Из жизни Потапова

Возвращение

На небе уже было утро. Солнце сверкало, облака под самолетом лежали снежными мягчайшими холмами и долинами. Уходили к горизонту. Хотелось мчаться по ним и мчаться. Они сияли безжалостным манящим светом. На них больно было смотреть, но оторваться — и того больнее. Все же Потапов отвернул голову, встретился с глазами ПЗ, который тоже смотрел в иллюминатор. Взгляд у ПЗ был изучающий и как бы чуть насмешливый: мол, знаем мы вас, ангельские красоты! Прежде чем в душу пускать, вас надо проверить и перепроверить…

Потапов ничего не стал ему говорить: наговорились довольно. Опять отвернулся к иллюминатору — опять поплыли внизу нежнейшей округлости курганы, засыпанные жемчужным, чуть желтоватым снегом. Буквально душой отдыхаешь, сказал себе Потапов.

На самом деле душа его еще не могла отдыхать. Она вся была сжата в комок, ее свело, словно икроножную мышцу. И должно было пройти дня три или четыре, прежде чем она сумеет вздохнуть и расслабиться. Такая уж была у него работа.

Наверное, здесь с самого начала следует сказать, что мы не будем распространяться на тот предмет, что именно принимал Потапов вместе с ПЗ (представитель заказчика — так сказали бы в обычной жизни), и какой именно был у ПЗ чин, и с каких именно испытаний они теперь возвращались. В их кругах была такая манера называть свои объекты просто приборами. Думаю, нам имеет смысл использовать это слово как термин. Да и дело с концом.

Самолет начал снижаться, срезал самые первые, легчайшие слои облачной мути. Они промчались за окном неосязаемой паутиной. Затем самолет взрыл носом долину меж сверкающих холмов. Посерело, потемнело…

— Пошли в преисподнюю, — сказал ПЗ, — в плотные слои.

Некоторое время они плыли, затерявшись в облаках, словно рыба в океане. Наконец вынырнули на противоположной, нижней границе облаков. Все было здесь непролазно серым. Облака давили, словно потолок подвала. На земле лежал сероватый подтаявший снег конца зимы, снег надвигающейся оттепели. Сердце сжалось у Потапова, будто в ожидании приступа.

На самом-то деле он не знал, какими они бывают, эти приступы, просто у него существовала для себя самого такая как бы внутренняя терминология, которую он, кажется, и вслух-то никогда не произносил… Он снова прислушался к тоске, больно тронувшей его сердце. Отдыхать надо, сказал он себе, тем более отпуск за тот год не выбран, оставалось еще недели полторы.

Самолет качнуло, тряхнуло, он начал медленно и как-то особенно безнадежно падать, хватаясь огромными крыльями за края воздушной ямы. Потапов всего этого почти не замечал — он уж столько налетал за свою жизнь! Лишь отметил про себя: на посадку идем. Рядом ПЗ листал журнал «Вокруг света».

Они спустились совсем низко. Закачались, поднялись на дыбы знакомые Внуково и Юго-Запад. Коробки домов толкались, толпились так и эдак — то высокие, то продолговатые. Тут явно присутствовал какой-то свой, и не случайный, а расчисленный ритм. Впервые Потапов заметил это. Было даже по-своему красиво.

А ведь с земли — каменные джунгли. Вернее, каменный подлесок, подшерсток — одинаковость… Почему ж так получается, подумал Потапов, в чем тут фокус-то?

И догадался: эти кварталы проектировали не отдельными домами, а прямо районами… массивами… Деятели!

Сам человек промышленности, Потапов знал, конечно, что коробки ставили в свое время не от хорошей жизни. Что это выгодно, экономично, дома можно строить чуть ли не прямо на заводах… ну и так далее. Однако когда нападало на него плохое настроение, он начинал брюзжать.

От какого-то архитектора Потапов слышал такую цифру — пятьдесят лет. Столько якобы простоит эта железобетонщина… На мой век как раз хватит, подумал он не то сердито, не то грустно, хватит, и даже с избытком… И потом без всякой будто бы логики: отдохнуть надо.

Между тем наступил тот волнующий момент, когда происходит большинство катастроф, — самолет коснулся круглыми бегучими своими ногами бетона, дернулся весь и помчал по земле — казалось, еще скорее, чем по воздуху.

— Вы когда будете докладывать? — спросил ПЗ.

— Да вот приеду…

ПЗ глянул на него удивленно:

— Вы сейчас что? На работу?

Это странно было в ПЗ. Потапов не знал человека более въедливого, причем вдумчиво въедливого, а стало быть, надежного. Но как только работа кончалась, он — хоп и выключался. И зазря включаться не любил. Например, вот сейчас: они с Потаповым имеют полное право поехать домой, принять ванну, позавтракать… ну и тому подобное — как это обычно бывает после командировки. ПЗ именно так и собирался поступить.

Потапов же сей благословенной картины даже и в голове не держал. Он собирался отыскать машину, которая должна его ожидать, приехать в контору, сесть за стол в своем кабинете, закурить всласть, привести в порядок бумаги, набросать конспектик того, что он скажет Луговому. Потом, часов в девять, позвонить Элке — сообщить, что он приехал, и узнать, как там дела-делишки у нее и у Танюли. Потом позвонить Луговому и сказать, что хочет зайти посидеть минут сорок.

— Давай заглядывай, Сан Саныч, — скажет Луговой. — Ты когда вернулся-то?

Это он спросит с удовольствием, так сказать, со вкусом. Зная, что Потапов вернулся только что. И сразу в контору! Что Потапов самонадежнейший его кадр.

Они посидят свои минут сорок, накурят до первой синевы. Но даже сквозь эту накуренность Потапов почувствует в желудке зверский аппетит, усиленный хорошим настроением оттого, что отчет одобрен. И он отправится с Луговым в столовую, со своим, в сущности говоря, товарищем, но и начальником. И уходя, они со стуком откроют фортку, чтобы, пока их нет, она выглотала никотин, что клубится и плавает по комнате.

Все это в мгновение предстало перед Потаповым как бы единой печатной схемой. И подумалось ему, что расскажи он сейчас все это ПЗ, тот просто не поверил бы и принял Потапова за карьериста. И несомненно бы уменьшил свой высокий потенциал уважения к Потапову. А этого допускать нельзя. И значит, надо помалкивать.

Впрочем, не стоит и на ПЗ наговаривать. Работу человек любит… Кстати, работу свою многие любят. Но как, простите, любят? Как незлое времяпрепровождение между отпусками — вот в чем дело.

А я?.. А ты сидишь среди своих хитрых «приборов», в дыме, что выходит из них. И ничего другого не знаешь.

Ну — и хорошо это или плохо? Обычно на такие вопросы Потапов неопределенно пожимал плечами, хотя на самом-то деле в душе он был уверен, что это очень хорошо, единственно хорошо. Действительно, ведь что за горе такое — по-настоящему жить в году всего один месяц: когда в отпуск отпустят. А остальные одиннадцать ожидать его. Ужас!

Они выбрались из самолета, прошли через холодный аэродром. Тучи висели, ничем не выдавая того секрета, что над ними полыхает солнце… Прошли здание порта, как всегда набитое людьми. На площади, полной народа и полной машин, они почти сразу увидели свои «Волги».

