем за месяц, и если бы он не придерживал ее, то она превзошла бы его в игре на клавесине. Это и впрямь была огромная потеря. Во Франции она бы стала известнейшей красавицей, за которой бегал бы весь королевский двор. Андре отвернулся и направился в музыкальную гостиную.

Раздеваясь в своей комнате наверху, Ханна по-прежнему думала о Малколме. Ей казалось, она знает, что его тревожит. После примерно первой недели супружества его любовный пыл пошел на убыль. Он все так же ложился с ней, медленно и нежно ласкал ее, и, вероятно, любил ее больше прежнего, однако случались моменты, когда он не мог воспользоваться своей мужской силой.

И несмотря на удовольствие, которое Ханна испытывала во время прелюдии, она так и не испытала истинного наслаждения, и ее смутно мучила какая-то неудовлетворенность.

Однако самое важное, по крайней мере, для Малколма, в чем Ханна была уверена, состояло в том, что она еще не зачала. Ему безумно хотелось иметь сына и наследника, и он в итоге решился ей в этом признаться. Ее месячные пришли и ушли, а она еще не зачала. Винить ли ей в этом себя?

Наконец, Ханна рассказала все Бесс.

– Девочка, он уже немолод, наш хозяин, – ответила Бесс. – Очень часто мужское семя с возрастом слабеет.

– Но я слышала, что есть средства, любовные зелья, всякие варева, от которых мужская сила растет.

Бесс раскатисто рассмеялась.

– Да это бабьи сказки, деточка! Ты думаешь, что я это все не перепробовала? А вот детей у меня нет. Господи, как же я мечтала, чтобы вокруг меня бегали детишки. – Это был один из тех редких моментов, когда Бесс позволила показать свою грусть Ханне. Но потом снова рассмеялась. – И не думай, что это оттого, что я плохо старалась. Я спала со многими мужчинами и получала удовольствие. И почти все они завели детей от других девчонок.

– Так что же мне делать, Бесс? Малколм так хочет сына!

– Он спит с тобой?

Ханна почувствовала, как заливается краской.

– О да. Почти… – Она сглотнула. – Почти каждую ночь.

– Время, милая, только время покажет. – Бесс похлопала Ханну по плечу. Лицо ее посерьезнело. – Не хочется мне это тебе говорить, милочка, но дело может быть в тебе. Иногда Господь располагает делать женщин бесплодными… вроде меня.

В тот вечер за ужином Малколм Вернер мрачно произнес:

– Завтра мне придется съездить в Уильямсбург. Там пройдет торговля рабами, а мне нужно нескольких прикупить. Я много лет не покупал рабов, и рук на полях становится меньше. Этой зимой надо расчистить под посевы восемь гектаров земли, и мне понадобятся работники.

– Рабство – недостойное общественное устройство, – скривился Андре.

Бледное лицо Вернера вспыхнуло.

– Думаете, я этого не знаю? Однако это неизбежное зло, если экономика Вирджинии хочет выжить в ее теперешнем виде.

– Негоже обращать в раба человека, любого человека.

– Поправьте меня, если я ошибаюсь, мой дорогой Леклер, но я слышал истории о том, в каких условиях живут крепостные в вашей цивилизованной стране. Если эти истории – правда, то они немногим отличаются от рабов. Вообще-то я склонен полагать, что некоторые рабы в Вирджинии живут лучше, чем многие ваши крепостные. К тому же ваши соотечественники…

Ханна перестала слушать их спор и сосредоточилась на еде, слегка улыбаясь. Почти каждый вечер между Малколмом и Андре разгорались жаркие споры по разным вопросам. Иногда споры затягивались далеко за полночь в кабинете Малколма.

Андре прочно обосновался в «Малверне». Ханна знала, что Малколм отнюдь не возражал, чтобы француз жил у них, сколько ему заблагорассудится. Она была уверена, что знает причину этого: Андре был увлекательным собеседником, и Малколму нравились разговоры с ним, даже когда они расходились во мнениях – что происходило очень часто.

На следующий день ранним утром Малколм Вернер отправился по своим неприятным делам. Ехавшая в Уильямсбург группа напоминала караван. Первой двигалась коляска с Вернером, лошадьми правил Джон. Рядом с Джоном сидел надсмотрщик Генри. За ними шли две повозки с работниками – повозки отвезут в «Малверн» новых рабов.

Обязанность выбирать рабов Вернер, в отличие от остальных плантаторов, возложил на Генри. Вернер не мог заставить себя покупать людей. Его тошнило всякий раз, когда он приезжал на торги и видел, как плантаторы рассматривают рабов на помосте: щупают мускулы, заглядывают в рот и смотрят зубы, словно перед ними лошадь. Наблюдать такое было унизительно, и Вернеру оставалось лишь гадать, насколько это было унизительно для стоявших на помосте рабов. Да, он однажды видел, как плантатор изучал мужское достоинство негра, рассчитывая сделать из него производителя!

Чтобы отвлечься от мыслей о том, что ждет его позже, он стал думать о собственных горестях. Много дней он размышлял о Ханне и своих неудачных попытках зачать ребенка. В периоды наибольшего уныния Вернер понимал, что его женитьба на ней была ошибкой. Не то чтобы он не любил ее, наоборот, с каждым днем он любил ее все больше. Он знал, что на свадьбе и после нее среди приехавших распространились колкие шуточки о том, что мужчина в его возрасте женится на семнадцатилетней девчонке. В женитьбе на женщине много младше себя не было ничего необычного, особенно в стране, где мужчин гораздо больше, чем женщин. Но разница в возрасте между ними была слишком велика… Сальные остроты и грубые шутки его не заботили. Но сильно огорчали неудачи в постели. Вначале он с радостью думал, что к нему вернулся былой мужской пыл. Немного прошло времени, прежде чем он понял, что ошибался.

Теперь Вернер понимал, что все это была иллюзия, мимолетное ослепление. Было унизительно осознавать, что ему все труднее и труднее исполнять супружеские обязанности. А после любви он совершенно выдыхался, сердце колотилось и временами сильно болело, ему иногда требовалось много времени, чтобы дыхание пришло в норму. Все это напоминало ему о том, что все люди смертны, и пугало его.

Но это было не самое страшное. В конце концов, общеизвестным фактом являлось то, что женщины не получают удовольствия во время соития, они лишь терпят его ради наслаждения мужчин. Но если бы он только смог зачать ребенка! Господи боже, как же сильно ему хочется иметь сына, который унаследует «Малверн» после его ухода!

После этих раздумий пришла еще одна мысль. А что, если он внезапно умрет? Сегодня в Уильямсбурге нужно посетить адвоката и составить завещание, по которому «Малверн» достанется Ханне или его сыну, если такое чудо произойдет до или вскоре после его кончины. По крайней мере, это он должен сделать для Ханны. Если он умрет без завещания, Малколм прекрасно знал, что суды над ней не сжалятся. У женщин очень мало прав. С завещанием у нее появятся хоть какие-то права на наследство. Одному Богу ведомо, что станется с плантацией. Ханна, разумеется, не сможет вести дела в одиночку. Но если она законно унаследует имение, то, во всяком случае, хоть сможет его продать.

Вернер вполголоса выругался и тряхнул головой. Говорят же, что, если человек начинает всерьез подумывать о смерти, смерть вскоре наступит. Может, это бабские россказни, но все же…

Коляска въезжала в Уильямсбург, и Вернер заметил, что они приближаются к месту торгов. Среди собравшихся там царила атмосфера праздника. Стояли палатки, торгующие едой и напитками. Мужчины и женщины были в выходном платье, повсюду сновала детвора.

Это также вызывало у Вернера отвращение. Для такого случая больше подошла бы похоронная атмосфера.

Однако он знал, что с его мнением согласятся лишь немногие, и он давно научился держать его при себе. Многие считали его обращение с рабами слишком либеральным. Уже одно назначение негра надсмотрщиком было достаточно скандальным. Но использовать того же черного надсмотрщика для принятия решений вместо плантатора каких рабов покупать – это уже выходило за все рамки здравого смысла!

Вернер был благодарен судьбе за одно обстоятельство. Рабы, выставляемые на торги один или два раза в год, не были прямиком с невольничьего корабля из Африки: они не были закованы в цепи, не были измождены от голода и не напуганы до полусмерти, не зная, зачем они тут и, вообще, где находятся. Большинство невольничьих судов разгружалось гораздо южнее, на побережье Каролины. Здесь же продаваемые рабы чаще всего принадлежали плантаторам, у кого оказывались лишние рабочие руки, или же тем, кто оказался на мели и продавал рабов чисто из денежных соображений. Поэтому большинство невольников были из соседних мест. Правда, работорговцы из Каролины и других южных колоний иногда приезжали сюда со своим живым товаром, однако Вернер давно наказал Генри выбирать только местных рабов.

Вернер сидел в коляске на краю площади. У него не было желания смешиваться с толпой и общаться с другими рабовладельцами. Возможно, они считали это странным. Но поскольку он знал, что его считают странным и не похожим на других плантаторов, то не придавал этому особого значения.

Генри вышагивал туда-сюда от коляски до торговой площадки. Когда он рекомендовал кого-то купить, Вернер привставал на ступеньках и объявлял свою цену. Он приехал с целью купить восьмерых рабов, молодых, сильных и здоровых мужчин. Поскольку он всегда назначал высокую цену, то без труда следовал рекомендациям Генри.

К полудню Вернер купил семерых из восьми намеченных. Он радовался, что все почти закончилось, и вскоре караван отправится обратно в «Малверн». Вернер прикурил сигару от свечи в подставке у двери коляски и откинулся на сиденье, чтобы несколько мгновений покурить и расслабиться. Через некоторое время он подался вперед и выглянул из окна коляски. Он увидел Генри, говорившего с одним из немногих оставшихся рабов, стоявших в очереди на торговый помост.

Мужчина, с которым разговаривал Генри, был среднего роста, но широкоплечий и мускулистый. На нем была лишь пара рваных штанов, на широкой груди бугрились мышцы. Похоже, он был в самом соку. И тут Вернер заметил нечто, от чего у него перехватило дыхание.

Раб был в цепях, которые обвивали его лодыжки и запястья. Это был или беглый, или склонный к буйству. Это было единственное объяснение кандалам.

Через мгновение Вернер увидел, как Генри отошел от раба и направился к коляске. Вернер вышел ему навстречу.

– Масса, – сказал Генри. – Я говорил с сильным парнем. Звать его Леон. По-моему, его стоит купить.

Вернер затянулся сигарой.

– Но он же в кандалах, Генри. С чего бы это?

– Он попадал в переделки, масса Вернер, – немного смущенно ответил Генри. – Несколько раз убегал, но мне кажется…

– Я всегда доверял твоему чутью, Генри, и ты это знаешь. Но покупать беглого? От него одни заботы будут.

– Именно так, – с жаром проговорил Генри. – Он говорит, что устал сбегать и попадать в переделки. Я ему сказал, что вы хороший хозяин, лучше всех в округе. Он клянется, что исправится. Он устал, что на него охотятся с собаками, устал от порок и кандалов. Сказал, что, если вы хороший хозяин, будет усердно работать и не сбежит. – Генри с хитрецой добавил: – Если он в кандалах, то отдадут дешево, это уж точно.

– Генри, прямо не знаю. Он беглый…

– Его привезли сюда с юга. Его хозяин устал от побегов и думает, что его вообще никто не купит. Почти все беглые, каких я знаю, с норовом и не любят, когда с ними жестоко обращаются. Если к ним с добром – они хорошо работают. Вы купите его, а я обещаю сделать из него лучшего работника на плантации.

Вернер поглядел на закованного в цепи раба, стоявшего с удрученно опущенной головой. Если его купит кто-то другой, он первым делом даст ему плетей, чтобы сломить его дух. Вернера охватила жалость. Он вдруг принял решение и кивнул.

– Ладно, Генри. Раньше ты всегда оказывался прав. Но ты за него в ответе, понятно?

Генри с улыбкой кивнул и быстро зашагал обратно к помосту. Раба в цепях вывели вперед. Аукционист завел свою песню, расхваливая молодость и силу раба, тщательно избегая говорить о цепях.

Когда объявили ставки, Вернер выступил первым.

– Пять фунтов!

По толпе пронесся ропот, на Вернера устремились любопытные взгляды.

К Вернеру подошел Барт Майерс.

– Малколм, ты что, того? Думаешь купить ниггера в цепях? Да он явно беглый с юга.

– Мне Генри порекомендовал его купить.

– Генри, – фыркнул Майерс. – Странный ты человек, Малколм Вернер, если веришь россказням одного ниггера про другого!

В толпе кто-то поднял цену, и Вернер его перебил.

– Думай сам. Но по мне так ты дурак.

Майерс отошел.

Вернер, наконец, купил раба за пятнадцать фунтов – за смехотворно низкую цену.

– Ладно, Генри, – быстро бросил он. – Грузи повозки и поезжай обратно в «Малверн». Я тут еще немного задержусь. У меня кое-какие дела.

После того как недавно купленных рабов сгрузили с повозок в «Малверне», Генри собрал их в группку и произнес небольшую речь. Раб по имени Леон, с которого сняли кандалы, стоял спокойно и со скептическим видом.

– Так, ниггеры, внимательно слушайте, что я скажу. Плантация тут неплохая. Масса Вернер – лучший хозяин в округе. На земле здесь не спят, а зимой он разрешает рубить на растопку лес. Едим не помои, еда хорошая. Носить дают хорошую одежду, на Рождество дарят подарки. От рассвета до заката каждый день не работаем, разве что во время сбора урожая и сушки. Вам всего-то и нужно – усердно работать и делать, что велено. Все время тут не бьют, масса Вернер берет кнут только тогда, когда украдешь или соврешь. Если найдете себе женщину, дадут для жизни хижину. – Генри понимающе улыбнулся. – И не нужно прятаться, если хочешь поиметь какую-нибудь девчонку. Найдешь, какую надо, и скажешь мне…

Генри еще немного поговорил в том же духе. Леон слушал и вздыхал. Его мучили подозрения, но он надеялся, что все сказанное Генри правда. Боже правый, он устал от побегов, от того, что на него охотились, как на дикого зверя, от заковки в кандалы, пытки голодом, побоев чуть ли не до смерти. Так случалось несколько раз. Он не однажды пытался бежать во всю мочь, чтобы добраться до севера, где, как ему говорили, к людям его цвета кожи относятся хоть чуточку получше. Но не успевал он добраться до цели, как его всегда ловили. Все боялись помогать беглому, даже его соплеменники.

Да, он устал бегать. Он не так молод и полон огня и норова, как раньше. Верно, он был все еще в соку, мог выполнять дневную работу наравне со всеми, но годы побегов и побоев выжали из него массу соков.

Если все сказанное Генри правда, Леон подумал, что, может, на этот раз он не станет сбегать. Леон не смирился и никогда не смирится с положением раба белого человека, но, если он найдет место, где станет работать, регулярно есть и каждый день не подвергаться побоям, он будет доволен жизнью, насколько это возможно.

Кое-что вселяло в Леона надежду. Это была первая плантация, о которой он слышал, что там надсмотрщик негр. Может, этот белый, Малколм Вернер, будет получше остальных…

Леон поднял глаза, поток его мыслей остановился, когда Генри замолчал. Затем Леон услышал громкий топот копыт и увидел, как все уставились на огромного черного жеребца, подъезжавшего к конюшне. В седле сидела белая женщина с длинными волосами цвета меди, державшаяся легко и прямо.

Генри сказал:

– Это хозяйка плантации миссис Ханна. Она такая же хорошая, как масса Вернер…

В Леоне проснулись смутные воспоминания, когда он пристально глядел на длинные распущенные волосы цвета меди. Было в этой женщине что-то знакомое. Потом он отбросил эти мысли, приняв их за наваждение. Раньше он в этих краях никогда не был.

И все же раб, называвший себя Леоном, глядел на нее нахмурившись, напрягая память. Беглый раб, которого когда-то знали под именем Исайя.

Глава 12

– Расскажи сказку о Великом Джоне-Победителе, – просили Бесс собравшиеся на кухне дети.

Зимний холод загнал всех в дом. Было поздно, вечер, начало десятого, и обычно все дети в это время уже спали. Но стоял декабрь, до Рождества оставалось совсем немного, и все работы на плантации приостановились. Единственное, что продолжалось, – это расчистка восьми гектаров земли под новые посевы, так что малышне разрешили ложиться попозже. Бесс напекла из кукурузной муки блюдо печенья, и дети жались к теплу, исходившему от огромного очага, и жевали лакомство.

– Так, дайте-ка мне минутку подумать, – рассудительно проговорила Бесс. – Похоже, я рассказала вам все истории о Великом Джоне, которые знала.

Раздались тихие стоны и протестующие возгласы.

– Тихо-тихо, дайте подумать.

Взгляд ее устремился вдаль, когда открылась дверь кухни. Вошел один из новых рабов по имени Леон. Бесс нахмурилась, думая, а не выгнать ли его вон. Он ей не нравился. Работник он был хороший – ей Генри так сказал. Но было в нем что-то, что настораживало Бесс. Гнилой он, она нутром это чуяла. Однако Бесс решила: пусть остается, она не станет его выставлять.

Бесс даже не возразила, когда Леон схватил со сковороды пригоршню печенья, присел на корточки у дальней стены и принялся им хрустеть. Может, ему есть хотелось. Бесс вздохнула. Бог свидетель, большинство новых рабов были истощены и не могли поверить своему счастью, увидев в «Малверне» столько еды. Пища, конечно, простая, не такая, какую подавали в хозяйском доме, но сытная и обильная. А Бесс никогда не могла отказать голодному в куске, как бы неприязненно она к нему ни относилась.

Она начала свой рассказ:

– Вот я уже вам говорила, что Великий Джон всегда приносил массе прибыль, когда тот на него ставил. Как-то раз масса велел Великому Джону бежать наперегонки с ниггером с другой плантации. Великий Джон бежал полдня, пока другой ниггер не рухнул на землю, и Джон выиграл массе пятьдесят фунтов. И вот Великий Джон решил, что ему в тот день не придется идти работать в поле, потому как он выиграл столько денег, но масса все равно послал его в поле. Великий Джон сильно обиделся, и ночью залез в сарай, где поломал все мотыги и все остальное. На следующее утро старый масса заподозрил, что это дело рук Джона и обвинил его в этом. «Конечно это я», – сказал Джон, скалясь до ушей.

Масса говорит: «Я тебя убью за это, Джон». А Великий Джон только засмеялся: «Убьешь, масса, и я перестану выигрывать тебе деньги». Конечно, старый масса этому не поверил. Он затолкал Джона в мешок и потащил к реке. Только он собрался швырнуть мешок в воду, как вспомнил, что забыл привязать к нему груз. И вернулся за ним в сарай. А у Джона был нож, он разрезал мешок, набил его камнями и снова завязал.

Когда масса вернулся с грузом, то бросил в речку лишь мешок с камнями. Конечно, он этого не знал. К тому времени Джон давно уже спал.

Настало утро, и Джон встал рано. Взял свою шкуру мула и отправился в деревню гадать за деньги. Джон это умел. Он мог сказать, когда человек умрет или когда родится ребенок. Мог еще колдовать. Да, а если Джон захочет, может заставить птиц петь в полночь!

Так вот, Джон пошел в деревню и вернулся с карманами, полными звенящих монет. Масса чуть не помер, когда его увидел. «Джон, это ты? Да быть не может!»

А Джон только посмеялся и позвенел монетами. «Говорил же, что если убьешь, то перестану приносить тебе деньги». Масса, открыв рот, проговорил: «Думаешь, если б я тебе разрешил меня убить, то я бы тоже заработал?» Великий Джон засмеялся: «Масса, я знаю, что смог бы!»

Ну вот, масса позволяет Джону затолкать его в мешок. Джон привязал к нему груз и покатил мешок к реке. Только Джон собрался столкнуть мешок в воду, как масса говорит: «Джон, ты уверен, что я смогу заработать?» Джон расхохотался и ответил: «Масса, я это знаю!»

Великий Джон столкнул мешок в реку, тут и конец старому массе!

Бесс рокочуще рассмеялась и вытолкала детей из кухни, чтобы те ложились спать. Леон задержался. Когда они остались в кухне одни, он подошел к ней.

Бесс встала.

– Что тебе нужно, Леон? Еще печенья? Ты и так облопался, как свинья!

Леон покачал головой.

– Нет, старуха. Я слушал и все гадал. Какими россказнями ты им головы забиваешь?

Бесс пожала мощными плечами.

– Да просто сказки рассказываю, чтобы время быстрее шло.

– А вот и нет. Сама знаешь, что зовешь к смуте, говоря, как Великий Джон воевал с белыми людьми, убил хозяина, и это сошло ему с рук!

– Это просто сказка, чтобы время быстрее шло, – упрямо произнесла Бесс. – Я ни к чему не зову.

– Во черт, не зовешь, – тихо сказал Леон.

– Хватит тут ругаться!

– Я вот только гадал, как тебе это сходит с рук, вот и все.

Бесс тряхнула головой.

– Мисс Ханне нравятся мои сказки, она сама говорила.

Леон снова покачал головой.

– Тогда, похоже, все, что я слышал об этой плантации, – правда. А эта мисс Ханна… что ты о ней знаешь?

– То, что я знаю о мисс Ханне, не твоего ума дело, ниггер! – рявкнула Бесс. – Она теперь хозяйка плантации. Как по-твоему, что с тобой сделает хозяин, если узнает, что ты о ней расспрашиваешь?

– Узнает он только от тебя. – Вид у Леона вдруг сделался угрожающим, и Бесс охватил страх. Он шагнул к ней: – Держи язык за зубами. Слышала, старуха? Ты старая, и мало надо…

Из хозяйского дома раздался визг, и Леон замолчал. Бесс по голосу узнала, что кричит Ханна и двинулась к двери крытого перехода, ведущего в хозяйский дом. Леон уже ускользнул, словно призрак, выскочив через заднюю дверь.

Снова раздался голос Ханны.

– Бесс!

Ханна уже одолела полпути до кухни, когда Бесс вышла за дверь.

– Господи, девочка, что стряслось?

– Бесс, идем быстрее! – прохрипела Ханна.

В тот вечер супруги ушли к себе рано, по крайней мере Ханна. Она взяла в библиотеке книгу. Проходя мимо кабинета Малколма по дороге наверх, постучала в дверь.

– Малколм, я иду спать.

После паузы Вернер ответил:

– Я скоро приду, дорогая.

Наверху Ханна в нерешительности остановилась у хозяйской спальни. Уже месяц как она почти всегда спала в своей прежней комнате. Так предложил Малколм.

– Несомненно, там ты будешь спать лучше, Ханна. Я частенько допоздна засиживаюсь за бухгалтерскими книгами и только бужу тебя, когда ложусь спать.

Ханна знала, что это не вся правда. Малколм снова начал пить, не так сильно, как во время приезда Ханны в «Малверн», но от него почти всегда несло коньяком, когда он возвращался. Малколм заходил к ней в комнату раз, может, два раза в неделю, но обычно эти приходы кончались конфузом для них обоих и, Ханна была уверена, унижением для него.

Нынче вечером Ханна тяжело вздохнула и пошла по коридору к своей комнате.

Она готовилась ко сну при горевшей в подсвечнике свече. Потом улеглась, опираясь на подложенные под голову подушки, и принялась читать. Это стало у нее теперь ежевечерней привычкой.

Помимо других вещей, которым ее научил Андре, было приобщение к книгам. Их было много в библиотеке на первом этаже. Андре сам отбирал для нее книги: иногда романы, но по большей части тома, обучавшие благородным манерам, которые были необходимы, чтобы стать настоящей леди. Ханна даже смогла прочитать несколько фраз по-французски – на языке многих книг из библиотеки. Слова и выражения, которые она не понимала, Ханна подчеркивала и показывала на следующий день Андре, чтобы тот их разъяснил.

Многие романы вызывали у Ханны скуку и раздражение. Действие их частенько происходило в высшем свете, и они повествовали о бессмертной любви ослепительных героев и красивых молодых дам. Читая их, Ханна вздыхала. Неважно, сколько она училась, неважно, каким прекрасным преподавателем был Андре, она никогда не станет одной из дам, о которых читала…

Почитав около часа, Ханна почувствовала сонливость. Она залезла под одеяло, задула свечу и заснула, мечтательно глядя на плясавшие в камине огоньки. Она знала, что в холодную погоду несколько раз за ночь в комнату будет заходить служанка и помешивать угли в камине, чтобы к пробуждению Ханны утром в комнате было тепло.

Ханна резко проснулась от движения на кровати. Первое, что она почувствовала, был сильный запах коньяка.

– Малколм?

– Да, дорогая Ханна. Это твой предан… преданный муж.

Он был пьян, совершенно пьян. На мгновение Ханна ощутила отвращение, и ее подмывало выгнать его из комнаты. Неужели она кажется Малколму настолько отталкивающей, что ему перед приходом к ней нужно накачиваться коньяком. Однако Ханна подчинилась и лежала неподвижно. Она знала, что не в этом причина, и ее охватила жалость.

Его старческое тело было обнажено, и Ханне пришлось сдержаться, чтобы не отшатнуться от него. Сегодня ночью муж ласкал ее недолго, неловко и с нажимом. В нем была видна пьяная торопливость.

Думая о том, как бы все поскорее закончить, она опустила руку вниз и обнаружила, что его мужское достоинство не до конца восстало.

– Сэр, вы считаете, что надо? Вы перепили…

– Вы моя жена. – Он уже лез на нее. – По законам Божьим и человеческим вы должны повиноваться каждому моему слову.

Перед ее внутренним взором предстал пьяный пират, и ее охватило отвращение.

Малколм пытался войти в нее, но у него ничего не получалось. Однако нижняя часть его двигалась, будто бы во время совокупления.

Вдруг он хрипло застонал и застыл, больно вцепившись пальцами ей в плечо. Потом бессильно обмяк, навалившись на нее всем телом.

Думая, что ему как-то удалось достичь удовольствия, Ханна немного полежала без движения и ждала, пока Малколм шевельнется. Но он не двигался. Он что, заснул? В последнее время так часто случалось. Но в таких случаях муж почти сразу же начинал храпеть.

Чуть встревожившись, она позвала:

– Малколм?

Он не ответил и не шевельнулся. Ханна начала его толкать. Обычно она считала его не грузным, но тут он сделался очень тяжелым. Ханну охватила паника. Собрав все силы, она напряглась и одним движением столкнула его с себя.

Ханна сползла с кровати и вытащила свечу из подсвечника. Дрожащими руками поднесла к огню в камине и зажгла. Снова вставила в подсвечник и обернулась, чтобы хорошенько разглядеть Малколма. Он отвалился на спину, широко раскинув руки, глаза были широко раскрыты и смотрели в пустоту.

Ханна опустилась на колени у кровати и схватила его за плечи.

– Малколм, проснитесь!

Когда он не пошевелился и не издал ни звука, она в ужасе отшатнулась от него. Вскочив с пола, Ханна схватила халат, накинула его и с визгом босиком выбежала из комнаты.

Она сбежала вниз по лестнице и пролетела через кладовку. Краем глаза она видела, как слуги с изумлением таращатся на нее. Но в голове у нее была только одна мысль – Бесс. Ханна наполовину одолела переход в кухню, как увидела показавшуюся из двери Бесс.

– Господи, деточка, что стряслось?

– Тебе надо со мной, Бесс! Что-то случилось с Малколмом!

– Успокойся, девонька. – Бесс похлопала ее по плечу. – Пойдем посмотрим.

Ханна бросилась вперед, то и дело останавливаясь, чтобы подождать Бесс, с пыхтением спешившую за ней. На лестнице Ханне пришлось несколько раз останавливаться, пока крупная повариха ее догонит.

Когда Бесс, наконец, оказалась у кровати, она взглянула на обнаженное тело Малколма и сказала:

– Боже праведный! – Потом повернулась к Ханне: – Принеси-ка зеркало, деточка.

Ханна ринулась к туалетному столику и принесла ручное зеркало. Бесс целую минуту подержала его у раскрытого рта Малколма, потом поглядела на поверхность.

– Скорее всего, это апоплексический удар, – тяжело вздохнула она.

– Может, послать за кем-нибудь коляску в Уильямсбург? – в отчаянии спросила Ханна. – Ты сможешь что-нибудь сделать, Бесс?

– Ничего, милочка, – тихо ответила Бесс. – Он ушел на небеса.

Ханна не сразу поняла, что произошло. Она стояла, окаменев, и глядела на лежавшее на кровати неподвижное тело. Затем, когда Бесс накрыла покрывалом тело и лицо Малколма, Ханна вдруг полностью осознала случившееся. Она заплакала, рыдания сотрясали ее тело.

Бесс обняла ее и стала гладить по голове.

– Плачь, милая, плачь. Плачь, пока не выплачешь боль.

Малколма Вернера похоронили в «Малверне» примерно в ста метрах от хозяйского дома рядом с могилой Марты Вернер на небольшом холме с видом на реку Джеймс.

Ханна отказалась оповещать соседей. Она знала, что в Вирджинии похороны превращались в праздник наподобие свадьбы. Там работал тот же принцип: когда люди съезжались из дальних мест, предполагалось, что они останутся ночевать и их нужно будет кормить и поить.

Андре пожурил ее.

– Дорогая Ханна, отрицать общепринятые нормы – в порядке вещей, однако вы навлечете на себя злобу соседей, если не пригласите их на похороны такого известного человека, как Малколм Вернер.

– А я должна превратить похороны в балаган? – в ярости вспыхнула Ханна. – Нет! Знаю, что Малколм этого бы не захотел.

Андре посмотрел на нее проницательным взглядом.

– Но ведь это не настоящая причина, так?

Ханна отвела глаза.

– Нет, не единственная причина. Думаете, я не знаю, что они скажут, что они уже говорят? Мужчина в возрасте Малколма женится на семнадцатилетней девчонке и умирает у нее в постели? – Она посмотрела ему в глаза, гордо откинув голову. – Думаете, они мне тут нужны, эти ухмыляющиеся мужчины и перешептывающиеся женщины, прикрывающие смешки веерами?

Андре пожал плечами и развел руками, как бы сдаваясь, и все вышло как хотела Ханна.

Плотник сделал простой сосновый гроб, заказали небольшое мраморное надгробие с именем Малколма и датами жизни.

Ханна даже отказалась позвать священника из деревни.

– Скажите несколько слов, Андре. Вы человек образованный.

– Я? Бог мой! – в ужасе вскричал француз. – Я даже в церковь никогда не ходил и ничего о таких вещах не знаю!

– Вы сможете придумать несколько подходящих слов.

На плантации прекратились все работы, и все рабы собрались у могилы. Ханна, по бокам которой стояли Бесс и Андре, долго смотрела на крышку соснового гроба рядом со свежевырытой могилой. Затем она взглянула на Андре и сделала знак рукой. Андре два раза шагнул вперед и откашлялся.

При других обстоятельствах это бы повеселило Ханну. Она впервые увидела, как он замешкался не в силах подобрать слова.

– Шекспир писал: «Всему живому должно умереть и в вечность сквозь природу отойти». А из-под пера Джона Донна вышли строки: «Пройдя короткий сон, мы в вечности проснемся, и смерти больше нет, и смерть умрет». – Андре откашлялся, прикрыв рот рукой. – Я ничего об этом не знаю, не знаю, проснемся ли мы в вечности. Но за то короткое время, что мне довелось провести рядом с Малколмом Вернером, я узнал его как хорошего человека, сделавшего много добра в рамках данных ему возможностей. Он ушел безвременно, и смерть его вызывает скорбь у всех его знавших, но если есть вечная жизнь, то ею он будет жить. Мы говорим тебе прощай, господин Малколм Вернер. – Андре замялся, снова кашлянул и, наконец, смущенно произнес: – Аминь.

Он отступил и встал рядом с Ханной. Она взяла его за руку и прошептала:

– Прекрасно сказали. Благодарю вас, Андре.

По ее сигналу несколько рабов выступили вперед и опустили гроб в могилу. Но прежде чем на крышку упали первые комья земли, Ханна услышала рядом с собой какой-то звук. Она изумленно поглядела на Бесс – та что-то негромко напевала. Потом Бесс запела громче какую-то песню, гимн, завела мощным и насыщенным голосом. Один за другим гимн подхватили рабы. Через мгновение пели уже все, и их голоса струились по склону холма к реке.

Глаза Ханны обожгло слезами, и она разрыдалась, никого не стыдясь, впервые дав волю слезам после того, как Бесс обняла ее возле смертного ложа Малколма.

Когда гимн смолк, рабы начали засыпать могилу землей. Ханна развернулась и зашагала к хозяйскому дому под руку с Андре. Говорить ей не хотелось, и Андре молчал.

Ханна пыталась разобраться в своих чувствах. Хоть она и не любила Малколма, но была к нему очень привязана, и его смерть глубоко ее опечалила. В то же время у нее в голове витала другая мысль, которая с самого ее появления старалась пробиться на передний план.

Но теперь Ханна больше не силилась подавить ее. Она была истинной хозяйкой «Малверна». Все принадлежало ей. Меньше чем за полгода Ханна из почти подневольной служанки в таверне прошла путь до хозяйки одной из лучших плантаций в Вирджинии.

Эта мысль бодрила Ханну, и ей стоило большого труда не выказать своей радости. Огромным усилием воли она сохраняла скорбный вид.

Ханна работала в кабинете Малколма, пытаясь разобраться в бумагах и бухгалтерских книгах. Это давалось ей с трудом. И Ханна поняла, что пройдет немало времени, прежде чем она во все вникнет. Поэтому испытала небольшое раздражение, услышав осторожный стук в дверь.

– Войдите!

Дверь открылась и вошел надсмотрщик Генри, держа в руке широкополую шляпу.

– Хозяйка…

– Да, Генри, в чем дело? Я занята, как видишь.

– Хозяйка, я насчет… – Он мял шляпу в руках, его широкое лицо исказилось от усилий, с которыми он подбирал слова. – Я вот тут думал, теперь, когда хозяин умер, я останусь надсмотрщиком?

Ханна удивленно поглядела на него.

– Не вижу причин, по которым что-то в этом плане должно измениться. Тебе нравится твоя работа?

– О да, хозяйка, очень нравится.

– Как я понимаю, Малколм тебя освободил?

– Да, хозяйка! – с жаром ответил Генри. – Освободил, когда сделал надсмотрщиком. – И горделиво добавил: – Мне жалованье платят.

Ханна решительно кивнула.

– Тогда все остается в силе. Малколм говорил мне, насколько сильно тебе доверяет и что он не знает белых надсмотрщиков, которые могли бы с тобой сравниться.

– Спасибо, миссис Вернер, – благодарно сказал Генри. Он наклонил голову и собрался уходить.

– Погоди, Генри! Вот что еще. Может, ты не очень серьезно отнесешься к тому, что я тебе скажу. Однако поскольку теперь я хозяйка «Малверна», то хочу, чтобы ты научил меня всему, что знаешь о выращивании табака.

У Генри отвисла челюсть. Он громко закрыл рот, но продолжал молчать.

– Ты согласен? – спросила Ханна.

– Да, хозяйка, если вы так хотите, – пробормотал он. – Хотя не знаю, что об этом скажут белые люди…

– Если согласен, то иди, – решительно кивнула Ханна и отпустила его взмахом руки.

Она вернулась к разложенным на столе бумагам и бухгалтерским книгам. Вскоре Ханна начала немного во всем разбираться, и ее удивлению не было предела. Она знала, что Малколм Вернер – человек богатый, но размер его богатства превзошел все ее ожидания. Помимо плантации он владел обширной недвижимостью в Уильямсбурге, доходными домами…

Ее снова отвлек стук в дверь.

– Черт подери! – хлопнула она ладонью по столу. – Войдите!

На этот раз за дверью стоял Андре Леклер. Вид у него был до странного нерешительный, что совершенно на него не походило.

– Миссис Вернер…

– Миссис? – уставилась на него Ханна. – С чего это так официально?

– Ну это… я тут подумал… – Он отвел глаза. Потом выпрямился и посмотрел на нее чуть ли не дерзко. – Хотите ли вы, чтобы я остался в «Малверне» после кончины вашего супруга?

– И вы тоже? – пробормотала она. Потом поглядела на него и взмахнула рукой: – Андре, вы здесь всем довольны?

– Сударыня моя, коль скоро мне приходится находиться в изгнании в этой нецивилизованной стране, то лучшего места для себя я и желать не могу!

– Тогда зачем, скажите бога ради, вы приходите сюда с вопросами, если знаете, что я хотела бы, чтобы вы остались?

– Ваши соседи, дорогая Ханна. Пойдут сплетни. Здесь у вас живет мужчина. – На его лице появилась печальная улыбка.

– Ха! – нетерпеливо бросила Ханна. – Вы же знаете, что я думаю об их мнении. А теперь перестаньте валять дурака и займитесь чем-нибудь путным.

– С радостью, сударыня моя, с радостью.

Через несколько минут она услышала, как он играет на клавесине в музыкальной гостиной. Послушав пару секунд, она улыбнулась. Это была песня, которую ей пел отец.

Ханна вернулась к бумагам на столе. Вскоре ей попалось нечто, что она прочла поспешно и жадно. Это было завещание Малколма, составленное чуть больше месяца назад. Небольшой и простой по слогу документ.

«Я, Малколм Вернер, находясь в здравом уме и твердой памяти, настоящим отказываю все свое имущество своей дорогой жене Ханне Вернер. В случае если до или после моей смерти появится отпрыск мужского пола, то он по достижении совершеннолетия получает две трети моего состояния, а к моей возлюбленной жене отходит остающаяся треть. Составлено и подписано 12 ноября 1717 года от Рождества Господа нашего в Уильямсбурге, Вирджиния».

Внизу красовалась подпись Малколма и двух свидетелей.

«Значит, теперь все совершенно законно», – подумала Ханна. Она мгновение задумалась, почему Малколм ничего ей не сказал о завещании. Тон документа, похоже, говорил о том, что Малколм чувствовал надвигающуюся смерть. В глазах у нее стояли слезы. Как же ей хотелось носить в себе его ребенка, его сына. Но этому не суждено было случиться.

Чуть разозлившись, Ханна быстро смахнула с глаз слезы и продолжила разбирать бумаги.

Через час она сделала еще одно не менее потрясающее открытие. В самом нижнем ящике стола помещалась массивная металлическая шкатулка и больше ничего. Понадобилось усилие, чтобы ее вытащить, шкатулка была тяжелой и была заперта.

Несколько секунд Ханна обескураженно глядела на нее. Потом вдруг вспомнила: вчера Дженни принесла ей одежду Малколма, которую он снял перед смертью, прежде чем пойти к ней. Ханна прошлась по карманам и в одном из них нашла ключи.

Она бросилась за ними. Вернувшись, стала их пробовать. Третий по счету подошел. Подняв крышку Ханна ахнула от изумления. Шкатулка была до краев полна деньгами британской чеканки различных достоинств плюс множеством других золотых монет. Также она обнаружила там кредитные документы из Англии. Несколько минут Ханна пыталась рассчитать в уме сумму увиденного и у нее подогнулись колени – она опустилась в кресло. Общая стоимость денег и кредитных бумаг составляла несколько тысяч фунтов!

С учетом плантации, недвижимости в Уильямсбурге и только что обнаруженного Ханна была по-настоящему богатой женщиной!

И тут ей в голову пришла одна мысль.

Она торопливо вышла из кабинета. Нашла в кухне Бесс, следившую за приготовлением ужина. Вытащила повариху на улицу, едва скрывая свое возбуждение.

– Бесс, ты знаешь, «Чаша и рог» принадлежит Амосу Стритчу?

– Не уверена, дорогуша. – Бесс посмотрела на нее с нескрываемым любопытством. – Но похоже, что нет. Он всегда говорил, что боится пожара. Сказал, что ничем не владеет с тех пор, как Джеймстаун сгорел дотла. Так многие думают.

– А ты знаешь, кто хозяин таверны?

Бесс пожала широкими плечами.

– Нет, мисс Ханна, не знаю. Старый Стритч не откровенничал со мной о делах, с чего бы ему? – сухо спросила она.

– Спасибо, Бесс. – Ханна порывисто обняла ее.

– За что? Я же тебе ничего не сказала. – Бесс отступила на шаг назад и с неприкрытой подозрительностью поглядела на Ханну: – Что ты себе вбила в беспокойную голову, дорогуша?

– Пока не знаю, Бесс. Надо еще об этом подумать. Но если то, о чем я думаю, правда, мы обе будем очень довольны. Мы достанем старого черта Стритча! Тебе же это понравится, да?

– Понравится, еще как понравится, деточка! – засмеялась Бесс.

Ханна весь остаток дня и вечер напряженно думала об этом, она так разволновалась и забеспокоилась, что ночью почти не спала.

За ужином Ханна была настолько поглощена своими мыслями, что не замечала блистательных острот Андре, и тот, наконец, не выдержал:

– Дорогая Ханна, я знаю, как вам нелегко после пережитого, но… – Он прищелкнул языком. – Вы ведь не очень любили этого человека. Мы с вами никогда между собой не нуждались в актерстве. Так откуда эта подавленность и мрачность?

Ханна внезапно вернулась в реальность.

– Что? Ах, простите меня, Андре. – Она протянула руку через стол и похлопала его по ладони. – Дело совсем не в этом, поверьте. Завтра я вам скажу, о чем раздумываю.

– В вашей хитроумной головке опять зреет какой-то план. – Он покрутил в пальцах бокал и нахмурился. – Я неправ?

Она звонко рассмеялась.

– Андре, как же вы хорошо меня знаете!

А про себя добавила: «Или вам кажется, что знаете».

На следующее утро, когда Ханна поделилась с ним тем, что она задумала, француз пришел в ужас.

– Сударыня моя, для вас я сделаю что угодно… ну почти что угодно. Однако это за пределами моих дарований. В деловых вопросах я полный ноль!

– Андре, вы должны сделать это для меня. Если за это дело возьмусь я, меня поднимут на смех и не станут со мной говорить. А вам не нужно быть коммерсантом, чтобы исполнить мою просьбу. Вообще-то, – рассмеялась Ханна, – возможно, чем хуже из вас коммерсант, тем лучше. От этой сделки я не жду прибыли. Вам всего-то и нужно узнать, кто владеет таверной «Чаша и рог», землей и зданием. И предложить такую сумму денег, от которой владелец не сможет отказаться. Деньги у меня есть, Андре, не волнуйтесь.

Андре вздохнул. На его лице появилось озабоченное выражение.

– Сударыня моя, я понимаю, что вы хотите отомстить этому негодяю. Судя по вашим словам, это подонок из подонков. Но, бог мой, пускаться в такие крайности!

– Я пойду на все, чтобы его разорить! – пылко ответила Ханна. – Я так ненавижу Амоса Стритча, что у меня каждый раз разливается желчь, как только я о нем подумаю!

– Ну если вы уж так решились, я сыграю свою роль. – Он вздохнул и встал. – Я понимаю ваше желание от души его покарать. Однако умоляю вас, сударыня моя, не дайте ненависти поглотить вас настолько, что вы возненавидите всех мужчин. Я циник и знаю, что так оно и есть. Вы молоды, вы красивы, и было бы очень разорительно, если бы вы посвятили себя ненависти вместо любви, для которой созданы.

Ханна откинула голову. Ледяным тоном проговорила:

– Вы заходите слишком далеко, сэр! Моя личная жизнь касается только меня!

Месяц спустя настал день, которого Ханна так ждала. Амоса Стритча вызвали в «Малверн» для разговора с ней.

Праздники прошли, и стоял очень холодный день. Рождество, так скоро наступившее после смерти Малколма, на плантации прошло невесело. Ханне казалось, что сегодня погода соответствовала ее состоянию – была холодной, как и ее сердце.

Ханна стояла у фасадного окна и видела, как у дома остановилась коляска. Потом увидела, как оттуда при помощи кучера неуклюже вылез Стритч. Тяжело опираясь на трость, толстая фигура медленно заковыляла к дому.

Ханна мрачно улыбнулась. Его донимает подагра. Это хорошо! Она слышала, что подагра у него всегда еще пуще разыгрывается, когда он переживает.

Она позвала Дженни.

– Проводите сквайра Стритча ко мне. Я буду в кабинете.

– Что-нибудь подать, хозяйка?

– Нет, ничего! – резко ответила Ханна. – Это деловой визит, а не светский.

Она прошла в кабинет. Ханна особенно тщательно оделась к приезду Стритча, словно на бал. На ней было платье со смелым вырезом, открывавшее плечи и округлость груди, а также много украшений. Ханна хотела как можно больше поразить Амоса Стритча.

Она расположилась в мягком кресле, в котором обычно сидел Малколм, оставив Стритчу жесткий стул с прямой спинкой. На коленях у нее лежал единственный документ – купчая на «Чашу и рог». Через некоторое время она услышала в коридоре постукивание трости Стритча.

Услышав негромкий стук Дженни, Ханна сказала:

– Проси, Дженни.

Хромая, вошел Амос Стритч с подобострастной улыбкой на лице. Неуклюже поклонился.

– Миссис Вернер, очень рад.

– Неужели? Я бы не была столь в этом уверена, сквайр Стритч, пока не узнала причину, по которой вас вызвали в «Малверн». Обстоятельства в корне изменились с той поры, когда вы в последний раз меня видели, не так ли?

Стритч торопливо проговорил:

– Когда хозяин Вернер приехал ко мне с просьбой предоставить документы о вашем найме, я с радостью пошел навстречу его желаниям.

– Правда? – сухо спросила Ханна. – А мне известно, что все было совсем иначе.

– Что бы хозяин Вернер вам ни говорил, он был джентльменом…

Ханна оборвала его резким взмахом руки.

– Я вызвала вас не затем, чтобы говорить о моем муже. Думаю, вам лучше присесть, пока я все объясню.

На лицо Стритча пала тень тревоги. Он с видимым усилием сел, настороженно глядя на Ханну.

Она взяла в руки документ.

– Вам известно, что это?

Его маленькие глазки со страхом впились в бумагу.

– Нет, мадам, не известно…

– Это купчая на землю. «Чаша и рог», а также земля, на которой расположена таверна, теперь принадлежат мне.

Стритч сильно дернулся, потом немного осел, и его обычно красное лицо сделалось серым. Ханна настойчиво продолжала:

– И в конце месяца я намерена повысить арендную плату.

– Но я и сейчас еле ее тяну! – Стритч сглотнул. От жалости к себе он начал скулить и осторожно спросил: – И какой будет сумма?

Ханна назвала.

– Это втрое больше, чем я сейчас плачу!

– Теперь я не неграмотная служанка, сэр, и считать умею. Повысится не только сумма, ее нужно будет выплачивать первого числа каждого месяца.

– Но так не принято. Платят каждый год после сбора урожая, когда мои клиенты расплачиваются с кредиторами!

– Нет такого закона, сэр, обязующего меня следовать обычаю. Это мои условия, мистер Стритч.

– Я только что уплатил за годовую аренду землевладельцу, еще и трех месяцев не прошло. Мне не на что будет закупать еду и напитки, – простонал он. – Вы выдавите меня из дела. Мне придется закрыться!

Ханна равнодушно пожала плечами.

Он с прищуром поглядел на нее, лицо его снова покраснело.

– Ты ведь этого и хочешь, да? Неблагодарная девка! Я нанял тебя в одних лохмотьях, дал тебе достойную работу…

Ханна подалась вперед.

– И затащили к себе в кровать, избивали меня палкой, пока у меня не оставалось сил вам перечить, когда вы мной овладели. Хуже того, вы превратили меня в шлюху!

Стритч старался сдерживать кипевшую в нем злобу.

– Прошу прощения, миссис Вернер, если оскорбил вас. Ваша красота так меня поразила, что похоть затмила мне разум…

Даже при этих словах он жадно пожирал взглядом ее розоватые плечи и грудь. Ханна содрогнулась, будто он и впрямь коснулся ее.

– Избавьте меня от подхалимажа, сэр. Думаете, я такая дура, что поверю в вашу искренность? Вы негодяй, Амос Стритч, и сейчас я в состоянии отплатить вам за все, что вы сделали со мной. Полагаю, с вашим делом покончено.

Стритч с трудом поднялся на ноги и разразился ругательствами:

– Сука проклятая! Думаешь, что если передком пролезла в постель к богатому джентльмену и женила его на себе, то ты какая-то особенная? – Он фыркнул. – Корчишь из себя благородную даму, а на самом деле ты шлюха продажная!

Он замахнулся тростью и пошел на нее с искаженным от злобы лицом. Трость просвистела в воздухе, когда Ханна проворно увернулась. Стритч продолжал тащиться вперед, едва не падая. Ханна схватила со стола колокольчик и позвонила.

Дверь почти тотчас же открылась, и на пороге появился Джон.

– Да, миссис Вернер?

Ханна взмахнула рукой в сторону Стритча:

– Выкинь этого негодяя на улицу и проследи, чтобы он тотчас же убрался из «Малверна»!

Джон надвинулся на Стритча, и тот поднялся.

– Убери свои черные лапы! Я ухожу. – Он посмотрел на Ханну испепеляющим взглядом: – Вы еще не раз обо мне услышите, барышня! Слово даю!

В наемной коляске Стритч со стоном опустился на сиденье. Он разорен!

Для него не было никакой возможности платить Ханне Вернер возросшую арендную плату и продолжать держать «Чашу и рог». Накопленных им денег хватит на месяц, в лучшем случае на два, чтобы закупать напитки.

Почти всю выпивку он закупал по смешной цене у пиратов. Они грабили торговые суда из Англии, Франции и Вест-Индии, и многие корабли везли вино, коньяк, ром и другие напитки. Что пираты не успевали выпить сами, они по бросовым ценам продавали владельцам таверн. Многие из них не хотели иметь дел с пиратами, но Стритч был далек от щепетильности. Беда была в том, что пираты не продавали в кредит, требуя оплаты на месте и предпочтительно испанскими золотыми монетами.

Стритч понимал, что ему придется закрыть таверну. Какой ему прок от того, что он будет за нее цепляться, пока не кончатся деньги? Тех небольших накоплений, которыми Стритч распоряжался, хватит лишь для того, чтобы продержаться, пока он не найдет другой способ зарабатывать.

Он снова простонал и едва не заплакал. Ведь он ничего не знал, кроме как управляться в таверне, и почти всю жизнь простоял за стойкой. Лишь по чистой случайности он узнал, что пираты торгуют награбленной выпивкой. Стритч втерся в доверие к Черной Бороде и другим пиратам и предложил себя в качестве их агента. Он смог надувать и пиратов, которые мало что знали о настоящих ценах на спиртное, и владельцев таверн. Таким образом он скопил достаточно денег, чтобы открыть «Чашу и рог».

Стритч вздохнул. Он думал, что придется вернуться к рискованной торговле. Рискованной потому, что пиратам никогда нельзя доверять, они могут по пьяному делу перерезать человеку глотку. Небезопасной еще и потому, что делишки с пиратами с каждым днем становятся в Вирджинии все более нежелательными. Но человеку надо как-то выкручиваться. И если Стритчу придется отказаться от таверны «Чаша и рог», он уж точно не вернется к стоянию за стойкой, не при его теперешнем здоровье.

Он размышлял о несправедливости жизни: подагрическую ногу пронзала резкая боль, когда в нем кипела ненависть к этой рыжеволосой сучке. Стритч поклялся, что когда-нибудь и как-нибудь он найдет способ поквитаться с ней, и она пожалеет, что разорила Амоса Стритча!

Стритч сел прямо, когда в голову ему пришла одна мысль. Если он снова свяжется с пиратами, возможно, ему удастся подбить их на набег на «Малверн». На этой сучке одних украшений сегодня было на целое состояние. И у Стритча было сильное предчувствие, что денег там очень много.

Тич, когда сильно напьется, становится рисковым и бесшабашным: он готов на все, если речь идет о деньгах и женщинах. А Черная Борода очень охоч до баб. Стритч был уверен, что ему всего-то и надо – убедить его, что в «Малверне» столько добра, и стоит рискнуть, да еще и бабенка – пальчики оближешь!

Наверное, пираты смогут проплыть по реке Джеймс прямо к задним подходам к хозяйскому дому. И кто там сможет им противостоять? Одинокая женщина да несколько рабов, которые своей тени пугаются. Всем известно, что сражаться ниггеры не станут.

Изрядно приободрившись, Стритч откинулся на спинку сиденья. Закрыв глаза, он представлял, как эту сучку вновь и вновь насилуют Тич и его головорезы. А Стритч будет стоять там, смотреть и торжествовать. А она будет молить его о помощи, обещая ему все на свете, лишь бы он приказал им прекратить.

Стритч продолжал мечтать, мечтать о прекрасном дне, когда он отомстит высокомерной Ханне Вернер!

Глава 13

– Я бы на вашем месте не стал этого делать, дорогая Ханна, – сказал Андре Леклер.

– Но почему? – резко спросила Ханна. – После смерти Малколма в «Малверне» только и знают, что трудятся в поте лица и грустят.

– Это и есть причина. Со дня кончины Малколма Вернера еще и года не прошло. По обычаю, вдова должна носить траур целый год.

– По обычаю! Фу! Мне только и твердят, что об обычаях! Я работала, не покладая рук, следя, как сеяли и убирали урожай. Я с утра до ночи убивалась. – Она гордо вздернула голову. – И мне кажется, что поработала я неплохо. Даже Генри неохотно с этим соглашается.

– Работа! – скривился Андре. – Работа в поле до седьмого пота, больше предназначена для мужчины, нежели дамы, которой вы стали. Вы еще больше оскандалились среди соседей – женщина управляет огромной плантацией.

– Кто-то же должен был этим заняться. Вы бы хотели, чтобы я пустила все на самотек? Мы собрали хороший урожай, и я не хуже любого мужчины выступила на торгах табаком.

– Надо было нанять мужчину для управления плантацией. Так было бы правильно.

– Правильно? – язвительно улыбнулась она. – С каких это пор Андре Леклер задумался о правилах и правильности?