— Ну я вам желаю, — сказал ПЗ. — Тогда поближе к вечерку созвонимся?..

Все было, как он предполагал — и сладкая сигарета и разговор, а потом завтрак с Луговым. В конце завтрака, когда им принесли кофе, Луговой вдруг сказал:

— Ну что, хочешь две недельки свои отгулять?

Потапову было приятно, что Луговой помнит о такой мелочи. Но и сделалось чуть не по себе: предлагать подчиненным отпуска — это было как-то не в его привычке. Сразу припомнилась самолетная тоска в сердце…

— Ну так что? — спросил Луговой. — Чего ты замялся?

— Если начальство предлагает отпуск, значит, надо заказывать гроб. Я вас правильно понял?

Они были почти одногодки. Но Потапов при людях никогда не звал его на «ты». Да и с глазу на глаз это у него получалось не очень. Дело не только в том, что Луговой был начальником, — это бы он пережил, Потапов. Но Луговой был титаном. Форменным титаном — и в руководстве и в науке. Правда, титаном с человеческим сердцем, которое три года назад подстрелил инфаркт.

Луговой никогда не предлагал ему, что, мол, давай перейдем на «ты». Или наоборот — никогда ни голосом, ни словом не говорил Потапову: «Прошу меня называть на «вы». Он лишь иногда позволял себе подтрунивать над потаповским выканьем. Например, вот сейчас.

Потапов спросил:

— Я вас правильно понял?

Луговой на это ответил:

— Ты нас неправильно понял, Сан Саныч. У меня просто есть две путевки в дом творчества. А ко мне Колев… помнишь, болгарин? Так что езжай, не сомневайся. Я тебе плохого не предложу. Писатели кругом, богема, всякие дела. Спирту с собой прихватишь…

Спирту у них на предприятии было не сказать что залейся — такого места и вообще, наверное, нет на земле. Но шутить-то по этому поводу можно было неограниченно.

— Ну если, конечно, спирту… — сказал Потапов. — А с когда путевки?

— Завтра с утра.

— Ничего себе вариантики у тебя, Сергей Николаевич…

— Бери, пока дают.

Это была не угроза, но все ж предупреждение.

— Надо супруге отзвонить.

Тут он как раз вспомнил, что в его печатной схеме, так ясно вспыхнувшей сегодня в самолете, не хватает одного звена — телефонного звонка Элке… Чем же вы это объясните, гражданин Потапов? Объяснение было одно: неохота, вот он и позабыл. Потапов нахмурился: неминуемо придется дать клятвенное заверение, что прилетел десять минут назад… Он был в кабинете один. Снял телефонную трубку, посмотрел на дверь, словно хотел взглядом припереть ее от нежелательного посетителя. Трубка пропела раз и два… Наконец Элка подошла.

— Привет, Эл. Это я.

— Привет, — сказала она, изображая в голосе улыбку. — Давно приехал?

— Только что. Как там у Танюли дела?

— Не болела.

— Слушай, а мы не можем недельки на две сплавить ее к твоим? — спросил и почувствовал, что рановато он стартовал. Надо бы прежде спросить: а как ты, а как настроение?.. и тому подобное. Не спросил. Потому что не интересовался. Плохо!

— А зачем тебе Танюлю… сплавить?

— Путевки тут Лужок подкидывает. — И поспешно: — В дом творчества!

Его это не так уж чтобы вдохновляло. Но для Элки могло быть решающим стимулом: она когда-то что-то внештатно делала в одной почти центральной газете.

— С какого числа твои путевки?

На этом мирные переговоры были закончены.

Она сказала, что думает о Лужке с его горящими путевками и о нем, о Потапове, который готов любому услужить, а о жене и на волос не подумает. А у жены, между прочим, тоже могут быть планы и надежды. Ну и дальше в том же духе. Однако он уже не слушал ее — с того момента, когда она сказала про «услужить». Минуту подержал трубку на столе, потом отсоединил Элку где-то на полуслове.

Так и остался сидеть — злой, неподвижный, хотя все учебники физиологии как раз рекомендуют разгонять злость действием: якобы двигаться надо… Да пошли вы к черту-дьяволу со своим движением!

Что, однако, делать? И почему любое его предложение встречается именно таким вот образом? Я что, с любовницей еду? Я что, ее обманываю?.. Говорю: давай поедем со мной, милая. Тут он чертыхнулся.

Однако скрежещи не скрежещи, а деваться некуда — теще надо звонить. Ее все равно придется уговаривать, чтоб Таню взяла. А заодно и чтоб Элку уломала.

Не хотелось звонить — до ужаса… Кстати, чего ему так приспичил этот дом творчества? Отдохнуть надо — это точно. Но главное, что просто неловко уже перед Луговым… Чего ж ты, парень, тебе предлагают, а ты… Потапов набрал тещин телефон и, вспомнив старые-старые добрые времена, сказал:

— Здравствуйте, Антонина Ивановна! Точно, Саша… Ну, как здоровье у вас?..

Время подкатило к одиннадцати. А у него было на одиннадцать совещание, не официальное, а деловое, внутреннее, между своими. И Потапов занялся важным делом — учил уму-разуму подчиненных на основе своей последней командировки. И сам потихонечку тому же учился. В начале первого позвонил Луговой:

— Ну ты чего, Саш? Решил?

— Зайду к вам через полчаса, Сергей Николаевич.

За эти полчаса, он надеялся, теща позвонит и все будет так или иначе ясно. Позвонила, однако, Элка:

— Я повезу Танечку к маме, так что тебе придется поужинать одному.

Совершенно неясно было, почему, если человек в час дня отправляется к маме, к семи он не может вернуться домой. Ну да аллах с ней! И он положил трубку.

На кухне в половине второго

Однако не пришлось ему испытать печали и угрюмства одинокого ужина, а Элле не пришлось испытать справедливого и сладкого удовлетворения от железно рассчитанной мести. Потапов задержался в конторе и вместо положенных семи ушел в половине одиннадцатого.

«Совещательная дичь», «прозаседавшиеся» и так далее, что обычно говорится по этому поводу в фельетонной литературе, является на самом деле сущей ерундой. Совещание есть одна из важнейших форм жизни современного научно-промышленного предприятия. Кой-где это называется коллоквиумом, кой-где советом. Но в принципе все остается в тех же параметрах: «Товарищи, как вы знаете, сегодня нам предстоит решить следующие вопросы…» Садятся и решают… Говорильня? Ну, есть немного. Однако мы ведь не компьютеры — воспринимать одну сухую информацию, нам ее хоть малость нужно и эмоцией разбавить. Потапов как-то с секундомером в руках делал полушутливые замеры — хотел уличить некое совещание в болтовне (то было в пору его глубокой молодости).

И что же? От общего времени — от, кажется, трех часов — на всевозможный треп, стилистические фигуры и прочее ушло минут двадцать. Потапов, признаться, был тогда здорово удивлен столь высоким кпд. И больше к совещаниям не придирался. А со временем, пожалуй, и полюбил их. В этом стыдно было признаваться, и потому Потапов помалкивал о таких своих бюрократических рефлексах.