– Тут совсем другое дело, – как бы оправдываясь, ответил француз. – Есть вещи, которыми дама просто не должна заниматься.

– Я намерена сама управлять плантацией, и довольно об этом. Думаете, я должна доверять какому-то наемному человеку?

– Вот это-то меня и беспокоит, сударыня моя. Похоже, вы не доверяете мужчинам вообще, а вы ведь еще несовершеннолетняя. Вы ожесточились сердцем на весь род мужской…

– Это неправда! Только на тех… – Она умолкла и отвернулась. – В любом случае, мои личные переживания вас не касаются.

– Нет, касаются. И мне больно их видеть. Вы должны знать, как я сильно к вам привязался, Ханна.

Ее раздражение вдруг исчезло. Она не могла долго сердиться на Андре.

– Я знаю, дорогой друг. – Ханна взяла его за руку. – Так вы поможете мне с приготовлениями к балу?

– Бог мой! Как однажды сказал ваш покойный муж, вы своевольная особа! – вздохнул Андре, пожал плечами и всплеснул руками. – Разве я вам когда-то не уступал? Однако вы об этом пожалеете, уверен, – мрачно добавил он.

– Почему? Потому что набожные лицемеры откажутся приехать? Без них обойдемся. Мне нужно видеть молодежь, веселую и очаровательную. К тому же приедут другие, я знаю, что приедут. Дорогой Малколм как-то раз сам мне сказал, что вирджинцам дай лишь повод, чтобы устроить пляски и веселье. Вы же сами говорили мне, Андре, что теперь я стала настоящей дамой.

– Иногда… – вздохнул Андре. – Иногда, дорогая Ханна, этого недостаточно.

Даже Бесс была против бала.

– Бесс, я понимаю, что для тебя это означает много работы, но…

– Дело не в работе, милая. Господи, мне балы нравятся так же, как и тебе. Но тебе, девонька, будет больно. Эти благородные белые люди не одобрят, что ты даешь бал так скоро после смерти массы Вернера.

– Но, Бесс, почти год прошел! – простонала Ханна. – Ты говоришь прямо как Андре.

– А ты прислушайся к этому Андре. Такой джентльмен в подобных вещах понимает. Сперва он мне не очень-то понравился, но он умный. И близко к сердцу принимает твои интересы. Если уж старуху Бесс не слушаешь, послушай его.

Но Ханну было не разубедить.

– На этой неделе разошлю приглашения, и на этом точка!

Бесс покачала головой.

– Господи боже, девонька, похоже, какой-то демон заставляет тебя все время показывать людям язык!

Бесс и Андре были правы. Бал закончился полным провалом.

Ханна тщательно к нему подготовилась, приготовив много еды, выставили обильную выпивку, она также пригласила из Уильямсбурга музыкантов. Попросила Андре придумать и скроить ей новое платье, на этот раз из белого шелка. Ханна вся сияла в блеске драгоценностей, украшавших ее открытые плечи и руки. Андре сказал, что она красавица, даже больше красавица, чем обычно, и Ханна знала, что это правда.

Но гостей приехало обескураживающе мало. Женщин почти не было, а те, кто прибыл, как поняла Ханна, съехались лишь для того, чтобы поглазеть на нее и пошептаться, запретив ошарашенным мужьям танцевать с Ханной. Мужчин было гораздо больше, чем женщин, и по большей части это были холостяки.

– Не понимаю, чему вы так удивляетесь, сударыня моя, – пробормотал Андре. – Вы – главная партия, выигрышный приз для молодых людей.

– Это почему?

– Потому что вы – красавица, потому что вы – вдова. А более всего, богатая вдова.

– Вы хотите сказать, что они хотят на мне жениться? – растерянно спросила Ханна.

– Естественно! – Он снова лукаво улыбнулся. – Теперь они станут изо всех сил гоняться за вами, думая, что вы дали этот бал с целью показать, что вы свободны.

– Но я не для этого все затеяла!

– А они подумают, что именно для этого. О, будьте покойны, дорогая Ханна. После этого вечера они станут ходить за вами по пятам.

– Я вам не верю!

– Моя дорогая Ханна, кем бы вы ни были, но дурочкой вас назвать точно нельзя. – Андре со значением вздохнул. – Скоро вы убедитесь, что я прав.

В течение вечера уныние Ханны рассеялось, поскольку у единственной незамужней дамы было одно преимущество – не было недостатка в кавалерах. С ней всегда был рядом какой-нибудь молодой человек. Она танцевала без устали, и частенько в зале оставалась лишь она с партнером. Андре тоже часто танцевал, галантно ухаживая за дамами. Однако супружеские пары танцевали очень редко.

Тем не менее, Ханна заметила, что все они с удовольствием угощались. Это заставило ее вспыхнуть, и Ханна принялась нещадно кокетничать с мужчинами и холостыми и женатыми. Это сделало ее мишенью для убийственных взглядов собравшихся дам, но она гордо вздергивала голову и продолжала веселиться, частенько прося кавалера принести ей бокал вина.

Внимательно наблюдавший за ней Андре почувствовал жалость. Но очень скоро понял, как же сильно он ошибался. Ханна могла счесть, что бал не удался – отсюда и ее дерзкое поведение, – но было очевидно, что она предается радостям молодости. За ней увивались молодые кавалеры, соперничая друг с другом за ее внимание. Глядя на кружащуюся в танце Ханну со сверкающими в свете свечей, словно золото, волосами, с алыми, как свежая роза, губами, со сверкающими, как алмазы, глазами, с полной грудью, готовой вырваться из плена тугого декольте, Андре гадал, скольким же молодым людям пришлось в смятении бежать на улицу остудить свой мужской пыл.

И вправду, жаль! Он запрокинул голову и рассмеялся.

Неуклюжая полногрудая дама, его партнерша, надула губы и спросила:

– Я что, так плохо танцую, мсье Леклер, что вы смеетесь?

От жуткого ударения на слове «мсье» Андре передернуло. Чтобы скрыть свои чувства, он быстро ответил:

– Нет-нет, мадам, я смеюсь вовсе не над вами. Просто вспомнил шутку. – Он высвободил руку и постучал пальцем по голове. – Как я однажды кому-то сказал, я, наверное, немного того.

От танцев и вина голова у Ханны закружилась. Она сказала кавалеру:

– Мне нужно подышать воздухом. Проводите меня, Джейми?

– С удовольствием, миледи, – ответил Джейми Фалкирк. Он отступил на шаг назад, поклонился и предложил ей руку.

Из всех присутствующих молодых людей Джейми нравился Ханне больше всего. Он был высокий, поджарый, с серьезными зелеными глазами и с огненно-рыжими волосами – не париком, а собственными. Хотя ему было двадцать три года, он показался Ханне каким-то наивным и неискушенным. Ханна чувствовала себя гораздо старше его. Однако в нем ощущалась искренность. Говорил Джейми мало, в то время как остальные ее кавалеры буквально исходили лестью. Хоть и хорошо одетый, он не выглядел щеголем, как многие другие. Плантация Фалкирков была по соседству, на севере, в часе езды от «Малверна».

Снаружи воздух был прохладный, чуточку морозный. Ханна пару раз глубоко вдохнула, прежде чем заметила, что остальные тоже высыпали на улицу. Они оживленно разговаривали, но при виде Ханны умолкли.

Ханна слегка коснулась руки Джейми.

– Вы любите лошадей?

Он удивленно посмотрел на нее.

– Конечно, мадам. Я почти весь рабочий день провожу в седле.

– Тогда давайте прогуляемся до конюшни. Хочу вам кое-что показать.

За спиной у них послышался негромкий разговор, и Ханна улыбнулась, представив, о чем зашла речь.

В конюшне горела всего одна свечная лампа. При виде Ханны Черная Звезда тихонько заржал и вытянул шею, но при виде Джейми попятился.

– Все нормально, красава, – проворковала Ханна. – Джейми – друг. – Она протянула руку и погладила его по подрагивавшей шее. Дрожь постепенно улеглась, и конь снова приблизился.

– Какой красивый конь! – воскликнул Джейми.

– Да, правда ведь? В последнее время я так заняла себя на сборе урожая, что не было возможности прокатиться на нем ради удовольствия. – Повинуясь какому-то порыву, она повернулась к Джейми: – Хотите как-нибудь днем приехать и покататься вместе со мной?

– С удовольствием! – с жаром ответил он.

– А ваши родители? Они разрешат?

– Они ничего не скажут. Я уже совершеннолетний. – Джейми с упрямым видом выпрямился. – Они не хотели, чтобы я ехал сюда… – Он умолк и отвел глаза.

– Не хотели, чтобы вы ехали сюда на бал? – тихо спросила Ханна. – На бал, который дает распутница, бывшая служанка в таверне? Они сказали, что это обернется позором?

– Вы вовсе не такая, как о вас говорят. Я это знаю, – твердо проговорил Джейми. – Вы дама, самая прекрасная дама, которую мне доводилось видеть!

– Спасибо. Вы очень милы.

Она пальцами коснулась его лица и погладила его.

Со сдавленным стоном он заключил ее в объятия и попытался поцеловать. На мгновение Ханна позволила ему это. Вопреки самой себе, она ответила на страсть. Несмотря на скованность Джейми, в нем чувствовались жизненная сила и мужской порыв. Он мог бы стать сильным любовником.

Наконец, она осторожно высвободилась из его объятий и пробормотала:

– Думаю, нам нужно вернуться в дом.

– Прошу прощения, мадам, – промямлил Джейми, мучительно смущаясь. – Сам не знаю, что на меня нашло.

– Все хорошо, Джейми. Ничего страшного. – Она отошла на два шага назад и обернулась. – Завтра я поеду кататься верхом. В два часа. Если захотите составить мне компанию, буду очень рада.

Хотя стояла середина ноября, в Вирджинии было тепло – в свои права вошло запоздалое бабье лето. Ханна и Джейми сидели в тени дуба на берегу реки Джеймс и угощались едой из корзины для пикника.

Со дня бала прошло две недели, и Джейми по крайней мере два раза в неделю совершал с Ханной прогулки верхом. Сегодня, поскольку погода выдалась хорошая, Ханна попросила Бесс собрать им что-нибудь поесть на природе и положить бутылочку вина.

Джейми был хорошим наездником, лучшим, чем Ханна, вот только его большой темно-рыжий конь не мог тягаться с Черной Звездой в скорости, выносливости и способности брать препятствия.

Поняв это и желая не задевать мужскую гордость Джейми, Ханна после их первой прогулки стала придерживать Черную Звезду, позволяя Джейми ехать впереди. Черной Звезде не нравилось уступать более слабой лошади, однако он слушался поводьев Ханны.

Теперь Черная Звезда и конь Джейми паслись в нескольких метрах от дуба.

В тот день Джейми казался необычайно задумчивым. Ханна, с аппетитом жуя куриную ножку, помахала ею у него перед лицом.

– Может, скажете, о чем задумались?

Джейми вздрогнул, отвел взгляд от реки и посмотрел на нее.

– Прошу прощения, мадам. Я был непростительно неучтив.

– Не переживайте так. Просто вы показались целиком погруженным в раздумья, и я испугалась, что вас может тревожить нечто ужасное.

– Это вы, Ханна. Вы так сильно меня тревожите.

– В каком смысле? – игриво спросила она.

– Вы постоянно в моих мыслях. И во снах тоже.

– Надеюсь, в приятных снах?

– В приятных и не очень. Мне снится, что я обнимаю вас и люблю. Потом я просыпаюсь, а вас рядом нет.

Ханна была удивлена и тронута его красноречием. А затем, не успела она как следует всего понять, он обогнул расстеленную на земле скатерть и оказался рядом с ней на подстилке.

– Ханна, дорогая Ханна! – страстно воскликнул он. – Вы такая красивая! От одной мысли о вас я воспламеняюсь, и мне кажется, что я схожу с ума!

Джейми обнял ее и начал целовать. Рубашка его расстегнулась, и широкая грудь, вздымавшаяся от возбуждения, прижалась к ее груди.

На мгновение Ханна разозлилась и положила руки ему на грудь, чтобы оттолкнуть. Она почувствовала его упругие мышцы, когда он прижался к ней. И вдруг его неукротимое влечение нашло отклик в ее теле, и она подумала: «А почему бы и нет?» Они одни, их никто не видит. Продолжая ее целовать, Джейми задрал ее юбки и стал ласкать бедра. Ханну охватило страстное томление. Глубоко вздохнув, она откинулась на подстилку.

Джейми вытянулся рядом с ней. Выпитое на пикнике вино, его ласкающие руки на бедрах и решительно-сладостный натиск его губ – от всего этого у нее закружилась голова. Но больше всего ее одолевало любопытство. Ханна впервые в жизни лежала рядом с мужчиной примерно своего возраста, полным силы и энергии, попавшим под ее очарование. Как все будет? Поможет ли близость с Джейми избавиться от давящей неудовлетворенности?

Джейми был не таким искусным любовником, как Малколм, однако это компенсировалось его юностью и силой молодого тела. К тому же он не был груб и жесток, как Стритч и пьяный пират.

Ему как-то удалось расшнуровать лиф ее платья и высвободить груди. Ханна гладила его по волосам, когда он целовал ее набухшие соски. Она трепетала от нервного напряжения, она жила полной жизнью и переполнялась чувствами. И когда Джейми спустил бриджи и вошел в нее, Ханна заурчала от удовольствия и выгнулась навстречу ему.

Он был нежен и двигался неторопливо, пока в ней нарастала страсть, и она не могла думать ни о чем ином. Только перед самым концом он сделался грубым, резко входя в нее. Он хрипло шептал ее имя. Когда его тело начало содрогаться, Ханна прижала его к груди. А когда на нее хлынул поток наслаждения, она вздрогнула и вскрикнула, после чего замерла.

И все же, когда она, не шевелясь, лежала под ним, все еще смакуя первые мгновения настоящего наслаждения от любви, Ханна ощутила, как ее грызет червячок сомнения. Она по-прежнему чувствовала себя обделенной. Это был не всепоглощающий экстаз, которого она ждала.

Ханна вздохнула. Возможно, она ждала слишком многого. Бесс рассказывала ей, сколько наслаждения несет любовь между женщиной и мужчиной, желающих друг друга. Может быть, виновата она сама. Хотя Ханна и чувствовала к Джейми все ту же привязанность, она, конечно же, не любила его. Она вспомнила предостережение Андре: «Будет воистину печально, если вы посвятите жизнь ненависти вместо любви, для которой вы созданы».

Может, она позволила изуродовать себя, выжечь из сердца всю любовь из-за ненависти к Амосу Стритчу и Сайласу Квинту? Может, она никогда не сможет полюбить мужчину?

Ее раздумья прервал голос Джейми:

– Вам грустно, Ханна? Вы какая-то… Вам не понравилось?

– Нет, милый Джейми. – Она погладила его по щеке. – Мне очень понравилось.

– Я вас так сильно хотел, Ханна. Но не намеревался вот так на вас набрасываться.

– Все нормально, Джейми, не переживайте, – чуть раздраженно проговорила она. – Потом улыбнулась и весело продолжила: – В конечном итоге Джейми, не вы же лишили меня невинности. Я ведь замужем была, сами знаете.

На его щеках проступил легкий румянец, и Ханне пришлось подавить веселье. Она отрывисто сказала:

– Уже поздно. Мне нужно возвращаться домой.

Джейми с радостью согласился, как показалось Ханне, почти с облегчением.

Они собрали подстилку и принадлежности для пикника, после чего поскакали обратно в «Малверн». Джейми спрыгнул с лошади, чтобы открыть ворота выгона, потом закрыл их. Мгновение постоял у стремени Ханны, внимательно глядя на нее.

– Ханна, я не могу выразить словами, что для меня значит нынешний день.

– Тогда и не пытайтесь, – ответила она, вдруг разозлившись на него.

– Мы на этой неделе еще покатаемся?

Ханна пожала плечами.

– Если захотите. Я езжу каждый день в одно и то же время, с вами или без вас.

Хлопнув Черную Звезду коленями, она направила его к конюшне. Перед тем как проехать в ворота, Ханна обернулась. Джейми все так же стоял на том же месте, глядя ей вслед.

В конюшне стояли рядом Джон и Дики. Дики возбужденно что-то говорил. Джон подошел к Ханне помочь слезть с лошади, потом увел Черную Звезду, чтобы его расседлать.

– Джон только что вернулся из Уильямсбурга, миледи, – сказал Дики. – Город аж гудит от этой новости!

– Это от какой? – рассеянно спросила Ханна.

– Пирата Тича и его шайку схватили, а самого Черную Бороду убили! На прошлой неделе это было. Войско под командованием губернатора взяло на абордаж корабль Бороды «Приключение». Когда Черную Бороду убили, то ему отрубили голову и подвесили ее на бушприте военного корабля!

– Ужас какой! – вздрогнула Ханна.

Из стойла Черной Звезды раздался голос Джона:

– Хорошо, что этого пирата все-таки прикончили. Это было дьявольское отродье.

Ханну не особенно интересовали новости о смерти Черной Бороды, и она ушла из конюшни. На полпути к дому она сбавила шаг, когда вспомнила последнюю ночь в таверне «Чаша и рог» и огромную тушу пьяного пирата, который взял ее силой. Она смутно припоминала, что он был из шайки Черной Бороды. Она искренне надеялась, что он окажется в числе убитых. Но поскольку она не знала, как его зовут, Ханна решила, что никогда ничего и не узнает. Разумеется, она не могла бы себя заставить осмотреть все тела убитых пиратов с целью опознания одного из них, хоть и ненавидела его всем своим существом.

Ханна снова вздрогнула и продолжила идти к дому.

– Я люблю вас, дорогая Ханна! – воскликнул Джейми, утолив свою страсть.

Ханна пробормотала в ответ что-то нечленораздельное.

Через несколько минут он сидел рядом с ней на подстилке, предварительно приведя в порядок одежду. Ханна сидела, прислонившись к дереву, и мечтательно смотрела на реку.

– Ханна?

– Да, Джейми?

– Я хочу взять вас в жены.

Ханна повернулась к нему, неуверенная, что все верно расслышала.

– Как вы сказали?

– Хочу, чтобы вы стали моей женой. – Лицо его сделалось серьезным. – Я люблю вас.

– Очень мило, дорогой. – Ханна не знала, смеяться ей или злиться. – Уверена, что вы думаете, что любите меня…

– Я не думаю, я знаю!

– А не в «Малверн» вы влюблены? – подначила она его.

Он оскорбился.

– Это жестоко, Ханна. Вы же знаете, что это неправда!

– В самом деле? – Она выпрямилась. – Джейми, мне льстит ваше предложение, но, видите ли, я не могу за вас выйти.

– Почему? – почти агрессивно спросил он.

Ханна вздохнула.

– Потому что я вас не люблю.

– Так полюбите!

Ханна покачала головой.

– Нет, Джейми. Не выйду я за вас. Если вы так думаете из-за случившегося между нами, то мне жаль.

– Вы не любили Малколма Вернера, но все-таки вышли за него!

– А с чего вы взяли, что я его не любила?

– Как вы могли бы его полюбить? – Джейми с отвращением взмахнул рукой. – Он же вам в дедушки годился!

Не думая, Ханна занесла руку и ударила его по щеке.

– Как вы смеете, сэр! Говорить такое о покойном!

Лицо Джейми побагровело.

– Выходит, вы играли, валяясь здесь со мной, как… потаскуха! Все, что о вас говорят, – правда!

– Возможно, что так. – Ханна встала, охваченная ледяной яростью. – Но если все так, значит, вы не захотите взять в жены распутную девку, верно?

Джейми вскочил на ноги и схватил ее за руку.

– Простите меня, Ханна! – в отчаянии воскликнул он. – Не знаю, что на меня нашло. Я знаю, что все, что о вас говорят, – неправда.

– Но это правда. – Она вырвала руку. – Я больше не желаю видеть вас в «Малверне», сэр.

Она направилась к Черной Звезде.

– Ханна, погодите! Послушайте меня! Я люблю вас! Клянусь!

Не обращая на него внимания, Ханна села на коня. Охваченная яростью, она впервые за все время хлестнула лошадь кнутом по боку. Испуганный конь понес и через несколько метров перешел на полный галоп.

Ханна так и мчалась до самого «Малверна». Не желая возиться с воротами, она подстегнула жеребца, и конь перелетел через изгородь одним мощным прыжком. Злость проходила, и Ханна постепенно стала придерживать коня и поехала к конюшне.

Только у самых ворот она заметила прислонившегося к стене незнакомца, который смотрел на нее, прищурившись от дыма сигары. Это был высокий молодой человек, темноглазый и темноволосый, хорошо одетый.

Ханна осадила взмыленного жеребца у ворот конюшни и спрыгнула на землю.

Лицо незнакомца выражало явное неудовольствие.

– Немного подогнали его, так мадам?

– А вам какое дело, сэр? Это мой конь!

При звуках голоса незнакомца Черная Звезда заржал и двинулся к нему, вырвав у Ханны поводья. Незнакомец отошел от стены и погладил лошадь по гриве.

Было в нем что-то смутно знакомое, однако Ханна точно знала, что никогда его раньше не видела.

– Кто вы, сэр? – спросила она.

– Я Майкл Вернер.

– Это невозможно! Майкл Вернер погиб! – ахнула Ханна.

– Очевидно, что это неправда, мадам, поскольку он перед вами. – Незнакомец улыбнулся язвительной улыбкой. – И я не призрак, уверяю вас.

Часть третья

Майкл Вернер

Глава 14

В тот день в Уильямсбурге, когда Майкл Вернер и его отец наговорили друг другу множество колкостей, ссора со стороны Майкла была притворством. Он разыграл спектакль, в котором сыграл свою роль так, чтобы посторонние люди поверили, что он навсегда расстается с отцом и отказывается от фамилии Вернер, дабы слухи об этом в конечном итоге дошли до Черной Бороды.

И все же отчасти чувства его были правдивы. И Майкл знал, что ему придется с ними жить. Он испытывал отвращение к скучной жизни плантатора. Ему хотелось захватывающих приключений, чего-то такого, чего он сам не мог точно определить.

Но в глубине души Майкл любил отца.

В те несколько мгновений тогда, в конюшне, когда отец подарил ему на день рождения Черную Звезду, его сердце переполнилось любовью к отцу, и Майкл чуть было не открыл ему свою тайну.

В последний момент его остановило предупреждение губернатора Спотсвуда: «Никому об этом не рассказывайте, Майкл. И уж конечно отцу. Если ваш отец узнает, что ваше горькое расставание совсем не то, что есть на самом деле, он может по неосторожности вас выдать. Мы не знаем, кому верить. Вы можете подвергнуть свою жизнь смертельной опасности, возможно, даже и жизнь отца. Черная Борода – хитрющий дьявол, он очень подозрителен. Он должен быть полностью убежден, что вы решили стать пиратом. Так что не говорите никому, абсолютно никому. Об этом будем знать лишь мы двое. Не беспокойтесь, юноша, когда все закончится, и вы выполните свою миссию, отец простит вас и станет вами гордиться».

Майкл был сильно удивлен, когда однажды вечером полковник Александр Спотсвуд, королевский губернатор Вирджинии, вызвал его к себе во дворец для приватной аудиенции. А еще Майкл старался сдерживать улыбку, вспомнив историю, связанную с губернаторским дворцом. Когда в 1706 году при губернаторе Нотте начались строительные работы, на резиденцию было выделено три тысячи фунтов, но расходы вскоре превысили первоначальную сумму. Горожане громогласно жаловались на то, что губернатор Нотт расточительно расходует на строительство общественные средства. Вскоре особняк начали саркастически называть дворцом, и этот ярлык, к сожалению, крепко приклеился…

В тот вечер после торопливых приветствий губернатор Спотсвуд вдруг проговорил:

– Надо что-то делать с этим дьяволом, Черной Бородой. Видит бог, я должен что-то предпринять! Ко мне съезжаются добропорядочные подданные со всей Вирджинии и даже из Северной Каролины с мольбами как-то повлиять на ситуацию. Тем временем он находит прибежище в Северной Каролине, являясь практически почетным гостем губернатора Идена!

Губернатор Спотсвуд стал взволнованно мерить комнату шагами.

– И все это время этот проклятый головорез плавает, грабит торговые суда и испанские галеоны, перевозящие золото, частенько поджигая корабли и убивая экипажи. После чего скрывается в безопасном месте на побережье Северной Каролины. – Спотсвуд резко повернулся к Майклу: – Вы знаете, что даже ходят слухи, будто бы я, королевский губернатор Вирджинии, хожу у него в сообщниках, что я позволяю ему убивать и разбойничать у берегов Вирджинии за долю в добыче?

Майкл осторожно проговорил:

– Я слышал эти россказни, сэр, но они всего лишь болтовня – в нее никто не верит.

– Но ведь поверят, поверят, – всплеснул руками губернатор Спотсвуд. – Именно поэтому надо действовать!

– Губернатор, должен признаться, я в растерянности. Зачем вы меня вызвали?

– Вы, юный Вернер, должны стать пиратом, членом мерзкой шайки Тича!

Пораженный Майкл произнес:

– Боюсь, я не понимаю вас, сэр.

– Поймете, поймете, – взмахнул рукой губернатор. – Ах, простите, я забыл о гостеприимстве, сэр. Не угодно ли чего-нибудь выпить? Глоток коньяка?

Майкл, начавший успокаиваться и заинтригованный речами этого многословного господина, откинулся на спинку стула и скрестил ноги.

– Пожалуй, коньяк, сэр.

Губернатор Спотсвуд подошел к буфету, плеснул в бокалы коньяк и протянул один из них Майклу. Губернатор, изысканно одетый джентльмен с красноватым лицом, на котором выделялся большой нос, носил пышный парик до плеч. Он отхлебнул коньяк и встал у камина, положив руку на резную полку.

– Что вы знаете о пирате Черная Борода?

– Боюсь, не очень много, сэр.

– Он и впрямь очень загадочная личность. Но я взялся за то, чтобы узнать все об этом негодяе, – мрачно сказал губернатор. – Происхождение его туманно. Никто даже не знает его имени, и очень сомнительно, что его зовут Эдвард Тич. Он известен под многими кличками, и большинство знающих его, даже из шайки, называют его самодовольным, безжалостным и безбожным негодяем. Очевидно, что родом он из Бристоля в Англии. По большинству рассказов, пиратом он сделался, когда плавал на борту каперского судна у берегов Ямайки во время Второй британско-французской войны. Начинал он вместе с другим негодяем, Стивом Боннетом, с этим дьявольским отрепьем, с которым нам приходилось сражаться у берегов Вирджинии. Но для Боннета он оказался слишком хитер и вскоре подмял его под себя. Говорят, что под началом у Тича много людей. – Губернатор Спотсвуд шагнул вперед и взмахнул руками. – Майкл, его надо остановить любой ценой!

– А губернатор Северной Каролины Иден… почему он что-нибудь не предпримет?

– Потому что он снюхался с Тичем! – сердито воскликнул губернатор. – Как я понимаю, этот Иден имеет долю с грабежей. Он позволяет пирату собирать корабли у берегов Северной Каролины. Он спокойно приезжает в Бат и уезжает оттуда. Его любимое пристанище, как я понимаю, расположено в бухте Окракок. – Губернатор скривился. – Поговаривают даже, что там у него дом под названием «Замок Черной Бороды», где он скрывается, чтобы пьянствовать и развратничать. Черная Борода – известный женолюб. Говорят, что он был четырнадцать раз женат. Эти женитьбы, разумеется, фарс, поскольку женщины, которых он берет в жены, захвачены на ограбленных им торговых судах.

– Из того, что я слышал, у этого человека и впрямь ужасающая репутация, – сказал Майкл.

– И вполне заслуженная, будьте покойны. Он очень крупный мужчина, физически очень сильный, прекрасно владеющий пистолетом и абордажной саблей. Бороду он не стрижет – она доходит ему почти до глаз, он заплетает ее в маленькие косички с разноцветными ленточками. Да, Майкл, зрелище не для слабонервных, и он совершенно бесстрашен, как я понимаю, и умело управляется с любым оружием.

– Мне кажется, губернатор, – с улыбкой произнес Майкл, – что вы пытаетесь меня напугать рассказами об этом человеке еще до того, как я узнаю суть задания, которое вы мне поручите.

– Пытаюсь, Майкл, пытаюсь, – с жаром ответил губернатор. – Хочу, чтобы вы в полной мере понимали, на какое злодейство способен этот мерзавец.

– Хорошо, теперь, когда я достаточно напуган, возможно, вы окажете мне любезность и скажете, какую роль я должен сыграть в ваших планах?

Губернатор Спотсвуд допил коньяк, отставил бокал и выпрямился в полный рост. Майклу показалось, что он делает это для того, чтобы напустить на себя властность и подчеркнуть дистанцию между ними.

– Задание, которое я хочу вам поручить, Майкл Вернер, состоит в том, чтобы стать членом пиратской шайки Черной Бороды.

– Понимаю, сэр, но с какой целью?

– Мне нужен кто-то, кому я могу доверять, нужен агент во вражеском стане.

Майкл неловко заерзал на стуле.

– Простите меня за прямоту, губернатор, но мне сдается, что есть многие другие, кто подойдет для этой задачи куда больше, чем я.

– Более подходящие, возможно, но я не знаю, кому верить. Я уже посылал людей, они возвращаются и говорят, что ничего не могут узнать, не в состоянии добыть доказательства. Я не решаюсь использовать свои полномочия, чтобы зайти в соседнюю колонию и схватить мерзавца. Мне даже шепнули, что Ричард Фитцуильям, сборщик податей в нижнем течении реки Джеймс, является сообщником Черной Бороды, его агентом и заведует его делами в тех краях. Вы понимаете вставшую передо мной проблему?

– Понимаю, сэр. Но опять же, почему я?

– Потому что вы Вернер, и вам можно доверять. И если уж откровенно, потому что вы наследник богатого имения. Уже только поэтому этот субъект вряд ли сможет вас подкупить. И… – мрачно улыбнулся губернатор. – Есть еще одна причина, делающая вас идеальным кандидатом для выполнения этого задания. У Тича есть одна странность. Он обожает набирать в свою шайку головорезов людей из благородных семей. Поскольку сам он из крестьян, ему доставляет удовольствие подчинять благородных людей своим капризам, делая их своими сообщниками. Поскольку Черная Борода не силен в грамоте, а его бандиты и вовсе неграмотны – в большинстве своем это пьяный сброд, подонки общества, – ему нужны люди вроде вас, Майкл.

Несмотря на свое удивление в начале разговора, Майкл все больше и больше был заинтригован предложением Спотсвуда. По улыбке губернатора и из его последующих слов он понял, что выдал себя.

– Вам это импонирует, верно? Я так и подумал. О, не трудитесь это отрицать. – В голосе губернатора послышались задумчивые нотки. – Помню себя в ваши годы, кровь кипела, бунтуя против препон и условностей, и жаждала приключений. Я за год неплохо изучил вашу беспокойную и даже безрассудную натуру. Вам ведь через несколько дней исполнится двадцать один год, верно?

Майкл кивнул.

– И я наслышан о вашем владении шпагой и пистолетом, а еще вы прекрасный наездник…

– Это так, игры, невинные увлечения, сэр, я никогда не воевал. – Майкл пожал плечами. – К сожалению, сэр, последнее вряд ли мне пригодится на борту корабля.

Майкл вдруг осознал, что разговор идет так, будто он уже согласился. И ему казалось, что и впрямь согласился, только не сказал об этом.

Губернатор Спотсвуд сказал:

– Морскому делу легко научиться. Что бы там о Черной Бороде ни говорили, он прекрасный капитан и отличный мореход. Сами понимаете, Майкл, я не смогу снабдить вас деньгами. Вы должны предстать перед Черной Бородой с совершенно пустыми карманами, иначе он вам не поверит. Однако в случае успешного выполнения задания вас ждет солидное вознаграждение. Пока вы не попали в шайку Тича, вам нужно, как говорится, жить своим умом.

Майкл подался вперед.

– Сэр, вы не разъяснили, в чем состоит это задание. Что именно я должен сделать?

– Собрать для меня свидетельства, что Черная Борода на самом деле пират и головорез, так что при необходимости у меня будет веская причина послать войска в управляемую губернатором Иденом колонию Северная Каролина и расправиться с этим верховодом негодяев. А еще лучше, добыть для меня информацию, когда он намеревается совершить набег на Вирджинию или на вирджинские порты, чтобы я мог послать корабли с войсками для его поимки. Корона не выделит средств для снаряжения одного-двух боевых кораблей для этой задачи, так что я использую для этого свои собственные деньги, и использую их с радостью! А еще мне нужны любые сведения, которые вы сможете добыть о его подельниках и сообщниках. Он наверняка пользуется содействием не только губернатора Идена. В Бате у меня есть человек, кузнец по имени Уилл Дарси, который будет передавать мне ваши донесения.

– На это может уйти довольно много времени.

– И вероятно, уйдет, – кивнул губернатор Спотсвуд. – Что, естественно, будет неприятно. Могу себе представить, что небольшое время, проведенное среди пиратов, может показаться молодому человеку романтичным и полным приключений, но долгое пребывание там… Приготовьтесь пробыть там по крайней мере год, возможно, дольше. И будьте готовы к еще более суровому испытанию. Вам придется при свидетелях спровоцировать ссору с отцом. Эдвард Тич должен о ней узнать, и у него не будет никаких сомнений. Знаю, что для вас это станет нелегкой ношей, но сделать это совершенно необходимо.

И тут губернатор взял с Майкла клятву держать все в строжайшей тайне.

Итак, дело сделано, и ссора вызвала у Майкла чувства куда более горькие, нежели он ожидал. После нескольких минут ссоры с отцом на улице Уильямсбурга Майклу понадобилось огромное усилие воли, чтобы отвернуться и зайти в таверну после того, как Малколм Вернер влепил ему пощечину. Больше всего ему хотелось броситься отцу на шею и попросить у него прощения.

Майкл ненадолго задержался в Уильямсбурге, пока не выиграл в карты достаточно денег, чтобы купить себе дешевую лошадь, пару пистолетов, шпагу и грубую одежду, подходящую для человека, которым он намеревался стать на год или на сколько потребуется.

Выезжая из Уильямсбурга, Майкл почувствовал свободу и облегчение. Его ждет приключение!

Он ехал по направлению к побережью Северной Каролины, пунктом назначения был городок Бат.

Городок этот оказался убогим даже по меркам того времени, и населяли его люди гораздо более грубые и примитивные, нежели те, к которым Майкл привык. В порту на якоре стояло множество судов. Хоть ни на одном из них не развивался черный флаг с черепом и костями, Майкл скоро узнал, что многие корабли принадлежали пиратам.

Большинство мужчин в Бате были моряками, и многие не скрывали, что живут пиратством. Перенимая их грубые манеры и стараясь на них походить, Майкл с ними пил и играл в карты. К счастью, перепить его было трудно, так что он мог пить наравне со многими и сохранять относительно ясную голову, в то время как у других после выпивки развязывались языки. И все же, прошло почти четыре месяца, прежде чем он узнал что-то более-менее существенное о Черной Бороде. Затем он услышал, что Эдвард Тич недавно захватил в море два судна и прибыл в Чарльстон, в Южной Каролине, чтобы продать добычу.

– Черная Борода надолго задержится в Бате, – сообщил Майклу его источник и ждал, пока Майкл выставит ему очередную кружку рома. – Черная Борода всегда останавливается здесь по пути домой, чтобы угостить своих старых дружков.

И вот несколько дней спустя, ближе к вечеру, Майкл стоял на пристани и смотрел, как в залив Памлико входит корабль Черной Бороды под названием «Месть королевы Анны». Бросив якорь вдали от берега, пираты спустили и свернули паруса и на двух шлюпках двинулись к берегу.

Майкл стоял позади толпы, курил сигару и наблюдал. Он сразу распознал Эдварда Тича по прозвищу Черная Борода, князя разбойников, как выразился губернатор Спотсвуд.

На носу первой шлюпки стоял высокий мужчина с черной бородой, заплетенной в косички и украшенной ленточками. Он упирался в носовую перекладину обутой в морской сапог ногой. Хотя море было спокойное, небольшие волны все-таки катились по заливу, и Черная Борода покачивался в такт качке шлюпки, словно это было для него так же естественно, как дышать. В одной руке он держал абордажную саблю, на клинке которой играло предзакатное солнце. Когда толпа на пристани заревела, Черная Борода поднял саблю и рубанул ею воздух, словно снося кому-то голову. Снова раздался рев. Тут Черная Борода поднял другую руку с бутылкой рома. Он смачно отхлебнул оттуда, запрокинув голову.

Как только сидевшие в шлюпках сошли на берег, стало ясно, что все они жутко пьяны. Черная Борода возвышался над головами окружавших его пиратов и громогласно похвалялся своими последними приключениями, когда все они гурьбой направились к центру городка.

– А где бабы, капитан Тич?

– На борту этих проклятых посудин нет ни одной бабы! – проревел Черная Борода.

Ведомые Тичем, они вошли в ближайшую таверну. Пират подошел к стойке и вывалил на нее пригоршню золотых монет.

– Всем рому! Платит Тич!

Майкл старался держаться как можно незаметнее. Он еще не был готов вступить в контакт с Черной Бородой, хотя смутное представление о том, как можно это сделать, уже сформировалось в его голове.

Он наблюдал, как Черная Борода, его пираты и прихлебатели до глубокой ночи накачивались ромом. Они еще оставались в таверне, когда Майкл, наконец, ушел в свою жалкую комнатенку, которую он снимал на постоялом дворе. На следующий день, когда он ближе к полудню вернулся в таверну, Черная Борода по-прежнему сидел там, угощая всех, кто еще мог слушать его россказни о кровавых делишках. Пираты спали пьяным сном на столах и на полу, но на Тича, похоже, выпитый ром подействовал не очень сильно. В таверне воняло разлитым ромом, рвотой и экскрементами.

Через несколько мгновений Майкл выскользнул наружу. Весь день он провел в поисках двух людей в городе, которые могли бы помочь ему осуществить родившийся в его голове план. Большинство тех, с кем он заговаривал, бледнели от ужаса и бросались бежать. Наконец, уже под вечер он нашел двух ужасающего вида субъектов, некогда служивших под началом Тича и выгнанных из шайки. Это были здоровенные мужланы, вооруженные до зубов. Но даже они не соглашались пойти на то, что им предлагал Майкл, пока тот не выложил чуть ли не все свои деньги.

– Да за такую монету я пришью этого гада, если захочешь, дружище, – сказал громила со шрамом, ткнув грязным пальцем в кроваво-красную отметину. – Видишь? Это Тич мне оставил, мразь кровавая!

– Нет-нет! – резко осадил его Майкл. – Мертвый он мне ни к чему. Подумайте, как бы это разыграть, но чтобы выглядело по-настоящему. Когда я появлюсь, сделайте вид, что нападаете на него. А потом бегите со всех ног. И помните – дождитесь моего сигнала!

Майкл поспешил обратно в таверну, опасаясь, что Тич ушел оттуда, чтобы где-нибудь поспать. Его страхи оказались беспочвенными. Пират по-прежнему сидел там, вокруг него появились свежие лица, жадно слушающие его байки.

Майкл присел на скамью у стены и стал медленно потягивать пиво. Пил он очень мало и не притрагивался к крепкому, чтобы сохранить ясную голову.

Эдвард Тич пробыл в таверне почти до полуночи. Майкл решил, что ушел он лишь потому, что почти все слушатели перепились и не могли слушать его с должным вниманием.

Наконец, пират поднялся, чуть качнулся и уперся рукой о стену.

– Ну пора мне на корабль, ребятки. Да, время Тичу маленько поспать.

Как и надеялся Майкл, подельники Тича были слишком пьяны, чтобы уйти вместе с ним. Черная Борода вышел на улицу один, его мощная фигура по-прежнему удерживала поразительное равновесие, если учесть количество поглощенного им рома.

Майкл, немного подождав, вышел вслед за ним. Ночь стояла темная, перекрестки освещал слабый свет от факелов. Майкл держался в нескольких метрах позади пошатывавшегося пирата, во все горло распевавшего похабную песенку. Майкл всматривался в лежавшую впереди темноту. Наконец, он заметил две фигуры, затаившиеся в конце переулка. Майкл вытащил шпагу и помахал ею, подавая им сигнал.

Двое нападавших выскочили из-за угла, размахивая саблями и душераздирающе вопя. Для накачанного ромом Черная Борода среагировал поразительно быстро. Он присел и двинулся в сторону, уворачиваясь от ударов нападавших, после чего резко развернулся и прижался спиной к стене дома. Словно по волшебству, в руке у него оказалась сабля, и он вступил в схватку, изрыгая проклятия.

Хотя на помощь подбежал Майкл, Черная Борода справлялся один. Майкл встал рядом с пиратом и вступил в бой.

Черная Борода пронзил его взглядом, несомненно, чтобы увидеть, не вступил ли в схватку еще один его противник.

Затем они плечом к плечу начали бой. Звенела сталь, в ночи сыпались искры. Черная Борода все время что-то ревел, размахивая саблей и нанося ею мощные удары. Майкл видел, что в этих ударах было столько силы, что ее было достаточно, чтобы разрубить человека от шеи до паха. Майкл то и дело подумывал о логичности своего плана. Этому богатырю, пьяному или трезвому, помощь была нужна как медведю, на которого напала мошкара.

Под натиском Майкла и Черной Бороды нападавшие начали отступать. Внезапно получив удар по руке саблей пирата, один из мужчин выронил оружие, хватаясь за кровоточащую руку, с воплем развернулся и бросился бежать по улице. Другой сделал еще несколько ударов и тоже рванул наутек вслед за своим другом.

Черная Борода сделал пару шагов им вслед.

– Стойте и бейтесь, вы, куриное отродье!

Потом он спокойно вытер кровь с сабли о бриджи, вложил ее в ножны и впился свирепым взглядом в Майкла.

– А ты кто такой будешь, приятель?

– Ну, я… – Майкл замялся. – Майкл Вернер меня зовут.

Тич долго его рассматривал, не переставая хмуриться, Майкл держался напряженно, все еще сжимая в руке шпагу.

– Майкл Вернер? Из Уильямсбурга? Слыхал, слыхал я о тебе. Говоришь ты как благородный. Вот как получилось, что такой лощеный джентльмен вроде тебя слоняется по улицам посреди ночи? Пиратом думаешь стать, а?

– Ну да, думаю.

– Хочешь добычи и приключений?

– Что-то вроде того, – кивнул Майкл.

Тич пригладил бороду.

– Дерешься ты неплохо, может, малость неуклюже, но прыгаешь здорово, прямо как танцор. – Тич взмахнул рукой. – А шпажонка твоя легковата, как по мне. – Он поглядел на Майкла, нахмурив брови. – Думаешь к старине Тичу присоединиться?

– Если возьмете.

– Вот и ладненько, приятель! – Черная Борода вдруг громогласно расхохотался и обнял могучей рукой Майкла за плечо. – Добро пожаловать на борт! И спасибо, что вступился. Не то что бы ты был нужен, понятно? – Он отстранился и снова впился в Майкла свирепым взглядом: – Придет день, и Тич не сможет врезать этим гадам, потому как руки мне свяжут за спиной…

Майкл подумал, что из всего сказанного губернатором одно было правдой. Черная Борода был начисто лишен страха.

Черная Борода снова засмеялся.

– Шпагу в ножны, приятель, и пошли ко мне на борт. – Он от души зевнул. – Подремать мне надо. Что надо, то надо.

Они направились к пристани. По дороге Тич продолжил горланить непристойную песню. На пристани было пустынно, привязанные пиратские шлюпки покачивались на волнах.

Тич закинул голову и заорал. Крик эхом разнесся по пирсу. Ответа не последовало.

– Проклятые уроды, – пробормотал Черная Борода. – Вот чего не могу понять, так это того, что кто-то меры не знает. Все перепились и дрыхнут, это уж точно. – Он наклонился, отвязал одну из шлюпок и жестом пригласил Майкла сесть. – Пусть те, кто не попал в шлюпку, плывут на корабль сами.

Тич уселся на корме и взялся за весла. Без какого-то видимого усилия он погреб в сторону корабля, распевая во все горло. При звуках его голоса на борту поднялась суета, и оставшиеся на корабле пираты торопливо начали спускать трап. Черная Борода привязал шлюпку и с ловкостью огромной обезьяны взобрался наверх. За ним чуть медленнее поднялся Майкл, его немного подташнивало. Единственные лодки, на которых ему доводилось плавать – это маленькие речные суденышки на реке Джеймс.

Взобравшись на борт, Тич взмахом руки отпустил пиратов и повел Майкла к себе в каюту. Она была больше, чем он ожидал, и обставлена разномастной мебелью, которую, как он был уверен, добыли на захваченных торговых судах. Тич показал на висевший в дальнем углу каюты веревочный гамак.

– Можешь там пришвартоваться на ночь, приятель. Там у меня место для особых гостей.

Он громогласно расхохотался и нетвердым шагом двинулся к койке у дальней стены. Казалось, Тича сразу развезло, как только он оказался у себя в каюте. Он растянулся на койке, сняв лишь оружие, и почти сразу же захрапел.

Майкл тоже устал, последние часы он находился в сильном напряжении. Он снял башмаки, стянул чулки и камзол, после чего вытянулся в гамаке. Его обуревали тревожные мысли. До этого времени Майкл не особо задумывался над тем, что ждет его впереди. Теперь же он гадал, что принесет ему пиратская жизнь. Конечно, чтобы остаться в шайке Тича, надо войти в доверие к вожаку. Ему придется быть пиратом, пока он не выполнит задание.

Вскоре его мысли спутались, и он заснул под мерное покачивание корабля.

Немного позже Майкл проснулся, ощутив движение. Корабль выходил в море. Он поглядел на койку Черной Бороды. Она была пуста. Майкл начал подниматься, но затем снова лег, пожав плечами. Довольно скоро он узнает, куда они направляются. И Майкл снова заснул.

Во второй раз он проснулся оттого, что кто-то пинал его под зад сквозь сетку гамака. Майкл открыл глаза и увидел нависшего над ним Черную Бороду.

– Вставай, приятель! Одевайся и дуй на палубу, молодой Танцор.

Майкл сел, усиленно моргая. Потом до его не совсем еще проснувшегося сознания дошел смысл слов Черной Бороды.

– Как ты меня назвал?

– Ну конечно, Танцором, приятель! – добродушно рассмеялся пират. – Майкла Вернера больше нет. Никто в команде Тича не ходит под своим именем. Майкл Вернер, если кому станет интересно, погиб и покоится на дне моря. А поскольку ты двигаешься, как танцор, то и прозвище тебе будет такое. Так что дуй на палубу, Танцор!

Черная Борода вышел из каюты. Немного ошеломленный Майкл оделся. Он заметил, что движение прекратилось. На палубе он увидел стоявшего у борта Тича. Как понял Майкл, они бросили якорь в небольшой бухточке где-то у берегов Каролины, видимо, он крепко проспал всю ночь. За спинами у них вставало солнце, что означало – они где-то рядом с Батом.

Черная Борода сделал царственный жест рукой.

– Ты слышал о замке Черной Бороды? Вот он!

В ста метрах от них тянулась полоса земли, по виду просто песчаная отмель с искривленными от ветра деревьями и упрямо растущими кустами. Замок Черной Бороды представлял собой самое странное сооружение из всех, что доводилось видеть Майклу. Выглядело оно так, словно было склеено из двух, а то и трех соединенных вместе кораблей со снятыми мачтами.

Черная Борода громогласно расхохотался.

– Ты ожидал увидеть что-то роскошное? Да, вот это он и есть, сделанный из трех захваченных Тичем кораблей, вытащенных на берег и стянутых вместе. Нутро я все выкинул и сделал себе лежбище. Очень мало кто знает, где этот замок Черной Бороды. Даже не все мои люди знают. А для Тича он в самый раз, в самый раз!

Тич повернулся и рявкнул, чтобы спускали шлюпку. Когда пираты бросились исполнять приказание, Майкл заметил, что на борту осталась лишь небольшая часть команды. Когда шлюпка закачалась на волнах, Тич сделал знак рукой, и Майкл спустился по трапу вслед за ним. Тич сам сел на весла, оставив пиратов на корабле, потом вытащил шлюпку на песок. «Замок» не подавал никаких признаков жизни, и Майкл подумал: «А есть ли там кто-нибудь вообще». Его охватила тревога. Может, Тич завез его сюда, чтобы убить?

Он пожал плечами и вслед за пиратом вошел в дверь, вырезанную в середине борта корабля. Войдя внутрь, Тич проорал:

– Салли, Нелл, где вы? Шевелите задницами!

Майкл огляделся по сторонам с нескрываемым любопытством. От кораблей остались только борта и палубы, служившие стенами и потолком. Все внутренности вытащили и заполнили разномастной мебелью. Майкл понял, что все остальное тоже собрано с ограбленных торговых кораблей. На полу лежали цветастые ковры, на стенах висели куски материи всех цветов радуги. У дальней стены помещался камин, сложенный из огромных камней. По обе стороны от него стояли две кровати под балдахинами.

Его знакомство с обстановкой прервали две женщины, вбежавшие в дверь в дальнем конце комнаты. Они с визгом бросились к Тичу, заключившему их в объятия. Громогласно хохоча, он подхватил их и весело закружил в воздухе. На них были лишь ночные рубашки, и Майкл заметил их сверкающие белые ноги.

Наконец, Черная Борода перестал крутиться и остановился, обняв женщин за плечи.

– Мои жены, Танцор. Салли, Нелл, познакомьтесь с Танцором. Вы будете часто видеть этого приятеля.

Нелл была молоденькой, чуть старше шестнадцати, с пышными формами, веселыми голубыми глазами и длинными каштановыми волосами. Салли была чуть постарше, повыше и посерьезнее, смуглая, с темными глазами и волосами. Майкл подумал, что в ней течет негритянская кровь.

– Тебе какая нравится, приятель?

– Что? – не понял ошарашенный Майкл.

– Какую хочешь? Черт подери, ты что, человеческого языка не понимаешь? – Когда Майкл не ответил, Тич подтолкнул к нему Салли: – Возьмешь в постель Салли. Если точно помню, то в последний раз я с ней спал. Или сразу с обеими? – Он расхохотался. – Неважно. Обе они – просто огонь в постели. Это уж точно. Скоро сможешь попробовать Нелл.

От толчка Тича Салли, споткнувшись, остановилась перед Майклом. Он подхватил ее, обняв за талию. Он чувствовал округлости ее тела, литого и упругого, через тонкую ткань ночной рубашки. Помимо своей воли он ощутил возбуждение. Поверх ее головы он поглядел на Черную Бороду. Тот смотрел на Майкла, взгляд его был непроницаем.

Затем Тич рассмеялся и потащил Нелл к одной из кроватей. Взмахнул рукой.

– Я тут завалюсь. А ты вон там.

Немного шокированный Майкл спросил:

– В смысле, в одной комнате?

Черная Борода засмеялся, оглянулся и простодушно посмотрел на Майкла.

– Именно так, приятель. Или благородным, из которых ты будешь, негоже валяться с девкой рядом с другими? Я не такой, а если такой ты, то перекуйся.

Тут до Майкла дошло, что это своего рода проверка. Ему удалось разыграть беспечное пожатие плечами.

– Мне все равно, если и тебе тоже.

– Тогда вперед! – крикнул Тич.

Словно по команде, Салли вырвалась из объятий Майкла, быстро скинула единственное, что было на ней надето, и без улыбки замерла, давая Майклу себя рассмотреть.

Девчонка была, несомненно, что надо: высокая твердая грудь, плоский живот, длинные стройные ноги, смуглая кожа с розоватым оттенком.

Сердце у Майкла забилось быстрее, и он ощутил, что хочет ее.

Усилием воли Майкл выбросил из головы все мысли, что раньше с ней спал пират, несомненно, много раз. Он мысленно успокоил себя: с чего бы это ему быть разборчивым? Он ведь и раньше спал со шлюхами.

Салли легла на спину, на лице у нее блуждала еле заметная улыбка. Голые Тич и Нелл резвились на соседней кровати, Тич ревел, а Нелл смеялась.

Майкл снял одежду и лег на кровать рядом с Салли. Она превратилась в смеющуюся распутницу, то дразня его, то еще больше возбуждая. Они катались туда-сюда по кровати. Майкл посмотрел в сторону: маленькое тело Нелл почти скрылось под могучей фигурой Эдварда Тича.

Майкл повернулся к Салли и взял ее, грубо и требовательно. Она взвизгнула, обхватив его руками и ногами, и потворствовала всем его желаниям.

Они двигались вместе, но даже когда тело Майкла пронзило наслаждение, он мысленно взмолился: «Отец небесный, пусть эта девка не заразит меня!»

Глава 15

Когда корабль «Месть королевы Анны» приблизился на расстояние выстрела к французскому торговому судну, Черная Борода отдал приказ поднять флаг, который он называл «черное знамя с головой смерти».

Тич стоял рядом с Майклом на носовой палубе. Они быстро сближались с тяжело нагруженным французским кораблем, Черная Борода проревел команду рулевому, и пиратское судно развернулось, став к французам бортом.

Черная Борода рявкнул:

– Огонь, черт подери, и цельтесь точнее!

Пушки на левом борту были заряжены «лебедями», «куропатками» и другими мелкими ядрами. Тич редко использовал крупный калибр, не желая сильно уродовать добычу, прежде чем возьмет ее на абордаж.

Бортовой залп накрыл палубу французского корабля. На торговом судне было всего несколько пушек, и скоро оно дало сильный крен, оказавшись во власти пиратов. Подплывая поближе, пока пираты перезаряжали орудия, Черная Борода приказал сделать еще один залп. На этот раз, когда дым рассеялся, Майкл не увидел никого на палубе судна за узкой полоской воды. Французское судно принялось вилять, потеряв управление. Приблизившись еще больше, пираты начали бросать на палубу потрепанного корабля самодельные гранаты – бутылки с порохом, дробью и кусками железа с дымящимися запалами. Черная Борода подвел свой корабль еще ближе, готовясь взять французов на абордаж.

Во время подготовки к бою Черная Борода являл собой устрашающее зрелище. Через плечо у него висела перевязь с тремя парами заряженных и со взведенными курками пистолетов, из которых можно было сразу же стрелять. На поясном ремне висели еще пистолеты, кинжалы и абордажная сабля. Однако Майклу казалось, что еще более устрашающим его делали деревянные фитили под шляпой, отчего его голова окутывалась клубами дыма, словно он был сам дьявол, только что выскочивший из преисподней.

Когда два судна легко ударились бортами, Черная Борода высоко поднял саблю, давая команду на абордаж. Он сам первым спрыгнул на палубу французского судна с канатом в руках, чтобы пришвартовать оба корабля. Майкл по пятам следовал за ним. Позади них пираты переваливались через бортовые брусы, словно муравьи через навозную кучу.

На борту «француза» еще оставались живые. Они рванулись с нижних палуб, вооруженные саблями и пистолетами. Раздались злобные крики, треск пистолетных выстрелов и звон сабель. И все эти звуки перекрывал рев Черной Бороды.

Он и Майкл шли вперед плечом к плечу. В одной руке у Тича была сабля, в другой – пистолет. У Майкла была только шпага. Они захватили множество кораблей с тех пор, как пять месяцев назад Майкл стал членом шайки пиратов. Майкл всегда старался никого не убивать, скрывая это от других пиратов как мог. Однако он все-таки убил несколько человек, защищаясь от них.

Тич и Майкл схлестнулись с тремя французами. Один из них выстрелил из пистолета, пуля просвистела у Майкла над ухом. Майкл сделал выпад шпагой, прежде чем противник успел перезарядить пистолет и выстрелить снова. Француз бросил пистолет и ринулся вниз. Майкл повернулся посмотреть, не нужна ли Тичу помощь в схватке с двумя французами. Главарю пиратов, как всегда, помощь не понадобилась. Он левой рукой нажал на курок пистолета и попал в одного, отшвырнув его назад. Тич бросился на другого, размахивая саблей и изрыгая ругательства. Француз выронил саблю и прижался к ванту, выпучив глаза от ужаса. Черная Борода хладнокровно проткнул его шпагой, вонзив ее прямо в сердце, из которого фонтаном хлынула кровь.

Майкл быстро отвел глаза от побоища. Он оглядел палубу. Все было кончено, пираты захватили французское судно. На скользкой от крови палубе лежали мертвые тела. Майкла едва не стошнило. Он сильно сомневался, что когда-нибудь привыкнет к запаху пороха и крови.

Позже он узнал, что было убито десятеро французов. Тич никого не потерял, несколько пиратов лишь получили легкие ранения.

Капитан французского судна был еще жив. Через Майкла, достаточно владевшего французским для того, чтобы его поняли, Черная Борода заявил, что судно может плыть дальше, и никого не убьют, если не последует сопротивление. Французы могут продолжить свой путь, как только их освободят от груза. Французский капитан, у которого не оставалось выбора, мрачно кивнул.

Эдвард Тич радостно потирал руки.

– Давай спустимся в трюм, приятель, и посмотрим, что мы сегодня заработали.

Он обнял Майкла и потащил его вниз. Судно везло парфюмерию и шелка, но бо`льшую часть груза составляли французский коньяк, вина и прочие напитки.

– Да, неплохо поработали! – прорычал Черная Борода. – На французский коньяк у меня всегда есть покупатели!

Майкл стоял у поручней пиратского корабля и курил сигару. Судно, тяжело нагруженное награбленным, шло на север, к берегам Вирджинии, конечный пункт – Уильямсбург. Майкла одолевали горькие мысли. Вот случай, которого он ждал: Черная Борода направляется в Вирджинию. Но отправить весточку губернатору Спотсвуду возможности не представилось. После того как Тич отпустил французское судно, вместо захода в порт он решил идти прямо вдоль побережья.

В последние месяцы Майкл жил очень странной жизнью. Он и не помышлял о том, что станет сообщником пиратов. Вначале Майкл испытывал радостное волнение, его обуяли дух приключений и новизна происходящего. Но теперь его тошнило от грабежей и убийств.

Майкл сильно изменился внешне по указке Тича, отрастив пышную черную бороду.

– Ты моя правая рука, приятель, – говорил Тич. – Борода вроде моей даст плавающему под моим флагом отребью понять, что тебя надо слушаться, когда меня рядом нет.

И Майкл стал почти что щеголем, опять же по настоянию Тича. Он носил изысканную одежду, из его уха свисала серьга с жемчужиной. Одежду было найти нетрудно. Почти на каждом захваченном ими корабле были плотно набитые платяные шкафы с одеждой, подобающей джентльменам. Майкл подозревал, что Черная Борода таким образом подшучивал над ним, однако в открытую он никогда над ним не посмеивался.

Раздумывая, Майкл часто гадал, а не изменился ли он также и внутренне. Может ли человек долго жить жестокой жизнью пирата и оставаться прежним человеком?

А еще он размышлял об Эдварде Тиче. Странный человек, парадоксальная, противоречивая натура. Убийца, да, в бою убивал без малейшей жалости. Но когда горячка боя проходила, он выказывал сострадание, которое (Майкл это знал не понаслышке) отсутствовало у большинства пиратов. Он никогда не пытал пленников, обычно отпускал их, ограбив суда. А россказни о его захватах всех женщин на кораблях были неправдой. По крайней мере за то время, что рядом с ним был Майкл, такого не случалось. Немногих женщин, которые оказывались на судах, отпускали, частенько несмотря на недовольный ропот пиратов. Верно, Тич держал при себе женщин, иногда нескольких одновременно, содержа их в своем замке и меняя их так же часто, как Господь меняет приливы и отливы. Но большинство из них более чем охотно спали с ним.

Но больше всего сбивало Майкла с толку его отношение к чернокожим. Он поразился, узнав, что больше трети шайки Тича составляют чернокожие. И Тич следил, чтобы они получали равную долю добычи.

Заинтригованный Майкл как-то раз спросил об этом Тича. Тот прорычал:

– Каждый должен быть свободен в своих желаниях, приятель. Цвет кожи и раса значения не имеют. Да, для Тича чернокожий – такой же человек, если может делать то, что я от него прошу. Вот что ты думаешь, что такое пиратская жизнь? Жизнь свободная, где все друг другу равны, берут от остальных все, что могут. Да, благородные думают, что Тич – подлец и негодяй. Может, оно и так. Но в бою разницы никакой. А Тич всегда в бою! – Он фыркнул, глядя на Майкла, и отпустил замечание лично ему, что случалось очень редко: – Я знаю, что ты или, по крайней мере, Малколм Вернер, владеете рабами на своей чудесной плантации. Ты думаешь, это делает тебя лучше старины Тича?

Майкл не нашел, что на это ответить.

И несмотря на это, Черная Борода обладал извращенным и садистским чувством юмора. Майкл был свидетелем множества случаев, отражавших эту черту его характера. Один ему особенно запомнился…

Однажды вечером Майкл и другие пираты пили в каюте Тича. Внезапно Тич выхватил из-за пояса два пистолета, взвел курки и опустил под стол.

– Кого из вас первым пристрелить? – проревел он.

Все выскочили из каюты, кроме Майкла и еще одного пирата. Позже Майкл решил, что тот был слишком испуган, чтобы двинуться с места. Майкл и сам испугался, однако заставил себя оставаться спокойным.

Черная Борода запрокинул голову и разразился громогласным хохотом. Потом вдруг сразу помрачнел. Скрестив под столом руки, он выстрелил из обоих пистолетов. Второй пират получил в левое колено полный заряд. От этой раны он остался калекой на всю жизнь.

Тич проревел, чтобы столпившиеся за дверью пираты отнесли раненого к судовому врачу. Пока раненого уносили, Тич тянул ром и смеялся.

Майкл спросил:

– Почему, сэр, вы нарочно ранили человека, которого всего за несколько минут до этого называли другом?

Тич ответил удивленным взглядом.

– Ну это же просто, приятель. Тичу надо чуть повеселиться, чтобы жизнь стала поярче. К тому же, если бы я этого урода не подранил или не убил, остальные забыли бы, что Тич их предводитель!

За все время, что Майкл провел среди пиратов, он почти ничего не узнал о морском деле.

Черная Борода отказался возиться и учить его.

– Ты мне не для этого нужен, приятель. Ты мне нужен рядом как правая рука. Нужен мне человек благородный, с образованием. Эти подонки у меня на корабле не умеют ни читать, ни писать, ни считать. И я тоже не умею.

Майкл ожидал, что получит доступ к документам, указывающим на сговор между губернатором Иденом, Тобиасом Найтом (секретарем колониальной управы в Северной Каролине и сборщиком таможенных пошлин, который, по убеждению Майкла, был глубоко завязан с темными делами) и Эдвардом Тичем. Майкл достаточно видел и слышал, чтобы знать – такой сговор существует. Но Тич еще не полностью доверял Майклу. Когда бросали якорь в Бате, Тич частенько исчезал довольно надолго, встречаясь с губернатором Иденом и Тобиасом Найтом. Майкл был в этом уверен.

А что до неумения считать… Насчет Тича Майкл в этом сомневался. Верно, дележка награбленного стала обязанностью Майкла: каждому поровну. За исключением Тича, конечно, который забирал половину добычи себе. Но Майкл приметил, что Черная Борода всегда зорко следит за разделом. В качестве проверки Майкл пару раз ошибся, и Тич сразу сделал ему замечание.

Все это время Тич становился богаче и влиятельнее. За кружкой рома он поделился с Майклом планами захвата корабля Стива Боннета «Приключение», единственного бороздящего море судна, специально построенного для пиратских целей, и Майкл знал, что у Тича хватит хитрости и дерзости, чтобы это совершить. Тич планировал объединить под своим началом три корабля и до четырехсот человек команды. Если это удастся, он станет практически неуязвим.

Майкл раздраженно ударил кулаком о поручень. Его положение еще более ухудшилось, когда по какой-то причине связь с губернатором Спотсвудом оборвалась. Несколько раз Майкл посылал ему донесения через Уилла Дарси, молчаливого кузнеца, но ни единого ответа не получил.

Возможно, во время короткой поездки в Уильямсбург у него выдастся шанс связаться с губернатором Спотсвудом, если Тич разрешит ему сойти на берег. Майкл намеревался сказать губернатору Спотсвуду, что он больше не намерен выполнять его задание. Он ничего не добился и злился оттого, что губернатор не смог с ним связаться.

К большому удивлению Майкла, Тич не попытался удержать его на борту, когда они бросили якорь вблизи Уильямсбурга.

– Вот запомни, приятель, что теперь ты Танцор, а не Майкл Вернер. И чтобы вернулся на корабль на рассвете. С восходом солнца отплываем.

Тич никак не намекнул, собирается он сойти на берег или нет. Когда Майкл отбыл с первой отправлявшейся на берег шлюпкой, Тич стоял у поручней.

Чтобы отвести подозрения у тех, кого Тич мог приставить за ним следить, Майкл прошелся по нескольким тавернам, выпивая в каждой из них коньяк. Когда он дошел до таверны «Чаша и рог», он был убежден, что никто из пиратов за ним не идет. Их интересы состояли только в том, чтобы залить глаза и найти себе женщину.

Когда хозяин таверны лукаво предложил ему хорошенькую девушку наверху, Майклом двигала отчасти похоть, а отчасти желание сделать так, чтобы его действия не сочли подозрительными.

Но после того, как он пулей вылетел из таверны в ярости на негодяя-хозяина, мысли Майкла были все еще заняты красивой девушкой с огненно-рыжими волосами, лежавшей на кровати. Он обозвал себя дураком. Почему он отказался от возможности попользоваться ею? Конечно, с ней спали раньше и будут спать еще, и к чему ему быть таким разборчивым?

Ее жестоко избили, и его это возмутило, однако тут он был не при чем. Однако Майкл твердо решил одно: если он когда-нибудь вернется в Уильямсбург как Майкл Вернер, то обязательно разыщет этого жирного хозяина таверны и как следует отходит его ножнами от шпаги.

Он двинулся к губернаторскому дворцу, чтобы встретиться со Спотсвудом. Конечно, встречей это едва ли можно было назвать, поскольку губернатор и не подозревал, что Майкл появится… Майкл шел задворками, то и дело осторожно оглядываясь.

Губернатор Спотсвуд уже спал и, не торопясь, вышел навстречу Майклу в ночной рубашке. Он выпучил глаза и смотрел на Майкла как на привидение.

– Майкл! Неужели это вы? Эта борода и прочее…

– Это все идея Тича.

– Должен сказать, что вы и вправду выглядите как заправский пират. – Он хлопнул Майкла по плечу. – Мальчик мой, до меня дошло, что вы много месяцев назад погибли в море, утонули!

– Как видите, нет, – сухо ответил Майкл. – Это тоже идея Тича. Он сказал мне, что хочет распустить слухи о моей смерти.

Губернатор Спотсвуд порывисто обнял его. Через мгновение Майкл отстранился и нахмурил лоб.

– Касаемо мертвых… вы вполне могли умереть, сэр, поскольку вы не слали мне сообщений. А мои донесения вы получали?

– Да, но я… – замялся губернатор Спотсвуд и отвел глаза. – Мне слухи эти показались верными, что вы погибли, а донесения – фальшивыми. – Он вдруг осекся и в упор посмотрел на Майкла: – А что вы здесь делаете?

Когда Майкл все объяснил, губернатор принялся ходить по комнате, размахивая руками.

– Черная Борода здесь, в Уильямсбурге! А у меня нет солдат, чтобы схватить его. Один шанс выпал раз в жизни, а я не могу им воспользоваться. Ну ладно, – вздохнул он, внимательно глядя на Майкла. – Расскажите, что вы узнали.

Происходящее показалось Майклу фантастическим – он рассказывает о месяцах, проведенных у Черной Бороды королевскому губернатору Вирджинии, одетому лишь в ночную рубашку и колпак. Майкл закончил свой доклад, сказав, что подозревает, что губернатор Иден, Тобиас Найт и Тич работают вместе.

Губернатор Спотсвуд снова вздохнул.

– Но у вас нет доказательств, кроме ваших наблюдений, никаких подтверждающих документов?

– Нет, но я уверен, что они существуют. И конечно же, только мои показания станут достаточным доказательством того, что Черная Борода пиратствует в этих водах!

– Могли бы стать несколько месяцев назад… Однако произошли перемены. – Губернатор встал и снова принялся расхаживать по комнате. – Появилось новое обстоятельство. Этот чертов указ о помиловании!

Майкл подался вперед.

– Я что-то о нем слышал. Но поскольку несколько месяцев общался только с пиратами, подробностей не знаю.

– Это королевский указ, который, как полагают, поможет покончить с пиратством. Однако при губернаторе он действует совершенно иначе, – с горечью проговорил губернатор Спотсвуд. – Согласно указу о помиловании пират может сдаться королевскому губернатору, покаяться в прежнем пиратстве и принести клятву именем Божьим никогда больше не браться за это дело. Таким образом он получает полное прощение. Поскольку многие пираты начинали во время войны как каперы, королевская идея состоит в том, что они могут приветствовать возможность снова стать честными и добропорядочными людьми. С кем-то усилия дали плоды. Но губернатор Иден и Черная Борода все извратили! Черная Борода выходит в море, захватывает добычу, избавляется от награбленного, отдавая губернатору его долю, а потом получает помилование от того самого губернатора по указу короля… до следующего раза!

Встревожившись, Майкл подался вперед.

– Выходит, все мной сделанное напрасно, как и то, что я стану делать дальше?

– Нет, мой мальчик, это не так! – Губернатор в отчаянии взмахнул руками. – Не вешайте нос. Найдите мне свидетельства их сговора, и я пошлю корабли, чтобы взять Черную Бороду и захватить губернатора Идена, черт бы его побрал! Так я смогу оправдать свои действия перед королем, разве непонятно? Корабли уже снаряжены за мой счет и ждут команды. Если бы только они нынче ночью были здесь! Тогда бы мы смогли одним махом решить все дело. Могли бы захватить в Вирджинии князя разбойников, и нам никто бы не смог перечить, даже сам король. Но вы сказали, что этот негодяй отплывает на рассвете?

– Значит, вы хотите, чтобы я все продолжил, – устало спросил Майкл.

– Пожалуйста, Майкл, прошу вас, умоляю!

Майкл встал.

– Этот слух о моей гибели… Отец его слышал и поверил?

– Боюсь, что да, – приглушенным голосом ответил губернатор Спотсвуд. – Но держится он молодцом. Очень прошу вас ничего ему не сообщать. Если вы это сделаете, то все наши планы пойдут прахом, и все ваши усилия будут напрасны! Потерпите еще немного. Подумайте о славе, которой вы покроете имя Вернеров, когда ваша миссия, наконец, завершится, и вся Вирджиния об этом узнает!

Они попрощались, губернатор Спотсвуд еще раз обнял его, и Майкл вышел из дворца. Он по задворкам направился в сторону корабля. Несмотря на предупреждения губернатора Спотсвуда, он колебался в отношении отца. Его так и подмывало написать короткую записку, что он жив-здоров, и отправить ее в «Малверн».

В конце концов, он решил этого не делать.

Уверения губернатора, что все скоро закончится, к сожалению, оказались неправдой.

В ноябре 1718 года, спустя почти четырнадцать месяцев после визита в губернаторский дворец, Майкл Вернер по-прежнему находился на борту корабля Тича.

Теперь это был совсем другой корабль. Почти все грандиозные планы Тича осуществились. Он сделал «Приключение» своим флагманом, вместе с «Местью королевы Анны» и просто «Местью» они составили маленькую флотилию из трех судов. Одно время под его началом находилось четыреста человек, и он бесчинствовал на морских путях между Вест-Индией и материком. Благодаря этим набегам Тич стал богатым и влиятельным человеком. Летом 1718 года он распустил бо`льшую часть своего войска, избавившись от многих экипажей и отправив два судна действовать самостоятельно, так что у него под командой осталось лишь «Приключение».

Однако завершение злоключений Майкла, к счастью, уже забрезжило на горизонте. Однажды ранним вечером 19 ноября довольный Майкл Вернер курил сигару, прислонившись к вантам «Приключения».

Его долгая служба у Тича наконец-то принесла свои плоды. Тич стал все больше и больше ему доверять. Воодушевленный постоянными успехами и становясь еще более дерзким во время продолжавшейся вольницы, Тич уверился в том, что и вправду стал непобедим. И поэтому начал открыто хвастаться перед Майклом. И спустя долгие месяцы, Майкл, наконец, разгадал истинную причину, по которой Тич принял его в свою шайку – ему нужен был человек из благородных, перед которым он мог бы похваляться своими подвигами.

Но это все было неважно, ведь теперь Майкл знал местонахождение доказательств, которые так хотел заполучить губернатор Спотсвуд. В сундуке в каюте Тича лежали изобличающие документы – несколько писем от уважаемых торговцев в Северной Каролине, Вирджинии и даже далеком Нью-Йорке, проливающие свет на сделки с пиратом, а также бухгалтерская книга, где записано распределение добычи, захваченной за последние два года с описанием доли Тобиаса Найта и губернатора Идена. Но самое главное, там хранилось обличительное письмо, адресованное «моему другу Эдварду Тичу», подписанное Тобиасом Найтом. В нем предлагалось Тичу нанести ранний визит губернатору. Также Майкл узнал от Тича, что множество записей хранится в доме Джона Ловика, заместителя секретаря колонии Южная Каролина, касавшихся Найта и губернатора Идена. А еще Майкл знал, что многие из отпущенных Тичем пиратов были недовольны и более чем готовы дать показания против Черной Бороды взамен на снисхождение властей.

Всю эту информацию Майкл передал губернатору Спотсвуду на прошлой неделе через Уилла Дарси вместе с предложением спешно направить два вооруженных корабля в бухту Окракок, где «Приключение» простоит на якоре еще по крайней мере неделю. Если бы Тич намеревался выйти в море, он бы об этом проговорился, в этом Майкл был уверен. В своем донесении губернатору Спотсвуду Майкл также рекомендовал выслать сухопутные войска в Бат, чтобы захватить там пьянствовавших по тавернам пиратов Тича и обыскать дом Джона Ловика на предмет компрометирующих его записей.

Майкл вздохнул, выпустив дым. Он был рад тому, что, похоже, его долгое пребывание в стане пиратов подходит к концу. Такая жизнь становилась ему все более отвратительной. Он вспомнил прежние желания пожить приключениями и тихонько рассмеялся. В шкуре пирата он вволю вкусил приключений!

Кровавая карьера Тича заканчивалась. К этому моменту донесение Майкла дошло до губернатора Спотсвуда, и, если он будет действовать спешно, его корабли в любое время смогут зайти в бухту Окракок. При хорошей погоде ходу сюда вдоль берега дня три…

Мысли Майкла прервал громкий крик:

– Эй, на шлюпке! Кто идет?

Это был голос вахтенного.

Майкл перешел туда, откуда было лучше видно. К «Приключению» зигзагами шла маленькая шлюпка с одним человеком. Голос в шлюпке ответил, но Майкл ничего не разобрал. Каким-то шестым чувством он ощутил, что надо скрыться из виду. Он отступил в тень и смотрел, как спускают трап. Он почувствовал, как корабль слегка содрогнулся от удара шлюпки о борт. Через некоторое время на палубу плюхнулась толстая фигура человека, задыхавшегося от подъема по веревочному трапу. В свете фонаря вахтенного Майкл хорошо разглядел лицо прибывшего. Было в нем что-то смутно знакомое. Затем, когда мужчина скрылся из поля его зрения и его провели в каюту к Тичу, Майкл вспомнил, где он раньше видел это лицо.

Это был владелец таверны «Чаша и рог» в Уильямсбурге. Черт подери, а он-то что тут делает?

Майкл давно знал, что Тич продает излишки захваченного спиртного владельцам таверн по сниженным ценам. Но сейчас выпивки на продажу у Тича не было, как и не было довольно давно. Так зачем здесь этот человек?

Майкл понял, что это необходимо выяснить. Сегодня вечером Тич обильно раздавал ром, и почти весь экипаж, за исключением вахтенного, храпел пьяным сном. Знал ли Тич заранее об этом визитере и именно поэтому захотел очистить палубу от любопытных глаз?

Для чего владелец таверны проделал такой долгий путь от Уильямсбурга и оказался настолько далеко от любого жилья. Любопытство зудело, словно укус насекомого. По крайней мере, по пустой палубе было довольно легко проскочить незамеченным до каюты Тича, где он притаился под открытым иллюминатором.

Но даже там Майклу удалось расслышать лишь обрывки разговора.

Хозяин таверны жалобно скулил:

– …никакой выпивки на продажу вот уже столько времени, капитан Тич…

– …теперь тебя это беспокоит…

– …человеку надо крутиться…

Тич повысил голос.

– Ну так крутись! Не дергайся к старине Тичу по каждому пустяку!

– Тогда есть предложение…

Голоса снова стали тише, и мысли Майкла немного смешались. Все-таки это был деловой разговор. Майкл затянулся сигарой и еле сдержал кашель. Про сигару он как-то забыл. Он только хотел выкинуть ее за борт, как визгливо произнесенное слово «Малверн» заставило его застыть на месте.

– …рисковать просто из-за бабы? Да у тебя с головой что-то случилось, Стритч! Баб я могу добыть…

– …а еще целое состояние в камушках. Там золото, много золота. Слово даю!

– Так вот это мне больше по душе. Давай-ка поподробнее. Но только тихо, подслушать могут.

Напрягая слух до предела, Майкл не смог много услышать из остатков разговора, разве что у него создалось впечатление, что хозяин таверны предлагает Тичу напасть на «Малверн»!

Невероятно!

Несколько минут спустя Майкл услышал в каюте какое-то движение и снова спрятался в тень. Он ничего не видел, но слышал, как хозяин таверны неуклюже перевалился через борт корабля. Мысли у Майкла путались. Он оперся о ванты и прислушался к всплескам воды от весел, когда хозяин таверны в своей шлюпке отдалялся от корабля.

Он замер, услышав за спиной звук шагов, после чего резко обернулся. Черная Борода стоял, широко скалясь и направив на него пистолет. В тишине ночи громко щелкнул взводимый курок.

– Подслушивал, да, приятель? Только не надо мне врать, я учуял дым твоей сигары и понял, что ты где-то рядом ошиваешься.

– Ты ведь не собираешься напасть на «Малверн»? – недоверчиво спросил Майкл.

– Еще не решил. Но дело аппетитное вот уж точно.

– А что ты думаешь там найти?

– По словам дядьки, который только что был здесь, там богатая добыча и…

– Он врет!

– …старый Тич устал гоняться за торговыми судами. – Он запустил пальцы в бороду. – А пройти под самым носом у Спотсвуда – вот это меня заводит.

– Говорю тебе, там нет ничего, ради чего можно время тратить!

Тич рассмеялся.

– Ты что, приятель, думаешь я тебе поверю, потому как ты Вернер? Самая богатая плантация в Вирджинии! Но я еще подумаю. Сперва нужно заняться другим дельцем. А теперь… – грубо сказал Тич, показывая пистолетом – давай-ка, приятель, дуй в трюм, пока я не решу стоит ли игра свеч. Или пока не придумаю план. Там не та обстановка, к которой привычны джентльмены вроде тебя, но придется потерпеть.

Разозленный Майкл сделал пару шагов навстречу пирату. Пистолет чуть двинулся и нацелился ему в сердце.

– Не рыпайся, молодой Вернер. И не думай, что я не снесу тебя за борт. Сам же видел, как я это делаю!

Майкл знал, что так Тич и сделает. По крайней мере, пока он жив, чуть позже можно будет что-нибудь предпринять. И он понимал, что пытаться спорить с Тичем бесполезно. Возможно, это только добавит ему решимости.

В темном трюме стояла жуткая вонь. Единственный вход был через люк в палубе, из которого была опущена узкая лестница. Дверь люка, конечно же, запиралась снаружи.

Едва голова Майкла пролезла в отверстие люка, как крышка с грохотом упала, сопровождаемая взрывом хохота Тича и звуком закрываемой щеколды.

Все приподнятое настроение Майкла мгновенно испарилось. Мысль о том, что Тич задумывает нападение на «Малверн», а он с этим ничего не может поделать, была нестерпимой. Обитатели поместья мало чем смогут противостоять ему, особенно без предупреждения заранее. У отца были только рабы, но они не бойцы, хотя большинство их научены обращаться с охотничьим оружием.

Единственная надежда была на то, что боевые корабли губернатора Спотсвуда прибудут вовремя. Однако не было уверенности в том, что Черная Борода останется здесь, когда они доберутся до цели.

На второй день своего заточения в трюме Майкл пробудился от тяжелой полудремоты из-за криков на палубе и звуков перекатываемых к бойницам пушек. Был уже день, через щели в палубе проникало достаточно света, чтобы осмотреться в трюме. Но выбраться из него не было никакой возможности.

Майкл встал и принялся расхаживать туда-сюда, чтобы размять мышцы. Спать он мог только на деревянном настиле, а тот пропитался влагой. В местах, где борта протекали, стояли лужицы. Тело Майкла затекло и ныло. В конце трюма виднелась дверь. Майкл знал, что она ведет в пороховой погреб. Естественно, дверь была на замке. Поскольку там хранились запасы пороха погреб содержали в сухости, щели были законопачены. Насчет трюма особо не беспокоились, если только течь не становилась слишком сильной.

Расхаживая туда-сюда, Майкл гадал, отчего же наверху так суетятся, и молился, что это из-за прибытия губернаторских войск. Вдруг над его головой раздался шум, и крышка люка поднялась.

По лестнице спускался темнокожий, известный Майклу под кличкой Цезарь. В руке он держал свернутую веревку. За ним спустился Тич. Он остановился на середине лестнице и наставил на Майкла пистолет. Потом весело осклабился.

– Тут веселуха намечается, приятель. Пока мы веселимся, ты посидишь связанным. Уж извини, но так надо. Свяжи его хорошенько, Цезарь, по рукам и ногам.

Пока Цезарь связывал Майклу руки за спиной, Тич продолжал:

– Мы тут схлестнемся с парой вояк. Кажется, одолеем их без труда. Но если не повезет, старина Цезарь просыплет пороховую дорожку до погреба. И посидит тут с горящей свечой. Если дело пойдет плохо, ему дадут знать, и он подпалит дорожку. Никто, ни человек, ни дьявол не возьмет мой корабль! У Цезаря будет время слинять до того, как тут рванет. Ну а ты… – хмыкнул Тич. – Лучше молись, приятель, чтобы старому Тичу снова подфартило, иначе взлетишь до небес вместе с «Приключением».

Майкла связали крепко-накрепко. Цезарь встал и кивнул Тичу, который отсалютовал Майклу пистолетом и ткнул его, взведя курок, прямо в живот.

– Желаю удачи, молодой Вернер, думаю, встретимся в преисподней, когда все закончится. Цезарь, глаз с него не спускай.

– Слушаюсь, капитан Тич.

Черная Борода вскарабкался обратно по лестнице и скрылся из виду. Майкл, брошенный в скомканную кучу тряпья, затыкавшую подтекающие стены корабля, старался завязать разговор с Цезарем. Тот не обращал на него никакого внимания. Цезарь ключом открыл дверь в пороховой погреб и насыпал на полу дорожку из пороха. Все время, что Майкл говорил, его руки шарили за его спиной в поисках чего-нибудь металлического и острого, чем можно было бы перерезать связывавшую запястья веревку. Но ничего найти не удавалось.

Майкл никак не мог знать, что Эдварда Тича предупредили о приближении военных кораблей, посланных губернатором Спотсвудом. Тобиас Найт отправил ему записку с сообщением, что корабли идут. Поэтому Тич не удивился, увидев два небольших корабля, входящих в бухту Окракок днем ранее незадолго до сумерек. Корабли бросили якорь на ночь.

Тич и не думал спасаться от них. Он не испытывал страха, будучи полностью уверенным в своей способности нанести им поражение. «Приключение» было больше и маневреннее, чем любой из кораблей, и Тич был убежден, что он превосходит правительственные суда и по огневой мощи, и по численности экипажа.

Тич не провел обычных приготовлений к сражению, а бо`льшую часть ночи просидел за ромом у себя в каюте, раздумывая, не принять ли ему заманчивое предложение Стритча, когда надвигающаяся битва закончится. Тича невероятно веселило то, что запертый внизу молодой человек когда-то был наследником всего поместья «Малверн». Тич думал, что уже только поэтому он, возможно, примет план набега на «Малверн». Это станет подвигом, еще дополнившим легенду о Черной Бороде.

Бой начался на следующее утро в девять часов. Два корабля приблизились к «Приключению», один из них на расстояние выкрика. Флагов на них не было.

Тич, развалившийся на палубе с кружкой рома, прокричал:

– Чертовы уроды! Кто вы? И откуда свалились?

Внезапно на кораблях взвились британские флаги. Оттуда раздался голос:

– По нашим флагам видно, что мы не пираты! Я лейтенант Роберт Мейнард из Уильямсбурга. А вы кто такой?

– Давай ко мне на борт и узнай, кто я!

– Лишней шлюпки у меня нет, но я туда поднимусь, как только подойду вплотную.

Тич сделал исполинский глоток рома и крикнул:

– Будь проклята моя душа, если я тебя пощажу или приму пощаду от тебя!

– Тогда я не жду жалости от тебя, Черная Борода, и тебя не пощажу!

Тич приказал поднять флаг с головой смерти. Стоявшие наготове пираты обрубили якорные концы и развернули паруса. «Приключение» направилось к проливу, через который лейтенант Мейнард повел свои суда. Второй правительственный корабль, чей капитан решил, что Тич направляется в открытое море, начал маневрировать, чтобы перекрыть ему путь. Когда дистанция между ними сократилась до половины пистолетного выстрела, Тич развернул корабль и дал бортовой залп. Половина экипажа британского судна погибла, включая капитана, на нем снесло кливер и фок-мачту. Вышедший из боя корабль начал беспомощно дрейфовать.

Тем временем лейтенант Мейнард сближался с «Приключением». Тич, заметив, что весь экипаж Мейнарда, похоже, сгрудился на палубе, приказал сделать еще один бортовой залп. Палуба судна Мейнарда опустела, двадцать один человек был ранен.

Опасаясь полного истребления своего экипажа, Мейнард приказал всем спуститься в трюм, а сам скрылся на мостике.

Тич, видя опустевшую палубу вражеского корабля, был уверен, что не осталось достаточно солдат, чтобы оказать ему упорное сопротивление. Он повел свой корабль вдоль правительственного борта. Как всегда, он первым ринулся на абордаж, за ним двинулась его шайка.

Мейнард тотчас же приказал своей команде вернуться на палубу, и завязалась яростная схватка. Через мгновение Тич и Мейнард оказались лицом к лицу. Оба выстрелили из пистолетов. Тич промахнулся, но пуля Мейнарда впилась в исполинское тело пирата. Тот чуть пошатнулся, потом ринулся вперед, и соперники схватились на саблях. И вот мощный удар сабли Тича перерубил саблю Мейнарда, как палочку. Тич изготовился нанести смертельный удар, и тут один из матросов Мейнарда отчаянно бросился на него и пронзил ему кинжалом глотку. Это бросило Тича в сторону, так что его сабля лишь прошла по касательной по поднятой руке Мейнарда.

Матросы Мейнарда окружили Тича. Пиратов было гораздо меньше, и их главарь совершил смертельный просчет. Пули впивались в исполинское тело Тича. Однако он продолжал сражаться. Выхватив из-за пояса пистолет, он начал взводить курок – и вдруг рухнул замертво.

Эдвард Тич погиб так же, как и жил: не прося пощады и никому ее не давая. Позже выяснилось, что ему нанесли двадцать пять ран, большинство из них достаточно тяжелых, чтобы убить обычного человека.

Бой кончился, длился он едва ли десять минут. Девять пиратов были убиты. Многие прыгали за борт, их прикончили в воде. Оставшиеся в живых побросали оружие и сдались.

Стоя над телом мертвого Тича, лейтенант Мейнард сказал:

– Отрубите этому мерзавцу голову и подвесьте ее под бушпритом нашего корабля. Пусть весь мир знает, что князя разбойников больше нет.

Отдав этот приказ, Мейнард перепрыгнул на борт «Приключения», помня указание губернатора Спотсвуда сразу же тщательно обследовать корабль в поисках компрометирующих документов.

В трюме «Приключения» Майклу тоже сопутствовал успех. В лужице морской воды его руки нашарили кинжал. Пальцами он ощутил, что кинжал разъела ржавчина, оставалось только надеяться, что лезвие не сломается, прежде чем он сможет разрезать веревки.

Задача оказалась не из легких. Из-за сильно стянутых запястий пальцы онемели. Было очень неудобно держать кинжал за спиной и перепиливать путы. Несколько раз металл впивался ему в тело.

Но в одном Майклу повезло: как только начался бой, он всецело поглотил внимание Цезаря, и тот не обращал ни малейшего внимания на качания тела Майкла, пытавшегося перепилить веревку. Майкл несколько раз ронял кинжал, и ему приходилось шарить в воде, чтобы найти его. От соленой воды порезы жгло, будто огнем.

Наконец, он перерезал последние волокна веревки. Майкл размял руки за спиной, чтобы вернуть им чувствительность.

Стрельба снаружи внезапно прекратилась. Цезарь тревожно вздернул голову, он присел у конца пороховой дорожки, на расстоянии вытянутой руки от него стоял зажженный огарок свечи.

Люк распахнулся, в просвете показалась голова пирата.

– Цезарь, капитан Тич погиб. Его убили! Поджигай порох и убирай отсюда свою задницу! Я говорю всем оставшимся на борту покинуть корабль!

Лицо исчезло из виду, люк остался открытым. Цезарь потянулся за горящей свечой.

Майкл знал, что времени у него мало. Он пошарил в воде, ища кинжал, и не смог его найти. От него до Цезаря было меньше двух метров. Майкл сосредоточился, напрягся и прыгнул, усилием воли заставив ноги двигаться.

Несмотря на затекшие ноги, Майклу все же удалось преодолеть разделявшее их расстояние. Он плюхнулся на спину Цезаря. Под весом Майкла пират растянулся на полу, свеча вылетела у него из руки. Удар явно огорошил пирата, поскольку он несколько секунд лежал без движения. Однако Цезарь почти сразу начал вставать, издавая стоны. Затем он яростно взревел, поняв, что произошло.

Майкл отчаянно извивался, пока не смог обхватить шею противника сзади. Он сцепил запястья и зажал шею Цезаря в замок.

Цезарь был небольшого роста, но гибкий и сильный. Он бился и брыкался, как пойманная рыба. Все походило на старания остаться в седле на спине брыкающейся лошади. Майкл из последних сил еще крепче сжал руки. Цезарь начал ловить ртом воздух. Он впился длинными ногтями в сжимавшую его шею руку, Майкл не ослабил захват и продолжал сжимать руки.

Постепенно Цезарь стал сопротивляться все слабее. Майкл понял, что долго не продержится. Руки его почти ничего не чувствовали, а пальцы были готовы вот-вот разжаться.

Затем Цезарь снова выгнулся, стараясь сбросить Майкла. Ему это не удалось, он обмяк и замер. Майкл не хотел его убивать, поэтому сжимал его шею еще несколько мгновений, после чего разжал руки. Действовал он осторожно, боясь, что Цезарь притворяется бесчувственным. Но лежавший под ним пират не шевелился.

Майкл обессиленно скатился с него, хватая ртом воздух. Он посмотрел, горит ли свеча, но она упала в лужицу и погасла. Майкл стал возиться со связанными ногами, но пальцы ослабели и не слушались. На мгновение он замер, низко опустив голову.

Но вскинул ее при раздавшемся сверху звуке, и его охватило чувство глухого отчаяния, когда он увидел спустившегося на половину лестницы человека, в руке которого был пистолет со взведенным курком. Все было напрасно. Сейчас его убьют и все-таки подожгут дорожку из пороха. Майкл устало моргнул, и его охватило облегчение, когда он увидел, что на человеке британская военная форма.

– Что тут произошло? – резко спросил военный.

– Черная Борода приказал поджечь дорожку и взорвать корабль, если его убьют. Мне… – Майкл показал на Цезаря. – Мне удалось вовремя ему помешать. – Он заморгал и поглядел на стоявшего на лестнице человека. – А вы кто, сэр?

– Я лейтенант королевского флота Роберт Мейнард с поручением от губернатора Вирджинии захватить Черную Бороду.

– Выходит, это правда? Эдвард Тич мертв?

– Негодяя больше нет в живых, – мрачно ответил Мейнард. – Его голова висит под бушпритом моего корабля, а его оставшиеся в живых сообщники будут отправлены в Уильямсбург, где их повесят. Могу я узнать, как вас зовут, сэр?

– Меня зовут… – Майкл умолк и коротко усмехнулся. Он чуть было не назвался Танцором. – Я – Майкл Вернер.

Глава 16

– Майкл, мальчик мой! – воскликнул губернатор Спотсвуд. – Теперь вы больше похожи на себя! В последний раз, когда мы разговаривали, вы выглядели как натуральный злодей.

Вернувшись в Уильямсбург, Майкл, прежде чем испросить аудиенции у губернатора, сбрил бороду и купил себе более скромную одежду. Он усмехнулся.

– Как же хорошо, сэр, снова стать собой. От любого воспоминания о пиратстве меня тошнит. За два года я сделал и повидал столько всего…

– Уверен в этом, Майкл, уверен, – мрачно отозвался губернатор. – Но я искренне вам благодарен, и вся Вирджиния станет вас благодарить. Вы сослужили прекрасную службу, мой мальчик, прекрасную! Я смог уговорить собрание колонии выделить вам вознаграждение в двести фунтов как человеку, который обеспечил конец князя разбойников! Я прослежу, чтобы вы получили эту сумму.

Майкл устало взмахнул рукой.

– Это неважно, я не из-за этого взялся выполнять ваше задание. – Он заметил, что губернатор ведет себя как-то необычно и уклончиво. – Мой отец уже знает, что я воскрес из мертвых?

Губернатор Спотсвуд отвел глаза.

– Нет, Майкл.

Майкл встал.

– Тогда я немедленно отправляюсь в «Малверн» и сам ему об этом сообщу. С вашего разрешения, сэр.

– Майкл… – Надломленный голос губернатора заставил его замереть на месте. Майкл оглянулся с нарастающим предчувствием недоброго. – Майкл, вашего отца больше нет. Он умер. В прошлом году, незадолго до Рождества.

– Умер! Отец умер? – Пораженный Майкл опустился в стоявшее рядом кресло. Потом со злостью поглядел на губернатора: – Вы говорите, год назад? А почему мне не сообщили?

– Я мучительно над этим размышлял, но затем подумал: «А зачем?» Бог мне судья, но я решил, что так будет лучше всего. – Губернатор Спотсвуд наконец-то посмотрел на него. – Мне очень горько от того, что приходится сообщать вам это известие. Но я сам узнал о его кончине через две недели после того, как он умер и его похоронили!

– И он умер, по-прежнему думая, что я погиб в море, – гробовым голосом проговорил Майкл.

– Боюсь, что так.

Майкла охватила злоба, которая, казалось, задушит его, злоба на этого полного самомнения человека, настолько одержимого расправой с Тичем, что он скрыл известие о смерти отца от родного сына! Майкл интуитивно ощущал, что это и есть истинная причина. Губернатор боялся, что он вернется домой, узнав об этом. Майкл знал, что со стороны губернатора это отвратительный поступок и что он всегда будет его за это презирать.

– Тогда мне лучше отправиться в «Малверн», чтобы узнать, как там дела, – ровным голосом сказал Майкл и встал.

– И вот что еще, Майкл. За три месяца до своей кончины Малколм Вернер женился. Поговаривают, что это и стало причиной… – Губернатор умолк и стал откашливаться.

– Женился? – переспросил Майкл, стараясь осознать еще один ошеломляющий удар.

– Именно поэтому я не сообщал вам о его смерти. Я думал…

– Кто? Кто эта женщина?

– Какая-то девк… какая-то девица. Я никогда с ней не встречался. – Губернатор пожал плечами. – Полагаю, ее зовут Ханна. Ее девичья фамилия мне неизвестна.

– Ханна? – медленно переспросил Майкл. – Среди знакомых отца я не знаю женщин с таким именем.

– Полагаю, он… э-э-э… познакомился с ней после вашего отбытия.

Майкл горько хохотнул.

– Значит, я полагаю, что мне тотчас же нужно ехать в «Малверн» и запоздало засвидетельствовать свое почтение мачехе!

– Как я понимаю, есть завещание. Считая вас погибшим, ваш отец оставил «Малверн» новой жене.

Майкл пожал плечами и отвернулся.

Губернатор снова остановил его.

– Майкл!

Торопясь уйти, Майкл повернулся к Спотсвуду.

– По английским законам, которые, я уверен, вам известны, как наследнику мужского пола вам причитается две трети состояния отца вне зависимости от того, если в завещании объявлено иначе.

Выходит, сейчас он стоит лицом к лицу с женой покойного отца. «С мачехой», – подумал он со смешанным чувством веселости и отвращения.

Он узнал ее, когда она слезла с Черной Звезды и подошла к нему.

По-прежнему глядя на него ошеломленным взглядом, она сказала:

– Но Майкл Вернер мертв, это общеизвестно!

– Уверяю вас, что не мертв, мадам. Я жив и здоров.

– Но что случилось?

– Это долгая и скучная история. Уверен, что она покажется вам неинтересной. – Он равнодушно взмахнул рукой. Потом поглядел на нее, его блестящие черные глаза сверкнули весельем. – Теперешние обстоятельства совершенно иные, нежели при нашей последней встрече, не так ли?

Ханна, оправившись от первого шока, озадаченно уставилась на него.

– Мы раньше не встречались, сэр!

– О да! Наша встреча была недолгой, но я не мог такого забыть. И вы в тот момент были в чем мать родила. Захватывающее зрелище, я до сих пор очень живо его помню.

Ханна подошла поближе и заглянула ему в лицо. Глаза, эти черные глаза. Лицо она вспомнила, тогда оно было с бородой, и одет он был по-другому. Она неуверенно спросила:

– Вы тот, кого звали Танцором?

Майкл насмешливо отвесил полупоклон.

– К вашим услугам, миледи.

При воспоминании обстоятельств их встречи лицо Ханны густо залилось краской.

Его улыбка сделалась шире и вдруг исчезла.

– Вас отец тоже в таком виде впервые увидел? Голышом на кровати? Вы подобным образом заморочили ему голову, чтобы он на вас женился?

Ее рука непроизвольно рванулась к лицу Майкла. Но не успела она влепить ему пощечину, как он перехватил ее руку и притянул к себе. Она почувствовала запах табака и ощутила прижавшееся к ней напряженное мускулистое тело. Его взгляд впился ей в глаза, а его полураскрытые губы были близко, очень близко. Ханну охватило смятение. Она была уверена, что он ее поцелует. Она подалась навстречу ему, прикрыв глаза.

И тут Майкл отпустил ее и отступил назад. Ханна покачнулась, словно собираясь упасть, по-прежнему шокированная и ничего не понимающая. Когда она открыла глаза, на его лице снова гуляла насмешливая улыбка, как будто он прочел все ее мысли.

Ханна тряхнула головой, чтобы прийти в себя. Она впервые подумала, какие лично для нее могут быть последствия от его воскрешения из мертвых. Ханна нерешительно проговорила:

– Если вы прибыли насчет… Дела на плантации идут хорошо.

– Я так и понял. Уже навел справки. Мне сказали, что вы хорошо справились с задачей выращивания табака. – Майкл коротко и резко рассмеялся. – Да, мне это о вас сказали… помимо всего прочего. Не волнуйтесь, мадам. – Он небрежно взмахнул рукой. – Я здесь не затем, чтобы предъявить права на наследство. У меня мало склонности к жизни плантатора. Можете продолжать… хотя бы, пока я не решу иначе. А если я все-таки случайно вернусь в «Малверн», то сделаю все, чтобы вы получили достойное вознаграждение за ваши старания. По крайней мере, жалованье надсмотрщика. Но вот на одно права заявить я намерен. На Черную Звезду, – кивнул Майкл в сторону лошади.

– Нет! – в смятении вскрикнула Ханна. – Черная Звезда моя!

– Это не так, мадам, – холодно возразил он. – Вам, конечно же, сказали, что Черную Звезду отец подарил мне на день рождения.

Ханна молчала, зная, что ничего не сможет сделать, чтобы помешать ему забрать лошадь.

– Я буду в Уильямсбурге некоторое время. А теперь позвольте откланяться, мадам.

Майкл поклонился, ясно выказывая свое презрение.

Затем вскочил в седло, подхватил поводья и остановился, глядя на нее.

– Один вопрос, если позволите, мадам. Отец обо мне много говорил?

Ханна запрокинула голову.

– В моем присутствии ваше имя ни разу не сорвалось с его уст, сэр!

– Понимаю.

Майкл побледнел, его черные глаза наполнились болью, и на одно мгновение Ханна пожалела, что сказала ему правду.

Затем он легонько стукнул Черную Звезду каблуками по бокам, и они вместе умчались.

Ханна смотрела, как Черная Звезда перешел на ровную рысь, и глядела им вслед, пока конь и человек не скрылись из виду на ведущей в Уильямсбург дороге. У нее перехватило дыхание. Она успела так привязаться к этому коню…

Но как только он скрылся из виду, Ханна вздрогнула, словно стряхивая с себя наваждение, и ее накрыло полное осознание того, в какой ситуации она оказалась. Через несколько минут после «воскрешения» Майкла Вернера из мертвых все, чего она достигла, чего она добилась за последний год, могут в одно мгновение у нее отнять. Она не тешила себя иллюзиями по поводу того, что произойдет, реши Майкл навсегда вернуться в «Малверн». Даже если по закону ей отойдет треть, Ханна знала, что никогда не сможет там жить при хозяине Майкле, не сможет после того, как год пробыла хозяйкой имения. Гордость ей этого не позволит.

Чувствуя, как на глаза наворачиваются горькие слезы, она торопливо ринулась в хозяйский дом, пока окончательно не расплакалась. Услышав в музыкальной гостиной клавесин, она вбежала туда, хлопнув за собой дверью.

Андре резко развернулся. Один взгляд на ее расстроенное лицо, и он вскочил на ноги.

– Бог мой, Ханна? Что случилось?

Она бросилась к нему в объятия, бурно разрыдавшись впервые после смерти Малколма. А в перерывах между приступами слез она рассказала о случившемся.

– Сударыня моя, мне искренне вас жаль. Я прекрасно понимаю, отчего вы так расстроены.

Он вздохнул, помог ей вытереть слезы, затем усадил на стул. После чего ушел за бокалом коньяка. Она жадно выпила и откинулась на спинку стула. Вскоре к ней вернулись силы, и ей стало тепло.

Андре озабоченно смотрел на нее.

– Возвращение блудного сына поставило вас в отчаянное положение, так ведь, сударыня моя?

Ханна выпрямилась.

– Я буду бороться! Он не может вот так вернуться и…

Андре оборвал ее взмахом руки.

– Еще как может, дорогая Ханна. Я предупреждал вас об имущественных правах женщин по британскому законодательству. Если он захочет вернуться и по праву здесь утвердиться, вы ничего не сможете сделать. Закон даже может принять его сторону, если он решит заставить вас отсюда убраться. Однако не могу представить, что человек может быть столь жесток. Особенно сын Малколма Вернера…

– Если он вернется, чтобы тут жить, я здесь не останусь. Я отказываюсь находиться под одной крышей с этим человеком!

– Неужели? – вскинул брови француз. – Вы, похоже, испытываете сильную неприязнь к человеку, которого только что видели, да и то недолго. – Он с хитринкой взглянул на Ханну: – Или же тут есть некая подоплека?

Ханна молчала. Она рассказала Андре почти все, что произошло в таверне «Чаша и рог»… почти. Она умолчала о пьяном пирате и о человеке по прозвищу Танцор. Андре был человек понимающий, но он был мужчиной, и она отказалась унижаться, говоря обо всех подробностях.

Андре принялся расхаживать по гостиной.

– Возможно, мы зря беспокоимся. Этот молодой человек скитался в далеких краях, ища приключений. Вы говорите, его не привлекает жизнь плантатора. Есть надежда, что он, возможно, захочет снова пуститься в странствия. В моем понимании если человек однажды становится перекати-полем, то он никогда не станет довольствоваться оседлой жизнью. – Его лицо сделалось печальным. – Однако это не мой случай. Мне очень хотелось бы вернуться… но неважно. – Андре повернул помрачневшее лицо к Ханне: – Нам нужно обязательно придумать что-то, что бы вас взбодрило. Знаю! Бал, большой бал. – Лицо его оживилось, он восторженно захлопал в ладоши. – Чудная мысль!

– Бал? – Ханна уставилась на него, словно Андре сошел с ума. – И это предлагаете вы, Андре? Сами знаете, как вы возражали против другого бала, и каким провалом он обернулся!

– Сейчас обстоятельства изменились, мадам. Самое главное заключается в том, что ваш муж скончался больше года назад – приличествующий срок траура уже прошел. Вот если бы нам придумать что-нибудь этакое… вескую причину…

Андре снова стал расхаживать по гостиной.

Ханна завороженно глядела на него, мысли у нее путались.

– Есть! – Он опять хлопнул в ладоши. – Это будет благотворительный бал. Такой бал всегда привлекает множество людей. Бог мой, да! Благородным очень нравится чувствовать, что они делятся своим богатством с кем-то не столь удачливым, как они.

– Благотворительный бал? Но в пользу кого?

Андре нахмурил лоб.

– М-м-м-м. В пользу сирот. Естественно!

– Каких сирот. Я не знаю ни одной сироты.

– Сироты есть всегда, сударыня моя. Мы их найдем, не бойтесь. – Снова засверкала его лукавая улыбка. – Люди съедутся, будьте покойны. Приедут посмотреть, как дела у хозяйки «Малверна». Верно, кто-то прибудет из самого вульгарного любопытства в поисках пищи для сплетен. А воскрешение молодого Вернера еще больше подольет масла в огонь. Может, окажется превосходной идеей пригласить… – Он умолк, настороженно глядя на нее.

– Нет! Я никогда не приглашу этого человека в «Малверн»! – Ханна вскочила на ноги. – И на этом покончим!

Андре, заметив ее яркий румянец и необычное волнение, принялся гадать, есть ли нечто большее, в чем она не хочет признаться. Может ли быть, что этому молодому человеку как-то удалось тронуть ее ожесточившееся сердце? Нет, нет, это невозможно. Андре пожал плечами и развел руками.

– Пусть будет, как вы пожелаете, сударыня моя.

Поскольку до Рождества оставалось меньше месяца, а Ханна хотела дать бал непременно до праздников, все следующие дни она была очень занята. Она собственноручно написала все приглашения, взяв имена гостей из списка, которым пользовался Малколм перед их свадебным балом. Каждый день она отправляла Джона и Дики развозить приглашения. Дики было почти шестнадцать лет, и со времени приезда в «Малверн» он превратился практически во взрослого мужчину.

Как-то раз Дики вернулся из поездки в Уильямсбург, буквально распираемый новостями. Он рассказал Ханне и Андре, где Майкл Вернер был последние два года и что делал, чтобы положить конец царству ужаса Черной Бороды. В Уильямсбурге все считали его героем.

– Герой, да? Похоже, что так, – пробормотал Андре. Он вздернул брови и поглядел на Ханну. – Возможно, сударыня моя, следовало бы…

– Нет! Я знаю, что вы думаете, Андре, – резко ответила она. – Я его не приглашу, герой он или нет!

– Так его не будет на балу, миледи? – спросил явно разочарованный Дики. – Подумать только, сколько он смог бы рассказать!

– Ноги его здесь не будет. И кому интересно слушать россказни о кровавых пиратах? – Она скорчила гримасу. – Возможно, и у него руки в крови, если он плавал с ними столько времени. Так, больше я о нем слышать не желаю.