Они остались — самая головка, человек десять. А все уж давным-давно ушли: смотрели себе «Спартак» по телевизору, проверяли у ребят домашние задания. А эти десять сидели и прилежно работали!

Вот тебе и преимущества руководителя! Это все пулей мелькнуло в голове у Потапова во время одной из кратких минут отдыха, а лучше сказать — затишья, какие бывают на каждом совещании. Опытный заседательщик обязательно их уловит и сумеет использовать, чтоб улыбнуться самому себе, отгоняя усталость.

Впрочем, думая так, он не жаловался на судьбу. Он любил работать. Да и спешить сегодня было некуда. Ничего, кроме Элкиной мрачности, его не ждало. По всему по этому он заседал со вкусом, а не отбывая номер. Он был, в сущности говоря, еще совершенно молод, Потапов. Ему не стукнуло и сорока. В жизни его наступила та прекрасная пора, когда сил от юности еще осталось много, а закалившаяся воля помогает быть усидчивым… У немцев есть такое слово — «шпанунг», то есть общий подъем духовных сил. Вот это самое и переживал сейчас Потапов. И втайне от себя надеялся, что так будет вечно.

Или но крайней мере очень долго…

Но сейчас, в данную минуту, когда он стоял перед дверью своей квартиры, всякие воспоминания о шпанунге начисто его покинули. Он почувствовал себя перекурившимся, усталым, главное же — ожидающим справедливых Элкиных речей. Правда, была слабенькая надежда, что Элка уже спит, она иной раз, когда очень уж разозлится на него, напсихуется, ложится пораньше.

Тихо он открыл дверь, вошел в прихожую. В казенном и пыльном свете, падавшем с площадки, он увидел, что квартира пуста и темна. Потапов включил свет, стал раздеваться.

Собственно, слово «прихожая», оставшееся у него из детства, не особенно подходило для тесного загончика, где с одной стороны тебя подстерегала полупьяная вешалка, а с другой ванно-сортирная дверь, которая открывалась в самые неожиданные моменты, и человек туда буквально проваливался, как в западню.

Чаще всего этим человеком бывал Потапов, ибо телосложения он был весьма гвардейского.

Однако на этот раз он разделся вполне благополучно, потому что был старателен. И от этого успокоился. В одних носках, на цыпочках он прошел в так называемую большую комнату — она же столовая, гостиная, она же Танина игровая.

Прямо посредине стоял их походный чемодан, что называется, нескрываемых размеров и рядом еще маленький чемоданчик с дополнительными Элкиными нарядами. Оба они должны были сказать Потапову: смотри, гад такой, ты где-то и неизвестно что, а жена в это время работает как ломовая! И никто не ценит.

Потапов улыбнулся, поднял чемоданы, примерившись, каково ему будет завтра их нести. Нормально!.. Вот чего у Элки не отнимешь — аккуратистка. Потапов мог быть уверен: ничего не забыто, все уложено в потрясающем порядке и причем быстро.

Некоторое время он постоял у двери в их спальню. Даже почти услышал, как там посапывает Элка, уставшая от нервотрепки… Войти, что ли? Разбудить тихонько… Но не решился. Стоял с опущенной головой… Что же у нас случилось? Неужели только то, что мы живем вместе одиннадцать лет?

Он открыл бар — медленную скрипучую крышку (Элка: «Вот! Нету мужика-то в доме!»), осмотрел свои запасы.

Как-то диковато было пить одному… Или выпить? С устатку. Под отпуск, так сказать… Он закрыл бар, свет внутри погас. Нечего в самом деле! С ума сойти — пьянствовать в одиночку, за двадцать минут до полуночи.

Он отправился на кухню. Это тоже Элкино кровное: если б даже она застала его с любовницей или если б он, скажем, проиграл на бегах тринадцатую зарплату, получку и квартальную премию вместе взятые, то и в этом случае вечером, в любую полночь, за полночь, его бы ждал на кухонном столе холодный ужин.

Холодный ужин — тещина школа. Она, конечно, с тестем тоже горюшка попила. Военный человек, все у него дела да случаи — там вечеринка, там командировка…

Тут он остановил свою мысль, открутил ее на несколько метров назад. «Она с тестем тоже горюшка попила». А почему тоже? В смысле — как Элка со мной? Неужели и я сам так думаю?

Он откинул салфетку и обнаружил небольшой поднос, на котором с одной стороны лежал педантичнейшим образом нарезанный сыр, с другой — столь же аккуратные ломтики колбасы. А посредине продолговатый огурец и небольшая помидорина — как бы восклицательным знаком… И еще блюдечко с двумя ломтями хлеба.

Потапову вдруг припомнился его самолетный завтрак. Те же подносики, блюдца, шуршащие бумажки. И все уложено с тою же равнодушной заботливостью. Назло Элкиным правилам бонтона он начал есть стоя, руками брал сыр и колбасу…

О них всегда говорили: красивая пара. Да, красивая — оба высокие. Причем Элка не казалась массивной на его фоне. Они были именно прекрасной парой. Молодой ученый, мастер спорта. И его очаровательная жена.

А что? Скажешь, она была не очаровательная? Еще какая! Он просто-таки столбенел, когда ее видел. Лишь в самый первый момент Потапова царапнуло ее имя — Элла: слишком какое-то красивенькое, мещанское (но в ту пору он подобных терминов не употреблял). А после подумал: что за чушь, все имена равны!

Красота ее…

Красота. Что она с человеком делает — это уму непостижимо… Если б добавить ей к носу грамма три-четыре материала. Если б сделать разрез глаз всего на несколько миллиметров меньше. Если б цвет их был не с колдовским фиолетовым отливом, а какой-нибудь банальный, светло-голубенький там (ничтожнейшие добавки красителя!) — и все, не быть ей королевой, никогда не испытывать высшую власть над мужиками, ходить всю жизнь в добрых девках, а позднее в тетушках, что приносят твоим детям гостинцы.

Как странно, в самом деле. От какой, в сущности, чепухи зависит человеческая жизнь. Та самая, про которую столько стихов сложено и прочей «возвышенности»…

Но и красивых тоже много всякого подстерегает. Уж время твое ушло, а все она цепляется, все норовит румяна, и пудру, и тушь употреблять так, чтоб незаметно было, для чего ей это надо?..

Все молода-молода, все прекрасна, все нет тебе и двадцати пяти… Хотя этим все женщины так или иначе страдают. Но красивые, у которых красота и молодость будто бы особенно безграничны, эти и бьются о самые острые углы.

А бывает, что как Элка — замаринуются в себе, в подругах, в поклонниках, в компаниях столетней давности. И стерегут этот свой капитал. Без конца, без продыху ванны с какими-то там травами, маски клубничные… Здесь ему припомнились так называемые спортивные ветераны: мужик-здоровила, каких-то тридцать пять лет, работать бы ему как трактору, а он все за свой спорт держится, в какую-то вторую лигу лезет — лишь бы, лишь бы… Дурачье слабовольное… Так и Элка: скатилась во «вторую лигу». И сидит. И что дальше делать — неизвестно! Она ничего и не делает.