На этот раз Ханна заранее знала, что бал удастся. В ответ на приглашения она получила множество посланий, в каждом из которых выражалась благодарность. Некоторые благородные семейства даже приехали с визитами. Такое случилось впервые за все время.

Ханна принимала всех, как подобает истинной хозяйке «Малверна», угощая дам чаем со сладостями, а джентльменов – чем покрепче, если те хотели. Она сплетничала и болтала на светские темы, держась легко и непринужденно. Ханна была в восторге от этих визитов, пусть даже она и знала, что многие приезжали в надежде увидеть там Майкла или, по крайней мере, узнать о нем хоть какие-то новости.

Вся плантация буквально гудела от бурной деятельности и предвкушения праздника. Бесс привлекла к работе всех, чтобы бал выдался грандиозным и запомнился на много лет вперед. Наверху, в швейной комнате, Андре довольно мурлыкал себе под нос, придумывая и раскраивая новое платье для Ханны.

– Это будет чудеснейшее платье из всех созданных, сударыня моя. Вся Вирджиния будет о нем говорить, поскольку оно подчеркнет вашу красоту и повергнет всех в шок!

В тот вечер, когда проходил бал, Ханна была более чем довольна реакцией на свое появление. Она вышла одна, потому как Андре категорически запретил ей выходить до тех пор, пока не съедется большинство гостей. Он устроил так, чтобы один из слуг, одетый в великолепную ливрею, объявлял прибывших. С приездом каждого гостя он звонил в серебряный колокольчик и объявлял собравшимся имена прибывших.

Когда Ханна наконец появилась на верхней ступеньке лестницы, слуга позвонил в колокольчик сильнее обычного и объявил голосом, перекрывавшим гомон гостей:

– Миссис Ханна Вернер!

Среди гостей раздался общий изумленный вздох, когда Ханна начала грациозно спускаться по широкой лестнице. Ее тяжелые огненно-рыжие волосы были не напудрены, они были искусно причесаны и уложены в сооружение на голове, подчеркивающее красоту ее лица. Несколько длинных локонов ниспадали на ее спину и плечи, оттеняя белизну кожи на фоне ярко-зеленого платья.

Ради такого случая Ханна согласилась надеть полагавшиеся корсет и обручи. Корсет, однако, был сооружен по эскизу Андре и был куда удобнее, чем сдавливающая ребра решетка. Впереди он был сделан необычно, приподнимая грудь, он оставлял ее открытой, что было важно с учетом покроя ее платья.

Платье, на которое ушли многие метры изумрудно-зеленого шелка, было с длинными пышными рукавами почти до локтя. Спина, которую собравшиеся пока не видели, была вызывающе низко открыта, а пышная юбка подчеркивала узкую талию Ханны.

Однако шедевром творения Андре было декольте, от которого присутствующие мужчины не могли отвести глаз. Шелк поразительно сочного зеленого цвета был вырезан по линии пышного бюста Ханны почти до талии. Полученное таким образом пространство было заполнено накладкой из кружев телесного цвета, под которой, если внимательно присмотреться, виднелась ее полуобнаженная грудь. Все мужчины и почти все женщины присматривались очень внимательно.

Андре убедил Ханну купить к этому платью новые драгоценности.

– У вас есть на это право, сударыня моя. Вы сделали плантацию прибыльной, так что вы этого заслуживаете. Подаренные вам Малколмом драгоценности очень хороши, но они не сочетаются с этим платьем.

Поэтому ее шею украшало ожерелье из изумрудов. В ушах на фоне огненно-рыжих волос красовались изумрудные серьги.

Среди собравшихся пронесся шокированный шепот, раздались аханья и вздохи то ли от злости, то ли от восхищения, трудно сказать.

Андре изящно подошел к подножию лестницы и взял ее за руку. Громогласно объявил:

– Последняя парижская мода, дамы и господа. Как я понимаю, все придворные дамы только это и носят.

Потом он предложил Ханне руку и прошептал на ухо:

– Видите? Вы королева бала, сударыня моя.

Ханна шла с высоко поднятой головой, не обращая внимания на завистливые взгляды и шепотки. Как только они вошли в бальный зал, музыканты, явно наученные Андре, тотчас же заиграли. Это была мелодия песенки, которую Ханне напевал отец.

Ханна одарила Андре благодарной улыбкой, подошла к нему, и они начали танцевать. Сперва одни, но вскоре к ним одна за другой стали присоединяться пары, и зал наполнился танцующими.

Перед тем как смолкла музыка, Андре тихо сказал:

– Не сомневаюсь, что это мой последний с вами танец на сегодня. У вас не будет недостатка в кавалерах.

Андре оказался прав. Когда музыка умолкла, и он учтиво поклонился, а затем отошел в сторону, к ней бросились молодые люди с приглашениями на танец.

После этого вечер превратился в непрерывный поток музыки, ярко горящих свечей и танцев, пока у Ханны не закружилась голова. Все кавалеры наперебой ухаживали за ней. Ханна флиртовала, уходя от не столь скромных намеков, смеялась в ответ на льстивые комплименты. До нее мало доходил смысл их слов.

Это был бал, о котором она всегда мечтала. Он удался, в этом не было ни малейшего сомнения. У Ханны голова шла кругом от танцев и комплиментов, но, памятуя случившееся на предыдущих двух балах, вина она пила очень мало, время от времени пригубив бокалы, которые приносили ей кавалеры.

Ханна весь вечер высматривала Джейми Фалкирка, но не увидела его. Приглашение она ему не отправляла, и он, очевидно, смирился с тем, что она больше не желает его видеть…

Была почти полночь, когда музыканты вдруг перестали играть посреди танца, и в зале наступила странная тишина. Не понимая причины происшедшего, Ханна отступила на шаг и оглянулась. И увидела его.

В дверях зала стоял Майкл Вернер, и все взоры были обращены на него. Он был одет в изящный камлотовый камзол с рукавами, обрамленными кружевными манжетами, бриджи из дорогого бархата оливкового цвета, черные чулки и черные туфли с серебряными пряжками. Взгляд его черных глаз пронзил бальный зал и встретился с ее глазами, после чего он подошел прямо к ней через расступившуюся толпу гостей. Майкл не обращал внимания на похожие на шорох осенних листьев шепотки и обескураженные взгляды, он шел к ней. Он был без парика, да тот ему был и не нужен, волосы у него были черные, длинные и блестящие. Один локон упал на лоб.

Подойдя к Ханне, он отвесил насмешливый поклон, прижав руку к поясу, словно держал в ней невидимую шляпу. Выпрямившись, он чуть покачнулся, и Ханна уловила явственный запах коньяка.

– Мадам, позвольте вас пригласить на танец?

Не успела Ханна сказать слово или шевельнуться, как Майкл махнул рукой, и музыка снова заиграла.

Когда он закружил ее по залу, она с яростью спросила:

– Как вы посмели сюда явиться, сэр? Вас не приглашали!

– А зачем мне приглашение? – с нарочитой наглостью отозвался Майкл. – «Малверн» – мой дом, и я могу делать тут что захочу.

– А еще вы пьяны! От вас коньяком разит!

– С чего бы вам беспокоиться, мадам? Как служанка в таверне вы наверняка подавали выпивку посетителям куда пьянее меня.

– Вы слишком далеко заходите, сэр!

– Я говорю правду, разве нет? – спросил Майкл невинным тоном. – Или, быть может, мне наврали. Разве вы не были служанкой? Может, я ошибся? Может, какую-то другую обнаженную девицу я видел на втором этаже таверны «Чаша и рог»?

Ханна пыталась отстраниться от него, но он держал ее железной хваткой. Потом она вспомнила, где находится. Оглянувшись по сторонам, она увидела, что на них пристально смотрят. Она подчинилась, но решила больше не реагировать на его колкости.

Когда музыка смолкла, Майкл поклонился в пояс.

– Вы доставили мне истинное удовольствие, миледи.

Он развернулся и отошел в сторону. В Ханне кипела злоба. Как же ей хотелось приказать, чтобы его вышвырнули вон! Но она знала, что не посмеет этого сделать. Это не только возбудит сплетни, но и может еще и разозлить Майкла, и он начнет предъявлять права на «Малверн».

Ханна твердо решила, что больше танцевать с ним не станет, даже если ей придется бежать из зала. Майкл к ней не приближался. В течение двух следующих часов она видела, что он каждый танец танцевал с новой дамой. И почувствовала себя уязвленной неизвестно отчего.

Занятая своими партнерами по танцам, Ханна стала пить вино, которое те ей приносили.

Чуть позже она поняла, что присутствие Майкла как-то странно омрачило атмосферу бала. Как только любопытство гостей было удовлетворено, они начали разъезжаться. Вскоре их осталось очень мало.

И тут, наконец, Майкл подошел к ней прямо посреди танца. Грубо оттолкнув локтем ее партнера, он крепко обхватил ее за талию. Не говоря ни слова, он начал тащить ее к выходу из зала.

– Что вы задумали, сэр?

Майкл не ответил, но продолжал тащить ее, и танцующие расступались, чтобы дать им дорогу.

Ханна ясно видела изумленные лица немногочисленных оставшихся гостей. Она попыталась вырвать руку, но его пальцы были такими же неподатливыми, как и обруч вокруг ее талии. Стараясь остановить движение, Ханна рванулась изо всех сил, поскользнулась на натертом полу и упала на колени.

По-прежнему ни слова ни говоря, Майкл развернулся, поднял ее, снова схватил за запястье и продолжил свой путь.

Ханна, разозлившись и испугавшись, завизжала, но гости, казалось, завороженные происходящим, не шелохнулись, чтобы ей помочь.

На другом конце бального зала услышавший крики Ханны Андре Леклер поспешил ей на выручку. Потом, увидев, что Майкл тащит ее к выходу, замедлил шаги и вовсе остановился. Но не от страха. Ему приходилось убивать и раньше, и сейчас он смог бы убить, будь на то веская причина. Именно поэтому он бежал в эту нецивилизованную страну, а не пребывал в своем любимом Париже.

Андре улыбнулся своей лукавой улыбкой. Возможно, эта страна не такая уж и дикая. Вероятно, это хоть и грубое и первобытное, но проявление страсти.

«Сударыня моя, – сказал он про себя, – хоть раз откройте свое сердце. Если к вам придет наслаждение, примите его с благодарностью!»

Выйдя в вестибюль, Майкл направился к лестнице. Ханна в отчаянии потянулась к перилам и судорожно в них вцепилась. Майкл, шагая вперед, отпустил ее руку.

– Мадам, – проговорил он сквозь сжатые зубы, – мы поднимаемся наверх…

– Нет!

– …даже если мне придется вас понести!

Не говоря больше ни слова, Майкл нагнулся и подхватил ее на руки. Удивленная и разозленная Ханна отпустила перила. Майкл шагал по ступенькам, легко неся ее на руках. Ханна сопротивлялась, изо всех сил била его по лицу и визжала, чтобы он ее отпустил. Затем из-за его плеча она увидела собравшихся у подножия лестницы гостей, глядевших на них. Она умолкла, решив, что не надо продолжать веселить их этим спектаклем.

Наверху Майкл прошел мимо хозяйской спальни в комнату Ханны. Подойдя к кровати, он бросил Ханну на спину, потом вернулся, чтобы запереть дверь на ключ.

Он вернулся к кровати и посмотрел на Ханну, на упавшую ей на лоб прядь волос, и его глаза вспыхнули, как черные бриллианты.

Ханна чувствовала, как по ее телу струится горячая кровь. Ее волновало смешанное чувство злости и страха. Хоть она и вымоталась, но поняла, что такой живой не ощущала себя вот уже много месяцев.

– Что вы намерены делать? – с вызовом спросила Ханна.

– Ну мадам, я собираюсь осуществить свои права хозяина в качестве владельца поместья.

– Вы же сказали, что владение плантацией вам неинтересно.

Холодная улыбка не коснулась его глаз.

– Это так, досужая острота, мадам. По закону я хозяин поместья и имею полное право делать тут что угодно. Но давайте оставим эту праздную болтовню. В конце концов, вы не в первый раз ложитесь с мужчиной. Конечно же, я не столь отвратителен, как хозяин таверны, и я гораздо моложе, чем мой отец. К тому же хочется знать, чем это вы так околдовали моего отца, что он в его годы и с его привычками взял и женился на вас.

Майкл наклонился, упершись руками в кровать по обе стороны от ее тела. Она видела лихорадочный блеск его глаз, чувствовала исходивший от него запах коньяка, смешанный с приятным запахом мужского тела.

– Не надо бояться, мадам. Можете оставить плантацию за собой по крайней мере на время. Мне только хочется развлечься с вами, как это проделывал отец.

– Ваш отец со мной не развлекался!

– Неужели? – Его пухлые губы сложились в циничную улыбку. – Выходит, он не мог с вами спать?

– Я этого не говорила!

Ханна почувствовала, что заливается краской. Она села, оттолкнула его руки и поправила платье.

– Может, вы этому не поверите, но ваш отец любил меня. Он не относился ко мне иначе, чем с добротой и уважением.

– С уважением? – рассмеялся Майкл. – Миледи, в спальне нет места уважению. Но, возможно, в его возрасте это было все, что он мог вам предложить.

Ханна метнула на него гневный взгляд.

– Если уж вам так интересно, все было по-другому. Ваш отец был мужчиной во всех отношениях!

Лицо Майкла потемнело от прилива крови.

– Значит, он вас любил и уважал. Вас, девку из таверны, спавшую с мужчинами за деньги!

Ханна вздернула подбородок и посмотрела ему в глаза.

– Девка из таверны – да. Но я не спала с мужчинами за деньги, не по своей воле. Есть еще одно, во что вы не поверите, но это правда. Это все дело рук Амоса Стритча. И какое у вас право говорить об отце? Вы сбежали из дома. Бросили «Малверн» и отца, чтобы стать пиратом. Вы разбили ему сердце, и от этого он так и не оправился. Если он нашел со мной дружбу и удовольствие, то зачем вы укоряете его за это небольшое утешение?

Ханна испытала торжество, видя по его лицу, что ее слова уязвили Майкла. Он побледнел от злости и занес руку, словно собираясь ее ударить. Вместо этого он, словно когтями, вцепился в ее декольте и рванул на ней платье вместе с нижними юбками, явив своим глазам ее обнаженное тело.

Первым стремлением Ханны было прикрыться руками, но она заставила себя не двигаться под его взглядом. Она инстинктивно чувствовала, что в этом поединке ей нужно во что бы то ни стало сохранить достоинство. Она должна остаться сильной. Если она проявит перед ним слабость, то он сможет ею помыкать.

Блеск его черных глаз начал меркнуть, когда он смотрел на изгибы и впадины ее тела.

Ханна ощутила, что от этого взгляда ее бросило в жар, но не шевельнулась, чтобы прикрыться.

– Значит, вы возьмете меня силой? – спросила она.

– Я возьму вас, мадам, так, как захочу, – прохрипел Майкл.

Он начал торопливо раздеваться, небрежно скидывая с себя одежду.

Помимо своей воли Ханна не могла отвести глаз от его тела. Она никогда раньше не видела так хорошо сложенного мужчину. Широкие плечи, узкая талия и бедра. Длинные, стройные, похожие на колонны мускулистые ноги, а между ног…

Ханна отвернула пылающее лицо. Хотя вид его обнаженного тела пробудил в ней странные чувства, она решила, что останется в его объятиях холодной и неподатливой. Ханна не могла помешать ему взять себя, но она оскорбит его своей холодностью и равнодушием.

Затем Майкл задул свечу и лег на кровать рядом с ней. Его руки с безрассудным нетерпением сорвали с нее остатки одежды. Он больно схватил ее за плечи и поцеловал требовательно и страстно.

Несмотря на всю решимость Ханны не поддаваться страсти, ее тело откликнулось на его ласку. Сражаясь с собой, она хотела сопротивляться своим и его чувствам.

Рот Майкла приблизился к впадинке у нее на шее. О, это предательское тело! Держаться холодной и отстраненной было зверски мучительно. Ханна чуть слышно простонала.

Майкл рассмеялся, спустился ниже и приник губами к ее груди. Его язык дразнил ее соски, пока они не затвердели и не стали пульсировать.

Чуть не плача от ярости и злости, Ханна обнаружила, что внутренне отвечает на его поцелуи. Жар его тела передался ей, и в потаенных местах ее лона нарастал голод, который нужно срочно утолить. Она чувствовала, как его мускулистые ноги прижимаются к ее ногам, ощущала его гладкую кожу и гибкое тело. Тело молодого человека.

Руки, ласкавшие ее, были грубы и причиняли ей боль, однако где бы он ее ни касался, Ханна ощущала почти болезненное наслаждение. Это странное чувство боли пополам с удовольствием волнами накатывало на нее, все больше распаляя ее желания, пока она не выкрикнула его имя и не вцепилась руками ему в плечи.

– Да! Вот так мадам!

Майкл раздвинул в стороны ее бедра и овладел ею, войдя в нее одним грубым рывком. Она снова вскрикнула, колотя его кулачками по груди. Но он уже двигался в ней. Возбуждение в ней нарастало, и Ханна начала откликаться на его движения.

Она застонала и выгнулась навстречу ему, когда частота его движений увеличилась. Водопад наслаждения пронесся по всему ее телу.

Затем он громко застонал и вошел в нее одним мощным движением. В ней как будто бы что-то взорвалось, и ее охватил невыносимый по своей остроте экстаз. Ханна прижималась к его неподвижному телу, дрожа, что-то выкрикивая, и тогда она, наконец, познала невообразимое наслаждение удовлетворенного желания.

Тело ее ослабло. Она чувствовала себя невесомой, конечности отяжелели и голова шла кругом. Ханна робко ахнула, будто протестуя, когда он стал выходить из нее. На мгновение ей показалось, что он встает с кровати, и ей хотелось взмолиться, чтобы он не уходил. Усилием воли она заставила себя промолчать. Но Майкл не ушел, он вытянулся рядом с ней на спине.

Затаив дыхание, Ханна ждала, пока он заговорит. Он молчал, в комнате слышалось лишь его громкое дыхание.

Ханну кольнуло разочарование. Но она была все еще во власти ранее неведомого наслаждения, и не могла злиться на источник таких эмоций. Разомлев от любовного экстаза, она погрузилась в сон.

Ханна проснулась и вздрогнула, вглядываясь в темноту. Ей снова снилась Черная Звезда? Вроде бы да, но этот сон, если это был он, сделался слишком неуловимым.

Потом к ней вернулась память, и она затаила дыхание, напряженно вслушиваясь в тишину. Она одна?

Осторожно ощупывая кровать, она коснулась теплого тела и тут же отдернула руку.

– Да, любимая? Что такое? – медленно, словно под влиянием зелья, спросил Майкл.

По-прежнему пытаясь вспомнить сон, она робко спросила:

– Черная Звезда, с ним все хорошо?.. – Она замялась, прежде чем впервые произнесла его имя. – Майкл?

– С конем все в порядке, мадам. – Он сонливо рассмеялся. – Я несколько раз участвовал с ним в скачках и все время выигрывал. Прошу извинения, что обвинил вас в плохом с ним обращении. Вы хорошо его натренировали…

Он умолк, потом растерянно произнес:

– Ханна?

Его рука нащупала в темноте ее лицо, пальцы пробежали по изгибам рта, потом перешли на грудь и дальше вниз. Ханна ахнула, выгнувшись навстречу его ласкающей ладони.

– Ханна, дорогая моя Ханна! Ты мне являлась во снах все эти дни! Я был весь в лихорадке, любимая! – простонал Майкл.

Вспомнив удовольствие, которое он ей доставил этой ночью, она стала впервые в жизни смело исследовать мужское тело. Пощупала его мускулистую грудь. Под ее ласкающей ладонью его соски превратились в твердые горошинки. Она провела руками по ребристому рельефу его живота и дальше вниз.

Майкл втянул ртом воздух и повернулся на кровати, обняв ее. Его губы нашли ее рот, и они слились в долгом поцелуе.

Ханна погрузилась в новое наслаждение. Ей казалось странным, что она, впервые увидев его, сразу возненавидела, и что чуть ранее, прошлым вечером, была уверена, что презирает его.

Сейчас ей хотелось думать лишь о том, что он ее хочет. Он овладел ею, но она не испытала ни позора, ни боли, как это было с Амосом Стритчем и пьяным пиратом, и никакой жалости, как это было под конец с Малколмом. Любовь с Майклом была волнующей, чудесной, возносившей ее на огромные высоты наслаждения. Все, что они делали, казалось естественным и правильным.

Он наверняка любит ее, наверняка! Если бы не любил, не обнимал бы ее так нежно, не называл своей любимой!

Его губы спустились ниже к ее груди, будто оставив после себя огненную полосу. Он нежно и дразняще целовал ее соски, и Ханна гордилась, что у нее такая округлая и пышная грудь. Когда его губы и руки скользили по ее телу, ее ладони гладили его спину, и Ханна восторгалась, какие там дивные напрягающиеся мышцы. Она запустила пальцы в его длинные волосы и еще сильнее прижала его лицо к себе. Ее тело наполнилось желанием, и ей хотелось ощутить сладкую боль его вожделения.

Не успела она этого понять, как он снова вошел в нее, медленно двигаясь и наполняя ее лоно. На этот раз, поскольку оба они были в полудреме, они занимались любовью медленно, нежно и томно. Это напомнило Ханне плавание под водой и замедленные движения во сне.

Затем его дыхание участилось, как и частота его движений. Со знанием, словно ей переданным от бесчисленных поколений женщин, Ханна поняла, как слить свои движения с его.

И снова она испытала подступ уже знакомого экстаза. Ее тело изгибалось, извивалось и двигалось навстречу его ускорявшимся движениям, погрузив ее в сладкое забытье наслаждения.

– Да, – пробормотал Майкл. – Сейчас, любимая!

Она колотила его кулачками по спине, голова ее запрокинулась на подушке, и с ее губ сорвался протяжный вскрик, когда ее окутала волна сладко-раскаленного наслаждения, почти первобытная в своей ярости…

На несколько мгновений Ханна лишилась разума, погрузившись в наслаждение, ее тело было охвачено бурей дивных ощущений.

Снова придя в себя, она увидела, что Майкл вышел из нее и лег набок. Ласковыми пальцами он отбросил влажные волосы с ее лица и поцеловал в лоб. Затем он повернулся к ней спиной и глубоко вздохнул.

На несколько мгновений Ханну охватило разочарование. Она хотела, чтобы он снова обнял ее. В его объятиях она чувствовала себя под защитой и недоступной любому злу.

«Но он, видимо, устал», – подумала она. Ее тело тоже отяжелело, было трудно пошевелить рукой или ногой. Она немного задремала, почти уснула.

Ханна вздрогнула, повернувшись к нему.

– Майкл? – тихо проговорила она. – Я люблю тебя. Похоже, я полюбила тебя с того дня, как увидела, думая, что ты пират по кличке Танцор… Майкл?

Он не ответил, дыхание его было глубоким и ровным. Он спал.

«Все хорошо», – подумала Ханна. У них будет много времени, чтобы поговорить. Впереди целая жизнь!

Она прижалась к его теплой спине и уснула глубоким сном исполненного желания.

Глава 17

Когда Ханна проснулась, комната вся была заполнена солнцем. Она села на постели и позвала:

– Майкл!

Но его нигде не было! От внезапно нахлынувшей паники у нее заколотилось сердце. Куда он делся?

Затем, вспомнив минувшую ночь, она откинулась на спину и улыбнулась. Майкл оказался заботливым, он тихо ушел, не разбудив ее. Наверное, спустился вниз, чтобы позавтракать.

По положению солнца Ханна поняла, что уже довольно поздно, и при мысли об этом она почувствовала, что проголодалась. Однако она несколько секунд пролежала совершенно неподвижно, мысленно переживая минувшую ночь и смакуя каждое ее мгновение. Сердце ее разрывалось от любви. Какое прекрасное открывается будущее! Жить здесь с Майклом, оставаясь хозяйкой «Малверна», но теперь не в одиночестве.

Наконец, Ханна встала. Она еще никогда не чувствовала себя такой довольной и счастливой. Напевая себе под нос, Ханна принялась одеваться, выбрав платье почти чопорное по своей скромности и надеясь смягчить потрясение, которое прошлым вечером испытали слуги и оставшиеся гости. Ханна закончила одеваться и громко рассмеялась. Все были потрясены, это уж точно. И эта волна потрясения очень скоро накроет весь Уильямсбург. Ну и пусть себе сплетничают, ей наплевать! Прошедшей ночью она обрела то, к чему стремилась, сама того не ведая. В своем новообретенном счастье она чувствовала себя неуязвимой.

Ханна положила руки на мягкий изгиб живота? Не забеременела ли она минувшей ночью? О, как же хочется на это надеяться!

Ее мысли обратились к Малколму. Одобрил бы он это? О да, он бы не только одобрил, но и приветствовал бы, в этом Ханна была уверена.

– Ты хотел сына, дорогой Малколм? – сказала она. – У тебя он есть. Майкл жив и вернулся! У тебя есть сын, носящий фамилию Вернер. А что, если у тебя появится внук? Не будет ли это даже лучше?

Сначала не поняв, что она говорит вслух, Ханна испугалась собственного голоса. Она украдкой огляделась, не услышал ли кто?

Через несколько минут Ханна вышла из комнаты и спустилась вниз, благочинно сложив руки и приняв строгое выражение лица, как и подобает даме.

Но внутри у нее все пело.

В доме царила странная тишина. По крайней мере, гостей уже не было. Все, наверное, уехали в большой спешке, потрясенные тем, как Майкл нес ее наверх.

«Ну и черт с ними со всеми, – бесшабашно подумала она. – Все это время я обходилась без их одобрений. И мы с Майклом и впредь сможем без них обойтись!»

В столовой было пусто. Ханна прошла в буфетную, чуть задержавшись, чтобы оглядеть комнату. Там была лишь Дженни, бросившая на нее быстрый и настороженный взгляд.

– Дженни, ты не видела Майкла?

– Он уехал больше часа назад, миссис Ханна.

– Куда?

– Пошел в сторону конюшни, миссис, – ответила Дженни, опустив глаза.

Ханна вышла из дома и торопливо зашагала к конюшне. Там она увидела чинившего упряжь Джона.

– Джон… А Майкл уехал?

– Да, миссис.

– Осмотреть плантацию? Думаю, ему не терпится на нее взглянуть после долгого отсутствия…

– Нет, миссис Ханна. – Джон, не моргая, смотрел на нее. – Он уехал в сторону Уильямсбурга.

У Ханны упало сердце. Почему он уехал, не сказав ей ни слова? Она отвернулась, чтобы скрыть свое смятение, и стояла у ворот конюшни, глядя на ведущую в Уильямсбург дорогу. Возможно, он уехал в город по каким-то своим личным делам. Но в этом случае было бы разумнее, чтобы Джон отвез его в коляске?

Стараясь сдержать подступавшие слезы, она повернулась к Джону. Ей надо чем-то занять свои мысли.

– Джон, оседлай мою лошадь. Пойду в дом переоденусь. Потом хочу проехаться.

С того дня, как Майкл забрал Черную Звезду, Ханна ездила на крупной гнедой лошади Малколма. Хороший скакун, но он не мог тягаться с Черной Звездой.

– Один момент, миссис Ханна, – ответил Джон.

Ханна направилась к дому, и ее радужное настроение сменилось каким-то нехорошим предчувствием. Она не могла понять, почему Майкл уехал, не сказав ей ни слова. Но он вернется. После минувшей ночи она была уверена, что вернется.

Снова переживая тяжелые дни, Амос Стритч похудел на несколько килограмм. По-прежнему донимала подагра, и ему все время приходилось при ходьбе опираться на палку.

Хромая по улицам Уильямсбурга, он пребывал в прескверном настроении. Раньше он великолепно проворачивал дела с Черной Бородой, продавая награбленную пиратами выпивку и служа посредником с другими пиратами. Теперь Черная Борода погиб, и из-за его гибели оставшиеся на свободе пираты обходили берега Вирджинии десятой дорогой, боясь приблизиться к ним с выпивкой на продажу.

Стритч понимал, что надо найти какой-то другой способ зарабатывать на жизнь, ведь все его накопления скоро закончатся. Может, лучше всего будет вообще уехать из Уильямсбурга.

Свернув на улицу герцога Глочестерского, он заметил высокого молодого человека, шедшего, опустив голову. Стритч узнал его. Это был молодой Майкл Вернер. В нем закипела ярость. Этот человек, если верить тому, что говорили в Уильямсбурге, был больше всех остальных повинен в смерти Черной Бороды. И тут Стритча осенило.

Он перешел на другую сторону улицы и остановился перед Майклом Вернером.

– Масса Вернер…

Майкл остановился, поднял глаза и прищурился при виде Амоса Стритча. Тот стянул с головы шляпу.

– Добрый вам денек, молодой господин. Может, вы и не знали, – нахально продолжил Стритч, – но отец ваш, да упокоится душа его с миром, до своей кончины заключил со мной сделку. Он выкупил договорные бумаги на Ханну Маккембридж, теперешнюю миссис Вернер. Согласился заплатить мне пятьдесят фунтов, когда продастся прошлогодний урожай табака. Бедняга умер, так и не заплатив. Но вы, будучи таким благородным джентльменом, конечно же, захотите уплатить долг за покойного батюшку, верно, сэр? – Стритч врал, глядя Майклу прямо в глаза. – Я просил миссис Вернер со мной рассчитаться. Она отказалась и…

Майкл сверкнул глазами.

– Как вы смеете, сэр?! Обращаться ко мне с подобными предложениями? Думаете, я не знаю, кто вы такой? Думаете, не знаю о ваших делишках с Эдвардом Тичем? И о том, что это вы пытались уговорить его совершить набег на «Малверн»?

Майкл поднял руки, словно собираясь ударить его, и Стритч съежился и отступил.

– Я там был, негодяй вы этакий! Я все слышал и все знаю. Как вы думаете, что станется с вами, если я доложу о вас губернатору Спотсвуду? Вас повесят как соучастника пиратов!

По-настоящему испугавшись, Стритч вскричал:

– Пожалуйста, молодой господин, умоляю вас, не делайте этого! Мы забудем долг вашего отца…

– Нет никакого долга, а если бы и был, я бы его не заплатил. Будь при мне шпага, я бы вас насквозь проткнул!

Стритч испуганно вскинул руки.

– Я не боец. Оружия у меня нет, я старый и хромой…

– Вы немедленно уедете из Уильямсбурга, Амос Стритч, – резко произнес Майкл. – Если я вас еще раз тут увижу, я убью вас! Если я когда-нибудь и где-нибудь вас увижу, вам не жить! Это я вам обещаю. Вы сегодня же уедете из Уильямсбурга!

Майкл развернулся и пошел прочь, держась прямо. Амос Стритч уныло глядел ему вслед. Он был слишком озабочен собственным благополучием, чтобы погрузиться в злобу. Он прекрасно понимал, что этот взрывной молодой человек слов на ветер не бросает.

Стритч поступил необдуманно и глупо. Это был один из тех немногих моментов, когда он был честен с самим собой. Теперь его жизни грозит опасность.

Нужно сегодня же уезжать из Уильямсбурга!

Но куда уезжать?

Ему придется уехать из Вирджинии, тут вопрос ясный. Может, ему стоит вообще убраться с Юга, податься на Север, где он в каком-нибудь небольшом городке сможет открыть торговлю выпивкой. Возможно, если ему улыбнется фортуна, он однажды откроет свою таверну.

Ковыляя по улице к своему жилищу, Стритч проклинал тот день, когда положил глаз на Ханну Маккембридж. Эта чертова сучка стала причиной его разорения, и сейчас кажется, что у него никогда не будет возможности свести с ней счеты.

Майкл Вернер пребывал в смятении. Прошло больше недели с той ночи, когда перебор со спиртным и проклятая страстность толкнули его явиться на бал в «Малверн», а потом разделить ложе с Ханной.

Он громко застонал. Черт подери, эта женщина не дает ему покоя ни днем, ни ночью. Она бередит ему кровь, как смертельная лихорадка.

В то утро, когда он уехал из «Малверна», Майкл долго разговаривал с Джоном, который был ему ближе всех в «Малверне», поскольку они вместе росли. Джон опроверг некоторые ложные представления, в плену которых находился Майкл.

В конце Джон сказал:

– Она прекрасная женщина, миссис Ханна. Превратила «Малверн» в веселое место, а еще прикипела к жизни на плантации. – Джон улыбнулся с гордостью за нее. – Миссис Ханна управляет «Малверном» почти так же, как ваш отец, масса Майкл.

Но она ведь все-таки была служанкой в таверне, как бы там ни было. Но больше всего Майкла мучил факт, что он занимался любовью с женщиной, с которой спал его родной отец. С мачехой. Это было кровосмешение, конечно, не физическое, а психологическое.

А мысль о том, что с ней спал этот негодяй Стритч, была почти невыносимой, мысль о том, что эта туша насиловала Ханну! Во время встречи с этим мерзавцем несколько минут назад глаза Майклу застлала алая пелена ярости. Он был уверен, что убил бы Стритча прямо там, будь при нем оружие.

Однако все это не могло стереть у него из памяти картины проведенной с Ханной ночи. Он никогда не испытывал подобного наслаждения с женщиной. Он знал, что она ждет, когда он вернется, и каждый день всю неделю после своего внезапного отъезда Майклу приходилось подавлять огромное желание снова отправиться в «Малверн». Неделю он пил, играл в карты и гонял на Черной Звезде, лишь бы мыслями отвлечься от Ханны. Он даже лег в кровать с продажной девкой, но оставил ее постель с чувством глубокого отвращения к себе. Ничего не помогало, ничего не могло выбить из его головы мысли о Ханне.

Майкл вошел в таверну под названием «Рейли» и по узкой лестнице поднялся к комнатам, где он снимал жилье со многими другими джентльменами. Отдельные комнаты сдавались лишь в нескольких тавернах Уильямсбурга; было в порядке вещей, чтобы в одной комнате спали несколько постояльцев. Но «Рейли» была лучшей таверной в городе, и Майкл решил, что его теперешнее положение всеобщего героя обязывало проживать только в лучшем месте. Он всегда невесело улыбался, когда думал о том, что его сделали героем Уильямсбурга. Если бы люди знали, что он проделывал, когда был в банде Черной Бороды, они, наверное, в ужасе бы от него отворачивались.

Майкл был человеком неглупым и понимал, что чтить его как героя станут недолго, и скоро его место займет кто-то другой. Он надеялся, что это произойдет достаточно скоро. Его взлет до городского героя, волшебное воскрешение из мертвых, перешептывание и слухи о том, что он живет в таверне, вместо того чтобы по праву вступить в права хозяина «Малверна», – все это еще больше закрепляло за ним статус человека с сомнительной репутацией, чего он вовсе не желал.

По крайней мере, у него был свой угол наверху, где лежали одежда и немногочисленные пожитки. Там даже стоял письменный стол.

Он переоделся в костюм для верховой езды. Уже пять раз он принимал участие в гонках с Черной Звездой и выходил победителем, и ему то и дело приходили вызовы на состязания. Сейчас он соперничал на скачках с Джейми Фалкирком на его гнедом жеребце по кличке Смокер. Майкл вспомнил, что предложение о рысистом состязании было сделано ему так мрачно, словно Джейми вызывал его на дуэль. Это было само по себе странно. Они жили на соседствующих плантациях и довольно крепко дружили в детстве. Теперь Джейми, похоже, затаил по отношению к нему какую-то необъяснимую неприязнь. Майкл пожал плечами. Возможно, его давний друг завидовал его славе героя. Если бы Джейми знал, как Майкл эту славу ненавидит!

Сумма ставки удивила Майкла. Джейми поставил пятьдесят фунтов на свою лошадь против Черной Звезды. Ставка была большая, в несколько раз больше, чем обычно.

Однако эта сумма сейчас была бы кстати. Сначала Майкл отказывался принять наградные от губернатора – уж очень они напоминали цену крови. Но после того как Майкл осознал, что ни при каких обстоятельствах не сможет остаться в «Малверне» с Ханной – а выгнать ее у него не поднимется рука, – он обнаружил, что деньги ему нужны. Так что он обуздал гордость и принял двести фунтов от Спотсвуда. Он пустил их на карточные игры и на ставки на Черную Звезду.

Выйдя из таверны, Майкл направился в конюшню на окраине города, где он держал Черную Звезду. Стоявший в стойле конь заржал и тряхнул головой. Майкл принес ему кусочек сахара, который жеребец съел у него с руки. Майкл отослал конюха и сам оседлал Черную Звезду.

Он вывел коня на улицу и запрыгнул в седло, потом проехал километра полтора за город к небольшому ипподрому. Во многих городах Вирджинии ипподромы были неплохие, иные даже со скамьями для зрителей, но в Уильямсбурге такой только предстояло построить. Скаковая дорожка представляла собой утрамбованный круг на бывшем лугу длиной примерно с полкилометра. Старт и финиш обозначали два столба с флагами. Поскольку день был будний, зрителей было совсем немного. Джейми уже был там в окружении друзей.

Джейми откинул со лба огненно-рыжие волосы, посмотрел на Майкла, и на его худом лице появилась недовольная гримаса.

– Вы опоздали, сэр. – Джейми попытался презрительно фыркнуть, но от этого его лицо сделалось лишь недовольным. – Мы уже думали, что вы испугались выставить своего коня против моего.

– С чего это мне пугаться, – непринужденно отозвался Майкл. – Это вы явились слишком рано. Наше условленное время – это…

– Будучи человеком честным, думаю, мне нужно вас уведомить, – перебил его Джейми громким и воинственным голосом. – Я много раз состязался на Смокере с Черной Звездой, сэр, когда им правила Ханна Вернер. И всякий раз выигрывал.

Майкл внутренне напрягся, но ему удалось ответить ровным голосом:

– Ценю вашу заботу, Джейми. Вы и вправду более чем порядочный человек. Пари остается в силе. А поскольку вам, как я вижу, не терпится, быть может, приступим?

Джейми выпрямился.

– Так и порешим! Только не говорите, что вас не предупреждали.

– Нет, Джейми, – сухо ответил Майкл. – Не стану так говорить.

Они быстро выбрали двух человек в качестве судей, стоящих у флажков в конце дистанции, еще одного для подачи сигнала к старту и еще одного как посредника. Джейми вскочил в седло, сжав в руке арапник, и судьи выровняли коней на старте. Всадники ждали, пока они дойдут до конца дистанции.

Судья на старте спросил:

– Готовы, господа?

Они были готовы.

– Тогда удачи вам обоим. Вперед!

Кони рванулись вперед, словно выпущенные из лука стрелы. Майкл дал Смокеру вырваться вперед. По опыту прежних стартов он выяснил одну важную вещь. Черная Звезда терпеть не может, когда кто-то его обгоняет. Если же он идет впереди, то немного расслабляется. Но если он видит перед собой коня, то мчится изо всех сил, когда Майкл начинает отпускать поводья. Жеребец, казалось, прижимается к земле и несется вперед как пуля. Сегодня Майкл придерживал его на полкорпуса за Смокером до середины дистанции. Джейми оглянулся, зубы его сверкнули в торжествующей улыбке.

Майкл чувствовал, что Черная Звезда раздосадован, жеребец тянул поводья. Наконец, Майкл бросил поводья, наклонился вперед и крикнул:

– Давай, красава! Вперед, Черная Звезда! Сделай его!

Мощным рывком Черная Звезда поравнялся со Смокером. Пораженный Джейми оглянулся, не веря своим глазам. Затем Черная Звезда начал обходить соперника. До финальных флажков оставалось несколько метров. Краем глаза Майкл увидел, как Джейми хлещет Смокера кнутом по вздымающимся бокам.

Слегка ударив Черную Звезду каблуками по бокам, Майкл прибавил ходу, и они пролетели мимо финальных флажков, на полкорпуса опережая жеребца Джейми.

Майкл дал Черной Звезде самому сбавить ход и остановиться. Потом он подъехал к финишу и спешился. Прискакал Джейми на Смокере и спрыгнул на землю, когда посредник передавал Майклу выигрыш.

– Вы отлично прошли дистанцию, сэр.

Майкл лишь коротко кивнул в знак согласия, глядя, как отсчитывают деньги.

– Вы так же проходили дистанцию с Ханной Вернер?

Майкл вскинул голову. Он гадал, ослышался он или нет.

Джейми продолжил с неприкрытой насмешкой:

– Всем известно, что после бала вы провели ночь в ее спальне…

– Вы порочите имя дамы, сэр!

– Дамы? Шлюха из таверны, которую имел любой с…

В Майкле закипела ярость, какой он никогда раньше не испытывал, и он бросился вперед, ударив Джейми по лицу.

Тот отпрянул. Его лицо под шапкой огненно-рыжих волос побледнело. Он погладил рукой отметины от пальцев Майкла. Потом холодно произнес:

– Я требую сатисфакции, сэр!

Таким же холодным тоном Майкл ответил:

– С удовольствием вам ее предоставлю!

– С каким оружием? Я предпочитаю шпаги. Не хотелось бы иметь перед вами преимущество, я знаю, что вы неплохо попрактиковались в фехтовании в свою бытность пиратом.

– Как вам угодно, Джейми Фалкирк. Пусть будут шпаги.

– Мой секундант прибудет за вами на рассвете. Встретимся с восходом солнца.

– Тогда до встречи на восходе, сэр. – Майкл отвесил полупоклон. – С вашего позволения, господа.

Не говоря больше ни слова, не веря, что сможет в гневе сдержаться, он вспрыгнул на Черную Звезду и галопом ускакал прочь.

На полпути к Уильямсбургу его гнев начал остывать, и он перевел Черную Звезду на шаг.

Майкл был потрясен случившимся. Ему что, придется теперь вызывать на дуэль каждого мужчину в Вирджинии? Он рассмеялся коротким грустным смешком. Он был убежден, что как только закончится его эпопея с Эдвардом Тичем, смертям настанет конец. Похоже, он ошибался.

А Джейми… Майкл вспомнил, как в детстве они вместе играли, устраивая потешные поединки на деревянных шпагах. Джейми был неуклюжим, словно двигался на ходулях, и все время падал. Сейчас у него грациозности не прибавилось, это очевидно, в то время как Майкл так отточил свое владение шпагой, что сомневался, что кто-то его сможет в этом превзойти. Это будет убийство в чистом виде.

Он вдруг понял, что не может на это пойти. Если ему придется убить Джейми неважно по какой причине, он никогда не сможет жить в согласии с самим собой.

Майкл хотел повернуть Черную Звезду обратно на ипподром, но знал, что это ничего не даст. По какой-то неизвестной Майклу причине Джейми Фалкирк рвался с ним в бой. Вернувшись мыслями назад, Майкл понял, что так оно и есть. Если он вернется на ипподром и попытается отказаться от вызова Джейми, ему, возможно, навяжут поединок прямо там.

Майкл ехал дальше, погруженный в мрачное уныние. В Уильямсбурге он сказал конюху:

– Расседлайте коня, хорошенько его вычистите, накормите и напоите. Он мне скоро понадобится.

Майкл дошел до таверны и поднялся наверх. За письменным столом окунул перо в чернильницу и написал записку:

Сударыня, я сегодня уезжаю из Вирджинии. Уверен, что оставляю «Малверн» в надежных руках. Мое поведение на балу было непростительным. Могу оправдаться лишь избытком выпитого. Не решаюсь просить у вас прощения, поскольку знаю, что это, возможно, будет напрасно. Но, может быть, с течением времени вы станете в глубине души лучше думать обо мне. Сейчас я не могу сказать, как долго буду отсутствовать. Тем временем да будет Бог к вам милостив в мудрости своей.

Майкл поставил подпись и долго сидел, глядя на письмо. Ему отчаянно хотелось еще так много сказать ей, но он знал, что не посмеет этого сделать.

Наконец, он вполголоса выругался, свернул листок, запечатал его капелькой горячего воска со свечи и написал снаружи: «Миссис Ханне Вернер». С письмом в руке он вышел в коридор, подошел к лестнице и крикнул, чтобы к нему явился посыльный. Тотчас же по ступенькам взлетел мальчишка лет четырнадцати, один из работающих в таверне по договору.

– Да, масса Вернер.

– Ты знаешь, где плантация «Малверн»?

Парень кивнул.

– Найми в конюшне лошадь, – велел Майкл, достав из кармана несколько монет. – Оставшиеся возьми себе. Доставишь письмо миссис Ханне Вернер в «Малверне». И никому больше, понял меня?

Мальчишка часто-часто закивал. Майкл протянул ему письмо и монеты, после чего тяжелой походкой вернулся к себе в комнату. Потом начал собирать вещи, которые хотел взять с собой, и при этом не очень тяжело нагрузить Черную Звезду.

Ни один джентльмен не сбегал в ночь накануне дуэли, чтобы не подвергнуться позору и не быть заклейменным как трус.

Что ж, да будет так, потому что он не может поступить иначе.

Час спустя Майкл уже сидел на Черной Звезде и выезжал из Уильямсбурга в общем направлении на Запад, сам не зная, куда именно держит путь. По дороге он ни разу не оглянулся.

Даже получив письмо Майкла, Ханна не могла заставить себя смириться с тем, что он уехал. Она вновь и вновь перечитывала записку, пытаясь отыскать в ней скрытый смысл, но факт оставался фактом – он ушел из ее жизни.

Она была несколько удивлена, что, несмотря на свою гордость, он все-таки извинился за свое поведение. Но ей не нужны были его извинения, ей был нужен сам Майкл! Верно, уехать вот так, без единого слова – это и вправду непростительно.

Ханна показала письмо Андре.

Тот долго рассматривал его, нахмурив лоб. Наконец, француз поднял глаза и постарался как-то прояснить происходящее.

– Нужно принять к сведению одно: если молодой Вернер действительно уехал, вам нечего больше бояться касательно «Малверна». Он велел вам оставаться хозяйкой плантации…

– Но я думала, что он любит меня! – всхлипнула Ханна.

– А-а… понимаю. – Андре смерил ее изучающим взглядом. – Он дал вам повод так думать?

– Да. По крайней мере, мне так показалось.

– Возможно, более важный вопрос состоит в том, есть ли в вашем сердце любовь к нему?

– Да. Я… – Она тряхнула головой. – Ах, Андре, я не знаю! Мне казалось, что я… Как я могу любить человека, который сбегает и оставляет меня вот так?

– Ханна, дорогая Ханна! Мы не знаем, сбежал ли он от вас. Может быть масса причин, по которым он уехал из Уильямсбурга.

– Он даже не попрощался тем утром, когда уехал из «Малверна»!

Андре помахал в воздухе письмом и сухо заметил:

– Это, полагаю, в его понимании и есть способ проститься.

– Способ не лучший и к тому же жестокий! Я никогда ему этого не прощу!

Она выхватила у Андре письмо и величаво вышла из комнаты.

Ближе к вечеру того же дня в «Малверн» прискакал Джейми Фалкирк. Предупрежденная о его приезде Ханна встретила его на улице. В дом она его не пригласила, просто стояла у парадных дверей и смотрела на него. День стоял прохладный, и Ханне пришлось обхватить плечи руками, чтобы не дрожать.

Не успела она и слова сказать, как Джейми заявил:

– Ваш любовник трус, мадам!

При слове «любовник» Ханна не вздрогнула и не отпрянула, а впилась в него холодным взглядом.

– Что вы изволите этим сказать, сэр?

– Я вызвал Майкла Вернера на дуэль, которая должна была состояться нынче утром. Он при свидетелях принял мой вызов, но после струсил и не появился. Вернувшись в Уильямсбург, я узнал, что вчера он уже в сумерках уехал из города, – издевательски улыбнулся Джейми. – Майкл Вернер наконец-то показал свое нутро. Ни один джентльмен не откажется явиться на поединок по получении вызова. Отныне имя Майкла Вернера в Уильямсбурге будут презирать!

– А что стало причиной дуэли? – сначала спросила Ханна, но потом догадалась и без дальнейших расспросов. – Это из-за меня, верно, Джейми? Вы что-то обо мне сказали?

Джейми покраснел.

– Истинные леди не спрашивают о делах джентльменов, мадам.

Он закинул голову назад и хрипло рассмеялся. Затем, не сказав больше ни слова, пришпорил гнедого и ускакал.

Ханна смотрела ему вслед, подрагивая от холода. Но сразу в дом она не вернулась. Она чувствовала себя брошенной, преданной, ее охватило отчаяние. Теперь она, наконец, уже не сомневалась – Майкл Вернер уехал из Вирджинии. И Ханна знала почему.

Майкл Вернер не был трусом, она чувствовала это сердцем. Объяснение могло быть только одно. Он решил, что из-за ее доброго имени не стоит рисковать жизнью на дуэли.

Неужели все мужчины так подло предают женщин?

Глава 18

Дети снова просили сказку о Великом Джоне-Победителе.

– Ну ладно, – сказала Бесс, глядя на горевшие нетерпением темнокожие лица, собравшиеся на кухне вокруг теплого очага. Стоял конец февраля, и последний месяц зимы выдался холоднее обычного. На земле лежали прогалины снега, и морозный ветер вьюжил по стенам домов, свистя в щелях стен. Здесь же было тепло и уютно, пахло кухней.

Бесс поверх ребячьих лиц взглянула на Ханну, сидевшую позади детей. Лицо у нее вытянулось, словно от какого-то внутреннего холода, она сидела, обхватив руками колени. Бедное дитя, казалось, ее бедам и несчастьям не будет конца…

– Ну пожалуйста, Бесс! – хором заныли детишки.

– Сдается мне, я в прошлый раз говорила, что рассказала все сказки о Джоне-Победителе…

Дети издали стон.

– Ну так вот, Великий Джон, конечно, не всегда одерживал верх над массой. Иногда Джон слишком зазнавался, после чего спотыкался…

Бесс вдруг вспомнила, как в прошлый раз, рассказывая о Джоне-Победителе, увидела нового раба по имени Леон. Он слушал, а потом наговорил ей всяких гадостей, обвиняя в подстрекательстве к мятежу и всяком другом. Не потому ли она сегодня задумала рассказать о Великом Джоне совсем другую сказку?

Она выбросила эти мысли из головы и начала:

– Великий Джон много дней таскал воду из реки в хозяйский дом на плантации, где он был рабом. И всякий раз, когда приходилось идти на реку, ворчал: «Устал я таскать воду каждый день». И вот однажды случилось так, что на бревне у реки, где Джон брал воду, сидела черепаха. Джон заворчал, а черепаха подняла голову, поглядела на него и говорит: «Великий Джон, слишком много ты болтаешь!»

Конечно, Великому Джону не хотелось верить, что с ним говорит черепаха, так что он сделал вид, что ничего не слышал. Но когда он в следующий раз пришел с ведрами за водой, черепаха снова сидела на бревне. Джон сказал: «Устал я таскать воду каждый день». А черепаха отозвалась: «Великий Джон, слишком много ты болтаешь!»

Великий Джон бросил ведра и побежал к хозяйскому дому, где рассказал массе, что у реки живет черепаха, которая с ним говорила. Масса долго смеялся, сказав, что Джон, наверное, повредился умом. Но Джон не унимался: черепаха с ним говорила. Он захотел, чтобы масса сходил и сам все увидел.

Наконец, масса сказал, что пойдет, но наказал Джону, что если черепаха не заговорит, то он задаст Джону хорошую взбучку. Они вместе пошли на реку. А черепаха, конечно, сидела себе на бревне, спрятав голову под панцирь, только глазки-бусинки оттуда глядели.

Джон говорит черепахе: «Скажи массе то, что мне сказала». Джон просил и умолял, чтобы та заговорила. А черепаха ни в какую. И вот масса отвел Джона в амбар и хорошенько выпорол. Потом сказал, что Джон будет таскать ему воду каждый день за то, что наврал.

На следующий день Джон с ведрами пошел к реке. Черепаха сидела на бревне, высунув голову. Джон не обращает на нее внимания и бормочет: «Наверное, мне это все почудилось. Любой дурак знает, что черепахи не разговаривают. Из-за этого мне всю спину в кровь располосовали!»

А старая черепаха поднимает голову и говорит: «Великий Джон, разве я тебе не сказала, что слишком много ты болтаешь?»

Бесс громогласно расхохоталась, дети рассмеялись вслед за ней и захлопали в ладоши. Бесс встала.

– Вам давно пора спать, малышня. Брысь отсюда!

Она дождалась, пока дети разбегутся, потом подошла к Ханне, которая так и сидела, обхватив руками колени. В конце рассказа Бесс она лишь слабо улыбнулась.

Миссис Ханна ждет ребенка.

Ханна рассказала об этом Бесс незадолго до Рождества. Она вся сияла, когда обняла повариху и поцеловала ее в щеку.

– Это ребенок Майкла, Бесс! Он будет носить фамилию Вернер и станет ребенком любви!

Бесс почувствовала, что надо добавить в голос предостерегающих ноток.

– Милая, а ты уверена, что масса Майкл вернется? Если же нет и он не женится на тебе, то у тебя будет ребенок-бастард. Белые люди этого не одобрят.

Ханна с жаром возразила:

– Майкл вернется. Я это знаю! Он любит меня! Я уверена! И ношу под сердцем доказательство этого!

Бесс хотела сказать ей, что носить ребенка мужчины не всегда означает, что он ее любит, но промолчала.

Ханна снова обняла ее.

– Рождество мы в «Малверне» отпразднуем весело и широко! Не как в прошлом году, после смерти Малколма.

Это и вправду было веселое Рождество. Все еще сияя от радости, Ханна подарила затейливые подарки всем обитателям плантации, потом устроила звонкий праздник. Она даже подумывала дать рождественский бал, но Бесс и Андре отговорили ее от этой идеи.

Но между тем неделя проходила за неделей, а вестей от Майкла все не было, не было даже намека, где он может находиться. Ханну обуяла хандра, она впала в уныние.

Однажды Бесс увидела, как она тихо плачет.

– Я ошиблась, Бесс! Он меня не любит. Я была ему лишь игрушкой на одну ночь! Да простит меня Бог, но я жалею, что ношу его ребенка!