А ведь он тоже был красивый мужик… Он и сейчас недурен, Сан Саныч Потапов. И в баскетбол гонял по мастерам. Причем институт кончил не какой-нибудь — МИТХТ. Однако плюнул, остался играть. Перед распределением позвонил ему тренер:

— Ну, так куда тебя отправляют?

— В далекие края, на Арбат, — пошутил Потапов. Он был рад, что здесь ничуть ни от кого не зависел и мог диктовать свое.

Тренер молчал некоторое время, а Потапов улыбался, очень довольный собой.

— Короче говоря, так, — сказал тренер, — если хочешь играть в команде, я бы тебя взял. Условия тебе известны… Что скажешь?

Потапов намечал себе покочевряжиться, поразмышлять. Но вдруг согласился за одну минуту, на целых четыре года забросив все научные дела. Он любил игру. Вообще он был игрок по натуре… То есть так можно было бы сказать, если б это понятие — игрок по натуре — не имело застарело-отрицательного оттенка. И Потапов помалкивал об этих своих склонностях.

Четыре года… То странные были годочки, прекрасные. Тренировались тогда, конечно, не так, как сейчас. Правда, каждый день, но всего два часа — подумаешь, работа! А там, глядишь, ухитрялись зарулить в пивбар… Он ушел в самый разгар своей силы, ну или около того — в общем, всего себя для спорта далеко не растратив. Но он и не был, наверное, настоящим спортсменом, Потапов. Он только был игроком с хорошими для баскетбола данными.

Другие ребята из команды тоже почти все пооканчивали вузы — кто технические, кто педы, кто еще какие-нибудь, — они все остались в спорте, при баскетболе: тренерами, администраторами, один или два заседали по центральным советам. В принципе это естественно: раз в спорте чего-то добился, приобрел какой-то вес — двигай дальше.

Только Потапов резко сменил жизнь, пошел в эту вот самую контору, где просидел уже двенадцать лет. Пошел на простого инженера за сто целковых. И всего, что он сумел здесь добиться, он добился сам — своей работой, способностями, черт побери. А добился он немалого!

Вообще-то к вопросу о способностях стоило бы вернуться. Так подумал, улыбнувшись сам себе, Потапов… Он в это время сидел над развалинами холодного ужина, тяжело положив локти на стол. Да, о способностях. Он никогда не считал, что ему очень уж много дано. Он видел, что иные могут жить куда вольготней — им дано больше, более быстрый и более неожиданный мозг, а может, и просто более тяжелый по весу — впрочем, пока еще не совсем доказано, важно, чтоб он был у тебя тяжелым или нет.

Но Потапов не завидовал таким ребятам. Как особый талант он ценил свое умение работать. Вникать и работать до победы. И он знал, вернее имел возможность заметить за эти двенадцать лет, что работяги большего добиваются. Даже не только в смысле внешних показателей успеха: премий, должностей, а в смысле того, что ты дашь человечеству… Ну, при условии, конечно, что ты соревнуешься, скажем, не с Вавиловым и что ты действительно работяга… Так подумал Потапов, как бы кончая объяснение для самого себя.

Тут он заметил, что в кухне слишком накурено. Везде, где ему случалось посидеть час и более, становилось слишком накурено… Да и пора было спать.

Но прежде чем идти в ванную, он распахнул форточку — такой весною, таким мокрым снегом пахнуло с улицы… Спать надо, не высплюсь… А и не важно — пусть не высплюсь: отпуск-то уже начался! Вдруг ему послышался звон: динь-дили-дон-дили-дон… Это ни с чем нельзя было спутать — это были кремлевские часы. По радио у какого-то полуночника. Невольно он глянул на тикающий в уголке будильник — полвторого. Что такое? Значит, не по радио? Но и услышать настоящие куранты он тоже не мог, потому что жил на другом конце Москвы, километров за двадцать от Красной площади.

Что ж это такое?.. И не знал. Чудо, что ли? Может, в новорожденном весеннем воздухе далекий звон сумел промчаться двадцать километров, чтобы потом упасть в распахнутую форточку единственного во всем микрорайоне светившегося окна.

Потапову стало удивительно хорошо. И вспомнилось то ли детство, то ли ранняя юность, когда они жили в центре, между Маяковкой и площадью Пушкина. И он, так же вот засидевшись допоздна, открывал окно или фортку, и к нему прилетал перезвон курантов, и где-то за домами слышался бессонный шум улицы Горького…

Неожиданно он подумало Тане. Таню он не видел больше двух недель. И вот опять уезжает… Ну ничего, выберу денек, смотаюсь из этого творческого дома. Или ее с собой прихвачу…

Таня отчего-то припомнилась ему совсем маленькой, в первую весну своей жизни. Ей было лишь несколько месяцев, и врачиха сказала, что в июне или в конце мая, когда солнце достаточно разгорится, «девочке будет полезно принять несколько ультрафиолетовых ванн». Это была старая врачиха, сама она жила, быть может, последнюю свою весну. И оттого врачихины слова молодой Потапов слушал с чрезвычайным вниманием и серьезностью. Помнится, он тогда же на субботу и воскресенье притащил из лаборатории секундомер. Но по нервности не тот, какой нужно, не нормальный отмериватель секунд, а ненужно-особый, который ловил десятки и, кажется, даже сотки. Им почти никогда не пользовались. Он был опальный и оттого чуть заржавленный, как, наверное, ржавел бы скальпель в дружной компании кухонных ножей.

И вот Потапов с этим чудо-секундомером в руках ждал, когда Элка вынесет голенькую Таньку в сад, чтобы положить ее на ковер, покрытый простыней.

Они оба слегка нервничали, но были счастливы. Но при этом — как теперь понимал Потапов — из бурного моря любви уже выплывали в гавань, название которой Семейные отношения… Или я что-то не то… Он аккуратно свалил пепел на край тарелки с бывшим холодным ужином…

А Таня была в ту пору удивительно вся ровненькая, не худая, не толстая. И только с перевязками на запястьях и на лодыжках, какие бывают у грудных детей.

И еще она была абсолютно белобрысая. При Элкиной каштановости, при его собственных почти черных волосах это казалось странным и будило в Потапове какую-то дремучую тревогу. Хотя он знал-точно, что Элка — это крепость. Да и она его любила! Как, впрочем, и он ее. А корабль их вплывал в ту самую гавань…

Элка положил Танечку на ковер, и та лежала на животе с совершенно бессмысленной и счастливой мордахой среди огромных, словно бы чуть расплюснутых, о пространство одуванчиков, среди облитой миллионами люкс свежей и сильной травы. И Потапов никогда не испытывал наслаждения более возвышенного и более простого, чем это… Никогда — ни раньше, ни потом.

Элка тронула его за руку, в которой колотился сорвавшийся с цепи секундомер. Да — было уже пора уносить Таню в тенек.

Потапов остановил сумасшедшую стрелку — словно хотел перед кем-то оправдаться: мол, вот, не больше, чем доктор велела. И потом тихо попросил:

— Давай еще немножечко!

Элка кивнула, и так они стояли над дочерью своей эти последние короткие секунды чистейшего счастья.

Потом он сам поднял Таню, всю пригретую солнцем, и понес в комнату.