Ханна начала колотить себя кулаками по животу. Бесс обняла ее и принялась ласково утешать.

– Тише, девочка, тише. Ты навредишь и себе, и ребенку. Потом пожалеешь, уж поверь на слово старухе Бесс. Все образуется, не переживай ты так.

Но все было не так уж хорошо. Ханна впала в еще большее уныние, и Бесс ничем не могла ее подбодрить.

– Пора тебе спать, девочка. В твоем положении нельзя на холодную улицу выходить, – строго сказала Бесс.

Ханна вздрогнула и подняла глаза.

– Что? Ах да… Забавная история, Бесс. – И неуверенно улыбнулась.

Бесс помогла ей встать, и Ханна опиралась на ее руку всю дорогу по крытому переходу из кухни в хозяйский дом, а потом поднимаясь вверх по лестнице до спальни, где Бесс помогла ей лечь.

«Она прямо как старуха, – мрачно подумала повариха, – а ведь ей еще и двадцати нет. Она будто раньше времени постарела. И куда делся весь ее праздничный дух? Даже в ужасные времена в таверне “Чаша и рог” в ней было больше жизни».

Бесс надеялась, что вскоре случится что-то такое, от чего Ханна сделается прежней, такой, какой Бесс знала ее раньше.

Когда Бесс укрыла ее одеялом до подбородка, Ханна уже спала. Бесс поворошила угли в камине, подкинула еще дров. Вздохнула и наклонилась ко лбу хозяйки.

– Спи сладко, дорогая, и пусть завтра будет лучше, чем сегодня.

Бесс вышла из комнаты и спустилась до половины лестницы, когда в парадную дверь кто-то гулко постучал, громкий голос прокричал что-то нечленораздельное. Из столовой выбежала Дженни, выпучив глаза.

Взмахом руки Бесс отправила ее обратно.

– Ничего страшного, девочка. Я открою. Вот только не возьму в толк, кто бы мог в такой час явиться в «Малверн».

Продолжая ворчать себе под нос, она подошла к двери и распахнула ее.

За порогом, покачиваясь, стоял Сайлас Квинт, лицо его побагровело от холода, нос был розовато-красный, а изо рта разило ромом.

– Это вы! – скривилась Бесс. – Что вам здесь нужно? Мисс Ханна наказала гнать вас, если вы появитесь в «Малверне».

– Эта сучка Ханна, – пробормотал Квинт. – Мне надо ее видеть.

– Не смейте ее обзывать, – зарычала Бесс. – А теперь убирайтесь, прежде чем я позову Джона, чтобы он вас выставил!

И захлопнула дверь у него перед носом.

Сайлас Квинт выругался. Он пару секунд постоял, покачиваясь, решая, постучать ему снова или нет.

Наконец, он поплелся прочь. Его снова прогнали, а эта жалкая девка спит в мягкой постели, ест изысканную пищу. А ему приходится выклянчивать еду и выпивку, иногда воровать, если нет другого способа их добыть.

Он снова и снова возвращался в «Малверн», прячась по кустам, выглядывая и выжидая случая встретиться с Ханной и потребовать свое по праву. Он стал этим одержим. Но теперь она даже не выезжала на верховые прогулки. Все время сидела дома, там, где ему было до нее не добраться.

Квинт ковылял по дорожке к дубу, где привязал лошадь. В своей одержимости он дошел до того, что купил лошадь, пообещав расплатиться за нее, когда взыщет свое. Это была жалкая коняга, и Квинт подозревал, что хозяин конюшни был очень рад избавиться от животины, чтобы больше не приходилось ее кормить. Но тем самым Квинт обзавелся средством передвижения в «Малверн» и обратно.

Он попытался залезть на лошадь, промахнулся мимо стремени и растянулся на земле. Проклиная все, сел и погрозил кулаком хозяйскому дому, чуть не плача.

– Чтоб твою душу черти взяли, Ханна Маккембридж!

– Маккембридж? Ханна Маккембридж? – раздался у него за спиной низкий глухой голос. Ему на плечо легла рука, пальцы вцепились в тело.

– Что?.. – Квинт оглянулся. Было так темно, что он разглядел лишь силуэт человека у себя за спиной. – Кто вы будете?

– Хозяйка «Малверна», она раньше была Ханной Маккембридж?

Пальцы сильнее впились в плечо.

– Да, чтоб ей пусто было! Маккембридж была фамилия ее мамаши, когда она вышла за меня! – Квинт попытался сбросить чужую руку с плеча. – А кто вы такой и зачем вам знать о Ханне?

Фигура вздрогнула, пальцы разжались.

– Простите, масса. Не хотел вас поранить. Просто голова отключилась, когда я услышал это имя.

Мужчина помог Квинту подняться. Покачиваясь, Квинт заглянул ему в лицо.

– Да ты ниггер! Что это ты меня схватил, а?

Темнокожий чуть на колени не упал.

– Простите, масса. Хозяйке скажете?

Затуманенные ромом мозги Квинта немного прояснились. Он все еще злился, что его тронул темнокожий, но что-то тут было не так. Быстро почуяв выгоду, Квинт произнес наиболее властным тоном, какой только мог изобразить:

– Как тебя звать, парень?

– Леон. Я Леон, масса. Я раб здесь на плантации.

– Леон, да? А я Сайлас Квинт. Хочу тебе кое-то сказать…

Квинт панибратски обнял темнокожего за плечи. Не в его характере было так сходиться с темнокожими, но его хитрый ум за что-то тут зацепился, и он хотел вникнуть, за что именно. К тому же вокруг никого не было. А еще в молодые годы Квинт частенько спал с молоденькими рабынями и оставался очень доволен. Он чувствовал, как Леон шарахается от его прикосновения. Раб и вправду напуган до смерти, и не только от его объятия, в этом Квинт был уверен. Он почти чувствовал, как от раба пахнет страхом и покрепче обхватил Леона за плечи.

– А почему это у тебя голова отключилась при имени Маккембридж?

– Я, наверное, ошибся. Знал я когда-то человека с фамилией Маккембридж. У него дочка была с рыжими волосами. Но она вряд ли здешняя хозяйка.

– Маккембридж – нераспространенная фамилия. А как звали того Маккембриджа, которого ты знал?

– Роберт, Роберт Маккембридж.

Квинт начал что-то смутно припоминать. Он пытался ухватить воспоминание, но оно ускользало.

– А откуда ты знаешь этого Роберта Маккембриджа?

– Ну мы с ним познакомились на другой плантации.

– Он был рабом? Чернокожим?

Леон потупил глаза.

– Ну частично чернокожим. Он был сыном массы, к нему относились по-особенному.

Теперь память начала просветляться. Мэри рассказывала ему, что отца Ханны звали Робертом. От волнения у Квинта закипела кровь, из головы выветрились остатки рома.

– Ты его знал в Северной Каролине?

– Да, масса. Это правда, клянусь!

– И он отец Ханны?

– Да-да. Он жил с белой женщиной. Тогда он был свободным. Но мисс Ханна не может быть той же…

– А вот об этом я буду судить! – резко заявил Квинт.

Благодарение богу, он увидел прекрасный способ получить причитающееся ему. У нее негритянская кровь, да? О, вот это славная новость! Используя услышанное как карающую дубинку, он заставит ее платить и платить!

Издав каркающий звук, Квинт исполнил на мерзлой земле какой-то танец. Он почти побежал к хозяйскому дому. Однако волна осторожности несколько охладила его воинственный пыл. Надо узнать все, что только можно, прежде чем заявиться к Ханне. Тогда она не сможет ему соврать.

Он вспомнил о рабе и взглянул на него. А еще он вспомнил запах страха и кое-что сказанное ему Мэри. Ее бывшего мужа убил беглый раб, и этот раб Леон, наверняка, и есть тот беглый! Вот, наверное, почему он так боится.

Квинт расчетливо прикинул, как это можно обернуть себе на пользу. И снова понял, что еще не время. Это еще одна дубинка, которой можно будет воспользоваться, но в подходящий момент.

– Леон… – Он заговорил негромко и доверительно. – А как насчет того, чтобы заработать много денег, чтобы сбежать отсюда? Настолько много, что хватит сбежать далеко, где ты уже не будешь рабом? Что скажешь, а?

– А мне и тут хорошо, масса, – тревожно ответил Леон. – Плантация хорошая. Не хочется мне убегать.

– Но раньше-то ты убегал? Ну конечно. Но с большими деньгами можно убежать туда, где тебя никто не поймает.

– А что Леон должен сделать, чтобы получить деньги? – настороженно спросил раб.

Зная, что раб попался на крючок, Квинт хмыкнул и хлопнул его по плечу.

– Об этом позаботится старина Квинт. Мы снова еще потолкуем, состроим планы. Мне надо знать больше. Встретимся через неделю примерно в это же время, но чуть подальше, в рощице у большой дороги. Не хочется, чтобы за нами кто-то шпионил, а, Леон?

Леон молча кивнул.

Квинт отвернулся, и на сей раз вскарабкался на лошадь без особых трудностей. Домой он ехал трезвым, лошаденка его еле-еле брела, цокая подковами.

Он знал, что надо все хорошенько, без спешки обдумать. Надо все вызнать, а потом прикинуть, как получше все выложить этой девке, чтобы она накрепко попалась в капкан.

Значит, у Ханны Вернер, утонченной хозяйки «Малверна», течет в жилах негритянская кровь, да? Квинт громко рассмеялся и треснул каблуками лошадь по бокам, выругав конягу, но все без толку.

В начале марта холода вдруг прекратились, и в «Малверн» пришла ранняя весна. Стало так тепло, что на деревьях кое-где набухли почки.

С наступлением весны Ханна немного воспряла духом. Она смирилась с тем, что Майкл, наверное, уехал навсегда. Чем дольше он отсутствовал, тем больше времени проходило без известий от него и тем больше против него ожесточалось ее сердце. Она ошиблась в том, что он ее любит. По всей видимости, она была для него лишь развлечением на одну ночь, и этим он ее унизил. Нужно было уже посмотреть фактам в лицо.

Ханна все больше и больше обращала свои мысли к ребенку, растущему в ее животе, и снова начала получать от этого радость. Пусть у нее нет Майкла, чтобы любить его, но будет малыш, которого можно будет прижать к груди.

Теплым солнечным днем Ханна решилась отправиться на прогулку верхом. Она не выезжала с самого кануна Рождества.

Бесс топнула ногой.

– Ты, наверное, спятила, дорогая! В твоем-то положении ездить верхом! Если тебе наплевать на себя, то хоть о ребенке подумай.

– Ой, Бесс! – рассмеялась Ханна. – Я пока еще нормальная. Бога ради, ребенку ничего не сделается от легкой верховой прогулки!

– Если тебя лошадь сбросит? Думаешь, я не знаю, как ты носишься? Конь может испугаться змеи и скинуть тебя, и ты угодишь задом на землю. Ты сядешь на лошадь только через мой труп!

В конце концов, Ханна никуда не поехала. Вместо этого она велела слугам приступить к уборке дома. Она следила за каждым их движением, лишь бы чем-то заняться, и этим доводила служанок до сумасшествия.

Для этой работы она надела старое домашнее платье, убрала волосы под платок. Лицо ее вскоре сделалось чумазым. Днем раздался громкий стук в дверь, и поскольку Ханна оказалась у входа в дом, то сама открыла ее.

За отворившейся дверью стоял улыбающийся Сайлас Квинт. Пару секунд Ханна сомневалась: он перед ней или нет. Одежда на нем была чище, чем она когда-либо видела. Даже на лице не было щетины, и она впервые заметила, что от него не несет выпивкой.

Тут Квинт заговорил, и все ее сомнения рассеялись.

– Добрый вам день, миссис Вернер.

– Что ты здесь делаешь? Разве я тебе не говорила, чтобы ты никогда?..

Ханна тут же начала закрывать дверь, но Квинт сделал шаг вперед и мощным ударом плеча оттолкнул дверь, которая с силой врезалась в стену.

– Нам надо словом перемолвиться, ваша светлость.

– Если ты сейчас же не уйдешь, я позову кого-нибудь…

Квинт больше ее не слушал. Его взгляд уперся в ее округлившийся живот, и он громко фыркнул. Она ждет ребенка! И это отродье младшего Вернера, вот уж точно. Теперь она у Квинта в руках, никуда ей не деться! Он оборвал ее:

– Хватит болтать, девка, лучше послушай, что я тебе скажу. Если б знала, что это для твоего блага, то обязательно выслушала бы. Слово даю!

Что-то в его голосе заставило Ханну умолкнуть. В словах Сайласа Квинта слышалась какая-то самоуверенность, которой она никогда не видела раньше и не ожидала увидеть. Она ощутила накатывающую волну страха, похожую на ледяной ветерок. Скрестив руки на груди, она проговорила:

– Тогда говори, что тебе нужно, и покончим с этим!

– Здесь? Где нас услышат служанки миледи? – издевательски осклабился Квинт. – Мне-то все равно, но, сдается, вы об этом пожалеете. То, что я скажу, предназначено только для ваших ушей.

Ханна замялась, ей снова захотелось вышвырнуть его из «Малверна», но от этого нового Сайласа Квинта ей стало не по себе, и по его многозначительной улыбке Ханна поняла, что слишком долго мешкает.

Она тряхнула головой.

– Ладно, Сайлас Квинт, я с тобой поговорю. Лучше бы, чтобы разговор был серьезный. За мной!

Квинт зашагал следом за ней, когда Ханна двинулась через вестибюль. Он не спешил, жадно впитывая взглядом все, что видел. Некоторые предметы мебели могли бы неделями его кормить и поить! «Ой, Ханна, моя благородная дама, ты заплатишь за все грубые слова, которые ты сказала своему старому отчиму!»

– Квинт!

Он разом пришел в себя. Ханна стояла на пороге какой-то комнаты.

– Зайдешь или будешь стоять и глаза пялить?

– Зайду, миссис Вернер, зайду!

Квинт торопливо вошел в комнату, Ханна тотчас же закрыла дверь и резко повернулась к нему.

– Так, давай сразу к делу. Что ты хочешь мне сказать?

– Дело в том, дорогая моя падчерица, что твой папаша…

Ханна замерла.

– Мой отец? Что ты знаешь о моем отце?

– Я знаю, что в нем была негритянская кровь! А ты знаешь, кем это тебя делает? – Он фыркнул. – Это делает тебя наполовину негритянкой!

Шокированная Ханна отпрянула.

– Ты врешь, Сайлас Квинт! Врешь, как всегда! Ты в жизни ни слова правды не сказал!

– Правду я говорю. Есть доказательства.

– И какие это ты предложишь доказательства? – презрительно спросила она.

– Здесь, у тебя на плантации, есть человек, который знал твоего папашу Роберта Маккембриджа.

– Кто он такой?

– Нет, так не пойдет, – хитро ответил Квинт. – Из меня ты его имени не выудишь. Но такой человек есть, слово даю!

Ханна замолчала и принялась напряженно размышлять. Она хорошо знала Сайласа Квинта и почему-то была уверена, что на сей раз он говорит правду. Она вскинула голову.

– А какая разница, даже если ты говоришь правду?

Квинт осклабился:

– У тебя прекрасные соседи, и твоя негритянская кровь станет лакомым кусочком для их пересудов, нет?

– Мне наплевать на мнение соседей. Они не очень-то обо мне думают. И почему их знание о моем отце должно меня волновать?

Квинт растерялся. Он едва ли ожидал от нее подобной реакции. На мгновение его уверенность пошатнулась. И тут он вспомнил.

– А это отродье у тебя в животе… – взмахнул он рукой. – Это ведь не отпрыск Майкла Вернера, нет? Как ты думаешь, что он почувствует, когда проведает, что его ребенок немного ниггер?

Это Ханне в голову не приходило, она была потрясена до глубины души. Если Майкл вернется и узнает…

Вспоминая прошлое, она пыталась пробиться через дымку воспоминаний. Ханна смутно помнила отца – высокого, широкоплечего, с сильными руками. Настоящий джентльмен, разве что слишком смуглый… А если он был наполовину темнокожим, возможно, беглым рабом, то это объясняет, почему мама всегда уклончиво и туманно отвечала на вопросы Ханны об отце.

Квинт, поняв, что сила снова у него в руках, злорадно спросил:

– Ну что, ваша светлость?

– Что ну что? – переспросила Ханна, все еще пытаясь оправиться от потрясения. – Я требую встречи и разговора с этим человеком, о котором ты сказал. Если он говорит правду и сказал ее тебе, может, он и другим разболтает?

– Это предоставь старине Квинту. Он будет держать язык за зубами, уж будь покойна. А я не скажу, кто он такой, так что хватит об этом болтать!

– Ты не только за этим сюда явился. Что тебе нужно?

– Мне нужно немного денег на еду и выпивку. Я на мели. – В его голосе послышалось знакомое причитание. – Я не прошу много за сохранение твоей тайны – лишь бы перебиваться. Уж это-то ты в любом случае должна своему престарелому отчиму.

Ханна знала его жадность, он будет требовать все, что сможет выклянчить. Но ей нужно время, чтобы все это обдумать. Возможно, это ошибка – вообще давать ему какие-то деньги, но, по крайней мере, она ненадолго от него избавится.

– У меня сейчас немного денег. Я не держу их в «Малверне», боюсь воров, – соврала Ханна как можно убедительнее. – Дам тебе все, что есть, – двадцать фунтов.

Квинт довольно ухмыльнулся.

– Этого хватит… на первое время.

Ханна повернулась к столу Малколма. Она стояла так, чтобы частично загородить стол от Квинта. Однако ей пришлось выдвинуть нижний ящик и открыть шкатулку, поэтому он наверняка что-то да увидел. Она достала из шкатулки деньги и протянула ему.

При виде купюр маленькие глазки Квинта вспыхнули, и он облизнул губы. Он взял деньги и потер их между пальцев, словно убеждая себя, что они настоящие. Сунул их в карман и наклонил голову.

– Вот спасибо, миссис Вернер, – с улыбкой проговорил он. – Вы так добры к старику Квинту. А сейчас я пойду, но стану ждать, когда буду иметь удовольствие снова вас видеть.

– Уверена, что будешь, – глухо ответила Ханна.

Она смотрела, как он уходит, затем заперла дверь. Опустилась в старое кресло Малколма и попыталась понять, что это все для нее означает. Но вместо того чтобы думать о насущной проблеме – что делать с Сайласом Квинтом, – она мысленно вернулась к их хижине, где они жили до того, как мама спешно собрала вещи, и они уехали на повозке. Ее томило какое-то неясное воспоминание, что-то ужасное, Ханна поняла, что с того судьбоносного дня прятала его в дальние уголки сознания.

Возможно, если Ханна постарается, это воспоминание к ней вернется.

Глава 19

Исайя, представившийся как Леон, очень волновался. Уже пожалев о том, что он рассказал Сайласу Квинту, раб наблюдал, как тот подъехал к хозяйскому дому, и спрятался, глядя на дверь и на дорогу, пока Квинт не скрылся из виду.

Какой же он дурак, что рассказал белому все, что знал. Но Исайя был так потрясен известием, что хозяйка «Малверна» может быть дочерью Роберта Маккембриджа, которого он убил в тот давний день, что выболтал все не думая.

За последние три недели они встречались еще два раза, и Квинт пообещал ему много денег. Исайю жутко подмывало выйти из игры. За всю жизнь у него не было в карманах больше нескольких монет, да и то краденых. Он знал, что этому человеку доверять нельзя. Исайя раскусил, кто он такой – белое отребье и пьяница.

На завтрашнюю ночь у них назначена еще одна встреча. Квинт должен передать ему долю полученных от Ханны сегодня денег, после чего они решат, что делать дальше.

Инстинкт самосохранения буквально кричал Исайе, что нужно бежать, и немедленно. Иметь дело с Сайласом Квинтом ему совсем не хотелось, теперь он это понимал. Он подозревал, что Квинт вонзит ему нож в спину, как только все узнает. Исайя был уверен, что он поделится с ним лишь крохами. Может, только вначале – несколько монет, чтобы заставить рыбу заглотить крючок.

Однако Исайя смертельно устал от побегов, а без денег далеко не уйдешь.

И вот, когда Исайя из засады наблюдал за хозяйским домом, ему в голову пришла дерзкая мысль. Не только дерзкая, но и почти безрассудная. Но если все получится, он станет свободным человеком. Все будет зависеть от того, сколько маленькая девочка смогла запомнить. Терять ему нечего, кроме собственной жизни, а жить рабом с самого детства – это вообще не жизнь.

Несколько поражаясь собственной дерзости, Исайя глубоко вздохнул, вышел из убежища и направился к хозяйскому дому. Внутри он никогда не был, рабов с плантации редко пускали в хозяйский особняк.

Исайя смело подошел к парадной двери и зашел в дом. Там его смелость тотчас же испарилась. Как он ее найдет? Исайя хорошо знал, что если обратится к кому-нибудь из слуг, его не только не отведут к хозяйке, но и позовут еще надсмотрщика.

В доме царила какая-то странная тишина. Вокруг никого не было ни видно, ни слышно. Собравшись с духом, Исайя зашагал через вестибюль. Ему говорили, что где-то рядом есть контора, где хозяйка проводит много времени. Как и всем рабам на плантации, ему было любопытно, как дом устроен изнутри. Иногда он заглядывал в окна и как-то раз видел, как миссис Ханна входила из вестибюля в небольшую комнатку.

Затаив дыхание, он негромко постучал в дверь.

– Войдите, – отозвался голос.

Он открыл дверь и вошел. Хозяйка дома сидела в полутемной комнате с задернутым шторой окном, на столе горела свеча. Она, прищурившись, взглянула на него.

– Ты кто? А… Леон.

– Нет, миссис Вернер. Мое настоящее имя Исайя.

– Исайя? – Ханна с удивленным видом потерла глаза. Потом встала и внимательно поглядела на него. – Ах да. Помню, Малколм мне говорил. Ты беглый. Поменял имя, кажется. Исайя? Что-то мне знакомое… – Она снова потерла глаза. – Что бы там ни было, подождать не можешь, Исайя? Я несколько… не в своей тарелке. – Ханна дрожащей рукой провела по глазам.

– Я знаю, миссис Вернер. Это оттого, что вам только что наговорил белый человек Квинт?

Она впилась взглядом в раба.

– А ты что об этом знаешь? Ты… ты тот, о ком он говорил!

Исайя кивнул.

– Да, хозяйка. Я знал Роберта Маккембриджа.

Ханна судорожно вздохнула.

– Так значит… он был одной с тобой расы?

– Меньше чем наполовину, хозяйка. Ваш отец был более чем наполовину белым. – Исайя быстро затараторил: – Но точно знаю только я один. Я прошу лишь сделать меня свободным, и я уйду. А этому белому, Квинту, не поверят. Никто не подтвердит его слов. Вы скажете, что он врет, и ему никто не поверит. Умоляю вас, хозяйка, сделайте меня свободным, и я уйду…

Вдруг в памяти Ханны будто бы распахнулась какая-то дверь, и на нее нахлынул ужас. Она смутно увидела тело отца, залитое кровью, лежащее на полу хижины. Вспомнила, как удивилась, почему их гостя, Исайи больше с ними нет.

Внезапно осененная, она взвизгнула:

– Это ты! Ты убил отца!

Ханна подбежала к нему, забыв обо всем. Схватив подсвечник, она обрушила его на раба. Он отступил, закрывая лицо руками.

– Прошу вас, хозяйка… случайность… я не хотел…

Ханна не слышала его и снова с визгом ринулась на раба.

Исайя, пятясь, оказался в вестибюле. Он смутно видел, как к нему бегут люди. Все годы рабства накрепко научили его, что за одно прикосновение к белой женщине его повесят. Его охватил страх, и он пустился наутек. Ханна, по-прежнему визжа, бросилась за ним, колотя его по спине подсвечником. Исайя подергал входную дверь и выбежал на улицу.

Андре и Бесс схватили выбежавшую за дверь Ханну и держали ее. Она вырывалась и кричала вслед убегавшему Исайе:

– Убью, убью тебя!

– Дорогая Ханна, успокойтесь! – взывал Андре. – Господи, что же он вам такого сделал? Мой бог!

– Девочка, помни о маленьком, – подхватила Бесс. – Успокойся!

Постепенно Ханна успокоилась. Лишь тогда она увидела привязанную лошадь и стоящего у подножия лестницы мужчину, с раскрытым ртом наблюдавшего за происходящим.

Ханна расплакалась, не в силах говорить.

Она смутно видела, как мужчина приблизился к ней. Он откашлялся.

– Вы Ханна Вернер?

– Да, она Ханна Вернер, – раздраженно ответил Андре. – В чем дело? Разве вы не видите?..

– Письмо, у меня письмо для Ханны Вернер.

– Так, давайте мне. – Андре взял письмо, дал посыльному монету и сказал: – А теперь уезжайте.

Бесс вела всхлипывающую Ханну в дом.

– Ханна, подождите! – возбужденно вскричал Андре. – Тут… тут, похоже, то, что вы ждете.

Ханна попыталась сосредоточиться.

– Что там?

– Письмо от Майкла Вернера!

Майкл! Майкл написал ей письмо!

Она выхватила у Андре письмо, влетела в кабинет и дрожащими руками распечатала его.

8 февраля 1719 года.

Дорогая моя Ханна!

Надеюсь, вы даруете мне милость так вас называть. С тех пор как я уехал из «Малверна», вы не покидаете мои мысли и мое сердце. Теперь я знаю, что оставил вас на свою беду. Возможно, ваше сердце ожесточилось ко мне из-за того, как я уехал. В то время я считал, что так будет лучше. Теперь понимаю, что я жестоко ошибался.

За все те месяцы, что я провел в Новом Орлеане, я разобрался в своих чувствах. Я люблю вас. Я никогда не любил другую женщину и никогда не полюблю. Меня охватывает тоска при мысли, что я могу больше никогда вас не увидеть или что вы больше не захотите видеть меня.

Не стану докучать, вам, дорогая Ханна, описанием моей здешней жизни. Достаточно сказать, что ничто не несет мне радость. Я жажду вернуться в «Малверн» и к вам. Но вернусь лишь в том случае, если вы того пожелаете, если вы в своем сердце найдете ответ на мою любовь.

Отправляю вам это послание с торговым кораблем, что плывет, огибая Флориду, и направится к берегам Каролины. По суше я его послать не решился. Знаю, что понадобится долгое время, прежде чем оно окажется у вас в руках. И что ответ от вас также будет долго идти до меня.

Дорогая моя, прошу вас стать моей любовью и женой. Буду с величайшим нетерпением ожидать вашего ответа, ежедневно вознося молитвы, что ответ будет таким, какого я всем сердцем желаю.

Сердце у Ханны бешено колотилось, она плакала от счастья, и вся ее горькая обида на Майкла растаяла от нескольких слов на бумаге.

Ханна встала и направилась к письменному столу, уже мысленно сочиняя ответ, который она сегодня же отправит Майклу!

И вдруг она остановилась как вкопанная, вспомнив о главном. Ханна схватилась за живот. Боже праведный! Если он вернется и узнает, что в ней течет негритянская кровь и что в жилах его сына будет течь негритянская кровь! Как Майкл себя поведет? Ей рисовался единый возможный вывод. Он с отвращением от нее отвернется. Как бы он ее ни любил, его реакция будет такой же, как и у большинства южных плантаторов.

Надо что-то делать, пока еще не поздно!

Ханна подбежала к двери и настежь распахнула ее. От нее спешно отступила Дженни. При виде Ханны лицо ее выразило испуг, и она почти готова была убежать.

– Дженни, не глупи. Ничего я тебе не сделаю. Пойди найди Генри и скажи, чтобы он тотчас же явился ко мне!

Ханна оставила дверь открытой и принялась расхаживать по комнате в ожидании надсмотрщика. Мысли путались в ее голове, она отвергала один план за другим. Сначала нужно разобраться с Исайей, как бы омерзителен он ни был. Затем можно вернуться и к Сайласу Квинту.

Генри вошел незаметно, она не сразу поняла, что он в комнате.

– Да, хозяйка?

– Найди раба по имени Леон и немедленно приведи сюда! Живее, Генри! Он может задумать убежать. Убеди, что я ничего ему не сделаю.

Генри ушел, Ханна в нетерпеливом ожидании продолжала ходить туда-сюда. Она еще раз внимательно перечитала письмо Майкла.

Когда Генри, наконец, появился с основательно напуганным Исайей, Ханна вздохнула с облегчением. Кивнула Генри:

– Оставь нас.

Генри с подозрением взглянул на нее, потом бросил сомнительный взгляд на Исайю. Ханна сделала знак рукой, и Генри вышел, закрыв за собой дверь.

– Исайя… – Она глубоко вздохнула. – Извини за прежнее. Я… нет, неважно. Говоришь, что случайно убил моего отца?

Исайя помедлил с ответом. Он действительно намеревался сбежать, но знал, что это лучше сделать с наступлением темноты, так шансы на удачный побег увеличатся. Теперь вопрос этой женщины вселил в него некую надежду. Она явно не знает всей правды, мать наверняка никогда не говорила ей, что ее отец, Роберт Маккембридж, застал Исайю в момент, когда тот собирался изнасиловать его жену.

– Да, хозяйка, – сказал Исайя. – Как вы знаете, я был беглым рабом, и Роберт Маккембридж приютил меня. Я знал, что охотники и собаки были совсем близко. Я взял на кухне разделочный нож и хотел бежать. Роберт Маккембридж пытался меня остановить. Я очень испугался, и мы сцепились. Он упал на нож и умер. Я очень о нем горевал и дальше буду горевать.

Ханна внимательно смотрела на него, пытаясь понять, что же в его словах правда. Она вспомнила свой испуг в тот вечер, когда сбежала от Стритча, вспомнила, как решила, что лучше умереть, чем вернуться к нему, и поверила рабу. По крайней мере, так Ханна себе внушила.

Она кивнула и отвернулась.

– Ладно. Если ты и врешь, то все уже в прошлом. Но я хочу, чтобы ты убрался с плантации. – Ханна резко обернулась: – Ясно тебе?

– Ясно, хозяйка. Но мне нужны деньги, я хочу быть свободным. Если я буду свободным и с бумагами, на меня не станут охотиться…

– Да-да, – жестом оборвала его Ханна. – Сначала расскажи мне все, что ты сказал Сайласу Квинту, каждое слово.

Она указала ему на стул, а сама села в кресло Малколма. Ханна внимательно слушала сбивчиво говорившего Исайю. Он пытался подобрать слова, чтобы передать свои разговоры с Квинтом.

В конце Ханна немного помолчала, задумчиво закусив губу. Наконец, произнесла, словно говоря сама с собой:

– Значит, тогда останется лишь слово Квинта, а оно ничего не стоит. Если ты не подтвердишь… – Она умолкла и поглядела Исайе прямо в глаза. – Я дам тебе достаточно денег, чтобы уехать подальше. А утром поеду в Уильямсбург и по закону оформлю бумаги, чтобы никто тебя не допрашивал, и сделаю тебя свободным человеком. Рабом ты больше не будешь. Оставайся у себя, пока я не вернусь. Я сама к тебе приду после наступления темноты. Будь готов убраться из «Малверна». Если выйдешь ночью, то к закату будешь далеко, где тебя никто не поймает.

Исайя, не в силах поверить своему счастью, проговорил:

– Спасибо вам, миссис Вернер.

Ханна уже шла к двери. Открыв ее, она пристально посмотрела на Исайю и суровым тоном сказала:

– Слушай меня внимательно! Если ты не выполнишь наш договор, если не уедешь из Вирджинии, ты горько об этом пожалеешь. Ясно тебе?

Исайя часто закивал, глядя куда-то мимо нее. Ханна оглянулась и увидела стоявшего в дверях Генри. Он от изумления разинул рот. Он явно слышал ее слова.

– Генри, я потом все объясню. Сейчас я очень устала.

Генри хотел возразить, но Ханна взмахом руки заставила его замолчать.

– Проследи, чтобы Исайя… чтобы Леон вернулся к себе, а назавтра освободи его от полевых работ. Как я сказала, объясню все потом…

Качая головой, обескураженный Генри вывел Исайю из комнаты.

Ханна и вправду очень устала. Почему-то даже письмо Майкла не смогло поднять ей настроение. Тяжелый живот тянул вниз, на плечах, казалось, лежало огромное бремя. В глаза словно песок насыпали, кожа горела, а горло саднило от криков.

Она оглянулась. Вокруг никого. Служанки и даже Бесс с Андре оставили ее. Ханна хотела кого-нибудь позвать, но тут же передумала, негромко посмеявшись над собой. Неудивительно, что они ее избегают. Совсем недавно она вела себя как безумная. Если она снова закричит, они, наверное, убегут в лес.

Ханна кое-как поднялась по лестнице к себе в комнату, сняла часть одежды и рухнула поперек кровати. Вскоре она забылась тревожным сном.

Ей снились оборванные сны, кошмары со сверкающими ножами и льющейся кровью, встающими на дыбы черными лошадьми. На заднем фоне все время маячило лицо Майкла, с его губ слетали одни и те же слова: «Черный ублюдок! Черный ублюдок!»

Пару раз она наполовину просыпалась, слышала успокаивающие голоса и чувствовала прикосновение прохладной влажной ткани, протирающей ее горевшую жаром кожу.

Когда Ханна, наконец, окончательно проснулась, комнату заливал солнечный свет. Она простонала и попыталась сесть.

Над ней склонилась Бесс.

– Ложись, дорогая. Не пытайся встать. Ты разболелась, мисс Ханна. Тебя всю ночь одолевала лихорадка. Ты кричала, брыкалась и говорила жуткие вещи. И потела, как лошадь.

– А что со мной?

– Ты переутомилась, деточка. Вчера ты много кричала, много бегала, а тут еще и письмо от Майкла. Много всего навалилось.

– Но мне нужно встать, мне надо ехать в Уильямсбург! Это очень важно!

Она снова попыталась встать, но Бесс легонько уложила ее обратно. Особых усилий на это не понадобилось, и Ханна, наконец, поняла, как она ослабла.

Ханна в панике схватилась за живот.

– Ребенок… с ним все в порядке?

Бесс устало улыбнулась.

– Насколько я знаю, все хорошо. Если будешь суетиться, ничего хорошего из этого не выйдет. Так, лихорадка твоя стихла, отдохнешь и будешь как новенькая. Вот… – Бесс показала на прикрытую тряпицей плошку на столике у кровати. – Дженни недавно принесла бульон. Тебе полезно.

Ханна со вздохом откинулась на подушки, пока Бесс с ложечки кормила ее бульоном. Мысли ее текли очень медленно. Сегодня она обещала выправить бумаги на освобождение Исайи. И все-таки здоровье ребенка важнее. Какая разница: днем раньше или днем позже?

Ханна знала, что может просто написать бумагу, по которой Исайе даруется свобода. Чаще всего обычно так и делалось. Но для ее целей этого было недостаточно. Она слышала о рабах, схваченных с такими бумагами от бывших хозяев. Иногда поймавший раба уничтожал эту бумагу и снова обращал человека в рабство. Но если у нее будет свидетельство, составленное адвокатом и заверенное свидетелями, никто не посмеет усомниться в его подлинности. Она побоялась, что если Исайя снова сможет попасть в рабство, то расскажет все, что знает о Ханне Вернер, лишь бы опять стать свободным…

Ее мысли нарушила Бесс.

– Девочка, что тебя беспокоит? Ты такая растерянная. Наверное, от того, что случилось между тобой и Леоном?

– Это не твое дело, Бесс! – не думая отрезала Ханна. – Ты частенько заходишь слишком далеко и забываешь, кто ты такая!

Бесс с уязвленным видом отшатнулась. Она начала привставать, чтобы уйти.

– Бесс… – Ханна схватила ее за руку. – Прости меня. Я не хотела тебя обидеть. Ты же знаешь, что я никогда не причиню тебе зла. Но это только мое дело. Не могу я об этом говорить!

Лицо Бесс смягчилось, она поглядела на Ханну.

– Ладно, дорогая. Думаю, ты сама знаешь, что для тебя лучше. Но этот Леон… – мрачно добавила она. – Я как только его увидела, сразу поняла – от него добра не жди. От него одни беды, я нутром чувствую! – Тут Бесс вздохнула. – Я страшно устала, девочка, сидя тут с тобой всю ночь. Старуха Бесс уже не та. Пойду-ка я ненадолго прилягу. Если что понадобится, звони в колокольчик, Дженни тут же явится.

– Бесс… – Ханна так и не отпускала ее руку. – Сама не знаю, что бы я без тебя все это время делала. Я тебя очень люблю.

– Я тебя тоже, милая. Ты мне как дочь, и ты это знаешь.

Глаза ее наполнились слезами, она наклонилась и поцеловала Ханну в лоб. Потом выпрямилась и проговорила:

– Гляди-ка, всю тебя заляпала, словно…

Ханна ласково смотрела ей вслед. Она еще чувствовала сильную усталость и слабость. Потом начала задремывать и проспала весь день. Дженни быстро приходила и уходила. Наконец, она внесла поднос с ужином. Ханне стало значительно легче, она набралась сил и ела с аппетитом.

Но ее беспокоил Исайя. Возможно, он знал, что она не поехала в Уильямсбург. Возможно, он подумал, что она ему наврала. Если так, сбежит ли он сегодня ночью? Послать за ним она не могла. Привод раба с плантации и разговор с ним в ее спальне породит массу вопросов. Эту тайну она не могла доверить никому, даже Бесс и Андре. Ей не давали покоя дурные предчувствия. Чтобы успокоиться, ей нужно было поговорить с Исайей.

Ханна позвонила. Вошла Дженни.

– Можешь унести поднос, Дженни. Знаю, что у тебя выдался нелегкий день, так что можешь идти спать. Со мной все в порядке, мне гораздо лучше. Я посплю до утра, ты мне больше не понадобишься.

Ханна выждала еще час, пока в доме и вокруг него все не стихло. Потом встала и быстро оделась. Накинув на плечи платок, она вышла из спальни. Спустилась по лестнице и незамеченной выскользнула из дома.

На улице плантацию освещала луна, похожая на ломтик дыни.

Сориентировавшись, Ханна направилась к жилищам рабов.

Исайя и правда весь день высматривал, не уехала ли коляска в Уильямсбург. Когда к полудню ничего не произошло, он убедился в том, что хозяйка ему наврала и у нее совсем другие планы. Он надумал бежать, хотя стоял белый день. Но всякий раз, выходя из хижины, он замечал, что Генри мрачно наблюдает за ним.

Наконец, Исайя смело зашагал к хозяйскому дому. Исайя видел, что Генри все так же смотрит, но рассудил, что пока он не бросится к дороге или в сторону леса, его не тронут. И оказался прав. Генри внимательно следил за ним, уперев руки в бока, но не двигался.

Когда Исайя подходил к кухне, он заметил старуху Бесс, ковылявшую по дорожке. Он бросился ей наперерез.

– Миссис Вернер… что-то случилось? Я ее целый день не видел.

Бесс остановилась, смерив его сердитым взглядом.

– Какое право ты имеешь спрашивать о хозяйке, Леон?

Исайя почувствовал, как в нем закипает злоба. Она не давала ему дышать. Он бы с радостью задушил эту старуху за ее слова. Лишь потому, что Бесс служит в доме, она возомнила о себе, что имеет право помыкать рабом с плантации. Но он проглотил злобу и спокойно произнес:

– Я подумал, может, она заболела.

– Заболела она или нет – не твое это дело! – отрезала Бесс. – Хватит ко мне приставать, у меня дел по горло.

Бесс зашагала дальше, а Исайя повернулся и смотрел на ее широкую спину, пока она не скрылась в кухне. Потом вернулся к себе в хижину, где присел, прислонившись к стене, и просидел так до конца дня. Коляска с плантации не выезжала.

Он думал о предстоящей встрече с Сайласом Квинтом. Его мучили сомнения. Исайя знал, что уйдет этой ночью, когда все уснут. Но ему нужны были деньги, а Квинт обещал сегодня выдать ему его долю. Он не видел другого выхода, кроме как встретиться с Квинтом.

Поскольку день был будний, полевые работники улеглись спать рано. Исайя выждал, пока все не затихло окончательно, затем выбрался из хижины и стал пробираться к роще у дороги, где должен был встретиться с Квинтом.

Квинт был уже там, он нетерпеливо расхаживал туда-сюда.

– Ты опоздал, Леон! Я уж подумал, ты не придешь!

– Пришлось выждать, пока все уснут, а потом уже идти.

– Ладно, встретились и хорошо. – Квинт выдохнул. Ромом от него пахло совсем немного, он был почти трезв. Он звякнул монетами. – Вот обещанная тебе доля. Тут немного. Девка сказала, что это все, что у нее есть. Но мы получим еще, слово даю.

Он протянул монеты Исайе, который положил их в карман, не подумав пересчитать.

– Так, теперь к насущным делам, – деловито произнес Квинт. Он достал из кармана несколько листков бумаги. – Я записал все, что ты мне рассказал о благородной даме Ханне Вернер. Грамотей я не большой, пишу не шибко хорошо, но этого достаточно, – хмыкнул он. – Конечно, я знаю, что расписаться ты не сможешь, так что роспись я поставил за тебя. Тебе остается лишь поставить вот тут знак…

– Нет! – Исайя начал пятиться. – Не буду я ставить знак…

– Так-так-так! – Квинт схватил Исайю за руку. – Эту бумагу никто не увидит, кроме меня. Но мне нужно что-то для подтверждения моих слов, если с тобой что-то случится. Сам же видишь!

– Нет, не буду я нигде знак ставить! – твердо заявил Исайя.

– Сделаешь, как я сказал, слышишь? Не дам я тебе, черномазый, пойти на попятную! – В лунном свете Исайя видел, как Квинт оскалился. – Думаешь, я верю, что ты мне всю правду сказал? Старый Квинт не дурак. Я знаю, что ты убил Роберта Маккембриджа. Женушка моя рассказывала, что ее мужа убил беглый раб. Как думаешь, что будет, если я это открою? Они тебя вздернут, парень, верь слову! Так что давай ставь знак и хватит болтать!

Исайю охватил ужас, превзошедший страх тронуть белого человека. Он протянул огромные руки к щуплой шее Квинта и начал смыкать пальцы. Квинт брыкался и сопротивлялся, но тщетно.

Исайя еще сильнее сжал пальцы, и Квинт внезапно обмяк. Удивленный Исайя немного ослабил хватку. Затем почувствовал, как что-то холодное, как лед, вонзилось ему в живот. Через мгновение холод сменился жаром, и его пронзила боль. Он захрипел и начал оседать на землю.

Падая, Исайя мысленно перенесся в хижину в Северной Каролине, когда от его ножа погиб Роберт Маккембридж. И тут все мысли погасли.

Сайлас Квинт стоял над неподвижным телом раба и ловил ртом воздух. Он вздернул голову и принюхался, как загнанный зверь. Не было слышно ни звука, ни вскрика, и он задышал свободнее. Раб еще не умер, но скоро умрет с распоротым-то животом. Оттуда хлестала кровь, кишки вывалились, как огромные черви.

Первой мыслью Квинта была гордость за себя, что достало мужества это сделать. Он в жизни ни на кого руку не поднял, всегда отступая при малейшей опасности для себя. С Мэри все вышло иначе, это была случайность, к тому же она была женщиной. Но зная, что Леон однажды уже убил, Квинт перед встречей вооружился ножом. Он не то чтобы по-настоящему испугался, раб не осмелился бы напасть на белого. Но все же Квинт пришел подготовленным и теперь поздравлял себя с этой предусмотрительностью.

Затем его мысли переключились на то, чем это обернется для него лично. Опасности быть заподозренным не было. Никто не знал о его встречах с Леоном. Рабы с плантаций всегда дерутся между собой, так что все спишут на другого раба.

Смерть Леона ничего не меняла по отношению к Ханне. Она не знает, кто именно из рабов снабдил Квинта этой информацией, так что тут он по-прежнему был на коне. Бумаги со знаком Леона в случае необходимости могли бы послужить подтверждением его слов, но Квинт был убежден, что ее светлость, миссис Ханна Вернер, была слишком напугана, чтобы требовать еще каких-то доказательств.

Теперь надо поскорее отсюда убираться. Он нагнулся и сухими листьями вытер нож от крови. Потом хотел повернуться в сторону дерева, к которому привязал лошаденку, но замешкался, вспомнив про монеты в кармане у Леона. Их хватит на одну-две бутылки рома…

Нет, лучше не рисковать. Чем дольше он тут задержится, тем больше опасность, что его обнаружат.

Он взгромоздился на конягу и треснул каблуками по ее тощим бокам, пытаясь выжать из нее хоть немного прыти.

Квинт хрипло рассмеялся. Скоро он сможет купить хорошую лошадь, может, даже заведет собственную коляску с рабом на козлах. У ее светлости много рабов, она уж, наверное, уступит одного бедному престарелому отчиму.

По пути к хижинам рабов Ханна еще раз подумала о том, как ей поступить. Она никак не могла войти в дом, где спит множество мужчин и потребовать одного из них для приватного разговора. Она замедлила шаг и, наконец, вовсе остановилась в нерешительности. Поглядела на хижину Генри. Он жил отдельно с женой и тремя детьми. Света у него не было. Может, разбудить его и попросить привести ей Исайю? Но как она может это сделать, не посвятив Генри в свое дело? Он и так уже достаточно озадачен ее отношением к рабу, известному ему под именем Леон.

Ханна вздохнула и повернула обратно к дому. И тут услышала со стороны дороги удаляющийся цокот копыт. Мгновение погадав, кто это может ехать из «Малверна» в этот час, она зашагала по тропинке, ведущей к дороге. Еще немного послушала цокот копыт, но звук этот смолк в ночи, когда она подошла к стоявшей у дороги рощице.

Оттуда раздался какой-то звук. Ханна остановилась и прислушалась. Крадущийся ночной зверь? Звук послышался снова – кто-то стонал.

Она сделала глубокий вдох и пошла на звук, уйдя под ветви деревьев. Промежутки между ветками освещала луна. На секунду Ханна остановилась, но ничего не услышала и двинулась дальше. Затем в круге лунного света увидела что-то лежащее на земле. Похоже на тело.

Ханна рванулась вперед. Это и вправду было тело мужчины! Она опустилась перед ним на одно колено, прежде чем увидела кровь у него на животе и выползшие оттуда кишки. Она вскрикнула. Это был Исайя. Мертвый! Еще минуту назад он наверняка был жив, но теперь жизни в нем не осталось.

Она с трудом поднялась на ноги и кое-как дошла до ближайшего дерева. Живот ее вздулся, и Ханну вырвало. Прошло немало времени, прежде чем она снова смогла ясно мыслить.

Первым порывом было броситься за помощью. Ханна даже сделала пару шагов, но замерла, когда голова прояснилась.

Кто убил Исайю? Она подозревала, что это сделал Сайлас Квинт. Но как ей это доказать? У нее был лишь рассказ Исайи, что он должен встретиться с Квинтом, но теперь Исайя мертв.

И тут четко и ясно в ее памяти всплыли все угрозы, которыми она осыпала Исайю: дважды, из них один раз при свидетелях. В первый раз Ханна впала в истерику и угрожала убить его. Она могла надеяться, что люди с плантации, по крайней мере Бесс и Андре, станут молчать. Но доставивший письмо Майкла незнакомец тоже все слышал и, несомненно, более чем охотно заговорит, если возникнет нужда. А затем, чуть позже выйдя из кабинета, Ханна снова угрожала Исайе, и Генри случайно все услышал. Черт подери! При теперешних обстоятельствах ее легко могут обвинить в убийстве. После событий прошедшего дня Ханна не смогла бы с успехом утверждать, что Исайя хотел ее изнасиловать, а она его за это убила. Будь Ханна на это способна, ее слова никогда бы не подверглись сомнению. Но теперь… теперь еще возникло дело с Сайласом Квинтом…

Несомненно, Квинт сейчас знает все, включая то, что Исайя убил ее отца, и это может послужить доказательством наличия у нее мотива. Если все расскажет Сайлас Квинт…

Теперь этот негодяй будет появляться здесь снова и снова, а у нее не остается иного выхода, как давать ему деньги. Давать и давать, пока он не высосет все. А если Майкл вернется, и Ханна выйдет за него замуж, как она объяснит, куда уходят деньги? Если же она откажет Квинту, тот в конечном итоге дойдет до Майкла и выложит ему все. Вот тогда и наступит конец всему.

Тут Ханна поняла, что надо делать. Возможно, она знала, что это единственное решение уже тогда, когда Квинт ей все выложил. Но она не хотела смотреть правде в глаза и тем более осуществлять задуманное. Ханна давно решила охранять себя всеми средствами. А теперь еще приходится думать о ребенке.

Но теперь она твердо все решила. Ханна вернулась в хозяйский дом, разбудила Бесс, Андре и Дики, которому велела привести Джона.

Через полчаса все собрались в столовой. Ханна попросила Бесс сделать чай с коньяком и натянуто улыбнулась.

– Вам он понадобится.

Ханна дождалась, пока всем подали чай, отхлебнула из своей чашки горячего ароматного чая и сказала:

– С рассветом я навсегда уезжаю из «Малверна».

Андре недоуменно отпрянул.

– Бог мой! Сударыня, что случилось?

– Дорогая, тебе нельзя этого делать, – озабоченно воскликнула Бесс. – В твоем-то положении!

– Я как-нибудь справлюсь, Бесс. А уехать я должна.

Джон сидел с бесстрастным выражением лица и молчал. Дики, еще не до конца проснувшийся, подался вперед, глаза его засверкали.

– Расспрашивать меня бесполезно, – продолжала Ханна. – Причин отъезда я вам не открою, но прошу вас мне поверить… Мне необходимо сейчас же уехать из «Малверна», как бы грустно это ни было. А теперь я хочу знать, кто поедет со мной. Если кто-то не хочет, приказывать не стану и зла держать не буду. Бесс, Дики и ты, Джон. Если вы решите остаться, я обещаю даровать вам свободу.

– А куда же вы направитесь, сударыня моя?

– Пока не знаю, Андре, – без обиняков ответила Ханна. – Поедете со мной?

Андре пожал плечами и развел руками.

– Естественно! Если уж мне приходится обитать в этой жуткой стране, мне неважно, куда ехать. – Он улыбнулся своим мыслям. – Признаться, я привязался к вам, дорогая Ханна. Да, я еду с вами.

– Бесс?

– Дорогуша, дорогая моя, для старухи ты одно расстройство. А я уже старуха. – Бесс тяжело вздохнула и ворчливо продолжила: – Но, конечно же, я поеду с тобой. Кому-то надо за тобой ухаживать в твоем нынешнем положении и принять роды, когда придет срок.

– Спасибо, Бесс. Дики?

– Если хотите, чтобы я с вами поехал, миледи, я поеду.

Хотя Дики и говорил с серьезным видом, Ханна чувствовала, что он рвется в дорогу. Он уже предвкушал новые приключения. Ханна ласково улыбнулась ему, подавив желание взъерошить ему волосы. Он слишком повзрослел для такого проявления любви.

– Джон… – Она смотрела ему прямо в глаза. – Мне не по душе просить тебя, поскольку знаю, что «Малверн» долгие годы был тебе домом. Но я беру экипаж, и ты мне очень нужен.

– Я поеду с вами, миссис Ханна, – ответил он с серьезным видом.

Ханна почувствовала, как спадает напряжение, и на глаза у нее навернулись слезы.

– Спасибо вам всем. Я не заслуживаю… – Она откашлялась. – До рассвета не так много времени. Каждый из вас пусть соберет только самое необходимое. У нас и так много поклажи.

Бесс задержалась, когда все выходили из комнаты. Она подошла к Ханне и негромко сказала:

– Похоже, я знаю, в чем дело. Во всяком случае, часть.

– Может, и так, Бесс. – Ханна сжала ее руку. – Но мне бы этого не хотелось… Сейчас не могу ничего обсуждать! Потом я тебе все расскажу. Обещаю.

Ханна встала и торопливо вышла из столовой. Со свечой в руках она направилась через вестибюль в кабинет.

Там она достала лист бумаги, обмакнула в чернильницу перо и начала писать:

Сэр, вам лучше всего как можно быстрее вернуться в Вирджинию. Сегодня я уезжаю из «Малверна». Надзирать за плантацией продолжит Генри, так что вы знаете, что поместье в надежных руках.

Мне нет нужды излагать вам причины своего отъезда, сэр. По возвращении вы узнаете их достаточно быстро. Я…

Ханна замешкалась, склонившись над письмом. Она плакала, и одна слезинка капнула на бумагу.

Потом она продолжила писать гораздо быстрее:

Я беру с собой лишь небольшую сумму денег и драгоценности, которые мне подарил на свадьбу Малколм. Взятые деньги я считаю – как вы однажды выразились – платой за управление плантацией в ваше отсутствие. Я беру лишь их и еще экипаж. Остальные деньги лежат в железной шкатулке, я их не касалась.

Прощение, о котором вы просите в своем письме… Я прощаю вас, сэр, если вообще есть за что прощать. Я не знаю, куда отправлюсь, и я бы в любом случае вам об этом не сообщила.

Ханна расписалась, запечатала письмо воском, написала на внешней стороне имя и фамилию Майкла, поставив далее «Новый Орлеан».

Потом она встала, смахнула остатки слез и вышла, оставив письмо лежать на столе. Ханна поднялась наверх, чтобы упаковать то немногое из одежды, что поместится в небольшой сундук. Затем переоделась в дорожный костюм. Подошла к окну и выглянула на улицу. На востоке засветилась тонкая полоска зари. Надо спешить, ей хотелось уехать подальше, прежде чем проснутся слуги и приступят к своим обязанностям.

Держа в руках шкатулку с подаренными Малколмом драгоценностями, Ханна спустилась вниз. Там ее уже все ждали.

Джон сказал:

– Миссис Ханна, экипаж готов и ждет, багаж погружен.

– Спасибо, Джон. Там наверху у меня сундук. Пожалуйста, вместе с Андре принесите его сюда. Дики, беги и приведи Генри. Постарайся больше никого не разбудить. Я буду ждать его в кабинете. И скажи, чтобы он поторопился.

В кабинете она открыла лежащую в нижнем ящике стола железную шкатулку и аккуратно отсчитала пятьдесят фунтов, которые положила в шкатулку с драгоценностями. Ханна запирала шкатулку с деньгами, когда вошел встревоженный и ничего не понимающий Генри.

Оставив ящик стола открытым, она встала.

– Генри, я через час уезжаю из «Малверна».

– Но, миссис Ханна, я не понимаю… – начал Генри.

– Ничего не надо понимать, а на объяснения у меня нет времени, – сказала она как можно мягче. – Вот письмо для Майкла Вернера. Поезжай с ним сегодня в Уильямсбург. Получив его, он вернется в «Малверн», я уверена. Тем временем плантация будет находиться в твоих надежных руках. Малколм гордился твоими способностями управлять хозяйством. Он часто мне говорил, что ты один бы справился с делами на плантации. Теперь настало время доказать, что Малколм небезосновательно доверял тебе и гордился тобой. Там, в шкатулке… – Ханна показала на открытый ящик стола. – Деньги на случай, если они тебе понадобятся до возвращения Майкла. И аккредитивы на предъявителя. Что бы ты ни использовал, отчитываться будешь перед Майклом. Вот ключ. Держи его все время при себе.

Ханна вложила ключ ему в ладонь, сомкнула пальцы и сжала их. Потом грустно улыбнулась.

– Дорогой Генри, я знаю, что тебе это трудно понять. Но ко времени возвращения Майкла все станет ясно… если не раньше.

Она ушла, оставив шокированного и ничего не понимающего Генри стоять посреди кабинета. Экипаж уже стоял у двери. Бесс и Дики сидели внутри, Джон устроился на козлах, Андре ждал ее.

– Сударыня моя… – Андре загадочно улыбнулся. – Мы все поверили вам на слово и согласились сопровождать вас в этой внезапной поездке. Но вам нужно сказать нам, куда мы направляемся.

Ханна бросила на него растерянный взгляд.

– Ну, я… Я не подумала…

– Тогда возможно, теперь самое время. Джону нужно знать, в каком направлении ехать.

– Я знаю только одно, что нужно делать. Я где-нибудь найду таверну и куплю ее. – Ханна криво усмехнулась. – Это и еще управление плантацией есть все, чему я сумела научиться. И уверена, что плантация теперь мне не по карману. – Она внимательно посмотрела на Андре: – Андре, какой вы знаете городок, где есть таверны? Что-нибудь подальше от Уильямсбурга.

Андре минуту размышлял, потом пожал плечами.

– Вроде бы Бостон, так я слышал. Бостон, Массачусетс. И естественно, они достаточно далеко.

– Значит, Бостон. – Ханна повернулась к Джону: – Джон, на большой дороге поворачивай на север.

Андре помог ей сесть в экипаж. Джон негромко цокнул языком лошадям, и экипаж тронулся.

Она уезжала из «Малверна» и, по всей видимости, больше никогда его не увидит.

Когда выехали на большую дорогу, Ханна в последний раз оглянулась на поместье. Хозяйский дом был залит мягким утренним светом. Она смотрела, пока он навечно не отпечатался у нее в памяти, усилием воли сдерживая слезы.

Потом решительно повернула голову вперед и больше не оглядывалась.

Сайлас Квинт выждал два дня после убийства раба, после чего снова предпринял вылазку в «Малверн». Выжидая, Квинт осторожничал, но поскольку шума не было, он решил, что находится вне подозрений.

Он по-прежнему ездил на убогой лошади, но остаток выданных ему Ханной двадцати фунтов потратил на новую одежду. Он упорно рассчитывал получить с нее сегодня столько, сколько хватило бы на приличную лошадь.

Квинт смело подъехал прямо к коновязи, спешился и привязал лошадь. Дорогой он заметил, что на плантации как-то непривычно тихо, но не обратил на это особого внимания, занятый мыслями о предстоящей встрече с Ханной.

На мгновение задержавшись у двери, Квинт разглаживал рукава своего нового ярко-красного камзола. На нем были бархатные бриджи, новые белые чулки и башмаки с медными пряжками. Квинт никогда в жизни не тратил так много денег на одежду, и сейчас бы тоже поскупился, разве что сегодня рассчитывал уехать отсюда с доверху набитыми карманами.

Он надеялся, что ее светлость оценит изящный костюм, на который ушли ее денежки. Квинт расправил плечи, нацепил на лицо надменную улыбку и с хозяйским видом постучал в дверь. Он был уверен, что услышал внутри топот ног, но дверь не открылась. Он снова постучал. Опять ответа не последовало. Квинт сначала подумал, не открыть ли дверь и смело войти в дом, но тут может показаться, что он заходит слишком далеко.

Постучал в третий раз. Когда дверь и на этот раз не открылась, он выругался себе под нос и отправился в обход дома. Не успел он дойти до угла здания, как оттуда появился темнокожий и двинулся ему навстречу.

Темнокожий спокойно встретил его взгляд – в его глазах читалась плохо скрытая враждебность.

– Я тут приехал с визитом к Ханне Вернер, – надменно произнес Квинт.

– Хозяйки нет дома. Она уехала.

– Уехала? Куда? В Уильямсбург?

– Уехала далеко и навсегда. А куда, мне не сказала.

Квинт с отвисшей челюстью уставился на темнокожего.

– Уехала навсегда! Я тебе не верю! Ты врешь! Эта сучка сказала тебе, чтобы ты мне врал. Но это у тебя не пройдет, я знаю, что она здесь!

– Миссис Вернер не говорила Генри врать. Она уехала в экипаже перед рассветом два дня назад.

У Квинта голова пошла кругом. Он был так ошарашен, что пришлось прислониться к стене, чтобы не упасть.

– А с чего это я должен на слово верить рабу?

– Я не раб. Я свободный человек. Меня зовут Генри. – Генри гордо приосанился. – Хозяйка оставила меня присматривать за «Малверном», пока не вернется масса Майкл. Теперь иди, Сайлас Квинт. Тебе в «Малверне» не рады.

Генри развернулся, дошел до угла здания и скрылся из виду.

В ярости и отчаянии Сайлас Квинт стал колотить кулаками по стене, пока на них не выступила кровь. Грязно выругавшись, он развернулся и заковылял, как пьяный, к своей лошаденке. Он бы сейчас все отдал за глоток рома, но вот в карманах – ни гроша!

Что ему дальше делать?

Будущее выглядело так прекрасно, а теперь ему так плохо, что хуже некуда. Если эта сучка уехала навсегда, он никогда не получит ему причитающееся!

Квинт залез на лошадь и дал ей идти, как она захочет, не подгоняя. Он ехал, повесив голову и погруженный в невеселые мысли.

Когда лошадь миновала ворота, Квинт оглянулся на хозяйский дом. И тут его осенило.

Железная шкатулка! Откуда она доставала двадцать фунтов! Там должны быть деньги, оставленные этому черномазому на управление плантацией.

Квинт решился. Сегодня ночью он проберется в дом и стащит шкатулку с деньгами. Нет, не стащит! А по праву возьмет все ему причитающееся!

Он ехал в сторону Уильямсбурга, пока не исчез из поля зрения людей, которые могли наблюдать за ним из хозяйского дома. У дороги Квинт заметил небольшую рощицу. Он повернул туда лошадь и спешился.

Потом Квинт сел на землю, прислонившись спиной к дереву. Ждать придется долго, пока как следует не стемнеет и пока все не улягутся спать. Эх, вот если бы у него была бутылка рома, чтобы не скучать…

Он стал мечтать обо всех бутылках рома, которые купит, когда завладеет железной шкатулкой.

Глава 20

Новый Орлеан 1719 года напоминал Майклу Вернеру крикливого ребенка, рожденного от соития каторжника и шлюхи.

Это и впрямь было недалеко от истины. Основанный годом раньше, Новый Орлеан насчитывал несколько тысяч жителей, в большинстве своем высланных из Франции в Новый Свет преступников и женщин легкого поведения для их ублажения.

Это был неустроенный примитивный городок, его узкие улицы провоняли фекалиями человеческими и животными. Его одолевали полчища всевозможных насекомых и периодически затопляли воды протекающей поблизости реки Миссисипи. В Уильямсбурге Майкл прочитал во французской газете восторженную заметку некоего отца Дюваля, где он утверждал, что Новый Орлеан «очаровательное место с постоянно растущим населением… застроенное простыми, но удобными домами… в окружности он без малого пять километров… окрестности его богаты золотом, серебром, медью и свинцом…»

Этот соблазнительный рассказ о красотах Нового Орлеана и богатствах, которые там можно обрести, и привлек туда Майкла. Он не знал, откуда святой отец добыл сведения о богатствах, поскольку таковых не наблюдалось. Ни рудников, ни шахт также не было видно.

А жара… Майкл привык к жаркому лету в Вирджинии, однако никогда до этого не испытывал на себе, что такое влажный зной, как в Новом Орлеане.

Большинство людей жили в убогих хибарах. Несколько более приличных зданий имело шатровые наклонные крыши, выступавшие за стены и образовывавшие галереи. Потолки в комнатах были высокие, окна от пола до полка для улучшения вентиляции. Большинство приличных домов стояло на сваях, чтобы позволять ветерку продувать дома и спасаться от периодических разливов Миссисипи, а также от набегов хищников.

Дома стояли близко друг напротив друга, а грязные улочки были такими узкими, что пешеходам приходилось идти прямо по проезжей части. Единственным преимуществом таких домом было то, что позади каждого из них были разбиты огороженные стенами сады.

Майкл стоял у окна второго этажа, курил сигару и смотрел на улицу, пустынную в этот ранний час.

Только что рассвело, однако обнаженное тело Майкла было покрыто пленкой пота. Врывавшийся в окно воздух был теплым, влажным и настолько тяжелым, что как будто бы трогал Майкла своими щупальцами.

Майкл коротко усмехнулся. Вот для этого он долгие недели ехал среди ядовитых болот и других невеселых мест, сквозь почти непроходимые леса, попадал в переделки с индейцами и белыми преступниками?

Он всегда считал французов образованной и утонченной нацией и перед приездом сюда рассчитывал увидеть более-менее приемлемую копию Парижа. Как же он ошибался!

Возможно, когда-нибудь, когда этот город станут населять не подонки, не изгои и не преступники из Франции…

Майкл скорчил гримасу и выбросил дымящуюся сигару в окно. Тут даже курева приличного не купишь. Он увидел, как окурок шлепнулся в лужу, и снова усмехнулся. По крайней мере, опасности пожара здесь почти не было, слишком тут влажно. Наводнения, да. Ему рассказывали, как год назад Миссисипи вышла из берегов и затопила почти весь город.

За спиной раздался сонный голос:

– Майкл!

Майкл обернулся и посмотрел на кровать. Мари Корбель была одной из немногих женщин в Новом Орлеане, обладающих весом как в плане телесном, так и в плане экономическом. Она была владелицей этого дома и держала пансион для «интеллигентных» мужчин Нового Орлеана.

Это была пышнотелая женщина с тяжелой грудью и мощными ягодицами. Она была на несколько лет старше Майкла, но эти годы знаменовались опытом ублажения мужчин в постели. Она была дама чувственная, и Майкл находил в ней массу удовольствия, хотя частенько и проклинал себя за похотливость.

Мари лежала обнаженная, длинные черные волосы рассыпались по подушке. Она подогнула колени, и высокие, напоминающие колонны бедра походили на портал, за которым скрывается храм чувственных наслаждений.

Она стрельнула на него черными глазами, ее полные губы сложились в ленивую улыбку.

– Иди сюда, иди, сладенький.

И поманила его раскинутыми в стороны руками.

Майкл вздохнул и подошел к ней. От ее жадного тела веяло таким же влажным жаром, как и от воздуха, но сладость ее податливой плоти вытеснила все из головы Майкла, когда он вошел в нее.

– Ай, да! Да, сладенький, да!

Когда он двигался навстречу ее выгибающемуся телу, Майкл с мимолетной грустью подумал о Ханне. Но целомудрие не было в его характере.

По утрам, когда он лежал в постели, приготовления к любви с Мари не требовались. Она всегда была к ней готова. Теперь в его объятиях ее тело, не разбирая преград, мчалось к вершине наслаждения.

Когда все закончилось, и они лежали рядом на постели, она гладила влажные волоски у него на груди.

– Не знаю, что бы я делала в этом проклятом городишке, если бы не ты, – пробормотала Мари. – А когда ты уедешь, я буду грустить.

– С чего это ты взяла, что я могу уехать?

Майкл с улыбкой погладил ее по черным волосам.

Она подняла голову и с серьезным видом поглядела на него.

– Ты принимаешь меня за дуру? Я ничего не спрашивала о твоем прошлом, как и ты о моем, но знаю, что ты пробудешь здесь до тех пор, пока не получишь от кого-то весточку. Естественно, от женщины. А когда получишь, то сразу уедешь.

Майкл молчал, не очень удивленный услышанным. Мари была поразительно проницательной женщиной. Верно, он не знал, откуда она и почему очутилась здесь. По происхождению француженка, это он знал точно, хотя всегда говорит с ним на прекрасном английском. Он подозревал, что Мари в свое время была богатой куртизанкой и, конечно же, получила какое-то образование. Но она от Майкла ничего не требовала, никаких обязательств, никаких выражений любви, просила лишь, чтобы он доставлял ей удовольствие в постели, что он с радостью и делал.

Мари села и сладко зевнула. Затем послала ему воздушный поцелуй.

– Пора идти вниз и присмотреть, как готовят завтрак.

Майкл в полудреме смотрел, как она одевается. Мари подошла к кровати, чмокнула его в щеку и вышла.

Майкл еще немного повалялся в постели, закинув руки за голову и глядя в высокий потолок. Мысли его были о Ханне. Ответит ли она на его письмо? Сейчас на дворе май. Если она ответила сразу же, то письмо скоро придет. Он на это надеялся. Ему не хотелось проторчать здесь все лето. Майкл знал, что теперешняя жара – ничто по сравнению с тем, что начнется примерно через месяц.

А если она не ответит? А если она его не любит и не желает его больше видеть? Что ему тогда делать?

Он вполголоса выругался и встал с кровати. Об этом он и думать не хочет. Когда станет совершенно ясно, что она не намерена отвечать на его признание в любви, тогда и настанет время принять решение касательно его дальнейшей жизни.

После полудня Майкл ехал на Черной Звезде на север к окраинам Нового Орлеана.

В одном ему повезло – зарабатывать на жизнь ему было нетрудно. Для жителей Нового Орлеана азартные игры были страстью, образом жизни. Они играли во что угодно и на что угодно. Даже заключали пари на то, насколько поднимется уровень воды в реке после таяния снегов на севере.

Так что Майклу вполне хватало на вольготную жизнь, однако судьба шутила с ним злые шутки. Он бежал из Уильямсбурга, чтобы не надо было убивать человека, однако за то короткое время, что он пробыл здесь, ему пришлось убить двоих. Низы в Новом Орлеане были не благородных нравов, вызывали на дуэль разозливших их людей и тяжело воспринимали проигрыши.

Многие были склонны думать, что человек, крупно выигрывающий в карты – шулер, и не стеснялись открыто об этом заявлять. Майклу несколько раз приходилось защищаться от подобных обвинений, и в двух случаях люди выхватывали из-за пояса пистолеты. Ему не оставалось ничего, кроме как убить, чтобы не быть убитым самому. На нем что, висит какое-то проклятие? Возможно, оттого, что он так обошелся с отцом?

Майкл отбросил эти мысли как нелепые фантазии и поехал дальше.

Азартная игра была причиной его сегодняшнего выезда на окраину. Майкл посещая петушиные бои, очень популярные в Новом Орлеане, пришел к выводу, что это жестокие и кровавые состязания. Он полагал, что сегодняшние бои будут еще более жестокими и кровавыми. Но любопытство пополам со скукой побудили его двинуться в путь.

Майкл увидел впереди толпу человек в пятьдесят. Он нашел местечко позади нее, где можно было привязать Черную Звезду. Он выяснил, что конь пугается запаха крови, а состязание обещало быть кровавым.

Сегодня оно было необычным даже для Нового Орлеана. Это была схватка между быком и медведем.

Майкл подошел к толпе. Рядом стояли палатки, в которых продавали еду и напитки. Он пробрался к центру, где принялся внимательно оглядываться.

Перед его взором предстало очень странное зрелище!

Просторная квадратная арена была построена на больших, вбитых в землю бревнах примерно в полуметре друг от друга, чтобы зрители могли все видеть. Рядом с ареной по оба конца располагались прочные деревянные клетки площадью примерно три квадратных метра и высотой три с половиной метра. В одной клетке находился огромный, мощный бык синевато-серого цвета. В другой – большой, ужасающего вида медведь гризли.

Майкл видел, как на арену прошли несколько мужчин с острыми пиками и начали колоть животных сквозь прутья клеток. Бык зарычал и затряс огромными рогами. Гризли заревел и попытался оттолкнуть острые пики. Вскоре из боков обоих животных брызнула кровь.

В толпе ходили мужчины с деньгами в руках, предлагая делать ставки. Медведь, похоже, выбивался в фавориты. Майкл думал иначе, но делать ставку воздержался, уже жалея, что приехал сюда.

Майкл вздохнул. Он уже здесь, а до города ехать далеко, так что решил остаться до конца.

Вскоре оба зверя разъярились, у быка из пасти показалась пена, он сотрясал решетку клетки ударами головы.

Все, кроме двух мужчин, ушли с арены. Оставшиеся взобрались на клетки. По сигналу подняли двери клеток. Первым выскочил бык. Опустив голову, он бросился на другой край арены и врезался в крепкий частокол из бревен с такой силой, что содрогнулась земля. Толпа испуганно отпрянула назад.

Медведь вышел немного медленнее. Бык заметил его, фыркнул и принялся бить копытом по земле. Потом вдруг бросился вперед. Медведь с ревом встал на задние лапы и разинул пасть. Бык летел прямо на него. Медведь широко замахнулся лапой, врезал быку по голове с огромной силой, и ему лишь этим удалось спастись от рогов в последний момент.

Зрители взвыли и подались вплотную к бревнам, жадно наблюдая за происходящим.

Бык резко остановился, непонимающе тряся головой. Затем он заревел, водя головой, пока не увидел медведя, и снова бросился на него. Медведь, неуклюже топчась на месте, на этот раз не смог ускользнуть от рогов. Один рог впился ему в бок, брызнула кровь.

Когда бык промчался мимо него, медведь, ревя от боли и злости, бросился за ним. На середине арены он нагнал быка, снова встал на задние лапы и взмахнул передними. На этот раз лапа обрушилась на спину быка, впившись в нее когтями. От удара бык рухнул на колени, по боку заструилась кровь.

Бык с ревом поднялся с земли и попятился. На мгновение взглянул на стоявшего на задних лапах медведя. Потом с душераздирающим ревом снова ринулся вперед. На этот раз он прицелился получше, и оба рога впились в брюхо медведя. Бык встряхнул головой, и медведь рухнул наземь.

Медведь попятился в угол, поджавшись и зализывая раны. Его кололи пиками сквозь бревенчатый забор, но из угла выходить он не желал.

Бык, словно зная, что победа за ним, гордо разгуливал по арене и рычал, а толпа ликовала, выигравшие ходили туда-сюда и собирали деньги.

Майкл, которого тошнило от увиденного зверства, испытывая отвращение к самому себе за то, что присутствовал на жутком и кровавом представлении, пробрался сквозь толпу к Черной Звезде и поехал обратно в Новый Орлеан.

Мари Корбель ждала его с письмом. Протягивая его Майклу, она печально проговорила:

– Это письмо, которого ты ждал, сладенький, я уверена. И думаю, что Новый Орлеан больше не увидит Майкла Вернера.

Майкл Вернер вернулся в «Малверн» теплым, навевающим дремоту днем в конце июня. Ему не хотелось встречаться ни с кем из знакомых, и он сразу поехал на плантацию.

Он позволил Черной Звезде идти как тот хочет. Конь устал, они оба устали и измучились от долгих недель пути от рассвета до заката, отдыхая лишь тогда, когда становилось не видно дороги. И эта поездка снова была полна опасностей.

Был один недостаток в путешествии на прекрасном коне по полной негодяев земле – все завидовали Майклу. Но было и преимущество – Черная Звезда легко уходил от любой погони.

Но теперь обычно блестящие бока жеребца были покрыты дорожной пылью. Майкл и сам был весь в пыли, у него отросла длинная щетина, поскольку он не брился с той самой поры, как распрощался в Новом Орлеане с Мари Корбель.

Когда вдали показался «Малверн», конь ускорил шаг.

– Все верно, красава. – Майкл погладил его по гриве. – Там дом. Очень отрадное зрелище. Молюсь, чтобы нам не пришлось снова его покинуть.

Казалось, на плантации все было нормально, все в порядке. Из трубы кухни змеился дымок, Майкл увидел зеленеющий на полях табак. Он поехал прямиком в конюшню. Игравшие дети бросили игру и пристально глядели на него.

Когда он заводил Черную Звезду в стойло, из полумрака показался какой-то человек. Не Джон, какой-то незнакомый.

Спешившись, Майкл спросил:

– А где Джон?

– Он уехал, масса. Уехал с хозяйкой.

– Я Майкл Вернер. Расседлай лошадь, напои ее и накорми, а потом хорошенько вычисти.

– Да, масса Вернер.

Подходя к дому, Майкл развеселился. Он уже ведет себя как хозяин «Малверна». Может, отец был прав, может, надо было давно заняться хозяйством?

Майкла очень долго не было, и он сомневался, что вспомнит имена полдесятка обитателей поместья. Сразу за входной дверью ему встретилась какая-то беспокойная молодая девушка.

– Так, глянем… Ты Дженни, верно?

Она закивала головой.

– Да, масса Вернер.

Майкл глубоко вздохнул. Он дома!

– Дженни, пожалуйста, нагрей мне лохань воды. Очень хочется помыться. А когда Генри вернется с полей, пошли его ко мне. – Взгляд его сделался острым. – Генри же еще здесь?

– О да, Генри здесь. Он управляет плантацией с тех пор, как уехала хозяйка.

Майкл долго принимал ванну, соскабливая с себя всю грязь, а потом тщательно побрился. Одежда у него была грязной и рваной, а смены не было, он уехал в чем был. В своей старой спальне Майкл нашел убранные в шкаф вещи, которые он носил до отъезда из «Малверна». Майкл их примерил, они оказались тесноваты, но сойдут, пока он не купит новые.

Когда Майкл спустился вниз, уже стемнело. В столовой он нашел бутылку коньяка и вместе с бокалом отнес ее в кабинет. За день он почти ничего не ел и проголодался, однако хотел поговорить с Генри до ужина. Налил себе бокал коньяка и выпил. В столе Майкл наткнулся на ящичек с отцовскими сигарами и прикурил одну от свечи. Сигара была старая, крошилась, но все же превосходила все, что он мог купить в Новом Орлеане.

А еще Майкл обнаружил нечто, что заставило его застонать. Он знал, что отец хранил ценности и деньги в железной шкатулке, которую держал в ящике стола. Открыв ящик, он увидел, что шкатулка исчезла.

Может, Ханна ее взяла?

Майкл вытащил письмо и перечитал его, хотя уже знал его наизусть, слово в слово. Если она взяла шкатулку, то зачем было врать в письме? Он снова вгляделся в круглое пятнышко на бумаге. Когда Майкл прочел письмо в Новом Орлеане и заметил его, он сперва решил, что оно от капли воды. И тут ему пришло в голову, что Ханна плакала, когда писала письмо, и слезинка попала на бумагу. Ему отчаянно хотелось верить в последнее.

Услышав раздавшийся на пороге шум, Майкл быстро сунул письмо в карман и обернулся. В дверях стоял Генри, смущенно вертя в руках шляпу.

При виде Майкла его лицо засияло от радости.

– Слава богу, масса Майкл. Я счастлив, что вы вернулись!

– Да, Генри, и я рад, что вернулся, – рассеянно ответил Майкл. Он показал на шкатулку: – Отцовская шкатулка… Ханна взяла ее с собой?

– О, нет, масса. Миссис Ханна оставила ее здесь под мое попечение. Дала мне ключ. – Генри достал из кармана ключ от шкатулки.

Майкл облегченно вздохнул.

– Хорошо! Значит, ты переставил ее в другое место?

– Нет, масса, она пропала, – расстроенно ответил Генри.

– Пропала! Куда пропала?

– Ее кто-то украл. Через три дня, как уехала, миссис Ханна, я зашел ее проверить. Она пропала. Окошко… задвижку сломали.

– Значит, кто-то из рабов на плантации?

– Не думаю. Они боятся красть.

Генри как-то странно замешкался. Майкл с прищуром поглядел на него.

– Ты кого-то подозреваешь. Давай, не тяни, выкладывай!

– Я… это белый. Думаю, Сайлас Квинт.

– А кто этот Сайлас Квинт?

– Он отчим миссис Ханны. Так, белая дрянь. Как только она приехала в «Малверн», он тут ошивался и вынюхивал, деньги у нее выпрашивал. Она все время его прогоняла… до дня отъезда. Тогда она с ним говорила вот прямо здесь. Мне так Черная Бесс сказала. Наверное, дала ему денег. Через пару дней после отъезда хозяйки он вернулся весь такой в красивой одежде. А раньше был одет как нищий. Он весь аж взвился, когда я сказал, что миссис Ханна уехала. На следующее утро я сюда пришел, а шкатулка пропала.

– Я поговорю с мистером Квинтом, уж будь покоен, – мрачно пообещал Майкл. Подошел к окну и выглянул наружу. Потом вдруг о чем-то подумал и обернулся: – Генри, как, черт подери, тебе все это время удалось управляться без денег?

– Я… – Генри гордо выпрямился. – Я поговорил с торговцами в городе и получил кредит под урожай табака. В этом году урожай выдастся богатый, масса Майкл.

– Ты хороший работник, Генри. И прекрасно справляешься. – Он подошел и положил ему руку на плечо. – Так… – Майкл указал на старое кресло у письменного стола. – Теперь расскажи-ка мне вот что… – Генри неохотно сел, Майкл расположился в старом отцовском кресле и подался вперед. – Во-первых, у тебя есть какие-нибудь мысли, почему Ханна убежала так спешно? Я получил от нее письмо, но из него мало что можно понять.

Запинаясь, Генри рассказал все, что знал о внезапном отъезде Ханны с Бесс, Дики, Джоном и Андре Леклером. Он пока не упоминал о беременности Ханны и не знал, как об этом сообщить Майклу.

– И это все? – в конце его рассказа спросил Майкл. Он раздраженно всплеснул руками. – Генри, из твоих слов тоже ни черта не ясно.

«Разве что, – вдруг подумалось ему, – если она меня не любит и не желает больше видеть. Но на письме был след от слезинки. Или, возможно, это была все же капелька воды?»

– …Тут вот что меня смущает… – проговорил Генри.

Майкл оторвался от своих мыслей.

– Что именно?

– Вечером перед отъездом миссис Ханна сказала, что я скоро узнаю, почему она уехала. За день до того она сильно поругалась с рабом, которого масса Вернер купил незадолго до смерти. Его звали Леон. Но миссис Ханна назвала его Исайей и выбежала из дома вслед за ним с подсвечником в руках, крича, что убьет его.

– А дальше? – нахмурился Майкл.

Генри глубоко вздохнул.

– Через час, как хозяйка уехала, Леона нашли у большой дороги с распоротым животом…

– И ты думаешь, что именно поэтому она и уехала? Потому что могут подумать, что это она убила раба? – запальчиво проговорил Майкл. – Если это причина… черт подери, какая же глупость! Кто вообще обвинит хозяйку плантации в убийстве какого-то… – Он осекся, встал и принялся разгуливать по кабинету. – К тому же убивать не в характере Ханны. Она может раздражаться, быть своевольной, да бог знает какой еще. Но убить – нет. Не верю. И никто не поверит!

– Я тоже так думаю, масса.

– Может, она случайно споткнулась о тело и испугалась, что ее могут обвинить в убийстве этого Леона?

– Возможно.

– Если так, то бегство – самое худшее из того, что можно было предпринять. – Майкл ударил кулаком в ладонь, подошел к окну и стал смотреть в никуда. – А что подумали в Уильямсбурге, когда ты об этом сообщил?

– Я никому ничего не сказал, масса Майкл. Леона похоронили здесь, в «Малверне». Никто не знает. Я сам его похоронил.

– Ты что? – резко обернулся Майкл. – Это же страшный риск, Генри!

– Кто хватится какого-то там раба, масса Майкл.

Генри смотрел на него спокойным взглядом, и помимо своей воли Майклу пришлось отвести взгляд.

– Конечно, ты прав. Но все же ты рисковал. – Он заставил себя посмотреть на надсмотрщика. – Похоже, я понял… в этом случае ты решил, что никто ничего не узнает, ни у кого не будет возможности обвинить Ханну в преступлении.

– Я… так думаю. – Генри посмотрел на шляпу, которую мял в руках. – Леон, он был плохой. И я виноват в том, что он оказался здесь. Я уговорил старого хозяина купить его…

Майкл снова подошел и положил ему руку на плечо.

– Я благодарен тебе, Генри, за все, что ты сделал… – Потом выпалил: – Вот ведь глупая девчонка! Зачем, ради бога, зачем? У тебя есть хоть какие-то мысли, куда она могла отправиться?

– Нет, масса, – покачал головой Генри. – Она мне не сказала. Я только знаю, что экипаж свернул с большой дороги на север.

– А это значит, что она может быть где угодно. Найти ее нет никакой надежды! Интересно, а этот Сайлас Квинт что-нибудь знает?

– Понятия не имею.

Майкл отрезал:

– Завтра же отправлюсь в Уильямсбург и переговорю с ним. – Он вздохнул. – Я смертельно устал и есть хочу. Можешь идти, Генри. Будешь проходить мимо кухни, скажи там, чтобы побыстрее принесли мне ужин.

– Слушаюсь, масса.

И все же Генри мялся. Майкл бросил на него резкий взгляд. Надсмотрщик рассматривал свою шляпу, яростно вертя ее в больших руках.

– Ну, Генри?

Генри поднял глаза, явно не желая говорить.

– Давай выкладывай, что еще?

– Тут вот еще что, масса Майкл… Миссис Ханна ждет ребенка.

– Господи, что ты такое говоришь? Ты уверен?

– Уверен. Это уже заметно.

Мысли Майкла мчались вскачь, он вернулся в прошлое. Когда это произошло? В конце ноября? Это его ребенок?

– Ты не знаешь, какой срок… нет, конечно, не знаешь. Спасибо, Генри. Можешь идти.

Когда Генри вышел, Майкл налил себе еще коньяка и залпом выпил. Раскурил от свечи еще одну отцовскую сигару и опустился в старое кресло. Голова у него шла кругом, он пытался осмыслить новый поворот событий. Ханна беременна? Но если это правда и ребенок его, то зачем, черт подери, она сбежала?

Конечно, существовал простой ответ, который Майкл и слышать не хотел. Ребенок не его. Он от другого мужчины.

Сайлас Квинт прожил последние месяцы так, как раньше и представить себе не мог. Когда той ночью он привез домой из «Малверна» железную шкатулку и вскрыл ее, содержимое превзошло все его самые смелые мечтания. Он стал богатым человеком.

Наконец-то он получил все ему причитающееся!

И кто когда-либо заподозрит, что он украл шкатулку? Подозревать его могла лишь Ханна, но она уехала навсегда.

Он купил себе прекрасную одежду и лошадь. Ел и пил самое лучшее. Когда его спрашивали, откуда у него внезапно взялось такое богатство, он провозглашал: «Это наследство от дальнего родственника в далекой Англии, о котором старый Квинт и знать не знал!»

А поскольку он всегда угощал тех, кто его спрашивал, они безоговорочно принимали это объяснение. Его даже стали теперь пускать в «Рейли», где раньше вышвырнули бы на улицу, посмей он только нос туда сунуть.

Прошлым вечером именно в «Рейли» он набрался ромом так, что едва смог до дому доковылять. Из своих богатств он ничего не потратил на обустройство своей халупы. Его мало интересовало место, где он спал. Есть где улечься, вот и хватит.

Некоторым собутыльникам он рассказывал расширенный вариант своего вранья, хвастаясь, что подумывает отправиться морем в Англию посетить могилку дядюшки, который так позаботился о бедном племяннике, что оставил ему все состояние. А может, тетушки, он вечно путался, от одного рассказа к другому, кем же был тот богатый родственник.

Соответственно, на следующее утро, когда его кровать запрыгала и затряслась после грандиозной попойки в «Рейли», Квинту показалось, что он плывет на корабле.

Затем глухие удары вкупе с пляской кровати окончательно его разбудили, и Квинт понял, что это не сон. Кровать и вправду подвинулась чуть ли не на метр.

Квинт, лежавший в одежде и даже в башмаках, с трудом сел на кровати, стараясь проморгаться от винных паров. Что-то надо вспомнить…

Потом чей-то голос торжествующе провозгласил:

– Вот она. Генри был прав!

Стоявший на коленях у кровати человек выпрямился.

Когда Квинт все вспомнил, его охватил ужас. Шкатулка! Он прятал ее под кроватью.

От шока винные пары окончательно выветрились у него из головы.

– Ты как смеешь вламываться ко мне без приглашения! Ты кто, чего ты хочешь?

– Я, Майкл Вернер, и ищу железную шкатулку, которую вы украли в «Малверне», Сайлас Квинт, – холодно ответил непрошеный гость. Это был высокий черноволосый и черноглазый мужчина, яростно сверкнувший на Квинта глазами. – Я молил небо, чтобы у вас хватило глупости хранить ее при себе. Я стучал в дверь так, что и мертвый бы проснулся. Не получив ответа, я зашел так же, как вы явились в «Малверн» – без приглашения. Не сумев пробудить вас от пьяного сна, я начал поиски. В первую очередь заглянул под кровать. Вы не только вор, но еще и дурак. Я могу вас за это отправить в тюрьму. Люди шли на виселицу за куда меньшее!

– Не крал я, не крал, – запричитал Квинт. – Просто взял то, что мне причитается.

Майкл нахмурился. Этот человек оказался отвратительным, как и описывал Генри. Грязный пьяница, живущий в хлеву. Но в то же время Майкл был озадачен: мужчина был не так напуган, как обычно бывают схваченные с поличным воришки. Майкл резко спросил:

– Что значит причитается?

– Мне это были должны, должны! Эта девка, Ханна, работала по договору у Амоса Стритча. Потом она сбежала, и старый Стритч оказался мне ни к чему. Я отправился в «Малверн», но ее светлость не отдавала мне причитающееся. – Его губы сложились в хитрой улыбке. – До самого последнего раза. А потом передумала, вот так!

– Какой же вы негодяй, если отдали дочь работать по договору в таверну!

– Не дочь она мне. Не моя кровь, – негодующе ответил Квинт. – У Мэри уже был этот довесок, когда я на ней женился.

– Это все увертки, милейший. Она же ведь из вашей семьи была. – Майкл взмахнул рукой. – Неважно. Вы знаете, куда отправилась Ханна?

– Она бы мне и не сказала, эта миссис Ханна!

– Почему нет? – быстро спросил Майкл. – Может, это из-за вас она уехала из «Малверна»?

– Очень может быть. – Лицо Квинта приняло хитрое выражение. – Может, миссис Ханна боялась снова увидеть старика Квинта.

– С чего бы это?

– С того, что` я о ней знаю! – Квинт повысил голос и приблизил к Майклу пунцовое лицо. – О ней и о ее родителе!

– Откуда вам известно о ее отце?

– Я знаю то, что рассказал мне этот черномазый Леон…

Тут Квинт прикусил язык.

Майклу стал мгновенно ясен истинный ход событий.

– Леон мертв, Квинт. А убили его вы! Разве нет? – Майкл протянул руку вниз, схватил Квинта за рубаху и резко поднял с кровати. – Это вы его убили!

– Нет, нет, это вранье! – На лице Квинта впервые мелькнул страх. Он безрезультатно толкал Майкла руками в грудь. – Слово даю! Старый Квинт никого не убивал! Она… Наверное, это она его убила, чтобы заткнуть ему рот!

– Ты лжешь, скотина! – Майкл хорошенько его встряхнул. – А сейчас говори мне правду!

Квинт сглотнул.

– Мне нужно хлебнуть, ну хотя бы глоточек, молодой Вернер, чтобы поправиться.

Майкл отпустил его и отступил на шаг назад.

– Ладно, давайте пейте. Может, у вас разум прояснится.

Квинт рванулся к изголовью кровати и схватил стоявшую на полу бутылку с ромом. Вскинул ее и принялся жадно хлебать, оторвался, подышал и снова отпил. Когда он, наконец, поглядел на Майкла, то уже не пошатывался.

– Значит, правду хотите знать, да? – с ухмылкой спросил он.

– Если вы ее знаете, то – да.

– Вам может не понравиться то, что услышите.

– Позвольте мне об этом судить. А если я узнаю, что вы мне врете, вас ждет тюрьма за кражу. Или петля палача за убийство.

Квинт нагло улыбнулся, его уверенность возросла от выпитого рома.

– Когда вы услышите от меня то, что я вам скажу, ни в какую тюрьму вы меня не отправите. И будете рады заплатить, чтобы я держал язык за зубами.

Майкл пристально смотрел на него холодным взглядом.

– Вы знаете, что миссис Ханна ждет ребенка?

– Да.

– А вы знаете, что это ребенок ваш?

Майкл напрягся.

– А вам это откуда известно?

– А оттуда, что девка мне сама в этом призналась! – злорадно выпалил Квинт.

Майкл, тщательно скрывая от Квинта свою реакцию, почувствовал, как начинает светиться от счастья. Ханна носит его ребенка! Но тотчас же последовала мысль, омрачившая всю радость: «Тогда почему она сбежала?!»

Квинт опять поднял бутылку и снова отхлебнул из нее. Потом вытер губы. Затем, словно одумавшись, протянул бутылку Майклу:

– Хотите хлебнуть, молодой Вернер?

– С негодяями не пью!

– Захотите глотнуть, когда узнаете…

– Да говорите же! – с нетерпением вскрикнул Майкл.

– С радостью, молодой Вернер. – Квинт присел на краешек кровати. – Сейчас я расскажу вам всю правду о Ханне Маккембридж и ее отце. А когда вы все узнаете, то не захотите, чтобы фамилия Вернер как-то связывалась с девкой, которую когда-то звали Ханна Маккембридж…

Часть четвертая

Ханна

Глава 21

– Мне говорили, что нас радует любовь,

Как солнце, сердце греет нам.

Я полюбила, и вот сотни огоньков

В душе проснулись, как у многих юных дам.

Но лгали мне, любовь есть боль,

Из-за нее лишь слезы и одна юдоль.

Нашла любовь, но чувство уже кончено,

Лью слезы теплые, но сердце холодно.

Ханна допела песню под громкие аплодисменты и крики многочисленных мужчин и нескольких женщин, сидевших на стульях и скамьях, которые занимали больше трех четвертей общего зала ее таверны «Четверо за всех».

Песенка была новая, нынче вечером ее исполнили впервые. Когда тонкие пальцы Андре замерли над клавесином, и аплодисменты стихли, Ханна отвесила публике легкий поклон.

– Благодарю вас, дамы и господа, за ваш теплый прием. Теперь хотелось бы представить моего аккомпаниатора, Андре Леклера, а также автора музыкальной пьесы, которую вы любезно позволили нам исполнить.

Она взмахнула рукой, и Андре, элегантный в золотисто-белом наряде и белоснежном парике собственного изготовления, встал с табурета и прошел к ней.

– Мой дорогой друг и ваш любезный хозяин на весь вечер, Андре Леклер!

Андре взял Ханну за руку. Аплодисменты усилились. Ханна снова поклонилась, Андре сделал легкий реверанс.

Под звуки аплодисментов он сказал:

– Сударыня моя, вы, как всегда, делаете честь моим никчемным стихам и музыке.

– Честь! – Она тихонько фыркнула. – Вы мошенник, Андре. И знаете, что чрезвычайно обожаете собственные произведения.

– Возможно, что и так, мадам, – пробормотал он сквозь смех. – Но, э-э… приятный голос не умаляет их очарования. И не забывайте, кто вас научил петь, дорогая Ханна.

Прикрыв улыбку рукой, Ханна ткнула его локтем в бок.

Когда аплодисменты стихли, из публики раздались крики:

– Еще! Еще!

– Прошу прощения. – Ханна подняла руки. – Мы даем одно представление за вечер. Это наше правило. Теперь, с вашего позволения, дамы и господа…

Она поклонилась в третий раз, теперь гораздо ниже, так что мужчины вытянули шеи, а кто-то даже встал, чтобы получше рассмотреть смелое декольте ее платья, сшитого для нее Андре.

Затем она добавила:

– Однако я уверена, что вы сможете уговорить мсье Леклера поиграть для вас.

Затем Ханна быстро сошла с маленькой сцены и по скрытой за портьерами узенькой лестнице поднялась на второй этаж. Таверна не сдавала комнат для проживания, весь второй этаж был переделан в спальни для Ханны и ее спутников.

Она с улыбкой поднималась по ступеням, вспоминая совет Андре, когда впервые начала петь, и публика требовала еще и еще. «Всегда оставляйте их в желании, сударыня моя. Вы должны относиться к ним как к возлюбленному, неустанно дразня их и мучая. Если они добьются своего, то могут и не вернуться. Но оставьте их желать еще, и они возвратятся. Естественно!»

Обычно Андре был прав. Ханна громко засмеялась. Но так было не всегда. В их первой таверне в Бостоне он ввел одно нововведение, от которого их постигла катастрофа, прежде чем они по-настоящему начали дело…

На вершине лестницы она заметила, что дверь в комнату Мишель приоткрыта. Ханна осторожно открыла дверь пошире и на цыпочках вошла в комнату. На столике догорала одинокая свеча, Бесс дремала в кресле-качалке рядом с колыбелью.

Бесс резко проснулась.

– Тише, девочка. Она спит.

Ханна подошла к колыбели и встала, глядя на спящего ребенка. Ее ребенка, ее и Майкла. Родился не сын, как она надеялась, но Ханна все равно радовалась. У девочки были мамины огненно-рыжие волосы и длинные ресницы, но темные глаза и черты лица явно были от Майкла. Она спала, длинные ресницы, словно перья, прикрывали ее глаза.

Ханна как-то спросила Андре, какое французское имя соответствует английскому «Майкл».

– Мишель… но я вроде бы не слышал, чтобы так называли девочек.

– Пусть будет Мишель. Мне хотелось, чтобы ребенок Майкла был мальчиком, но поскольку это не так…

Ханна глядела на дочку, и сердце ее наполнялось любовью. Если бы только Майкл мог ее видеть! Ханна попыталась отогнать мысли о нем. Стоял март 1721 года. В Вирджинии уже весна, но здесь, в холодном климате Новой Англии, она задерживалась. С того дня, когда Ханна в последний раз виделась с Майклом Вернером, прошло больше двух лет. Глупо было бы полагать, что после столь долгого времени она все еще любит его. Но в такие моменты, глядя на спящую дочку, мысли о Майкле прорывались в ее сознание.

Ханна со вздохом протянула руку и нежно убрала прядку волос с глаз спящей девочки, с трудом сдерживаясь, чтобы ее не поцеловать. Но не сделала этого, боясь разбудить дочку.

Обернувшись, она прошептала:

– Шла бы ты спать, Бесс. Уже поздно. Она проспит до утра.

– Ты права, дорогуша.

Бесс встала, позевывая. Рядом стояла кровать поварихи, и при малейшем шорохе со стороны Мишель она проснется.

– Спокойной ночи, Бесс.

– Спокойной ночи.

Ханна вышла, тихонько закрыв дверь, и прошла по коридору в соседнюю комнату, где располагалась ее спальня. Сняв платье, она села за прикроватный столик и принялась расчесывать волосы.

Через некоторое время движения гребня замедлились, и Ханна мысленно вернулась в то время, когда она в последний раз видела «Малверн».

В начале все складывалось нелегко. Во-первых, родилась Мишель, что произошло вскоре после того, как они приехали в Бостон. К счастью, прибыли они туда весной, а не в середине суровой морозной тамошней зимы, на которую Бесс все время сетовала. Однако до рождения Мишель Ханна мало что смогла предпринять для открытия собственного дела. Когда Ханна решилась на это, пятьдесят фунтов, которые она взяла с собой, почти полностью были потрачены.

Ей повезло, что рядом оказался Андре, готовый помочь советом и делом. Андре продал ее драгоценности, и оказалось, что он умеет ловко вести дела, так как выручил за них гораздо больше, чем она мечтала.

– А я-то все время думала, что коммерсант из вас никакой.

– Так и есть, сударыня моя, – ответил Андре с лукавой улыбкой. – Когда я веду дело с честными людьми, я, увы, слишком мягкосердечен. Но те, кто купил ваши драгоценности… – Он с отвращением скривился. – Это стервятники, жиреющие на горе и страданиях других. Им прекрасно известна стоимость ваших драгоценностей, но они были убеждены, что все ворованное. И поэтому, думали они, все можно купить за символическую цену. Что бы они и сделали, веди вы с ними дела. Однако, когда доходит до сделок с ничтожными и жадными людишками, я могу быть столь же злокозненным.

Ханна пробежалась пальчиками по лежавшей на столе кучке банкнот и монет.

– Вы поразительный человек, Андре, и источник постоянного удивления, – улыбнулась она ему. – И я по меньшей мере раз в день благодарю Бога за то, что вы у меня есть.

От продажи драгоценностей Андре выручил более чем достаточную сумму для покупки в Бостоне таверны у владельца, настолько погрязшего в долгах, что он продал заведение за сумму, которой хватило лишь на то, чтобы расплатиться с кредиторами. Когда таверна, которую Андре назвал «Отдых пилигрима», была куплена, у Ханны осталось довольно денег на ее обустройство и несколько сотен фунтов сверху.

Она все записала на Андре, даже уговорила его быть собственником. Ханна по-прежнему боялась открыто вести дела под своим именем. А вдруг в Вирджинии узнают, что Ханна Вернер проживает в Бостоне? Она не объяснила это своим спутникам, а у тех хватило тактичности не настаивать на объяснениях.

Вначале они не процветали. В Бостоне и так было очень много таверн, а большинство посещавших их оставались верны своим предпочтениям.

Обязанности Бесс, Джона и Дики были четко определены. Джон занимался экипажем и лошадьми, когда это требовалось. Бесс управляла кухней. Дики, уже совсем взрослый юноша, стоял за стойкой. Ханна и Андре вели учетные книги и выполняли другие обязанности, связанные с содержанием таверны.

И при этом Андре оставался по большей части на подхвате, и вскоре его начало одолевать беспокойство. Наконец, когда через два месяца стало ясно, что они прогорают, он сделал некое предложение.

– Сударыня моя, нам нужно что-то сделать, чтобы привлечь посетителей. Мне тут в голову пришла блестящая мысль. Пока посетители едят и пьют, мы будем их развлекать. Не знаю, почему до этого никто раньше не додумался!

– Развлекать? А чем развлекать, Андре?

– Небольшая пьеса, я такую напишу! Несколько фривольное представление, для которого понадобится всего несколько актеров, так что расходы будут терпимые. Даже я сыграю одну из ролей.

– Не знаю, Андре, – неуверенно ответила Ханна. – Раньше так никто не делал…

– Тем более это надо сделать! – торжествующе воскликнул Андре. – Вы сами все увидите. Народ валом повалит!

Наконец, Ханна согласилась.

– Но даже вы ее не увидите до тех пор, пока мы не сыграем ее перед публикой, – настоял Андре. – Хочу, чтобы пьеса вас удивила и развлекла, как и остальных.

В ролях Андре занял двух работников таверны: Дики и подавальщицу Мэри. Третью роль сыграл сам.

Троица тайно репетировала две недели, и в вечер премьеры Ханна поняла, почему.

Она смотрела из первого ряда в затемненном общем зале и чувствовала себя шокированной, смятенной и веселой. Пьеса и впрямь была остроумной, и большая толпа, привлеченная афишей у входа, которую сделал Андре («Развлечение! Дивертисмент для увеселения всех!»), валилась с ног от смеха. Пьеса была фривольной и смешной, и в ней высмеивался один из известных в Бостоне членов магистрата, пузатый и заносчивый субъект, страдающий слабостью к экстравагантным парикам. Он был женат на женщине вдвое младше себя, о которой ходили слухи, что она наставляет ему рога. В пьесе Андре нарисовал возмутительную карикатуру в виде человека по имени Бигвиг, то есть Большой Парик. Публика сразу узнала персонажа, и ее хохот сделался еще громче.

Ханна, зная, что этим они накликают на себя беду, хотела было остановить представление. Но было уже поздно. Она досмотрела его до конца, корчась от смеха…

Андре освободил место в задней части общего зала. Перед представлением он вышел и произнес вступительное слово:

– Извольте вообразить себе гостиную в большом городском особняке! Особняке сквайра Бигвига, – Андре изящно развел руками, словно обрисовывая мебель. – Приносим извинения за отсутствие реквизита. Вам надо напрячь воображение. У сквайра Бигвига очаровательная молодая жена, возможно, слишком очаровательная. А юный Том Дэринг, или Дерзкий, тотчас же в нее влюбляется. Он, э-э, полон решимости овладеть ею. Узнав, что сквайру в срочном порядке нужен дворецкий, Том Дэринг приходит наниматься на это место…

Андре ушел, и пьеса началась. Подавальщица Мэри играла миссис Бигвиг, а Дики – Тома Дэринга. После двух пустяшных сцен найма Тома Дэринга на место дворецкого, он оказывается в доме наедине с Мэри, а сквайр Бигвиг ходит по делам. Мэри жалуется на головную боль и просит нового дворецкого Тома принести ей бокал вина.

Началась заключительная сцена.

Том Дэринг. Ах, мадам, как вашего покорного слугу огорчает видеть ваше прелестное личико искаженным от боли.

Мэри (проявляя внезапный интерес). Выходит, вы находите мое лицо прелестным?

Том Дэринг (с жаром). Да, верно, мадам. Я никогда не видел такого прекрасного лица. Если бы вы были равны мне по положению, я предложил бы вам облегчить боль.

Мэри. Вы знаете, как облегчать боль?

Том Дэринг (с напускной скромностью). Я обладаю некоторыми знаниями, мадам. Видите ли, прежде чем я оказался на мели, я немного учился у врача.

Мэри (застенчиво). Ну, полагаю, будет вовсе неплохо, если вы используете свое искусство и облегчите мою боль. В смысле, что вы не обычный дворецкий, так?

Том Дэринг. Нет, мадам, вовсе нет. (Обходит ее со спины и кладет руки на плечи. Она в платье с декольте.) Сперва, мадам, я простимулирую ваши плечи.

Мэри (также застенчиво). Но болит у меня голова, сударь.

Том Дэринг. Ах, но нужно перегнать кровь вверх. Это первое правило. (Во время разговора руки его смещаются все ниже и ниже.)

Мэри (улыбаясь). Да, я и впрямь чувствую, как кровь поднимается. (Чуть поежившись.) Да, я уверена.

Том Дэринг (тяжело дыша). Да, да, мадам. Я тоже это чувствую! (Теперь его руки на декольте, он массирует ее груди. Они с Мэри выказывают половое возбуждение.)

Мэри (возбужденно). О да, я чувствую, чувствую!

Том убирает руки, становится на колено и подхватывает ее в объятия. В этот момент раздается жуткий грохот, дверь распахивается, и влетает сквайр Бигвиг.

Сквайр Бигвиг (весь напрягшись). Что это? Что такое? Что вы делаете? Что происходит?

Том Дэринг (вскакивая на ноги). О, ничего, сэр, совершенно ничего. Мадам стало плохо. Я всего лишь пытался ее поддержать, чтобы она не упала на пол. Я вот только принес ей бокал вина. (Указывает на поднос с нетронутым бокалом.)

Мэри (обмахиваясь рукой и быстро поправляя платье). Ах, дорогой! Я думала, что упаду в обморок. По счастью, в комнату как раз входил Том с бокалом вина от моей головной боли.

Сквайр Бигвиг (подозрительно, но дает себя убедить). Ну что ж, тогда совсем другое дело…

Том Дэринг быстро подхватывает поднос, подает вино миссис Бигвиг и выходит, стараясь идти так, чтобы фальшивая выпуклость на панталонах не была заметна. Но она, конечно же, заметна, и публика ревет от хохота. Сквайр Бигвиг, похоже, этого не замечает.

Сквайр Бигвиг. Ну так, голова у вас прошла, любовь моя?

Мэри (после паузы). Ну да, прошла. (У нее задумчиво-грустный вид.) Однако боюсь, сэр, что теперь у меня болит совсем в другом месте!

Ханну особенно удивила уверенность, с которой Дики сыграл свою роль.

Чуть позже Андре поделился с ней:

– Думаю, парнишка спит с Мэри. А что в этом такого? Он уже совсем взрослый.

В одном Андре оказался прав: пьеса сразу же возымела успех. Весь Бостон гудел слухами о ней, и примерно неделю таверне пришлось ограничивать доступ посетителей.

Затем прототип «сквайра Бигвига» узнал о пьесе и обрушился на «Отдых пилигрима» во всей своей ярости вкупе с компанией досточтимых бостонцев с не очень дальними предками-пуританами. Они объявили, что если «увеселения» не прекратятся, то все имеющие отношение к таверне отправятся в тюрьму.

Новость быстро разлетелась по городу, и завсегдатаи таверны боялись даже быть увиденными поблизости от нее. Дела пошли плохо, и через неделю Ханне пришлось закрыть заведение.

– Варвары! – в ярости кричал Андре. – Разжиревшие лицемеры! Все они любят пошалить, но за закрытыми дверьми и под одеялом. Когда об этом говорят публично, пусть даже с иронией, носы у них синеют, как во время чертовой зимы!