Успокоенный этим чудесным воспоминанием, Потапов тихо пошел в ванную, заставил, а вернее попросил себя умыться, потому что от умиротворения его вдруг ужасно потянуло в сон. Потом он вернулся в большую комнату, где ему сегодня было постелено в знак презрения. Он разделся уже, что называется, вслепую, роняя штаны, пиджак и рубашку куда-то в небытие. «Я с ней обязательно повидаюсь, понимаешь?» — говорил он то ли себе, то ли Элке. Но это было уже во сне.

В такси, ранней весной

— Извини, ну а как ты собираешься ехать? Заказывать? Полдня терять?! Уж будь любезен, выйди на улицу и поймай!

«И остави долги наши, якоже и мы оставляем должником нашим». Жди, как же! Коли уж ты провинился, значит, Элка прокатится на тебе сполна. Впрочем, он и сам чувствовал себя виноватым.

Он вышел. Ночная романтическая оттепель обернулась туманом, который лез за шиворот и в рукава. Машины били из-под колес длинными черными очередями. А ведь Потапову к тому же приходилось стоять на самом краю тротуара… Спокойно, настроение себе я портить не позволю… И буквально в конце этой фразы он увидел, что навстречу едет абсолютно свободное такси.

— Здрасьте, шеф! Поехали?

— А куда ехать-то?

— Спросили любителя задавать вопросы, почему он отвечает вопросом на вопрос. И ответил любитель задавать вопросы: «А почему бы мне и не отвечать вопросом на вопрос?»

— Чего? — удивился таксист.

— Все нормально. Поехали, шеф, — к этому времени Потапов уже сидел в машине, — сперва в этот вот дом, а потом за город.

— Только у меня…

— Заправимся! А если не завтракал — пошли накормлю. И хватит ваньку валять, ладно? У меня сегодня отпуск начался!

Таксист засмеялся:

— Ну вы даете!

Он был щуплый восемнадцатилетний мальчишка. А Потапов сидел рядом с ним здоровый, грузный — куда ж этому парнишке с ним тягаться!

Они скоро выбрались на трассу, проехали последний светофор, нырнули под мост окружного шоссе, которое, как известно, является официальной границей нашего города. Хорошо! Дорога черной стрелой уносилась среди совершенной белизны.

— Товарищ, закурить можно?

— Курите, — и сам закурил.

Их машина гналась-гналась за улетающими километрами и никак не могла их догнать. Настроение у Потапова потихоньку разгуливалось, даже, можно сказать, разгулялось. Он искоса глянул на Элку. Лицо ее было спокойным, мирным… Между прочим, когда они бывали не одни, а на людях, у них получалось даже лучше. Как-то они придерживались друг друга, помогали в случае чего, имели пяток-десяток совместных историй для застольного рассказывания. В общем, выступали единой командой… Как раз именно это сейчас и начиналось.

Потапов осторожно взял ее за руку. Секунду она сидела, будто ничего не замечая, потом повернула к нему голову, улыбнулась, чуть прищурив глаза. Что там говорить, она была хороша! Не «еще хороша», а просто и безоговорочно хороша! И ей явно шли на пользу все эти сливочно-клубнично-медовые ванны. И Потапов ее любил!

Они свернули на плохонькую шоссейку, поплыли, переваливаясь с борта на борт. Элка, будто бы от качки, привалилась к нему, и он обнял ее за плечи. Так, в полном семейном уюте, они въехали в дом, где им предстояло отдыхать.

Писатель

Спецслужбы, надо заметить, работали тут очень неплохо. Уже через несколько минут все было готово, и Потапов, взяв в одну руку чемоданы, а в другую Элку, отправился на дачу номер двенадцать. Они все тут были рассыпаны, стояли вокруг главного корпуса, словно дошколята вокруг воспитательницы. А сама территория представляла собою кусок леса, отгороженный забором. Ну соответственно, конечно, дорожки, фонари, что стояли в обнимку с деревьями. Тот же самый лес, но уже не привилегированный, продолжался за забором… В общем, место было красивое, особенно для зимы.

Дача номер двенадцать, близнец в семье таких же дач, была задумана как жилище на одного человека. Здесь имелась небольшая летняя верандочка, кабинет для работы, гостиная и спальня. Однако в ходе эксплуатации выяснилось, что использовать помещение таким образом нерентабельно. Когда Потапов заглянул в то, что раньше было спальней, он увидел неприбранную постель, различные элементы мужской одежды, а на столе журнал «Знание — сила» и блокнот, привалясь к которому дремала ученическая шариковая ручка. На мгновенье Потапову блеснула надежда, что соседом их окажется какой-нибудь тоже обычный человек — не писатель…

Двери и стены, надо сказать, были здесь хороши — толстые: если писателям теперь и не нужна, может быть, лишняя территория, то тишина им нужна по-прежнему… Потапов толкнул дверь напротив — это был, по мысли архитектора, кабинет. Собственно, ее следовало бы сразу закрыть: из щели слышался сухой с паузами стук машинки вперемешку с запахом табака — то есть понятно, что тут было занято. Но, сказать по совести, ему захотелось глянуть, что все-таки за творческая личность там обретается. Как ни верти, а раз живет с тобой в одном домике, придется эти две недели… дружить, что ли.

Картина открылась ему довольно странная. На письменном столе двумя довольно высокими стопками лежали книги. Сверху водружена была пишущая машинка. Перед этим сооружением стоял человек лет, пожалуй, двадцати пяти. Он читал лист, вправленный в машинку, и размахивал сигаретой, чем-то напоминая дирижера. Вид у него при этом был энергичный и недовольный.

Тут он увидел Потапова и Элку, глядящую из-за мужниного плеча.

— Извините, — сказал Потапов, — немножко не разобрались, в какую дверь войти. Мы теперь будем ваши соседи.

Человек кивнул им… Так кивают абсолютно посторонним людям — ну, тем, скажем, кто оторвал для вас билет в трамвае… Не придирайся, сказал себе Потапов, он ведь работает.

Взгляд его Потапов поймал лишь на кратчайшее мгновение — когда закрывал дверь. Это был спокойный взгляд, серьезный, отчасти изучающий, отчасти недовольный. Человек рассматривал их и одновременно затягивался своей «дирижерской» сигаретой…

Потаповы расположились в комнате № 3, то есть в гостиной — просторном таком помещении, про которое Элка сказала: «Метров двадцать пять».

Вместо рояля здесь стоял хороший двуспальный диван. А у другой стены кушетка — на случай, так сказать, инцидентов. Потапов сейчас же пошутил об этом с Элкой, и она рассмеялась. Она привыкла его прощать, этого Потапова, — так думал он сам. Она же думала по-иному: одиннадцать лет вместе, ребенка родили — ну не разводиться же из-за всяких его художеств… Вот так она рассуждала, словно ей предстояло еще прожить жизней пять или шесть.

Элка распаковывала чемоданы. Потапов, сев на кушетку, смотрел на нее. Так уж заведено было в их доме.