Ханна позволила ему побушевать, слушая вполуха, погрузившись в свои мысли. Она понимала, что что-то надо делать, и быстро, пока не кончились деньги.

– Если мы переедем за пределы Бостона, куда-нибудь на оживленную дорогу, они, наверное, там не станут нам докучать. Мы по-прежнему сможем предложить клиентам развлечения, но другого рода.

Андре подозрительно поглядел на нее.

– Другого рода? Что вы задумали, мадам? Когда у вас делается такое лицо, жди неприятностей.

– Ой, да я просто хочу сказать, что нам надо самим развлекать посетителей, – бесхитростно ответила Ханна.

– Нам? – Он возбужденно взмахнул руками. – Помилуйте, как именно мы это сделаем?

– Вы будете играть на клавесине, а я стану петь.

Андре в ужасе воззрился на нее.

– Петь? Перед преимущественно мужской публикой?

– Это кто пуританина разыгрывает? – насмешливо спросила Ханна.

– Но, сударыня моя…

– В «Малверне» вы говорили, что у меня хороший голос. Вы многому меня научили. Думаю, у нас все получится. А если вы, конечно, еще чему-нибудь меня научите… – лукаво добавила Ханна. – Если вы считаете, что не сможете достаточно хорошо обучить меня тому, чтобы я развлекала посетителей…

– Дорогая Ханна, Андре может научить ворону петь так же сладко, как канарейка, – надменно заявил он.

Итак, все было решено.

Они нашли постоялый двор почти в пяти километрах по почтовому тракту от Бостона. Он был закрыт больше года, и Ханне удалось купить его очень задешево опять же на имя Андре. Работы там было много. Но как только комнаты на втором этаже стали пригодны для жилья, все семеро, включая Мэри, переехали туда. Ханна купила клавесин, и три месяца они с Андре работали от зари до зари. Он написал для нее несколько песен и попытался сделать из нее профессионала и научить манерам, необходимым для выступлений перед публикой.

– А уверенности в себе, – сказал Андре ей, – у вас и так в избытке.

Когда они были готовы открыть таверну, он со вздохом сказал:

– Я слышал певиц и получше. Но не в этой отсталой стране, – торопливо поправился Андре, – а у себя на родине. Однако вам, возможно, полученного хватит. В конце концов, что этот невежественный народ знает о пении?

– Спасибо за изысканный комплимент, – с сарказмом ответила Ханна. – Но я положительно настаиваю на одном: не называть публике мое полное имя.

– Не называть? – смятенно спросил Андре. – Бог мой, Ханна! Не переходит ли ваше стремление хранить его в тайне разумные пределы?

– Простите, Андре, – ответила она, поджав губы. – Так должно быть.

– Ну ладно, – вздохнул он, всплеснув руками. Потом просиял. – Но это может добавить изысканности. Таинственная дама! Вы приходите необъявленной и уходите безымянной. – Андре лукаво улыбнулся. – Я в восторге, что мне пришла в голову эта мысль!

Название для таверны «Четверо за всех» придумал Андре. Он видел заведение с таким названием во время нелегкого пути из Уильямсбурга. Но он не был бы Андре, если бы не добавил кое-что от себя. Сделали огромную вывеску и повесили ее над входом. На ней красовалось название «Четверо за всех» и картина, на которой было изображено что-то напоминающее дворец, на пороге которого стояли король, офицер в военной форме, священник в рясе и труженик в простой одежде. Внизу виднелась сатирическая подпись:

1. ГЕНЕРАЛ: Я ВОЮЮ ЗА ВСЕХ.

2. СВЯЩЕННИК: Я МОЛЮСЬ ЗА ВСЕХ.

3. КОРОЛЬ: Я ПРАВЛЮ ВСЕМИ.

4. ТРУЖЕНИК: А Я ПЛАЧУ ЗА ВСЕХ.

Когда его спрашивали, какой король изображен на вывеске, Андре с невинным видом отвечал: «Ну конечно же, ваш английский король. Уж наверное, не французский!»

Ханна придумала еще одно новшество. Она решила устроить южную кухню, а готовкой и служанками заведовала Бесс.

– Во всяком случае, – сказала она Андре, – мы сможем более-менее прилично есть. Кроме суровых зим в Новой Англии, мне здесь определенно не нравится отвратительная еда!

Было трудновато доставать многие продукты. В конце концов, Ханна разместила заказ на торговом судне, курсировавшем вдоль побережья. Кое-что доставлялось из Вирджинии. Заказ прибыл вовремя, и через несколько дней все было готово к открытию.

За неделю до намеченного открытия Ханна разместила заметку в календаре, издаваемом доктором Натаниелем Амесом, который также заведовал таверной в нескольких километрах к югу. Текст ее гласил:

ОБЪЯВЛЕНИЕ!

НАСТОЯЩИМ ДОВОДИТСЯ ДО СВЕДЕНИЯ ВСЕХ ПРОЕЗЖАЮЩИХ ПО БОЛЬШОМУ ПОЧТОВОМУ ТРАКТУ К ЮГО-ЗАПАДУ ОТ БОСТОНА, ЧТО В ПЯТИ КИЛОМЕТРАХ ОТ ГОРОДА ОТКРЫВАЕТСЯ ОБЩЕСТВЕННОЕ УВЕСЕЛИТЕЛЬНОЕ ЗАВЕДЕНИЕ «ЧЕТВЕРО ЗА ВСЕХ». ЕСЛИ У КОГО НАЙДЕТСЯ ПРИЧИНА СТАТЬ ГОСТЕМ ВЫШЕОЗНАЧЕННОГО ЗАВЕДЕНИЯ, ИМ БУДУТ ПРЕДЛОЖЕНЫ БЛЮДА, НАПИТКИ И УВЕСЕЛЕНИЯ ЗА ПРИЕМЛЕМУЮ ЦЕНУ.

ПОДАЮТСЯ БЛЮДА ЮЖНОЙ КУХНИ, КОТОРЫХ НЕ НАЙТИ ПО ВСЕЙ НОВОЙ АНГЛИИ.

Таверна стала пользоваться успехом с самого дня открытия. Объявление само по себе вызвало интерес и привлекло любопытствующих, к тому же оно располагалось достаточно близко от Бостона, поэтому до него можно было добраться верхом или в экипаже. Две точки притяжения – готовка Бесс и пение Ханны – вскоре стали предметом разговоров по всему Бостону. Пошли скандальные слухи касательно вывески с королем, и Ханна боялась, как бы не возникло проблем с законом. Но по мере того, как проходили дни, и ничего не случалось, ее страхи уменьшились.

Андре учтиво признал, что она тоже приложила руку к их общим успехам.

– То, что вы играете таинственную даму, придает нашим представлениям дополнительную пикантность.

Естественно, что все, кто так и или иначе был связан с таверной, находились под постоянным градом вопросов о Ханне. Кто она? Откуда? Как ее зовут?

Все эти вопросы переадресовывали Андре, который с присущим ему очарованием и лукавой улыбкой уходил от конкретных ответов. Каждому он рассказывал новую историю. Ханна то происходила из какой-то европейской монаршей семьи и была вынуждена бежать из-за громкого скандала, о котором он не смел распространяться из-за страха за ее жизнь. То была известной куртизанкой, решившей оставить жизнь во грехе и посвятить красоту и талант благодарной публике. А еще он представлял ее как незаконнорожденную дочь влиятельного губернатора одной из южных колоний, который выгнал ее из дома.

Ханну эти истории очень забавляли. Иногда к ней подходили мужчины из публики, но Джон, в обязанности которого теперь входила и охрана ее частной жизни, быстро посылал таких на все четыре стороны.

Таверна «Четверо за всех» процветала. Порой, когда с приходом зимы всю Новую Англию сковывал лед, они частенько на несколько дней закрывали таверну, поскольку бушевали такие снегопады, что движение на почтовом тракте прекращалось. Но поскольку тракт был главной транспортной артерией на Юг, он почти всегда был открыт, кроме разве что во время очень плохой погоды.

Когда таверна была закрыта, Ханна с удовольствием целыми днями сидела дома, в тепле и уюте. Они с Андре репетировали, Ханна оттачивала свое искусство – по крайней мере то, что искусством называл Андре – и проводила много времени с Мишель.

Яркая красота Ханны заставляла многих ее поклонников посылать ей подарки и восторженные письма, но она возвращала их с учтивыми неподписанными записками.

Прошло больше года после их прибытия в Бостон, а Ханна редко оказывалась в мужском обществе, кроме разве что своих спутников. Андре не мог этого понять. Как-то раз вечером он отвел ее в сторону и сказал:

– Дорогая, милая Ханна! Я вас не понимаю. Вы пользуетесь успехом. Вам не нужно все время работать. Можно же расслабиться и наслаждаться жизнью. Для такой привлекательной молодой женщины, как вы, противоестественно обходиться без общества мужчин. Вы что, намерены до конца жизни замкнуться в себе? С тем же успехом можно было уйти в монастырь!

Надо признать, что ее тело взывало к любви. С той поры, как Майкл разбудил в ней дремавшую страсть, Ханна знала, что она – натура чувственная.

В конце концов, уверения Андре и ее собственные чувства побудили ее выйти из затворничества и пригласить одного из поклонников на поздний ужин у себя в комнатах. Она находилась под сильным впечатлением выраженных в присланном ей послании чувств:

Сударыня! Я вас обожаю! Из вечера в вечер я любуюсь вашей красотой и слушаю ваш дивный голос во время выступлений. Воображение твердит мне, что вы поете только для меня. Прошу вас смилостивиться и найти минутку, чтобы обмолвиться со мной хоть парой слов. Прошу лишь одного: быть рядом с вами и греться в лучах вашей красоты. Большего не прошу, если вы сами того не пожелаете.

Всегда к вашим услугам, обожающий вас, Грант Эндикотт.

За то непродолжительное время, которое Ханна общалась с бостонскими мужчинами, у нее сложилось впечатление, что в Новой Англии все мужчины холодные и отстраненные, с ледяными сердцами, как и здешние зимы, и такие же красноречивые, как ломовые лошади.

Заинтригованная посланием Гранта Эндикотта, она написала ответ:

Сэр, благодарю вас за учтивое письмо и изысканные комплименты. Окажите мне честь отужинать со мной у меня в комнатах вечером нынешней пятницы после представления.

И, как обычно, не расписалась.

Андре, узнав о назначенном свидании, пришел в восторг. Бесс была явно ошарашена, но втайне испытывала удовольствие, видя, как ее «доченька» снова допустила до себя мужчину. Она ворчала:

– Будь осторожна с мужчиной у себя в комнате! Я обязательно закрою дверь, чтобы дитя не видело, что там мама делает!

Когда наступил вечер пятницы, Ханна с улыбкой подметила, что еда, присланная из кухни, была великолепна. Ее явно готовила лично Бесс.

Когда Ханна обустраивала старую таверну, две спальни на втором этаже переделали в ее личные покои. Одна из комнат так и осталась спальней, другая же превратилась в гостиную, служившую еще и столовой. Именно там должны были ужинать Ханна и Грант Эндикотт.

Ханна еще больше обрадовалась, когда узнала, что Грант Эндикотт, высокий сухощавый мужчина лет тридцати, оказался южанином, джентльменом, родившимся и выросшим на побережье Южной Каролины. Был он из семьи судовладельцев, которая недавно открыла отделение своей фирмы в Бостоне и назначила его, старшего сына, главой филиала.

После того как он отвесил изящный поклон и приложился к руке Ханны, Грант спросил:

– Вы понимаете, сударыня, что я не знаю вашего имени?

– Меня зовут Ханна.

– Ханна? – Он ждал, вздернув бровь. – Просто Ханна?

– Это все, что вы должны знать.

– Как вам угодно, сударыня. Э-э… – Грант улыбнулся, не скрывая восхищения. – Вы с Юга. Поете. Раньше я не был уверен, но теперь твердо это знаю. Мягкий голос, никаких рубленых отрывистых интонаций Новой Англии! Я не прав?

– Я больше ничего не скажу, сэр, – улыбнулась Ханна. – Моей здешней известности сопутствует таинственность. Вам хочется сорвать этот покров тайны?

– Никоим образом, сударыня! – Глаза у него были темно-карие, его взгляд сделался серьезным и внимательным. – Но узнать вас как женщину – это совсем иное!

– Увидим, – несколько застенчиво ответила Ханна. Потом отвернулась и кивнула: – Выпьете со мной бокал вина?

– Благодарю вас, с удовольствием.

Ханна разлила вино по бокалам, и они сели у очага. Стоял холодный осенний вечер, и тепло приятно распространялось по комнате.

Грант поднял бокал.

– За ваше здоровье, миледи.

Они выпили. Ханна немного волновалась перед свиданием, но от вина напряжение спало, и она радостно предвкушала предстоящий вечер.

– Эти женщины Новой Англии, о которых вы упоминали, сэр… Вы, наверное, многих из них знали? – кокетливо спросила она.

– Ах, боюсь, что немногих, – вздохнул Грант. – Они такие холодные, к ним трудно подойти.

– Но южных женщин вы таковыми не находите?

– Наши южные дамы отличаются теплотой и широтой характера. Я, по крайней мере, встречал именно таких.

Его взгляд сделался смелым и пылким.

Раздался негромкий стук в дверь. Ханна откликнулась, и вошли две подавальщицы из общего зала с подносами, уставленными горячей едой. Поставили блюда на небольшой, застеленный скатертью стол в углу.

Ханна и ее гость сидели друг напротив друга за столом с подсвечниками. Подали блюда южной кухни: сыровяленую ветчину, сладкий картофель, черную фасоль и кукурузные лепешки, которые, как думала Ханна, Бесс испекла собственноручно. На десерт – восхитительный пудинг.

Грант ел с удовольствием.

– Ах, домашняя еда, – вздохнул он. – Как мне ее не хватает в Бостоне. Тут все вываривают прямо-таки наизнанку. Должен признаться, что меня изначально привлекли сюда блюда, которые подают у вас в таверне. Затем конечно… – Грант прервался и посмотрел на нее. – Затем я услышал ваш сладостный голос и увидел вашу красоту. И был сражен.

– Вы безбожно мне льстите, – сказала Ханна, опустив глаза.

– Это не лесть, это правда, клянусь вам, сударыня.

Он протянул руку и ненадолго сжал ее ладонь.

После того как ужин закончился и убрали со стола, Ханна вместе с подавальщицами подошла к двери и незаметно ее за ними заперла.

Она повернулась к Гранту, расслабленному от еды и вина, который уютно устроился у огня.

– Рюмочку коньяка, сэр?

Он вздрогнул и поглядел на нее неуверенным взглядом.

– Уже поздно, сударыня.

– Вздор! Я редко ложусь спать раньше полуночи.

– Тогда я принимаю ваше предложение.

Налив две рюмки коньяка, Ханна почувствовала тепло и довольство в предвкушении приятностей вечера. Грант вскинул брови, увидев, что Ханна налила коньяка и себе, но промолчал.

На этот раз Ханна села поближе к нему. Он неловко поежился, но не отодвинулся. Ханна столько выпила впервые после пышных балов в «Малверне», и у нее немного закружилась голова.

Выпитое развязало Гранту язык, и он принялся разглагольствовать о Южной Каролине, его явно одолевала тоска по дому. Ханна едва слушала его, глядя на язычки пламени, время от времени отпуская приличествующие замечания.

Грант вдруг сел прямо, бросил взгляд на стоящие в углу часы и воскликнул:

– Сударыня, тысяча извинений! Уже поздно, очень поздно. Я слишком долго злоупотребляю вашим гостеприимством…

– С чего бы вам уходить? – пробормотала она. – Вы мой гость, и я не просила вас откланяться.

Ханна положила ему руку на бедро и задержала ее там, повернув лежавшую на подголовнике кресла голову. Ее приоткрытые губы были призывно близки.

Грант внимательно посмотрел в ее такие близкие глаза и вздохнул. Потом издал звук, похожий на стон, и обнял Ханну, впившись в ее губы поцелуем. Поцелуй был несколько робкий, и Ханна ощутила, как он весь напрягся, словно ждал, что она даст ему отпор. Вместо этого Ханна пылко ответила на поцелуй, гладя его руками по спине. Грант был без парика. Она запустила пальцы в его длинные каштановые волосы и теснее прижалась к нему губами.

Наконец, Ханна отпрянула от него и прошептала:

– Может, пройдем в спальню, Грант? Там нам будет удобнее.

– Но, сударыня, я не хочу злоупотреблять столь кратким знакомством…

Протестовал он вяло и говорил словно в полузабытьи несколько заплетавшимся от желания языком.

Ханна встала и потянула его за собой.

– Идем, Грант.

Он покорно последовал за ней в спальню. Он одновременно был и робок, и смел, и Ханне пришлось раздеться самой и помочь раздеться ему.

Лишь позже Ханна поняла, что погрузившись в розовый туман вожделения, манипулировала им, как ей угодно.

Во время соития в постели Грант проявил себя достаточно неплохо, его желание помогло доставить ей полное удовольствие. Она забылась глубоким сном.

Когда Ханна проснулась, он уже оделся и ушел.

Ни Ханна, ни таверна «Четверо за всех» больше никогда не увидели Гранта Эндикотта.

Когда она рассказала о случившемся Андре, тот разразился хохотом.

– Может, вы были, э-э, немного агрессивны, сударыня моя?

– Возможно, – ответила Ханна, опустив глаза. Потом взглянула на него и с жаром воскликнула: – Но теперь я сама себе хозяйка! Ни один мужчина больше не будет мной помыкать! Я больше не Ханна Маккембридж, работающая по договору служанка в таверне и шлюха, я не Ханна Вернер, игрушка в руках плантатора! Я – Ханна, черт подери! Ханна!

– Может, и так, мадам, может, и так, – серьезно ответил Андре, поборов смех. – Однако сомневаюсь, что джентльмены-южане это одобрят. Да и джентльмены из Новой Англии тоже.

Касательно последних Андре ошибался. Некто Джошуа Хоукс, капитан Джошуа Хоукс, доказал его неправоту в отношении по крайней мере одного уроженца Новой Англии. Капитан там родился и вырос.

И именно Джошуа Хоукса Ханна сейчас ждала, расчесывая волосы.

Она вскочила, когда раздался громоподобный стук в дверь, и улыбнулась от восторга. Капитан Джошуа Хоукс всегда с пафосом объявлял о своем присутствии. Вообще-то он все делал с пафосом.

Ханна бросилась к двери и распахнула ее. На пороге стоял широкоплечий чернобородый мужчина.

– Джош! Я даже не знала, что твой корабль в Бостоне, пока не получила от тебя письмо!

Громогласно смеясь, он вошел в дом, захлопнул дверь обутой в сапог ногой, заключил ее в объятия и подбросил вверх.

– Я и сам не знал, малышка. Два дня как вышли из бостонской бухты, и тут сильная течь в трюме, пришлось повернуть и встать на ремонт. Иначе Джош Хоукс кормил бы сейчас рыб. Тебе бы этого не хотелось, а, девочка?

– Нет, милый Джош, – со смехом ответила она, – ни за что бы я этого не хотела. Хотя надо сказать… – Ханна провела рукой по его широкой мускулистой спине. – Из тебя получился бы вкусный корм для рыб!

– Да, это уж точно. – Он опустил ее на стул и бодро потер руки. – А где коньяк, девочка моя Ханна? Без него такой холодище!

– Там же, где и всегда.

Ханна с огромной нежностью смотрела, как он прошел через всю комнату к буфету, топая по полу сапогами. Взял бутылку коньяка, налил почти полный бокал и залпом выпил.

Иногда, когда Джош был рядом, Ханна думала о Майкле. В Джоше, конечно, ничего изысканного не было. Она никогда не видела его ни в какой другой одежде, кроме морской робы и сапог. Он ел, пил и занимался любовью с большим аппетитом. Однако черной бороды и блестящих черных глаз было вполне достаточно, чтобы заставить Ханну думать о Майкле, о том дне, когда она впервые его увидела – он тогда изображал пирата по кличке Танцор.

Джош уложил ее в кровать через час после того, как в первый раз оказался в ее покоях. Его корабль привозил для таверны Ханны продукты и припасы из Вирджинии и Каролины. Она дважды видела его на борту корабля, когда заказывала товары с Юга.

В третий раз Джош пришел в таверну, чтобы получить причитавшиеся ему деньги. Внизу в общей зале он выпил коньяк и посмотрел ее выступление, прежде чем написал записку, что хочет ее видеть. Ханна велела Джону проводить его наверх, думая, что тут чисто деловой вопрос.

Но почти сразу же после того как дело было улажено, Джош заключил ее в объятия и понес в спальню. Он положил ее на кровать, задрал юбки и овладел ею. Сначала Ханна сопротивлялась. Но борьба возбудила ее, и когда Джош забрался к ней в кровать, она подалась ему навстречу, полная распаленной страсти.

Потом в полудремотной истоме он признался, что с самого начала этого хотел.

– Дело у меня было не очень-то срочное, – со смехом сказал Джош. – Но когда я услышал, как ты поешь, девочка, ты разбудила во мне дьявола.

– А если бы я закричала?

Он очень удивился.

– Не знаю. Мне как-то в голову не пришло, что ты можешь закричать.

Ханна рассмеялась. В этом был весь Джош Хоукс – прямой, бесхитростный и напористый, как бык.

Большой любви между ними не было, только взаимное уважение и симпатия, выражавшиеся в нечастых кувырканиях в кровати, которыми Ханна наслаждалась так же, как и Джош – со вкусом, без всяких обещаний чего-то высокого.

Допив коньяк, он, расслабленный, подошел к ней.

– Ну, девочка?

Она уперла руки в бедра и резко отозвалась:

– Ну, Джош?

Он громогласно рассмеялся. Нежно обхватил ее лицо руками и поцеловал. От него веяло морем, и Ханна почувствовала, как все в ней откликается на поцелуй.

– Сейчас тебя не надо на руках нести, девочка?

– Нет, Джош, совсем не надо.

Держась за руки, они прошли в спальню. Лежа на кровати, Ханна с обычным восторгом глядела, как он раздевается. Кроме бороды, у него на теле почти не было волос, но его массивность напоминала Ханне древний дуб, и она представляла его на палубе в шторм, твердо стоящего на ногах и с криком бросающего вызов ревущему ветру.

Джош подошел к кровати и взял ее с огромной нежностью, но в то же время с яростной и требовательной страстью, пробуждая в ней ответное желание. На вершине страсти он подался вперед и поцеловал ее, и Ханна мимолетно подумала о Майкле, гадая, как бы он целовал ее будучи с бородой. Потом ее накрыло волной наслаждения, и все мысли о Майкле Вернере улетучились.

После того как миновал последний момент экстаза, Ханна, задыхаясь, спросила:

– Ты долго еще пробудешь в порту, Джош?

– Ремонтники обещали управиться к концу дня, так что отплыву с утренним отливом.

Она повернулась к нему, положив руку на грудь.

– Тогда нам надо как следует использовать оставшееся время, да?

– Жадная ты девчонка, верно? – расхохотался он.

– Дама капитана должна извлечь максимум выгоды из выпавшего ей недолгого времени, – с наигранной скромностью ответила она.

– Да, должна, девочка! Именно что должна!

Продолжая смеяться, Джош снова обнял ее.

Глава 22

Амос Стритч прекрасно устроился в Бостоне. Через два года после своего внезапного отъезда из Уильямсбурга он процветал, кошелек его потолстел. Конечно, он и сам потолстел вместе с кошельком, и его донимали приступы подагры. В эти чертовы новоанглийские зимы ему становилось еще хуже. Однако Стритч не считал, что это неудобство – вполне приемлемая цена за его благополучие.

После прибытия в Бостон он узнал хорошие новости. Пиратские корабли в панике рванули от берегов Каролины и Вирджинии, испуганные внезапной смертью Черной Бороды, однако они по-прежнему находили выгодный рынок для сбыта захваченных чуть севернее грузов спиртного.

Через несколько недель Стритч завязал полезные связи с командирами пиратских кораблей, торгующих выпивкой. Они с радостью взяли его в посредники, поскольку немного опасались напрямую связываться с владельцами таверн после того, как сюда донеслись новости о судьбе Черной Бороды.

Стритч почти не встретил трудностей при заключении сделок с бостонскими владельцами питейных заведений. Их врожденное чутье, которым обладают жители Новой Англии, подсказывало им, где наклевывается выгодное дельце, и немногих донимали угрызения совести при мыслях о происхождении спиртного, коль его было много и стоило оно намного дешевле рыночной цены.

Через год с небольшим дела у Стритча пошли настолько хорошо, что он накопил достаточно денег для покупки собственной таверны. Она располагалась на южной окраине Бостона у почтового тракта. Там он перестал быть посредником между пиратами и владельцами заведений и зажил жизнью добропорядочного хозяина таверны.

Он сразу же переименовал заведение в «Чашу и рог», после чего открылся. Рабов здесь купить было нельзя, а немногие работники по договору стоили слишком дорого, так что приходилось иметь дело с теми, кого удавалось нанять. Это чрезвычайно его раздражало, но делать было нечего. Наемные работники, как правило, долго у него не задерживались. Когда Стритч в приступах гнева набрасывался на них и угрожал палкой, они обычно почти сразу же увольнялись. А поскольку Стритч всегда был уверен, что они воруют, то злился он постоянно. К счастью, в этом краю с холодным климатом кухни располагаются внутри зданий. Поскольку он всегда старался быть одновременно везде, следя, чтобы работники не бездельничали, это было удобно. Нечего и говорить, что работники любовью к нему не пылали. Поскольку он знал, как вести дело, по его мнению, лучше всех остальных бостонских хозяев, то заведение его процветало.

Стритч слышал об открывшейся к югу от Бостона таверне под названием «Четверо за всех», но не придал этому особого значения. В конце концов, таверна была далеко, так что как она могла повлиять на его дела? Он также не обращал внимания на рассказы про тамошние увеселения и о поющей там женщине. Стритч считал все это дурацкими выдумками. По его мнению, в таверну приходят, чтобы выпить, немного перекусить, посплетничать с собутыльниками и, возможно, перекинуться в картишки. А слушать, как какая-то бабенка задает кошачьи концерты, – это отвлекает посетителей от того, зачем они пришли. И Стритч выбросил из головы все мысли о новой таверне, уверенный, что волноваться ему не о чем.

Однако вскоре он начал замечать, что дела у него пошли хуже. Казалось, что каждый вечер посетителей в таверне становилось все меньше.

Однажды прохладным майским вечером Стритч стоял у камина и грел спину, когда вошел один из постоянных посетителей по фамилии Фрай. Сорокалетний толстяк, как и Стритч, с широкой улыбкой подошел к хозяину.

– Добрый вам вечер, сквайр Стритч!

– Что-то я вас у себя пару вечеров не видел, – буркнул Стритч. – Приболели, да?

– Нет. Ездил в новую таверну на почтовом тракте, в «Четверо за всех», оба вечера.

– А какого черта вы так далеко катались ради стакана рома?

– Прослышал о даме, которая там дает представления.

– Как это бабу из таверны можно называть дамой?

– Эту можно. К тому же иначе ее не называют. Никто не знает ее имени. По крайней мере, те, кто знает, молчат. А резвая какая! Поет, как птичка, вот уж точно. А грудь у нее какая! Прямо хочется туда забраться и цапнуть за нее! Так и хочется!

Стритч нахмурился.

– Говорите, у нее нет имени? Странно как-то.

– Может, вам и странно, а тем, кто приезжает ее послушать, – нет, – весело ответил Фрай. – А такие валом валят. Оба раза, что я там был, места было не найти куда бы присесть.

– Что-то не пойму я, как можно ехать в таверну, чтобы послушать, как какая-то баба заливается, – пробурчал Стритч. – Это выпивать мешает!

– А все потому, что вы ее не видели. – Улыбка Фрая сделалась еще шире. – А кроме того, там еду другую подают. Называется южная кухня.

По телу Стритча пробежал холодок.

– Южная кухня? Здесь, в Бостоне?

– Ну да. Неплохо как-то для разнообразия. И вкусно. Народ, похоже, слетается туда, как пчелы на мед. Конечно, может, из-за всех этих разговоров об оспе люди рады как-то вырваться из города.

Стритч нервничал еще две недели, с беспокойством наблюдая, как дела идут все хуже и хуже. Он часто стоял в дверях и глядел на своих былых завсегдатаев, которые направлялись на юг мимо «Чаши и рога».

Конечно, слова Фрая об эпидемии оспы в Бостоне могли как-то все объяснить… Слухи об этом заболевании множились день ото дня. Стритч не обращал на них внимания, мало ли что слышит хозяин таверны.

Наконец, Стритч понял, что надо самому поглядеть на это заведение. Он по-прежнему был убежден, что все это – преходящая блажь, что посетители скоро устанут слушать пение этой бабенки. Но что-то непонятное не давало ему покоя, а что именно он сам не мог определить.

Ему очень не хотелось оставлять таверну «Чаша и рог» без присмотра хотя бы на один вечер. Но делать нечего, пришлось ехать.

Лошади у Стритча не было, он слишком растолстел, чтобы без посторонней помощи забраться в седло, поэтому в дополнение ко всему пришлось разориться еще и на наем коляски на вечер. Стритч подумал сначала попросить его подвезти кого-нибудь из знакомых, но не хотелось, чтобы кто-то знал, что он поехал в таверну на разведку.

Он был одновременно поражен и огорчен, когда по приезде увидел, сколько у таверны «Четверо за всех» собралось лошадей, колясок и экипажей. Пару секунд он сидел с насмешливой улыбкой разглядывая вывеску. На вкус Стритча, вывески на бостонских тавернах были чересчур вычурными, а потому ему не нравились. Но он последовал здешнему обычаю – все буквы на вывеске таверны «Чаша и рог» были заглавными.

Стояло начало июня, и занималась теплая погода. Но, боясь быть узнанным и высмеянным, Стритч приехал в длинном парике, треугольной шляпе и просторном плаще. Выйдя из коляски, он натянул плащ до подбородка и, прихрамывая, вошел в таверну.

При виде полного общего зала его подагрические суставы откликнулись приступом боли.

В дальнем конце общего зала стояло ранее невиданное Стритчем сооружение – помост высотой чуть больше полуметра. Сейчас на нем было пусто, за исключением клавесина. По обе стороны помоста с потолка до пола висели две муслиновые занавески шириной примерно два метра.

«Какая трата полезного места», – подумал Стритч и скривился. – Там можно было бы поставить столики, стулья и скамьи». Но все же он не мог отрицать, что наполнявшая зал большая толпа угнетала его.

Стритч пробрался к стойке, прокладывая себе дорогу палкой. Молодой парень за стойкой показался Стритчу смутно знакомым. Парень был очень занят, опустив голову и наливая выпивку измученным жаждой посетителям.

Наконец, Стритч получил кружку пива и расплатился. При этом парень за стойкой даже не взглянул на него.

Подняв кружку высоко над головой и прокладывая себе дорогу палкой, Стритч добрался до скамьи у входной двери. Нашел местечко и уселся. Принялся отхлебывать пиво маленьким глоточками, чтобы хватило подольше.

Вскоре наливать ненадолго прекратили, и две подавальщицы вместе с парнем за стойкой пошли по залу, задувая свечи, так что таверна погрузилась в полумрак. Потом парень на мгновение исчез за занавесями, затем вышел с подсвечником, в котором ярко горели свечи. Он поставил его на клавесин.

Затем парень поднял руки, и толпа притихла.

– Месье Андре Леклер, – объявил парень.

На платформу вышел элегантно одетый мужчина в белоснежном парике, раскланялся под аплодисменты публики и сел за клавесин. Заиграл легкую, воздушную мелодию. Стритч презрительно фыркнул в кружку. В музыке он ничего не понимал и считал ее пустой тратой времени.

Перед самым концом песни кто-то пристроился на свободном месте на скамье по соседству со Стритчем. Скосив глаза, он увидел крупного мужчину с густой черной бородой, одетого в моряцкую робу.

Мелодия смолкла, и Стритч снова посмотрел на помост. Мужчина в белом парике отступил вправо за занавес. Публика выжидающе притихла. Затем мужчина вернулся, ведя перед собой высокую женщину с огненно-рыжими волосами и пышной фигурой. На ней было красное бархатное платье с глубоким декольте. Ее приветствовали громкими аплодисментами.

Стритч со свистом выдохнул и подался вперед. Он быстро заморгал, не веря своим глазам. Если бы он много выпил, можно было бы сказать, что ему все это мерещится. Но с полкружки пива…

Затем женщина начал петь, и Стритч понял, что ничего ему не мерещится. Бабенка на помосте – это Ханна. Ханна Маккембридж! Он сидел потрясенный, не веря в происходящее. Затем его медленно охватила злоба. Заболело сердце, и он испугался, как бы его не хватил удар.

И это все, что удержало его от того, чтобы не рвануться вперед, не схватить ее за шею и не задушить до смерти.

Неужели эта чертова баба будет до конца дней ходить за ним по пятам?

Кровь стучала у него в ушах, перед глазами все плыло. Ее голос слышался будто бы издалека:

Любовь моя похожа на фиалку,

Что в потайном цветет саду.

Лишь я одна к ней знаю тропку, Одна я знаю, где ее найду. Растет там роза ярко-красная, Она доступна взглядам всех. Из всех одна лишь знаю я, Где фиалочка цветет на радость мне.

Как только песня кончилась, грянули аплодисменты и хвалебные возгласы. Мужчина рядом со Стритчем ткнул его локтем в бок:

– …Девчонка прелесть, разве не так, сэр?

– Что? – непонимающе заморгал Стритч.

Мужчина с бородой широко улыбаясь кивнул в сторону помоста:

– Говорю, девчонка прелесть, разве нет?

– Да, да, – пробормотал Стритч. Потом кое-как справился с оцепенением и спросил: – Ее часом не Ханна зовут?

Взгляд бородача сделался жестким.

– Да, так и есть. А вы откуда знаете? – Потом громогласно расхохотался. – Говорил я ей, что тайны долго не сохранишь!

Избавленный от надобности давать ответ, Стритч снова испепеляющим взглядом посмотрел на Ханну, которая запела новую песню. Он ничего не слышал. В его взгляде весь мир сузился до ненавистного лица, обрамленного рыжими волосами. Никогда в жизни у него от ненависти так не кипела кровь!

Ханна спела еще одну песню и под гром аплодисментов отвесила изящный поклон. Не обращая внимания на крики «Еще! Еще!», она скрылась за занавесом. Стритч смутно заметил, как бородач встал с места и неторопливо пошел вдоль стены. У занавеса он остановился, огляделся, потом быстро нырнул за него и скрылся из виду.

Стритч все сидел над уже опустевшей кружкой, мысли в его голове ползали и извивались, как ядовитые змеи.

Наверху Ханна сидела за туалетным столиком, расчесывала волосы и напряженно ждала стука в дверь. И он раздался – громоподобный грохот.

Она вскочила и бросилась открывать дверь. Когда Джош вошел, Ханна привстала на цыпочки и поцеловала его.

– Привет, Джош, дорогой. Рада тебя видеть.

– А я тебя, девочка, вот уж точно! Да, теперь время в плаваниях к концу тянется дольше. Потому что я жду встречи с тобой.

– Всегда можно оставить море, – мрачно проговорила Ханна, – и найти занятие на берегу.

– Да, тебе бы это понравилось, так ведь? Взять да и приковать к земле человека, который сызмальства не знал ничего, кроме моря!

– Нет, Джош, нет! Никогда! Я просто пошутила!

– Знаю, девочка, знаю.

Он подхватил ее подмышки огромными руками, поднял и закружил по комнате, обернувшись дважды, и на втором повороте ногой захлопнул дверь.

– Знаешь, твоя тайна уже, наконец, не тайна. – Джош поставил ее на пол и пошел к бутылке с коньяком, чтобы налить себе бокал.

– И какая же это из моих многих тайн?

Джош сделал большой глоток.

– Твое имя. Когда я слушал твое пение в общем зале, какой-то мужчина спросил, не Ханной ли тебя зовут.

– Ну, я знала, что имя нельзя будет долго держать в тайне.

Ханна равнодушно пожала плечами. Когда прошло столько времени, и ничего плохого не произошло, ей начало казаться, что стена таинственности, которую она с таким трудом возводила вокруг себя, была глупостью, о чем всегда ей намекал Андре.

Джош допил коньяк и с ласковой улыбкой подошел к ней.

– Ханна, сегодня у меня не очень много времени. Я могу недолго у тебя побыть.

– Всегда ты спешишь, – насмешливо ответила она. – Никогда не видела, чтобы человек так торопился.

– Ой, не всегда, девочка. По-моему, ты это можешь подтвердить.

И словно стараясь это доказать, он принялся любить ее нежно и мучительно долго. Однако в его любви, казалось, появилась новая, более сильная страстность, которая смутила Ханну.

Когда их наслаждение достигло апогея, они лежали в обнимку, и Ханна положила голову ему на плечо. Ее смущение развеялось.

– У меня для тебя плохие новости, девочка, – тихонько рассмеялся Джош. – А может, и хорошие – кто знает?

– Что за новости? – подняла голову Ханна.

– Скоро ты долго не сможешь наслаждаться моим присутствием. Я уеду на полгода, может, даже и больше.

– Полгода! – огорченно воскликнула она. – Почему, Джош? Что случилось?

– Ничего не случилось. Я этого давно хотел. – Он снова обнял ее. – Я нанялся капитаном на корабль, идущий в Ливерпуль. Вот поэтому-то я сегодня уйду пораньше – надо встретиться с владельцами судна и подписать необходимые бумаги. Как только судно загрузят провиантом, мы отплываем.

– Но почему, Джош? Ливерпуль! Это же на краю света!

– Да, далеко. Но не очень. – В его голосе послышались задумчивые нотки. – Я устал ходить туда-сюда вдоль берега, как рыбак. Хочется больших морей, где можно померяться силами со стариком Нептуном.

– Но ты как-то говорил мне, что наплавался по океанам. Ты же этим почти всю жизнь занимаешься.

– Знаю, что так говорил. Я соврал и тебе, и себе. Как только человек походит по океану, желание идти в плавание никогда больше его не покидает. Море – это его дом, понимаешь?

– Полгода! – вздохнула Ханна. – Долго-то как.

Она обняла его лохматую голову. Что она будет делать без Джоша? Он стал частью ее спокойной жизни, как Бесс, Андре и Дики, пусть и по иной причине.

Ханна улыбнулась.

– Ну, мы же ничего друг другу не обещали, верно?

– Верно, девочка, не обещали, – негромко рассмеялся он. – Мы об этом договорились с самого начала. Иди ко мне, девочка. У меня еще есть немного времени.

Джош снова заключил ее в объятия и крепко поцеловал. Смеясь, словно играющие дети, они катались туда-сюда по кровати.

Амос Стритч знал, что может довериться своему чутью, когда подозревал, что происходит что-то подозрительное. Он был уверен, что чернобородый моряк проскользнул наверх в постель к рыжей сучке. Поэтому Стритч не рисковал подняться, пока моряк не уйдет.

Он сидел на скамье с пустой кружкой в руке, в нем кипела злость, во рту расплылась горечь, по вкусу напоминавшая желчь. Толпа постепенно разошлась, и через час в зале осталось всего несколько человек, но Стритч все так и сидел, не спуская глаз с бархатного занавеса на стене. К нему подошла подавальщица и спросила, не подлить ли ему в кружку. Стритч рявкнул, и она в испуге убежала.

Наконец, его терпение было вознаграждено. Стритч увидел, как чернобородый моряк выскользнул из-за занавеса и быстро прошел к входной двери, важный как петух.

Здорово с ней покувыркался? Это хорошо! Скорее всего, она еще лежит в постели. Это облегчит его задачу.

Стритч поднялся и бочком двинулся вдоль стены, опираясь на палку, что подчеркивало его хромоту. Подойдя к занавесу, он резко обернулся, окинул взглядом зал. Увидев, что никто за ним не следит, он проскользнул за занавес. Там, как и предполагал Стритч, оказалась ведущая наверх узкая лестница.

А еще у ее подножия стоял, скрестив руки на груди, огромный темнокожий мужчина.

– Сюда нельзя.

– Я должен повидаться с твоей хозяйкой Ханной. Это очень срочно.

Джон покачал головой. Было в этом толстяке что-то смутно знакомое.

– Наверх никому нельзя без разрешения миссис Ханны.

– Она захочет меня видеть. Это насчет поставок спиртного. Скажи хозяйке… – Стритч лихорадочно подыскивал имя, любое имя. – Скажи хозяйке, что с ней хочет переговорить Бен Фрай. Она меня примет. Клянусь, что примет.

– Пойду спрошу, – неохотно ответил Джон. – Ждите здесь, пока я не вернусь.

Джон сделал пару шагов по ступенькам и все вспомнил.

– Вы врете! Вас зовут…

Он начал было поворачиваться, но тут Амос Стритч обрушил ему на голову удар тяжелой палки.

Джон молча рухнул на пол и застыл. Стритч быстро огляделся по сторонам. Никакого шума. Он набрал в рот слюны и плюнул на неподвижное тело. Потом переступил через него и, тяжело сопя, зашагал по лестнице.

Дойдя до верхней ступеньки, Стритч увидел лишь закрытые двери. Осторожно приоткрыл первую и заглянул внутрь. Увидел там тускло горевшую свечу и спавшего в колыбели ребенка. Закрыл дверь и перешел к следующей.

Приоткрыв дверь, он увидел, что это гостиная, тускло освещенная одинокой свечой. В камине почти уже потух огонь. В комнате никого не было, но там витал запах женщины, и слева Стритч увидел темный треугольник открытой двери. Он чутьем понял, что это комнаты Ханны.

Стритч вошел как можно тише и закрыл за собой дверь. Ключа, чтобы ее запереть, у него не было, но делать было нечего. Он сделал шаг, покачнулся, и ему пришлось опереться на с грохотом опущенную палку.

После глухого удара из темного дверного проема раздался сонный голос:

– Джош, дорогой, это ты? Ты что-нибудь забыл?

Стритч замер, пытаясь не сопеть.

В спальне наполовину проснувшаяся Ханна очень удивилась. Она была уверена, что слышала какой-то шум.

– Джош? – повторила она.

Ответа не последовало, она встала с кровати и направилась к двери, одетая в ночную рубашку и пытаясь окончательно проснуться.

В соседней комнате она остановилась как вкопанная, глядя на незнакомца.

– Не узнаешь старика Стритча, бабонька? Не так уж много времени прошло. Или, может, тебя любовник совсем разума лишил?

Ханна отпрянула и ахнула.

– Амос Стритч! Боже праведный! Как вы меня нашли?

– Вот приехал посмотреть, кто у меня посетителей отбивает! Говорят, что твое пение. А вовсе и нет. – Он фыркнул, не отрывая глаз от контуров ее тела под тонкой ночной рубашкой. – Ты еще и здесь гостей обслуживаешь. Видел я, как морячок проскользнул сюда, а потом вышел. Нашла ты свое истинное назначение, сука проклятая! Шлюхой из таверны ты была, шлюхой из таверны и осталась!

Ханна не стала отвечать на обвинения. Она отошла от первого шока при виде Стритча, и старая ненависть к нему в полной мере к ней вернулась.

– Приходивший ко мне – мой давний друг и не более того. А теперь уходите, Амос Стритч, пока я не позвала Джона, чтобы он отходил вас вашей же палкой!

– Друг, а? Думаешь, я тебе верю? – В нем закипела злость. – Подумать только, со мной ты корчила из себя недотрогу.

Стритч вспомнил, как она сопротивлялась и колотила его. Теперь он точно знал, что хочет с ней сделать. Поднимаясь по лестнице, цель прихода сюда лишь смутно маячила перед ним. Но сейчас он знал, что изобьет ее палкой до полусмерти! Она больше никогда не покажется хорошенькой ни одному мужчине!

– Немедленно вон отсюда, Амос Стритч! – бросила Ханна. – Если не уберетесь, я позову Джона!

Стритч дал волю презрительному смеху.

– Да кто придет на твой крик? Твой негр валяется мертвый на лестнице. Я его вот этим приласкал!

Он схватил толстую палку обеими руками и, пошатнувшись, шагнул к Ханне.

Она попятилась. По безумному блеску в его глазах Ханна запоздало поняла, что находится в смертельной опасности.

Стритч сделал еще один шаг, и палка со свистом рассекла воздух. Ханна попыталась увернуться, но было поздно. Палка обрушилась ей на плечо, и рука моментально онемела. По-настоящему испугавшись, она вкруговую бросилась к двери. Когда Ханна вцепилась в ручку, Стритч схватил ее за волосы и отшвырнул назад. Пролетев через всю комнату, она поскользнулась и упала на четвереньки. Когда Ханна начала вставать, палка обрушилась ей на спину. Боль пронеслась по Ханне огненным шлейфом, и она закричала.

– Визжи, шлюха, визжи! Тебе это не поможет!

Бац! Палка снова ударила ее по обнаженным плечам.

– Однажды ты меня уже разорила, теперь снова хочешь! Когда я с тобой покончу, ты уже никогда мне ничего не сделаешь!

На этот раз удар палкой был такой силы, что у нее на плече остался кровавый след. Ханна снова закричала.

В эту секунду дверь с грохотом распахнулась, и в комнату ворвался Андре. Его глаза вспыхнули огнем, когда он увидел происходящее.

– Андре, это Амос Стритч! – крикнула Ханна. – Осторожнее, по-моему, он спятил.

– А, так это негодяй Стритч, да?

Стритч повернулся и взмахнул палкой. Андре проворно увернулся.

– Не суйтесь! – взревел Стритч. – Это наше с ней дело, а не ваше!

– Ой, очень даже мое, мерзавец!

Андре схватил стоявшую у камина кочергу и пошел на Стритча, держа ее как шпагу.

– Давайте сразимся! – Он ткнул Стритча кочергой в живот. – Защищайтесь!

Стритч принялся размахивать палкой. Андре парировал все удары, отбивая палку и тыча концом кочерги в торчащий вперед живот Стритча. На его рубашке выступили похожие на ярко-красные цветы пятна крови от острого кончика кочерги.

Ханна поднялась на ноги и, как зачарованная, наблюдала за поединком. Андре встал в классическую дуэльную позицию, слегка уперев левую руку в бедро, а в правой держа кочергу. Он грациозно двигался и был элегантен в своем сценическом наряде, но это был совсем другой Андре, какого раньше она никогда не видела. Лицо его приняло жестокое выражение, глаза превратились в щелочки, и Ханна интуитивно поняла, что ему знакомо искусство игры со смертью.

Андре оказался куда сильнее Амоса Стритча. Старик быстро выдыхался, воздух со свистом вырывался у него изо рта, а удары палкой становились все слабее. Андре медленно прижимал его к дальней стене, постоянно пританцовывая и нанося Стритчу уколы кочергой в живот и в грудь.

Теперь у Стритча не осталось пространства для маневра. Его прижали спиной к единственному в комнате окну.

– Хватит! Хватит, умоляю! Довольно!

– Нет, не хватит! – вскричал Андре. – Я тебя сейчас насквозь проткну!

Он нацелился кочергой Стритчу в сердце, и, будь у него в руках настоящая шпага, непременно бы его проткнул. Ханна была уверена, что в тот момент Андре и вправду забыл, что кочерга – не шпага.

От удара Стритч потерял равновесие. Он пронзительно взвизгнул и замахал руками, стараясь не упасть. Затем все же упал спиной назад и со звоном выдавил окно. Андре рванулся и сделал отчаянную попытку удержать его. Ему удалось ухватить Стритча за лодыжку. Но тот весил слишком много. Андре разжал пальцы, и Стритч с отчаянным воплем исчез из виду.

Ханна рванулась к окну. Они с Андре выглянули наружу. В тусклом лунном свете они увидели неподвижно лежащее на земле тело Амоса Стритча.

– Бог мой! – пораженно ахнул Андре. – Вот опять…

– Нет, Андре. – Ханна взяла его за руку. – Не надо себя винить. Это была случайность.

– Нет, не так. Я его проткнул. – Андре ошеломленно качал головой, глядя на упавшую на пол кочергу, а потом на Ханну. Он вздохнул и обреченно пожал плечами. – Да, случайность. – Вдруг Андре оживился. – Надо сходить вниз и глянуть, как Стритч там. – Когда Ханна двинулась вслед за Андре, он сказал. – Нет, оставайтесь здесь, Ханна.

Она замедлила шаги и остановилась. Потом вспомнила и ахнула:

– Джон! Стритч сказал, что убил Джона!

Ханна бросилась вниз по лестнице следом за Андре. Она с облегчением вздохнула, когда увидела сидящего внизу Джона, осторожно ощупывавшего затылок. На волосах у него запеклась кровь, она стекала по шее. Прибежавшие на шум Мэри и Дики, разинув рты, смотрели на Джона.

Когда Андре выбежал на улицу, Ханна резко приказала:

– Мэри, принеси горячей воды и полотенце. Живо!

Она осторожно смывала Джону кровь из раны на затылке, когда вернулся Андре.

Перехватив ее взгляд, он пожал плечами и хладнокровно произнес:

– Амоса Стритча больше нет. Он при падении сломал себе шею.

Ханна встала, расправила плечи и твердым голосом проговорила:

– Дики, сейчас же скачи в Бостон и привези шерифа. Когда он прибудет, я скажу ему правду, по крайней мере столько правды, сколько ему нужно знать. Негодяй Стритч предательски ударил Джона по голове, потом пробрался наверх в мою спальню и напал на меня. Я сопротивлялась, и в процессе борьбы он случайно выпал из окна и разбился насмерть.

Глава 23

Капитану Джошуа Хоуксу было не суждено отправиться в плавание в Ливерпуль. Через несколько дней после его последнего визита Ханна получила известие о том, что он заболел оспой и лежит при смерти в доме друга моряка неподалеку от бостонской гавани.

– Я должна сейчас же поехать к нему! – сказала Ханна Андре.

Андре принялся решительно возражать.

– Сударыня моя, вы подвергнете себя огромной опасности. Я насмотрелся на эпидемии оспы в Старом Свете.

– Но я так многим обязана Джошу!

– Он ведь за вами не посылал, верно?

– Он для этого слишком горд. Или слишком болен.

– Тогда какой будет толк от вашего визита?

Ханна ходила по комнате и напряженно размышляла. Поскольку они жили на изрядном удалении от Бостона, до них долетали лишь отдельные слухи о бушевавшей там эпидемии. Сначала ситуация казалась несерьезной. Но теперь выяснилось, что эпидемия стремительно расползается. Боясь за здоровье Мишель и остальных, Ханна закрыла таверну до тех пор, пока не наступит то время, когда можно будет спокойно работать.

– А что это за прививка от оспы, о которой я читала в бостонской «Газетт»? Возможно, если я отправлюсь к этому доктору Забдиэлю Бойлстону и сделаю прививку, то мне станет безопасно ходить по улицам города. Как вы думаете, Андре?

– Знаю лишь то, что читал. Несколько лет в Европе ставились опыты по прививанию здоровых людей ослабленной оспой, тем самым вырабатывая у них невосприимчивость к болезни. Уже многие годы эти опыты являются предметом ожесточенных споров среди врачей.

– А что именно делают при прививке?

– Это не очень приятная процедура, мадам, – скривился Андре. – Как я понимаю, врач вскрывает вену и наполняет разрез гноем, взятым у больного оспой.

– Фу! – Ханна прикрыла рукой рот. – Звучит ужасающе. И что, помогает?

Андре пожал плечами.

– Я же говорю, об этом много спорят. Славный доктор Бойлстон уверяет, что помогает, по крайней мере в каком-то проценте случаев. Слышал, что он привил своего ребенка, так что он сильно верит в прививки.

– Тогда я попробую. – Ханна вздернула подбородок. – Сегодня же отправлюсь к доктору Бойлстону.

– Очень хорошо. Если вы настаиваете. Я знаю, что спорить бесполезно, если вы что-то решили. Я поеду с вами и стану править лошадьми. Нам совершенно не нужно брать Джона или Дики.

– Но вы, Андре, а как же вы? – встревоженно спросила Ханна. – Разве вы вне опасности?

– Нет, мадам. Я переболел оспой много лет назад. А у переболевших и имевших счастье выжить вырабатывается пожизненный иммунитет.

Ханна с удивлением рассматривала гладкую кожу у него на лице.

– Но я думала…

– Почему у меня тогда нет оспин? – Андре печально улыбнулся и небрежно погладил себя по гладким щекам. – Мне снова повезло, как очень немногим. Ведь правда же, что у переболевших оспой навсегда остаются оспины.

Ханна содрогнулась.

– Я их видела. Это ужасно!

– Тогда, возможно, вам лучше остаться дома?

– Нет! – решительно возразила она. – Я поеду к этому доктору Бойлстону и сделаю прививку!

При других обстоятельствах Ханну бы позабавил вид элегантного Андре Леклера, восседающего на кучерском месте и правящего экипажем, который направляется в Бостон. Они ехали на Портовую площадь, где жил доктор Бойлстон. В кучерском деле Андре был не силен, и Ханна улыбалась, слыша поток французских ругательств, долетавших до нее с козел. Андре явно не уживался с животными.

Но увиденное ею на улицах Бостона отбивало всякую охоту улыбаться. Во-первых, улицы были странно безлюдны, и Ханна заметила, что многие лавки заперты, и уже, видимо, давно. Единственными людьми, которых они увидели на улицах, были темнокожие, подметавшие улицы. На некоторых домах развевались красные флаги. Позже Ханна узнала, что они служили предупреждением для окружающих, что в доме находится больной оспой. А еще она узнала, что в самом начале у ворот домов больных ставили стражу. Однако эпидемия разбушевалась так, что стражников уже не хватало.

Подъехав к дому доктора Бойлстона, Андре вошел туда вместе с Ханной. Доктор выглядел ужасно осунувшимся и вымотанным, настолько уставшим, что споткнулся, выйдя им навстречу.

– Я работаю почти по двадцать часов в сутки, ухаживая за больными и убеждая городское управление заставить здоровых немедленно привиться, – сказал он им.