Она вытаскивала вещи и сразу их развешивала в шкафу. Ну несомненно, это были в основном ее вещи… Вдруг она поставила на стол бутылку водки, бутылку коньяка и бутылку вина. И это было, скажем по совести, чудесное и притом по-настоящему отпускное зрелище. Она повернула к нему торжествующую физиономию. «Ты гений!» — хотел он воскликнуть. И удержался. Ну невозможно же выкрикивать реплики, которые выкрикивают все, начиная от детсадовцев и кончая героями телеспектаклей.

— Ну что? Гениально? — спросила Элка. До чего ж они одинаково мыслили!

— Ты просто гений, Алиса! — ритуал есть ритуал. Вдруг ему пришла странная мысль: — Слушай, давай этого писателя позовем. Все равно же надо знакомиться.

Она посмотрела на мужа таким странным взглядом. Потапов не понял его значения… Ему со мной не интересно, подумала она, и нечего тут!.. Она вынула из чемодана потаповский свитер — пушистый, итальянский, добытый в длинной очереди, — встряхнула его… А что ему, собственно, со мной: кандидат наук, замглавного, я лет десять сижу в безделье, что ему со мной?.. Не дрогнув ни одним мускулом лица, она аккуратно сложила свитер, ловко бросила его на верхнюю полку…

— Давай пригласим, если хочешь, — сказала.

— А ты не хочешь?

— Какой-то он, по-моему, не очень симпатичный. — Это был вполне объективный взгляд на мир, и Потапов ни о чем не догадался.

— Только давай ты его пригласи, — шепнул Потапов. Они стояли перед дверью в «кабинет». Из него по-прежнему слышался стук машинки. Не стук, вернее, а так себе, отдельные нервные выкрики — нерешительность дала Потаповым время прислушаться.

— Неловко как-то, — сказала Элка.

Но Потапов уже приоткрыл дверь и… спрятался. Элка осталась с писателем один на один!

И ничего — получилось. Нашла она тот оттенок голоса, в котором сквозь строгость отдаленной мелодией проступало кокетство, а вернее — просто улыбка… Как бы зимний лес в первые минуты восхода… Она никогда и никому не могла б сказать об этом странном сравнении. От нее никто ничего подобного и не ждал. А те, кто ждал, давным-давно все забыли.

Но писатель неожиданно и так мило сразу ее понял — откликнулся, улыбнулся. Прижал руку с дымящейся сигаретой к тому месту, где под серым, связанным из шерстяных веревок свитером должно было находиться его сердце:

— С удовольствием составлю вам компанию. Спасибо большое!

— Тогда на веранду приходите…

— На веранду?!

— Да ведь тепло же! — сказала Элка, улыбнувшись.

— Серьезно? А я тут совсем… — он хотел было повертеть сигаретой перед виском, но понял, что обожжется, и передумал.

Все было в самом деле очень здорово: снег за окнами, невидимая бесцветная капель, стол — бутылка водки, три граненых стакана и крохотные тартинки — тончайший листок копченой колбасы, тончайший листок огурца. То и другое оставалось у Элки в холодильнике. Она подумала: взять, что ли?.. А теперь вот чудесно так пригодилось!

— Прошу! — сказал Потапов, довольный произведенным эффектом.

— Давайте хоть познакомимся, — сказал писатель. — Я Сева.

На мгновенье Потапов заколебался: как же, елки-палки, представиться — Сашей или «по полной программе»… все же разница в годах…

— А я Саша. А это моя супруга Элла Николаевна, — он улыбнулся.

Сева быстрым и каким-то особым взглядом окинул «прекрасную пару».

— А это что ж такое? — он взял в руки бутылку, из которой торчала длинная бледная травина.

— Отдушка, — сказал Потапов. — Я химик, а химикам пить без отдушки не полагается.

Что за чушь? Почему химикам без отдушки пить не полагается? Потапов ляпнул и сам был не рад. Но Сева подхватил его шутку кивком головы и засмеялся — так сказать, профилактическим смехом: чтобы поскорее наступила непринужденность.

— Вообще-то я в основном потребитель, — продолжал Потапов. — А действительный специалист по отдушкам — это вот Эллочка.

Тотчас Элка завладела разговором и начала рассказывать историю про то, что ее обязательно зовут по ассоциации «людоедка Эллочка», а у нее есть два знакомых, два, можно сказать, товарища по несчастью — Карл и Мавр. Так про одного, естественно, всегда говорят, что он украл кораллы, а про другого, что он сделал свое дело и может уйти…

— И я очень прошу вас, — сказала она, очаровательно улыбаясь, — если уж вам когда-нибудь станет совсем невмоготу, зовите меня хотя бы не людоедка, а каннибалка Эллочка.

Это была, конечно, чисто светская туфта. Потапов слышал ее по крайней мере раз пять и каждый раз не любил. Когда он однажды в довольно резкой форме попросил объяснить, зачем Элка непременно вылезает со своими Карлами-Маврами, она ответила, что это определенным образом очерчивает «атмосферу разговора». Понять это было невозможно, но терпеть приходилось.

Они выпили наконец — за знакомство. И еще раз — за хозяйку. Все потихоньку наладилось. Минут через двадцать Потапов заметил себя, рассказывающего о проблемах химии, и подумал, что редко когда ему бывало так интересно рассказывать. Время от времени Сева задавал Потапову спокойные и внимательные вопросы — как бы направлял его рассказ.

По новомодному обычаю к обеду здесь звонили в колокол. Они пошли гуськом по узенькой дорожке, протоптанной в пышных загородных снегах.

— А позвольте узнать, почему вы такой скрытный? — спросил вдруг Потапов.

— Скрытный? — Сева вопросительно посмотрел на Потапова. — А, понимаю! Вы такой разговорчивый, а я как бы… иностранный шпион — верно? — он усмехнулся. — В общем, я и есть почти шпион. Я стараюсь быть невидимкой. А сам рассказываю… как-то неинтересно. Вы еще убедитесь.

— Пойдемте, Сева, — попросила Элка. Ей не хотелось портить лицо спешкой и волнением. Ей хотелось прибыть на этот первый обед в полном великолепии.

— Сейчас! — Сева кивнул, продолжая думать только о своем. — Тут, мне кажется, знаете, в чем дело? Мне жаль выпускать на воли хорошие слова, интересные фактики… Кстати, почти закономерность: если человек много и со вкусом рассказывает, значит, плохо пишет. Это особенно среди журналистов заметно.

— Вы, Сева, такой… Ну, так интересно мыслите, — начала Элка с некоторым жеманством. — Вам, простите, пожалуйста, сколько лет?

— В июле будет тридцать три! — Сева остановился. — А что?

— Сколько?! — удивленно переспросила Элка. Потому что они-то думали… Но Сева их понял по-своему.

— Именно! Возраст Христа! — сказал он.

В даче номер двенадцать

Уже двое суток они жили здесь. До обеда совершали подробнейшую ревизию окрестных магазинов — Элкин способ успокаивать нервы. После обеда забирались в биллиардную — потаповский способ успокаивать нервы… Кажется, ну и бездельничай себе на здоровье! Ан нет!

Все-таки это был дом творчества, да-с! А не дом отдыха. По утрам он как бы вымирал. Из открытых форточек сквозь капель слышался стук машинок. Не такой, как у них в машбюро, а медленный, как бы ленивый, на самом деле напряженный, похожий на слепую перестрелку в ночной махновской степи.