Доктор провел их в небольшой кабинет рядом с прихожей. Ханна впервые оказалась в кабинете у врача и испугалась вида инструментов. Когда ее глаза привыкли к полумраку, она разглядела стоявший в углу скелет, после чего отшатнулась, схватив Андре за руку.

– Он не принесет вам никакого вреда, сударыня моя, – сказал Андре и улыбнулся.

Доктор Бойлстон внимательно посмотрел на Ханну.

– Вы уверены, что готовы через это пройти, миссис… м-м-м?

– Ханна Вернер. – Ханна уже не думала скрывать свое имя. – А это поможет не заразиться?

– Мое мнение – поможет. В некоторых случаях. Боюсь, что не в большинстве, – вздохнул Бойлстон. – Если бы вы проконсультировались у моих бостонских коллег, они бы единогласно объявили меня сумасшедшим.

– Верно ли я понимаю, что вы привили своего ребенка?

– Этот правда, мадам.

– Тогда я должна выказать вам не меньше веры, чем есть у вас, сэр, – ровным голосом проговорила Ханна.

Пока доктор Бойлстон готовился к процедуре, он все время говорил. Ханна была уверена, что с целью отвлечь ее внимание от своих действий.

– Болезнь занесли в апреле на борту британского судна «Морской конь». Один из матросов заболел оспой и, к несчастью, был отпущен на берег. Это положило начало. Бостон страдал от эпидемий и в другие годы: в 1689-м, 1690-м и 1702-м. Оставшиеся в живых получили иммунитет – возможно, половина нынешнего населения Бостона. Но иммунитета нет у детей, родившихся за прошедшие девятнадцать лет. И эти девятнадцать спокойных лет означают, что большая доля взрослого населения не имеет никакого понятия, какие нужно принимать меры предосторожности. Они были не готовы к эпидемии и должны всему учиться заново. К сожалению, большинство бостонцев остаются пуританами и верят, что мор – это кара Божья, ниспосланная на них за грехи прошлые и нынешние. И поэтому… – Доктор Бойлстон невесело улыбнулся. – Они считают, что я слуга дьявола, предлагающий заразить их болезнью, пусть и в легкой форме…

Ханна отвернулась и закрыла глаза, чтобы не видеть его манипуляций.

– У меня и у тех немногих, кто верит в мои прививки, очень много противников, – продолжал доктор Бойлстон. – Среди них и духовенство, и городские власти. Каждый раз, когда мы ставим вопрос на их рассмотрение, они его отвергают. Накал страстей велик. Да вот даже моему соседу, Коттону Мэзеру, в окно бомбу бросили. К счастью, никто не пострадал.

– Коттон Мэзер – это небезызвестный охотник за ведьмами? – пораженно спросил Андре.

– Да, дружище Мэзер чрезвычайно набожный человек, возможно, даже религиозный фанатик. Странно, правда? Я думал, что он сумасшедший, когда тот начал охоту на ведьм. Но в этом вопросе он целиком на моей стороне.

– Я закончил, мадам. – Доктор Бойлстон отступил назад. – Советую вам отправляться прямиком домой и лечь в постель. Вы почувствуете легкие симптомы болезни: лихорадку, ломоту в суставах, возможно, упадок сил. Это может продолжаться несколько дней, так что не тревожьтесь. Если прививка приживется, вы вскоре поправитесь и никогда не заразитесь оспой. – Он повернулся к Андре: – А у вас, сэр, есть мужество мадам Вернер?

– Я уже переболел оспой, доктор Бойлстон. – Андре чуть улыбнулся.

– А, вы из счастливчиков!

– Доктор Бойлстон, – сказала Ханна. – У меня есть двухлетняя дочь…

Доктор нахмурился.

– Не приближайтесь к ней, пока не встанете с постели и снова не придете в себя. У вас есть кому за ней присмотреть?

– О да. Это за меня Бесс делает.

– Тогда и с этой Бесс не вступайте в контакт.

Когда доктор проводил их до дверей, Андре спросил:

– Вы можете предположить, сколько может продлиться эта проклятая эпидемия?

– Некоторое время она будет нас донимать. Возможно, до конца года. – Лицо доктора Бойлстона погрустнело. – И многие, боюсь, что очень многие погибнут.

(Предсказание доктора Бойлстона оказалось поразительно точным. Эпидемия оспы продлилась до 1722 года, и в феврале – марте уже не было зафиксировано смертельных случаев. Всего заразились шесть тысяч человек, из них умер каждый шестой.)

Выйдя из дома врача, Ханна с помощью Андре села в экипаж и сказала:

– А теперь отвезите меня в дом, где лежит больной Джош.

– Но, сударыня моя, – попытался возразить Андре, – врач сказал, что вам нужно незамедлительно вернуться домой и лечь в постель.

– После того, как я повидаю Джоша. Если я прожду слишком долго, он может умереть. Его похоронят до того, как у меня выдастся случай его увидеть.

– Но у него оспа, Ханна! Сегодняшняя прививка не спасет вас… – Он вздохнул, глядя в ее застывшее лицо. – Вы, Ханна Вернер, самая упрямая и самая несносная из всех женщин, с которыми я имел несчастье сталкиваться!

– Если вы не отвезете меня, то я сама стану править экипажем.

– Вот черт подери!

Бормоча что-то себе под нос, он залез на козлы и рявкнул на лошадей.

На доме рядом с гаванью, где лежал больной Джошуа Хоукс, Ханна увидела красный флаг. Угрюмый Андре отказался сопровождать Ханну внутрь.

– Если вы намерены валять дурака, я вам не помощник.

После стука дверь чуть-чуть отворилась, и в щелку Ханна увидела бледное лицо с седой бородой.

– В этом доме мор, сударыня, – сказал мужчина, преграждая ей путь. – Никаких гостей.

– Джошуа Хоукс здесь?

– Да, он очень болен.

– Я требую его видеть!

– Сударыня…

В мгновенном приступе гнева Ханна ударила в дверь ногой. Дверь распахнулась настежь, стоявший за ней отшатнулся, и Ханна вошла в дом.

– Где он? – спросила она. – Где Джош?

Седобородый мужчина безропотно пожал плечами и показал на закрытую дверь в конце коридора. Ханна подошла к ней, открыла и оказалась в полутемной комнате, где горела всего одна свеча. В нос ей ударил тяжелый сладковатый запах разложения и смерти.

Она осторожно сделала шаг вперед. Разглядела кровать у дальней стены.

– Джош? Это я, Ханна.

На кровати раздалось шевеление, затем послышался стон. Ханна сделала еще несколько неуверенных шажков.

Затем лежащая там фигура повернулась, и Ханна в ужасе ахнула. От лихорадки глаза Джоша горели огнем. Но лицо… Боже правый, лицо! Бороду сбрили, лицо было покрыто чем-то похожим на веснушки. Но когда ее глаза получше привыкли к полумраку, она разглядела, что веснушки – это волдыри, наполненные гноем.

Измученный лихорадкой взгляд Джоша немного прояснел, и он надрывно простонал:

– Ханна! Отец небесный, что ты здесь делаешь? Не смотри, не смотри на меня! – Он отвернулся. – Уходи, девочка. Уходи сейчас же, пока не поздно!

Ханна стояла как вкопанная, ее разум отказывался воспринимать увиденное.

Джош повысил голос и злобно крикнул:

– Уходи, черт бы тебя побрал! У меня оспа, я умираю! Не подходи ко мне! Не хочу, чтобы ты на меня смотрела. Не хочу, чтобы ты здесь была, ясно тебе?

Затем сковавшие ее чары рухнули, и она в ужасе выбежала. С полными слез глазами она кое-как вышла из дома и доковыляла до экипажа.

Андре, стоявший прислонившись к повозке, выпрямился.

– Ханна, что такое?

– Ах, Андре! Лицо, дорогое лицо Джоша! Это ужасно!

– Излишне говорить, что я вас не предупреждал.

Он помог ей сесть в экипаж и повел его из Бостона.

Ханна проплакала всю дорогу до таверны. Но когда они прибыли на место, слезы ее высохли, и навалилось чувство вины. Надо было остаться с Джошем, ухаживать за ним и заботиться. Он это заслужил.

В таверне Андре сразу же отвел ее наверх и налил бокал коньяка. Ханна немного отпила и начала говорить, как она виновата перед Джошем.

– Нет-нет! – покачал головой Андре. – С вашей стороны это было бы и глупо, и опасно. А результат был бы нулевым. Уверен, что он получает самый лучший уход. Он у друзей. И он не хотел вас там видеть. Сам же об этом сказал.

Ханна молчала. Она вымоталась, ее душа болела. Андре беспокойно расхаживал по комнате, заложив руки за спину. Наконец, остановился перед ней и твердым голосом сказал:

– По-моему, вам нужно взять Мишель и, конечно же, Бесс и уехать из этого проклятого места, пока не кончится эпидемия. Как я понимаю, из Бостона многие уезжают. Вот и вам надо.

– Но мне некуда ехать. – Ханна беспомощно всплеснула руками.

Андре пару секунд внимательно смотрел на нее.

– Можно вернуться в «Малверн».

– Нет! – Ханна выпрямилась и яростно замотала головой. – Я не могу туда поехать. Меня там не ждут!

– Почему не ждут? – с вызовом спросил Андре. – Ханна, давно пора рассказать, что вынудило вас уехать из «Малверна».

Она пару секунд размышляла, потом пожала плечами.

– Хорошо. Вы имеете право знать. – И Ханна все ему рассказала.

Андре внимательно слушал, перебив ее лишь однажды, когда она дошла до обнаружения убитого Исайи.

– Бог мой, Ханна! Вы из-за этого сбежали! Вот глупая девчонка!

– Нет, не только из-за этого. Это было так… побочное опасение. Дослушайте до конца.

Когда она, наконец, закончила, Андре смотрел на нее долгим задумчивым взглядом, обошел комнату и вернулся на место.

– Эта негритянская кровь в вас и в Мишель, которой вы так боитесь… Вот мне интересно, исходя из того, что вы рассказали мне о своем отце, вы никогда не думали, что он мог быть потомком африканского царя? Вы же знаете, сударыня моя, что многие из привезенных сюда рабов могут нести в себе благородную кровь!

– Какое это имеет значение? – спросила Ханна. – В любом случае, важно не то, что думаю я, а что подумают другие.

– Полагаю, вы имеете в виду молодого Вернера?

– Да! Майкла!

– В том письме, что вы ему написали, вы обмолвились об этом и о Мишель?

– Нет, но уверена, что сейчас он уже все знает. Ему все мой отчим рассказал, уж будьте покойны!

– А вы никогда не думали, что это проявление несправедливости по отношению к молодому Вернеру, когда вы строите предположения, как он воспримет эти новости?

– Вы достаточно долго прожили на Юге, Андре. – Ханна подалась вперед. – Как вы думаете, благородное сословие Вирджинии… Как вы думаете, сын плантатора, владевший рабами, воспримет новость, что его дочь темнокожая, пусть даже в малой мере?

– Да, думаю, вы правы. И все же можно было подождать и рассказать все ему лично.

– Я не могла себя заставить это сделать. – Ханна вздрогнула. – Могла лишь думать об отвращении на его лице, когда он все узнает!

Андре вздохнул, затем гневно взмахнул рукой.

– Во Франции мы мало придаем этому значение, но в этой стране… Бог мой! Думаю, пройдет еще немало лет, прежде чем она станет достаточно цивилизованной для… – Он умолк.

– Значит, «Малверн» вы рассматривать не будете?

– Никогда!

– А другое место где-нибудь подальше, пока не кончится эпидемия?

– Где? И на какой срок? Вы же слышали доктора Бойлстона. Эпидемия может продолжаться несколько месяцев. Нет, я останусь здесь.

Через несколько дней Андре пришел к Ханне с известием, что Джошуа Хоукс умер от оспы.

Но к тому времени Ханна сама лежала в постели, горя от лихорадки. Тело у нее ломило, она то и дело погружалась в забытье, и у нее не осталось сил скорбеть по Джошу.

К ней имел доступ только Андре, за исключением недолгого визита доктора Бойлстона. Андре кормил Ханну по большей части бульонами и жидкими блюдами, ежедневно менял постельное белье и, казалось, всегда был рядом с утешительным словом и влажной тканью, которой обтирал ее лицо и тело.

В порожденных лихорадкой кошмарах Ханне мерещилось, что ее лицо превратилось в ужасную маску из волдырей с гноем, которые она видела на лице у Джоша. И Ханна каждый раз, когда голова ее на несколько минут прояснялась, просила у Андре зеркало, чтобы обследовать лицо. Андре снисходительно относился к такому тщеславию. Всякий раз, когда Ханна осматривала свое лицо, она не обнаруживала никаких гнойников или оспин, лишь розоватую от лихорадки кожу.

Доктор Бойлстон приехал навестить ее в последние дни болезни, и Ханна вполне здраво восприняла его слова:

– Мадам Вернер поправится через несколько дней, Андре. Она перенесла болезнь в легкой форме. Должен отдать должное вашему уходу, сэр.

Ханна, притворявшаяся спящей в надежде услышать плохие новости, если таковые у врача имелись, села на постели, как только за ним закрылась дверь.

Добрые известия очень ее подбодрили.

– Сиделка, – сказала она слабым голосом, – принесите воды.

– Вот уже и сиделка, – раздраженно отозвался Андре. – Меня много как называли, но чтобы сиделкой!

Ханна больше не могла сдерживать смех.

– Вот ведь ведьма! – Андре наклонился над ней с притворной гримасой злобы. – Вы всё слышали!

– Слышала и скоро буду как новенькая! – Она схватила его за руку: – Милый, милый Андре, спасибо вам! Что бы я без вас делала?

– Вот это, конечно, вопрос. Думаю, все было бы печально. Очень печально.

И он ушел за стаканом воды.

Предсказание доктора Бойлстона сбылось. Через два дня Ханна совершенно выздоровела. Она была еще слаба и плохо держалась на ногах, но лихорадка прошла, и в ней проснулся волчий аппетит. За время болезни она потеряла несколько килограммов.

– Попросите Бесс прислать мне что-нибудь посытнее, пока я совсем не истощилась. – И тут впервые за много дней Ханна подумала не о себе: – Как там Бесс? Как Мишель и все остальные?

– Просто прекрасно, мадам. Я никому не открывал, кроме врача. Так с каким дьяволом сюда могла попасть оспа?

– Я тут подумала… поскольку прививка доктора Бойлстона у меня прижилась…

– Возможно, прижилась, дорогая Ханна. Даже наш славный доктор не до конца в этом уверен.

– У меня прижилась! – уверенно продолжила Ханна. – Может, и другим стоит привиться?

Андре тяжело вздохнул.

– Поскольку я ждал этого вопроса, я уже со всеми переговорил. Джон и Бесс категорически отказались. А Дики… ну, его это мало привлекает… – Андре внезапно вздрогнул. – Мадам, вы ведь не о Мишель подумали?

– Именно о ней. Со мной все получилось, а доктор Бойлстон привил своего ребенка. Мишель – моя кровиночка. Я уверена, что с ней результат будет тем же.

– Мне бы тоже хотелось в это верить.

– Возьмите экипаж и привезите сюда доктора Бойлстона. Скажите ему о моем решении.

Андре неохотно выполнил ее поручение. Приехавший доктор Бойлстон еще больше исхудал и ссутулился, он, казалось, постарел на много лет.

– Мадам, я привью вашу дочь, если вы этого желаете. Но должен вас предупредить, что положительный результат достигается лишь в ограниченном числе случаев.

– Хочу, чтобы вы ее привили.

Чуть позже Ханна и Андре в пустой столовой подали доктору бокал коньяка и обед. От поданных яств его посеревшие щеки немного разрумянились. Закончив трапезу, он откинулся на спинку стула.

– Похоже, я впервые за несколько недель поел по-человечески.

– У вас очень утомленный вид, доктор Бойлстон, – сказала Ханна.

– Так и есть, мадам. Но с этим ничего не поделаешь. Все врачи в Бостоне работают на износ, а больным и умирающим нужна наша помощь. Но больше всего не хватает сиделок. Почти все здоровые женщины уехали из города, а оставшиеся и незаболевшие боятся выйти из дома. Перенесших оспу и желающих помочь очень мало. Страшно мало.

– А в чем именно заключаются обязанности сиделки? Там медицинская подготовка нужна?

– Нет-нет, вовсе нет, – покачал головой доктор Бойлстон. – Единственное, что можно сделать для заболевших, – это содержать их в чистоте. Один-два раза в день обтирать их влажной тканью, давать обильное питье и следить, чтобы постельное белье регулярно сжигалось.

– О, да я могу с этим всем справиться!

– Сударыня моя! – ошарашенно воскликнул Андре. – Вы ведь не думаете о том, чтобы?..

– А почему бы и нет? – с вызовом отозвалась Ханна. – У доктора Бойлстона огромные трудности. Я перед ним в долгу за то, что он сделал для меня и для моей дочери.

– Мадам, вашу помощь оценят с большой признательностью, – пылко проговорил доктор. – И я буду вам несказанно благодарен.

– Тогда решено. Как только Мишель оправится после вашей прививки, я к вам приеду.

Через неделю город уже привык к фигуре Ханны на своих улицах. Она научилась сама править экипажем и лошадьми, оставив Андре присматривать за оставшимися в таверне. Мишель превосходно перенесла прививку.

В таверне «Четверо за всех» Ханне выделили комнату внизу, и она оставалась полностью изолированной ото всех, кроме Андре. В конце каждого дня она в доме доктора Бойлстона снимала одежду сиделки, принимала горячую ванну и переодевалась в чистое, прежде чем вернуться в таверну.

Увиденное на улицах Бостона угнетало Ханну. Число домов с красными флагами ежедневно росло. Оспой были поражены целые семьи. Улицы были пустынны, за исключением групп плакальщиков, направлявшихся в молельные дома, чтобы отслужить панихиду по недавно умершим. Почти все лавки стояли закрытыми, всякая активность исчезла. Частенько вечерами по дороге домой Ханне встречались повозки мортусов. Иногда тела лежали в них штабелями, как дрова.

Кроме осознания того, что все ее попытки помочь больным почти бесполезны, Ханну больше всего угнетал погребальный звон колоколов. Они звонили беспрерывно, как только становилось известно об очередном умершем.

Когда Ханна возвращалась в таверну «Четверо за всех», частенько к полночи, она забывалась тревожным сном, и колокольный звон преследовал ее во снах, отчего она просыпалась в слезах.

Бостон и вправду выглядел так, как процитированный доктором Бойлстоном отрывок из сочинения Коттона Мэзера: «Зловещая картина, символ ада, исходящий огнем и тьмой, там правит дух лукавый…»

Стоял разгар июля, и эпидемия бушевала во всю мощь. Лето выдалось очень жарким, и дома, куда приходила Ханна, с наглухо закупоренными окнами и дверями изнутри походили на жаровни. Она работала самоотверженно: обмывала больных, сжигала все, к чему они прикасались, и кормила их бульоном. Вновь и вновь она видела, как люди умирают прямо у нее на глазах. Если кто-то выздоравливал, это казалось ей чудом.

Ханна уезжала из таверны рано утром и работала до вечера, возвращаясь обычно сильно затемно. Кроме как от доктора Бойлстона и родни немногих выздоровевших, она почти не получала благодарностей. Каким-то образом стало известно, что доктор Бойлстон поставил ей прививку, и другие бостонские врачи не подпускали ее к своим пациентам. Но это не тревожило Ханну, поскольку она и так делала все, что могла.

Она похудела, стала плохо спать и очень часто возвращалась в таверну вся в слезах. Андре всплескивал руками и в отчаянии вопрошал:

– Почему вы упрямо продолжаете этим заниматься? Почему?

Этот вопрос Ханна много раз задавала сама себе и всякий раз не знала, как ответить на него. Наконец, она пришла к выводу, что это своеобразное сочетание благодарности доктору Бойлстону за прививку и вины за то, что она в ужасе бежала от умиравшего Джоша. Андре она об этом ничего не сказала, хотя предполагала, что у него хватит проницательности понять причины такого ее поведения. К тому времени он достаточно хорошо ее изучил.

Споры о прививках достигли своего апогея, когда эпидемия держала Бостон за горло. Доктор Бойлстон и Коттон Мэзер снова и снова обращались к городскому совету с просьбой получить полномочия на проведение общегородской программы вакцинации. Несмотря на то что теперь доктор Бойлстон мог предъявить более десятка успешно привитых людей, сопротивление врачей и духовенства было слишком сильным, и городской совет никак не реагировал на их просьбы. Поползли зловещие слухи, что эпидемия продолжается именно из-за прививок доктора Бойлстона, становясь все масштабнее.

Ханна, всегда с симпатией относившаяся к тем, кто ей нравился, стала рассказывать всем желающим о преимуществах прививки доктора Бойлстона. Некоторые слушали с сочувствием, другие – в угрюмом молчании. Однако в большинстве случаев Ханна сталкивалась с открытой враждебностью. Не теряя оптимизма, Ханна продолжала пропагандировать идеи доктора Бойлстона и его прививки, побуждая людей воспользоваться выпавшей им возможностью и не заразиться.

Через неделю ее труды принесли плоды, но не такие, какие она ожидала.

Как-то раз работа закончилась немного раньше обычного, Ханна приняла ванну и переоделась в одежду, в которой возвращалась домой. В коридоре она встретила доктора Бойлстона, который пригласил ее к себе в кабинет на чашку чая. Доктор Бойлстон волновался за нее.

– Сударыня, у вас утомленный, измученный вид. Вы сильно похудели. Возможно, вы слишком много работаете. Советую вам отлежаться несколько дней. Вам это пойдет на пользу.

– А люди продолжат каждый день умирать? Вы ведь даже часу не отдыхаете, и я поражаюсь, как вы находите так много времени для меня. Нет, я молодая и сильная. В подражание вашему упорному труду я продолжу работу!

Врач улыбнулся и покачал головой.

– Ваш Андре сообщил мне, что вы упрямая особа. Очень хорошо, мадам Вернер. – Бойлстон поднялся. – По крайней мере, я настаиваю, чтобы вы сейчас же отправились домой. Пойдемте, я провожу вас до экипажа.

На улице они увидели собравшуюся толпу. При их появлении по ней пробежал ропот, потом воцарилось зловещее и тяжелое молчание.

– Мне это совсем не нравится, – прошептал ей на ухо доктор Бойлстон. – Может, вам лучше остаться здесь до утра. Я пошлю в таверну записку.

– Нет! – Высоко подняв голову, Ханна протянула ему руку. – Не увидят они моего страха!

Доктор Бойлстон на мгновение замялся, затем пожал плечами и принял ее руку. Она зашагали к стоявшему в нескольких метрах экипажу.

Из толпы раздались выкрики:

– Вон они! Дьявол и его ведьма!

– Дьявол и его подручная!

– Это они насылают на нас оспу!

– Дьявол! Ведьма!

– На костер их!

– Ирония состоит в том, – прошептал доктор Бойлстон, – что там должен быть дружище Мэзер.

Внезапно из толпы на них обрушился поток гнилых овощей и фруктов, оставляя на одежде вонючие пятна.

Доктор Бойлстон побежал, увлекая за собой Ханну. Одной рукой он отбивался от мучителей, другой обнимал ее за плечи. Они прорвались к экипажу, врач распахнул дверь.

– Садитесь, мадам! Я поведу!

Ханна вскочила в экипаж, врач захлопнул дверь и забрался на козлы. Выхватил кнут и начал им размахивать. Толпа попятилась. Доктор крикнул на лошадей. Экипаж поехал, и скоро они на огромной скорости громыхали по булыжным мостовым.

Сидя в экипаже, Ханна безуспешно старалась оттереть с платья пятна от гнилых фруктов. Потом пришло осознание, и она дала волю слезам. Похоже, теперь ей требовалось совсем немного, чтобы расплакаться.

Из таверны навстречу им выбежал Андре. Ханна пролетела мимо него к боковой двери, ведущей в ее временное жилище. Доктор Бойлстон крикнул ей вслед:

– Оставайтесь дома несколько дней, пока у них не уляжется злость. Я приказываю вам оставаться дома!

Приказания доктора Бойлстона оказались излишними. На следующее утро Ханна проснулась с ознобом, температурой и ломотой во всем теле. У нее снова начался бред, в котором стали появляться демоны.

Ее кошмары кишели мертвыми и умирающими, звенели погребальные колокола, и являлась обритая, покрытая волдырями голова Джоша, отделенная от тела, с открытым в немом обвинении ртом. Потом появлялось лицо Майкла, его губы складывались в слова: «Шлюха, черная шлюха!»

В кошмарах Ханна лежала распластанная на кровати с четырьмя столбиками в таверне Стритча «Чаша и рог», с руками и ногами, привязанными к столбикам. На нее, медленно двигаясь, наваливалась тяжелая туша Стритча, его раскрытый рот кричал: «Убийца! Убийца!»

И его туша обрушивалась на нее, раздавливая и расплющивая ее. Ханна с криком села на постели, вцепившись в чью-то руку.

В момент просветления она увидела, что это рука Андре. Ханна прошептала:

– Я умру, да? Доктор Бойлстон ошибся. У меня оспа!

– Тише, дорогая Ханна, тише, – негромко ответил Андре. – Он провел по ее горячему лбу прохладной влажной салфеткой. – Отдыхайте. Все, что вам сейчас нужно, – это сон и отдых.

Равнодушная ко всему, Ханна откинулась на подушки и забылась сном, словно это была пришедшая за нею смерть.

Несколько дней она со стонами металась по постели, Андре за ней ухаживал. Бред то охватывал ее, то отпускал. В один из периодов бреда ее перенесли наверх, в спальню.

Однажды во время просветления Ханна увидела в комнате Бесс, менявшую ей ночную рубашку.

– Бесс, – сказала она, – тебе сюда нельзя! Ты от меня оспой заразишься.

– Тише, дорогая. Тебе нужно беречь силы.

– Но ты… – Ханна умолкла и дала Бесс закончить. Затем, когда повариха собралась уходить, она приподняла голову и спросила: – Мишель… с ней все нормально?

– С ребенком все хорошо, дорогая. Давай побыстрее поправляйся, чтобы она снова увидела маму.

Как-то Ханне приснился Майкл, он наклонился над ней, его лицо было грустным и мрачным. Что странно, в этот раз она не увидела в нем никакого осуждения.

Дважды Ханна смутно понимала, что рядом сидит доктор Бойлстон. Он дал ей столовую ложку отвратительной на вкус микстуры. Разозлившись на него за то, что он ее обманул, она выплюнула снадобье. Затем Андре крепко прижал Ханну к кровати, ей силком открыли рот и пришлось проглотить жуткое лекарство.

И вот однажды она проснулась с ясной головой. Она ослабела, да так, что едва могла пошевелиться. Она поглядела вниз и увидела, как ужасно исхудала за время болезни. Начала было ощупывать лицо, но рука бессильно упала. Ханна испугалась того, что могла нащупать. Она равнодушно повернула голову к окну. Комнату освещало яркое солнце.

Она услышала, как открылась дверь. Ханна слишком обессилела, чтобы поднять голову, и лежала неподвижно.

Через мгновение над ней наклонился Андре.

– Ханна?

– Что такое, Андре?

Француз расплылся в восторженной улыбке.

– О, хвала богам! – Он положил ей руку на лоб. – Холодный. Лихорадка миновала. Вы очень тяжело болели, сударыня моя, но врач сказал, что, когда лихорадка пройдет, вы очень быстро поправитесь.

Несколько возбужденно Ханна отозвалась:

– Как я могу верить его словам? Все в Бостоне правы насчет него!

– Вот это больше похоже на Ханну, которую я знаю, – весело ответил Андре. – Однако не надо говорить подобное о докторе. Он много раз сюда приезжал и носился с вами как курица с яйцом! Без него вы вполне могли от нас уйти.

Он отступил назад, подпер рукой подбородок и загадочно улыбнулся.

– Сдается мне, что вы вполне поправились, чтобы принять посетителя.

– У меня нет никакого желания никого принимать.

– Ах, ну этого, я думаю, вы принять захотите!

Ханна посмотрела на него безо всякого интереса.

– А почему именно этого?

– Потому что это молодой Вернер, моя дорогая! Майкл Вернер ждет встречи с вами!

Глава 24

– Майкл? – Ханна подняла голову. – Майкл здесь?

– Именно. И сгорает от нетерпения. Он вот уже несколько дней расхаживает туда-сюда по коридору.

– Значит, это был не сон, – тихо сказала она.

Андре покачал головой.

– Нет, сударыня моя, не сон. Он один раз заходил, чтобы взглянуть на вас.

Внезапно разволновавшись, Ханна велела:

– Принесите мне зеркало, Андре. Сейчас же!

Андре вздохнул, вышел в соседнюю комнату и вернулся с ручным зеркальцем. Ханна выхватила его у него из рук и, затаив дыхание, поглядела на свое лицо. Она сделалась очень бледной, лицо вытянулось, однако оспин на нем не было. Она с удивлением пробежала пальцами по щекам и тихо вскрикнула от радости, почувствовав их гладкость.

– Дорогая Ханна, – картинно пожал плечами Андре. – Я пытался вас убедить, что вы не больны оспой. Доктор Бойлстон сказал, что у вас истощение, возможно, легкая инфлюэнца и небольшие побочные эффекты от прививки. Но теперь, конечно же, все прошло.

Ханна вдруг задумалась. Опустила зеркало и поглядела на Андре.

– А как Майкл меня нашел? Как он узнал, что я здесь?

– Примерно два месяца назад я написал ему письмо и сообщил ваш адрес сразу после того, как вы рассказали мне об обстоятельствах вашего поспешного отъезда из «Малверна». Получив письмо, он немедленно уехал с первым же кораблем. Он здесь уже три дня.

Ханна задумчиво посмотрела на француза.

– Вы слишком много на себя взяли без моего согласия!

– Если бы я ждал вашего согласия, сударыня моя, этого никогда бы не случилось.

Ханна замолчала, зная, что Андре говорит сущую правду. Она снова посмотрелась в зеркало. Нужно было задать еще один важный вопрос и получить на него ответ.

– А он знает?.. Он спрашивал?.. – Ханна умолкла. Спрашивать об этом нужно не Андре.

Андре с улыбкой смотрел на нее, подперев подбородок рукой.

– Молодой Вернер ни о чем меня не спрашивал, дорогая Ханна. Похоже, его больше всего беспокоит… – Настала его очередь умолкнуть. Он начал привставать. – Я разрешу ему войти, а там вы оба решайте, кто станет спрашивать, а кто будет отвечать.

– Нет, Андре! – запаниковала она. – Прошу вас! Не сейчас! Нельзя, чтобы он увидел меня вот такой. Помогите мне, пожалуйста! Я должна, по крайней мере, напоминать живого человека, а не недавно восставшего из могилы. Иначе Майкл, увидев меня, тотчас уедет обратно в «Малверн»!

Андре громко рассмеялся.

– Ох уж это женское тщеславие! Очень хорошо, посмотрим, что можно сделать.

Андре помог ей умыться и надеть свежую ночную рубашку. Потом припудрил ей лицо и чуть подкрасил губы. Наконец, расчесал ей волосы. За время болезни они утратили почти весь свой естественный блеск, но Андре хоть смог распутать свалявшиеся пряди.

Он отступил на шаг назад, уперев руку в бок, поглядел на нее и кивнул.

– Да, вот так просто прекрасно.

Андре подошел к большому комоду и достал оттуда мягкую зеленую накидку, которую Джош привез Ханне из очередного плавания. Зеленый шелк оттенял цвет ее волос и придавал блеск глазам, подчеркивая белизну кожи, как подумал Андре.

Оглядывая ее со склоненной набок головой, он озорно улыбнулся.

– Я сделал все, что было в моих силах. Иногда даже такой талант, как Андре, не может сделать больше.

– Идите! Пришлите ко мне Майкла!

– Да, миледи. – Андре насмешливо поклонился и вышел.

Теперь, когда наступил решающий момент, Ханна, сидевшая, откинувшись на подушки, почувствовала, как у нее бешено колотится сердце, и она едва может дышать.

Тут дверь открылась, и на пороге стоял Майкл. Наступило долгое молчание. Майкл казался старше, чем она его помнила, лицо у него было очень мрачное.

Он подошел к кровати, пристально глядя на нее своими темными глазами.

– Ханна, дорогая моя Ханна! Я уже боялся, что больше никогда тебя не увижу.

– А я… – У нее перехватило дыхание. – Я боялась, что вы больше не захотите меня видеть, сэр.

– Глупышка, вот глупышка! – покачал он головой. – Я люблю тебя, душа моя.

У нее на глаза навернулись слезы, она протянула к нему руки.

– Ах, Майкл! А я люблю тебя!

Он присел на край кровати и обнял ее. Прижав лицо Ханны к груди, он гладил ее волосы, шепча нежные слова.

Наконец, она отстранилась, вытирая слезы.

– Я должна тебе кое-что сказать, прежде чем…

– Тише, родная. – Майкл нежно прикрыл ей рот ладонью. – Ты ничего не должна мне говорить. Я все знаю.

– Все? – Ханна смотрела на него широко раскрытыми глазами. – Ты знаешь о моем отце?

– Да. Сайлас Квинт мне все рассказал…

Майкл рассказал ей о краже железной шкатулки и об обнаружении ее в хибаре Квинта.

– Вот тогда-то он мне и поведал о твоем отце. – Он коротко рассмеялся. – Этот негодяй, похоже, думал, что это известие заставит меня молчать о краже. Он даже признался, что убил этого раба Исайю.

– А разве он другим об этом не расскажет? – затаив дыхание, спросила Ханна.

– Сайлас Квинт никому ничего не расскажет, дорогая. Он мертв. Твой отчим умер, Ханна.

– А что случилось?

– Я засадил его в тюрьму за кражу и убийство раба. Похоже, Квинт был таким рабом выпивки, что ее отнятие вызвало у него бред. Через четыре дня после помещения в заключение тюремщик нашел его повесившимся на собственном поясе.

Ханна ненадолго вспомнила Амоса Стритча и то, как умер он. Могло показаться, что обоих постигла одинаково справедливая кара.

Она снова поглядела на Майкла, затаив дыхание.

– Ты знаешь, что мой отец был со смешанной кровью, но все-таки ты меня любишь и приехал ко мне?

– Это знание никак не повлияло на мою любовь к тебе, Ханна. Я любил тебя до того, как это узнал, и люблю тебя сейчас. За эти два года я множество ночей лежал в «Малверне» без сна, мечтая о твоих объятиях.

– А Мишель… Ты знаешь о Мишель?

– Конечно знаю! – Лицо его просветлело. – Чудесный ребенок. – В его голосе послышались нотки гордости. – Думаю, она вся в отца.

– Ой, правда, да? – рассмеялась Ханна.

Словно по сигналу, дверь открылась и вошла Бесс с Мишель на руках. Майкл встал и подошел к ним.

– Майкл!

Он замер и вопросительно посмотрел на Ханну.

– Оспа, ты не общался с больными оспой? Ты проезжал через Бостон?

Он покачал головой.

– Нет. Предупрежденный письмом Андре, я сошел на берег в Нью-Йорке, купил там лошадь, на которой и проделал остаток пути. Твоя таверна – ближайшая точка моего пути на Бостон.

Ханна облегченно вздохнула и улыбнулась, когда Майкл принял у Бесс ребенка. Он держал его так осторожно, словно это было яйцо. Лицо его светилось нежностью, когда он смотрел на дочку.

– Она очень крепкий ребенок, масса Майкл, – раскатисто рассмеялась Бесс. – Не бойтесь, вы ее не сломаете.

Майкл вернул дочку Бесс.

– Придется ко многому привыкнуть, чтобы быть отцом девочки. У тебя ей будет лучше, Бесс.

Бесс поднесла Мишель к Ханне, которая поцеловала девочку и пощекотала ее под подбородком. Мишель радостно засмеялась.

– А теперь, милая, – строго заявила Бесс, – я пойду на кухню и приготовлю тебе что-нибудь поесть. Нам надо поправляться, верно, масса Майкл?

– Верно, Бесс.

Когда Бесс ушла, Ханна сказала:

– Я хотела, чтобы у тебя был сын, Майкл. Прости.

– У нас впереди много времени, душа моя. В свое время, уверен, ты родишь мне сына.

Ханна молча глядела на него. Он снова присел на край кровати.

– А зачем еще, как ты думаешь, я сюда приехал? Чтобы отвезти тебя в «Малверн» как невесту. Уедем сразу же, как только тебе позволит здоровье. Обвенчаемся, когда будем проезжать Мэриленд. Там это сделают быстрее. В Вирджинии на это уйдет масса времени: всякие церковные соглашения и прочее. Так что приедем в «Малверн» мужем и женой. – Майкл поднял бровь. – Если только тебе не захочется закатить свадебный бал.

– И потрясти до основания всю Вирджинию? – рассмеялась Ханна. – Ты берешь в супруги женщину, два года назад родившую ребенка? Нет, твое предложение меня вполне устраивает.

Майкл с удовлетворенным видом кивнул.

– Значит, так тому и быть.

– О, Майкл! – Ханна обвила его шею руками. – Я вообразить себе не могла такого счастья!

В последующие дни таверна «Четверо за всех» превратилась в обитель радости.

К Ханне постепенно возвращались силы. Она набрала вес. Бесс так обильно ее кормила, что приходилось отказываться. Ханна, наконец, смогла спуститься вниз и выйти на улицу. Она с особым удовольствием сидела в тени большого дерева позади таверны и глядела, как Майкл возится с Мишель.

Их еще раз навестил доктор Бойлстон и объявил, что Ханна окончательно выздоровела. Андре поведал ему как обстоят дела, и доктор сказал:

– От всей души благодарю вас, мадам, за ваши усилия на моем поприще и приношу вам искренние пожелания счастья. К счастью для всех нас, эпидемия, похоже, достигла высшей точки. Несомненно, она еще продолжится, но у меня есть ощущение, что худшее уже позади.

На следующий день Ханна собрала всех в столовой. Она подумала, что, если бы не присутствие Майкла, все это напоминает полночное совещание в «Малверне». Ханна сказала:

– Через несколько дней мы с Майклом… – Она сжала его руку. – Мы навсегда уезжаем из Новой Англии и возвращаемся в «Малверн».

– Благодарение Богу за это! – пробормотала Бесс.

– Я собрала вас здесь, чтобы узнать, хотите ли вы вернуться вместе с нами или остаться здесь. Бесс, с твоих слов я заключаю, что ты предпочтешь вернуться в Вирджинию?

– Господи, конечно, милая! Я по горло сыта здешними зимами. Холод тут до костей пробирает!

– Джон?

– Я вернусь в «Малверн», миссис Ханна. – Суровое лицо Джона осветилось редкой улыбкой. – Вам кучер понадобится. В последнее время с лошадьми и с коляской обращались не очень-то хорошо, вам понадобится работник в конюшне.

– Спасибо вам, Бесс и Джон. Я обещаю вам обоим свободу, если поедете со мной. Если желаете, вы свободны. Майкл, ты с этим согласен? – Ханна посмотрела на него, и он кивнул. – Так что когда прибудем в «Малверн», можете идти куда захотите.

– «Малверн» – мой дом, – незатейливо проговорил Джон.

– Милая, ну куда идти такой старухе, как я? – спросила Бесс и раскатисто рассмеялась. – К тому же кому-то придется присматривать за ребенком. Сдается мне, ты сможешь уделять ей не очень-то много времени, когда мы вернемся в «Малверн».

Ханна, чувствуя, как ее щеки заливаются краской, не могла смотреть на Майкла, а перевела взгляд на Андре.

– Андре?

Он с задумчивым видом спросил:

– А что вы думаете делать с таверной «Четверо за всех»?

– Я еще не решила. – Ханна пристально посмотрела на француза. – У вас есть какие-нибудь предложения?

Он улыбнулся и шутливо поклонился.

– Я думал, что, возможно, ваш покорный слуга сможет с вашего разрешения, мадам, остаться и управлять заведением. – Андре чуть засмущался. – Знаю, сударыня моя, что вы сочтете это странным, но мне понравилось вести дела в таверне. Особенно в части развлечений. Уверен, что смогу найти другую загадочную даму, которая займет ваше место. Или же… – Андре сверкнул лукавой улыбкой. – Если не получится, я напишу еще одну пьесу.

– Надеюсь, не такую фривольную!

Он задумчиво пожал плечами.

– Думаю, Бостон будет слишком занят тем, что станет приходить в себя после эпидемии и не очень-то станет заботиться о сохранении нравственности на окраинах.

– А ты, Дики… чего ты хочешь? – спросила Ханна.

– Мне тоже понравилась жизнь в таверне, миледи, – застенчиво ответил Дики. – Здесь мне лучше, чем на плантации. Надеюсь, вы не подумаете обо мне плохо.

– Вовсе нет. Тебе выбирать. Ты теперь сам себе хозяин. Твой срок работы по договору закончился.

Поскольку Ханна теперь знала о близких отношениях Дики и Мэри, она приняла его желание с радостью. Затем заявила:

– Тогда давайте договоримся. Андре! Таверна уже записана на вас. Если вы согласны взять Дики в партнеры, я передам таверну «Четверо за всех» вам как подарок.

– Я буду чрезвычайно счастлив взять Дики в партнеры. У меня нет склонности к практической части владения таверной. Но вы слишком великодушны, сударыня моя, – запротестовал Андре. – Я потрясен!

Ханна подошла к нему, поцеловала в щеку и взяла его руку в свои.

– Вы были мне не только верным другом, Андре, но и чем-то гораздо большим. Без вас я, наверное, не выжила бы. Возможно, мы все без вас не выжили бы. Значит, решено. Таверна принадлежит вам и Дики.

Андре отвернулся. Ханна могла поклясться, что в глазах у него сверкнули слезы. Это был один из редких случаев, когда Андре Леклер не мог найти нужных слов.

Затем она взяла Майкла за руку и повела наверх, в свои комнаты.

– Надеюсь, ты не думаешь, что я вела себя слишком дерзко, решив дела с таверной, не спросив твоего согласия?

– Дорогая, это сугубо твое дело. Я ничего не понимаю в содержании постоялых дворов. Думаю, ты прекрасно справилась, ты очень добра и великодушна. А еще и очень красива.

Майкл заключил ее в объятия и поцеловал. Это был первый страстный поцелуй со времени их встречи. В Ханне проснулась страсть, и она горячо ответила на поцелуй. Она почувствовала, как Майкла охватывает желание.

– Ах, Майкл, дорогой мой!

Однако он прервал поцелуй и отступил назад.

– Нет, сейчас не время!

Немного изумленно она произнесла:

– Если ты беспокоишься о моем здоровье, то в этом нет нужды. Я прекрасно себя чувствую.

– Дело не в этом, любовь моя. Мы не будем предаваться любви, пока не станем мужем и женой. В семье Вернеров больше не будет незаконнорожденных детей. – Его размеренная улыбка смягчила колкость его слов. – Мне нужен сын, и если это суждено свыше, я хочу, чтобы он был законным во всех смыслах.

Через неделю они были готовы к отъезду в Вирджинию. Экипаж стоял нагруженным, Бесс и Мишель сидели внутри, Джон устроился на козлах.

Майкл пожал руку Дики, затем Андре.

– Благодарю вас, сэр, за ваши заботы о Ханне.

– Был рад помочь. – Андре улыбнулся Ханне своей лукавой улыбкой. – Иногда она бывает совершенно невыносимой, но в другое время просто очаровательна в своих проказах.

Ханна со слезами на глазах поцеловала на прощание Дики, а потом Андре.

– Милый Андре! Как же мне будет вас не хватать! Желаю вам всего наилучшего.

– А я вам, сударыня моя. Пусть боги будут во всем к вам добры.

– Возможно, я однажды узнаю, что Андре Леклер стал известным драматургом… Если вы вместо этого не угодите в тюрьму.

– Ах, ну да, – вздохнул он. – Как сказал великий Шекспир, «все дело в пьесе». – Он поднес ее руку к губам, затем с грустью посмотрел ей в глаза и тихо произнес: – Прощайте, сударыня моя.

Когда экипаж помчался прочь, Ханна не оглянулась. Ей было не о чем грустить, кроме как о двух верных друзьях, с которыми она рассталась.

Майкл и Ханна стали мужем и женой в небольшой деревеньке в Мэриленде.

Священник, мужчина средних лет с глазами испуганной лошади, был еще больше шокирован, когда узнал, что свидетелями будут двое темнокожих, одна из них с белым ребенком на руках.

Ханна прикрыла рот рукой, улыбнувшись, когда священнику сообщили, что мужчина и женщина, которых ему предстоит обвенчать, носят одну и ту же фамилию – Вернер. Бедняга, наверное, так и не отойдет от такого потрясения!

Однако он стойко провел обряд, и Майкл, наконец, повернулся к Ханне и поцеловал ее как жену. В тот момент она почувствовала, что все ее желания сбылись.

В деревеньке был всего один постоялый двор, в котором была лишь одна комната, где они могли провести свою первую брачную ночь. Комната была небольшой, темной, не очень чистой и пахла застарелым бельем.

– Примите мои извинения, мадам. Это и впрямь небогатая спальня для первой брачной ночи.

– Она вполне подойдет, дорогой Майкл. По мне так она прямо как свадебная опочивальня принцессы!

Майкл со смехом заключил ее в свои объятия.

– Поразительно, что ты была совсем другой, когда мы в последний раз спали вместе.

– И вы тоже, сэр!

Ханна поцеловала его, и их смех быстро перерос в страсть. Майкл так сжал ее в приливе желания, что у нее заболела грудь и от вожделения, и от давления его торса.

Она закинула голову назад, затем посмотрела ему в глаза. Потом кокетливо спросила:

– А не лучше ли нам будет в кровати?

– Конечно, любимая.

Они торопливо разделись. Ханна успела первой и лежала, глядя на его мускулистое тело. Годы не добавили ему полноты. Скорее наоборот, он стал еще стройнее и мускулистее.

Ночь выдалась теплая. Ханна сбросила одеяло и приподняла простыню, чтобы Майкл мог нырнуть под нее. Он повернулся к ней, прижавшись мускулистым бедром. Он губами начал нежно ласкать ее грудь, пока соски не набухли, словно маленькие наперстки. Его руки шарили по ее телу, дразня, ища и лаская, пока она не заметалась в лихорадке вожделения.

– Майкл! Ах, Майкл!

Он поднялся, чтобы взять ее, и Ханна приняла его с такой радостью и пылкостью, что у него захватило дух. Она с криком выгнулась, когда он вошел в нее.

Ханна лежала, поглощенная бушующей в ней острой страстью. Сочетание любви и наслаждения вознесло ее на вершины экстаза, которого она раньше никогда не испытывала и никогда не испытает ни с кем другим.

На пике наслаждения она приподнялась и приникла к нему, обняв за спину. Со стоном содрогнулась и бессильно легла на кровать.

Но когда Майкл стал выходить из нее, она крепче сомкнула объятие и пробормотала:

– Нет, дорогой, останься.

Через некоторое время он снова шевельнулся, и она отпустила его, но лишь для того, чтобы он лег рядом с ней. Она тотчас же приникла к нему, обхватив его рукой и закинув одну ногу.

– Дорогая Ханна… Должен признаться, что мне любопытно кое-что узнать. Но если ты не хочешь об этом говорить, я не настаиваю.

– Спрашивай о чем угодно, любимый, – сонно пробормотала она. – У нас никогда не будет секретов друг от друга.

– Когда ты… – Он откашлялся. – Когда ты узнала о том, что унаследовала от отца негритянскую кровь, что ты почувствовала?

– Что почувствовала? – Ханна окончательно проснулась. – Первая мысль была о тебе и о том, что ты подумаешь. – Она приподнялась на локте и посмотрела на него. – Ты должен понять одно… Я никогда не стыдилась своего отца! И никогда не стану стыдиться. Это был прекрасный человек, и я всем сердцем его любила. Я много об этом думала и, по крайней мере, пришла к определенному выводу. Я такая же, какой была до того, как узнала о негритянской крови у отца. У меня те же чувства и те же взгляды. Два человека, которых я люблю больше всего на свете – темнокожие, они такие же, как любой белый, и лучше, чем большинство людей. Что до меня, то я не чувствую ущербности от того, что во мне есть негритянская кровь. К тому же я считаю, что работать по договору немногим лучше, чем быть рабом, разве что цвет кожи другой. А Андре рассказывал, что в былые времена и белых делали рабами.

– Да, это верно, – тихо проговорил Майкл.

– А ты, Майкл? Что ты почувствовал?

– Что я чувствовал? – Он хохотнул. – Если честно, то мальчишкой в «Малверне» и позже я никогда особо над этим не задумывался. Там были рабы, это тамошняя жизнь. Я знаю, что отец не очень-то одобрял рабство. Он много раз мне об этом говорил. Но добавлял, что рабство необходимо для плантаторского хозяйствования. А потом… – Майкл рассмеялся громче. – Ты с трудом в это поверишь, но впервые я серьезно задумался о рабстве, когда был пиратом у Черной Бороды!

– У Черной Бороды? – изумленно спросила Ханна.

– Да, дорогая. Это может показаться невероятным, но многие в его шайке были темнокожими, в основном беглыми рабами. Я как-то раз спросил его, почему так, и он ответил… Постараюсь поточнее вспомнить его слова. Он сказал: «Каждый должен быть свободен и делать что захочется, приятель. Цвет кожи и раса роли не играют. Да, темнокожий для Тича – просто человек, если может выполнять то, что я требую. Что по-твоему такое пиратская жизнь? Жизнь свободная, где все люди равны…» И это говорил капитан Тич, отъявленнейший негодяй! Вот тогда я задумался. А еще он сказал: «Я знаю, что ты или Малколм Вернер владеете рабами на своей прекрасной плантации. Думаешь, это делает тебя лучше старины Тича?» И знаешь, я не нашелся, что ему ответить. Но если такой человек, как Черная Борода, мог считать темнокожего равным себе, то отчего я должен думать по-другому? С того дня я смотрю на темнокожих, рабов и свободных, другими глазами. О, не думаю, что я освобожу всех рабов, когда вернусь в «Малверн». Прошло два года, и я их не освободил. Но это то, над чем стоит подумать. Кстати, об этих двух годах…

Майкл повернулся к ней, и Ханна поняла, что он снова готов к любви.

– Ах, сэр, какой вы пылкий!

– Я тебе еще кое в чем признаюсь, любимая. Я – человек сильных страстей. У меня кипящая кровь. Однако я хранил целомудрие с тех пор, как вернулся в «Малверн» из Нового Орлеана.

Он умолк, словно ожидая от нее ответа, и Ханна внутренне напряглась. Ждет ли он от нее подобной исповеди? Она вспомнила свои совсем недавние слова, что между ними не будет никаких тайн. Она будто уже была готова рассказать о Джоше, но тут древнее женское чутье, подсказывающее ей, что следует говорить, а что – нет, велело Ханне промолчать.

– Если так, то тогда, сэр, нам много чего нужно наверстать. А я, дорогой Майкл, с тобой становлюсь такой развратной. Надеюсь, это тебя не шокирует?

– Шокирует? Вовсе нет, любимая. Это повергает меня в восторг! – громко рассмеялся он. – Никогда не хотел бы иметь в своей постели холодную рыбину!

– Я не холодная рыбина, сэр, – пробормотала Ханна.

Она подняла руки и подалась навстречу его объятиям.

Прохладным сентябрьским днем экипаж подъехал к «Малверну» уже в сумерках. Стремясь доехать до места за день, Джон с самого утра нещадно гнал лошадей.

Как бы она ни устала от дороги, Ханна села прямо и жадно смотрела в окно, когда экипаж свернул на знакомую подъездную дорожку.

– Вот он, «Малверн»! – Она взяла Мишель у Бесс и поднесла ее к окну, чтобы девочка могла впервые увидеть хозяйский дом. – Отныне он будет нашим домом, Мишель.

Словно об их прибытии объявили заранее, все рабы собрались у дома, когда подъехал экипаж. Генри подошел к экипажу и помог Ханне выйти.

– Добро пожаловать в «Малверн», миссис Ханна.

– Как же здорово сюда вернуться, Генри.

Следующим вышел Майкл. Он положил Генри руку на плечо.

– Как дела в имении, приятель?

– Все в порядке, масса, – ответил Генри. – Хорошо, что вы вернулись как раз вовремя, чтобы присмотреть за сбором урожая.

Ханна снова забрала Мишель у Бесс и побежала к входной двери, которую открыла Дженни. Ей хотелось быть первой, с кем ее дочь переступит порог «Малверна». Майкл чуть задержался, разговаривая с Генри. Ханна бежала из комнаты в комнату, держа на руках Мишель.

Она ликовала и шептала ребенку на ухо:

– Милое дитя мое, я наконец-то раз и навсегда стала настоящей хозяйкой «Малверна»!

Тут она услышала голос Майкла:

– Ханна! Где ты, милая?

Она вбежала в вестибюль и, задыхаясь, спросила:

– Что такое?

Он показал рукой на широкую лестницу.

– Ты помнишь, как мы в последний раз поднимались по ней?

– Конечно, помню, сэр! Вы тогда меня…

Затем, все вспомнив, она ошеломленно оглядела широко улыбающиеся лица.

– И повторю это!

Он взял у нее Мишель и передал Бесс. Потом, прежде чем Ханна поняла, что у него на уме, подхватил ее на руки и понес вверх по ступеням.

Раскрасневшись, она сказала ему на ухо:

– Майкл, наконец-то я дома.

– Дома и навсегда.

Майкл несся вверх по лестнице. Ее лицо пылало от смущения, но Ханна все равно обняла его за шею, уткнулась лицом ему в плечо и ощутила жаркую волну блаженства.

В мыслях она еще раз повторила: «Хозяйка “Малверна”!»

Content

Патриция Мэтьюз
Страсть в ее крови

Часть первая Ханна Маккембридж

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть вторая Ханна Вернер

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Часть третья Майкл Вернер

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Часть четвертая Ханна

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24