Так и Севина машинка стучала из-за глухой, обитой черным дерматином двери.

Потапов чувствовал себя все неуютнее. Представлялось, что вот бы он сидел у себя в конторе, на рабочем месте, а кто-то без конца слонялся по коридорам, курил с кем ни попадя — лишь бы со свободным. Потом шел бы со всеми наработавшимися обедать. И снова слонялся…

Потапов первым послал бы такого… дармоеда!

И хотя сам он вовсе не был дармоедом, хотя сам он отдыхал законно (причем даже не за этот год), все равно — хоть ты лопни! И когда Элка средь бела дня чего-то там слишком оживленно заговорила на веранде, Потапов довольно резко прервал ее: человек, мол, работает. И тут заметил, что ведет себя словно бедный родственник, словно виноватый перед работающим Севой… Такая вот ерунда!

Еще через день он понял, что решительно уже не может больше отдыхать. Если б это было где-нибудь в другом месте, скажем, на юге, в преферансно-загорально-выпивальной компании, там бы он это дело запросто выдюжил…

Из Севиного кабинета по-прежнему слышался махновский перестук машинки… Чего он там, интересно, сочиняет?

И однажды Потапов узнал. Случайно. Ну, или, скажем, полуслучайно… Он поссорился с Элкой — как теперь у них часто бывало, ни из-за чего, но с таким раздражением друг на друга… Был уже вечер, Потапов вышел от греха в холл, небольшое помещеньице без окон, где стояли кресла, журнальный столик и телевизор. Сева все еще стучал. Но минут через десять он выглянул — уработанный, бледноватый. И тотчас вслед за ним потянулся хвост густого табачного перегара.

Он тяжело плюхнулся в кресло напротив. Потапов это и по себе замечал: работаешь башкой, а устаешь весь — как лесоруб.

— Кончено, — сказал Сева, — пойду подумаю, как на свете жить одинокому.

Это на его языке значило, что он отправляется спать.

— А ты чего здесь сидишь, Саш? Здесь же дует. Иди! — он кивнул на дверь, откуда только что вышел. — Комната свободна. — Плюс к заботе он еще испытывал и неловкость, что занимает две комнаты, а Потапов с Элкой ютятся в-одной.

Первым делом Потапов распахнул окно… На столе он увидел разложенные в некоем беспорядочном порядке листки. В сущности, не собираясь подсматривать, Потапов ухватил любопытными, завидущими глазами абзац с верхней страницы… На него смотрела та самая мысль, которую он искал, может быть, целый год!

Нет, не та самая, конечно. Но все равно — его метнуло в жар и в холод, словно Иванушку-дурачка перед тем, как тот стал добрым молодцем… Это был как бы научно-популярный рассказ о пчелах. Причем для детей, потому что Сева писал, развешивая на каждой фразе фонари, гирлянды, лампочки, чтобы уж там не осталось ни одного темного места.

Потапов жадно прочитал все странички. Вытащил даже ту, что, исписанная наполовину, торчала в машинке. И только тогда опомнился. Кстати, ничего больше интересного он для себя не нашел, кроме того первого абзаца.

Речь шла о танцах пчел. Сева рассказывал, как пчелы узнают направление на объект, расстояние и все тому подобное. А потом вдруг он и говорит: мол, если б даже пчелы были такие же умные, как люди, они бы все равно не поняли языка танцев, просто бы его не увидели. Потому что все это происходит в улье, а там темно, как и в любом доме без окон, без дверей…

А вот дальше-то он и излагал тот самый знаменитый (знаменитый для Потапова, конечно) абзац. Он говорил о пчелиных усиках, которые служат пчелам как бы носом. Оказывается, обоняние у пчел такое острое, что они могут очень точно различать очертания запаха, «выбоины» и «бугорки» на его поверхности, направление в пространстве и так далее и тому подобное. И в конце Сева писал, что, мол, при помощи своего невероятно чуткого обоняния пчелы по существу могут «видеть».

Естественно, это была всего лишь метафора. В научной книжке да и просто во взрослом каком-нибудь издании такого не сыщешь. Это он специально ввернул, Сева, для общей освещенности текста.

А Потапова поразила революционность идеи: так хорошо чует, что даже видит при помощи обоняния. Сева здесь интуитивно уловил момент того самого перехода количества в качество, о котором мы долбим со школы, однако воочию наблюдаем его довольно редко. А вернее, никогда. В этом случае знаменитый закон был прямо-таки налицо! Количество (то есть острота обоняния) получает такую величину, что совершает качественный скачок — переходит в как бы зрение!

Потапов еще раз полюбовался этой мыслью и отставил ее. Сидел с колотящимся сердцем и мокрыми, как у жулика, руками. В голове крутилось что-то очень важное, только он никак не мог это выразить словами. Машинально взял первый подвернувшийся под руку листок, набросал несколько формул — уже давно придуманных и даже, в сущности, не им… Сделал это Потапов почти автоматически, потому что много тысяч раз включал свою счетно-решающую голову и хорошо знал, что она у него не на транзисторах, а на лампах, то есть работать с ходу не может — нуждается в разогреве.

Так, старик, пока хорошо… Ну а дальше?.. Дальше была полная темень. И он не знал, куда сделать следующий шаг.

Здесь наконец пора объяснить, зачем Потапову понадобилось пчелиное обоняние. Дело в том, что когда «прибор» «раскочегаривается», из него идет дым. Дым этот крайне важно улавливать, анализировать, разлагать на составные части, ища там кое-что… Потапову для этих целей пришлось сконструировать некий улавливатель. В принципе такой был и до Потапова. И все ж он предложил нечто принципиально новое. И принципиально интересное.

Так ему казалось. И Потапов, честно сказать, был до смерти доволен своим «Носом» (так они в группе назвали прибор). На самом деле, как он понял сейчас, в эту вот минуту, в этой вот комнатушке, ничего принципиально изумительного в «Носе» не наблюдалось. Он лишь был последним словом в данной области. Последним миллиметровым шагом тортилы-науки. Вот и все.

Как-то ему сказал об этом Луговой. Он затребовал материал по «Носу». И через несколько дней попросил Потапова зайти.

— Ну что, Сан Саныч, поздравляю, очень нормальная идея! — он сделал паузу. — Только это все гаражи, Сан Саныч…

— Чего?

— Ну как тебе сказать… Ты все гаражи улучшаешь…

— Какие гаражи?

— Ну, гаражи своей идеи, господи! Подъездные пути наводишь, стрелку-указатель в красивый цвет красишь, зеленые насаждения… А тут где-то у тебя машина спрятана, и, по-моему, гоночная.

— С чего ты взял?

— Ну… — Луговой развел руками. — Чую правду!

— У тебя есть идея?

— Если бы…

После этого разговора Потапов, который очень серьезно относился к каждому замечанию Лугового, еще раз обшарил весь материал. И ничего не нашел — не пахло здесь принципиально новыми идеями. Да как бы и не нужны они были: «Нос» работал отлично. Заводы, где проводились испытания, отзывы присылали более чем шоколадные. Так что дальнейшие усилия в этой области были бы не чем иным, как просто рисованием змеи с ножками.

Теперь вдруг Потапов понял Лугового. «Нос» годился не только для их «прибора». И вообще — не только для того, чтоб вынюхивать. Оказывается, он мог еще и увидеть нечто! Но вот что он должен увидеть, «Нос», и каким образом?..

На следующее утро Потапов позвонил Олегу:

— Привет, дедушка! Что новенького в родной конторе?

— Да все старенькое. А у тебя?

— У меня тут, Олег Петрович, озонированный воздух плюс погода курортная. Да еще, говорят, суббота будет через пару дней.

— Ну и?..

— Ну и сочетай: погода плюс суббота. Работай головой, ты же ученый.

— Договорились. Чего с собой захватить?

— Записывай! — Потапов с удовольствием продиктовал Олегу названия статей, которые так или иначе касались проблем «Носа».

— Постой! — закричал Олег. — Да ты что? Я-то собирался…

— Что ты собирался, то мы здесь сообразим, магазины функционируют с одиннадцати до семи.

— Ясно… — Олег помолчал, оценивая обстановку. — Ясненько… Значится, не дает вам покоя писатель Гоголь: «Шинель», «Нос» и другие повести. — Это он, стало быть, острил…

Потапов попросил:

— Если что-то еще попадется из родственной сферы, ты прихвати, Олег.

— Насчет этого не знаю, Сан Саныч. Я же твою проблематику не особенно рублю.

От комментариев Потапов воздержался…

Если Сергей Николаевич Луговой был для Потапова, так сказать, старшим товарищем, то Олег был товарищем просто, ближайшим союзником по институту и не только по институту. Он, как и Потапов, имел свое подразделение. А в общеинститутской иерархии стоял на той же ступеньке, что и Потапов: был зам Генерального, то есть Лугового.

Конечно, если честно, Олег не был настоящим ученым. Он скорее был начальником, классным администратором. Его кандидатский аттестат родился на свет без диссертации, а «по совокупности работ». Впрочем, в свое время таких много было выпечено кандидатов.

Олег любил именовать себя практиком, человеком, который делает дело. В отличие, скажем, от Потапова, который якобы все витал где-то в эмпиреях.

Все это, понятно, говорилось в полушутку. Но хорошая доля полуправды здесь тоже была. Впрочем, Луговой к Олегу претензий, кажется, не имел.

Для сравнения можно сказать, что, например, Потапову шишечек от Лугового доставалось куда больше! Получалась такая как бы школьная ситуация, когда крепкого четверочника за четверку, может, и не хвалят, но уж по крайней мере не ругают. А того, кто сумел бы на пятерки учиться, за четверку могут назвать и лентяем и нестарательным.

И даже, подозревал Потапов, Луговому проще было работать именно с Олегом: пусть не хватает с неба звезд, зато уж дело свое знает туго!.. Лугового тоже можно понять. Он ведь и сам был прежде всего руководителем. Кроме головного — их института — в его деле был завязан еще как минимум десяток других институтов и, наверное, не один десяток промышленных предприятий.

Это все быстренько «просчитал» Потапов, пока шел от телефона, из главного корпуса, к себе. Он не обижался ни на Олега, ни на Лугового. Это были его друзья. А лучших или других друзей судьба ему не дала. И не даст, сказал Потапов. Он считал себя твердым рационалистом.

Более четкую и несравненно более прекрасную формулировку этой своей мысли о Луговом и Олеге Потапов услышал буквально через несколько секунд, еще, кажется, даже не успев договорить себе про твердый рационализм.

— Да будем мы к своим друзьям пристрастны, да будем думать, что они прекрасны. Терять их страшно — бог не приведи!

Это Сева произносил: чуть более возвышенно, чем требовалось, патетически, так как ему неловко было читать стихи средь бела дня. Но и скрыть своей серьезности он не мог.

Он стоял над Элкой, сидящей с книжкой в кресле, а Элка, улыбаясь со всей возможной загадочностью, смотрела на него.

— Вы чегой-то здесь делаете? — спросил Потапов, используя реплику известного когда-то фильма.

— Ты посмотри, Саш, на этого человека, на эту читательницу. На этого потребителя массовой культуры!

Элка, уже смеясь, протянула ему книжку:

— Возьми, Сева. Так тебе будет удобнее меня громить.

— Нечего тут громить, — он взял книжку. — Тебя жалеть надо. Этот… — он прочитал на обложке имя автора, — написал халтуру с перестрелками. А ты, как глупая, читаешь.

— А при чем тут эти стихи? — поинтересовался Потапов.

— Ну, чтобы она не убивала бесценное время задаром, читаю ей Беллу Ахмадулину.

Значит, это была Ахмадулина. Никогда б не подумал… Откуда у женщины такое мужское и возвышенное представление о дружбе?..

— Сева, но бывает же, — сказала Элка, несколько кокетничая, — бывает же, что человеку просто скучно? Скажем, сплин? Тебе самому, что же, не бывает скучно?

Он вдруг серьезно покачал головой:

— Я уж не скучал… знаете сколько? Лет двадцать!.. Скучно — это когда думать не дают, а более — никогда!

И от этой нежданной серьезности, и оттого, что Сева нечаянно сказал ей «вы», наступила неловкая пауза, а на самом деле короткое прозрение. И каждый из троих подумал про себя: какие они оба, в сущности, далекие для меня люди! Потапов первым нашелся — перевел разговор:

— А чего ж ты? Занимаешься спасением чужих душ, а свою собственную не спасаешь? Чего не работаешь-то?

— Не пишется ни фига! — ответил Сева с излишней легкостью. — Один умный человек в таких случаях говорит, что надо ждать. Ждать и мучаться, — он нахмурился. — А я жду, да чего-то не мучаюсь!

И вдруг Потапова осенило:

— Так давай займемся коллективными мучениями.

— То есть как?

— Ты знаешь, что такое эффект читального зала?.. Приходишь в зал, ну, в Ленинку, например. Думаешь о девушках. Но при этом сел, взялся руками за уши. Все кругом работают. Полчасика так просидишь — и пошло дело!

— Хм… Звучит и заманчиво и неправдоподобно. — Сева задумался, притом совершенно серьезно. Сказал: — Впрочем, сейчас все средства хороши… Согласен! Пошли мучаться, Сан Саныч! — так впервые у него вырвалось имя, которым Потапова звали уже почти двадцать лет — со старших курсов института. Но тут Сева, видимо, и сам услышал это фамильярное Сан Саныч. Остановился, так сказать, на полувздохе. Спросил удивленно: — А ты… это… ты тоже поработать собираешься?

Элка, которая знала эти «потаповские штучки», отчужденно поднялась, взяла из рук Севы свою книжку. Теперь стало очевидно, что она выше Севы на полголовы и их пусть даже и совершенно безобидный флирт решительно никуда не годится. У Севы на миг сделалась растерянная физиономия. Элка повернулась и пошла к себе в комнату. Удивленными глазами Сева посмотрел на Потапова, Тот положил ему руку на плечо.

В Севиной «спальне» стоял еще один письменный стол. Они притащили его в «кабинет», поставили оба стола лоб в лоб, все аккуратно разложили, уселись…

— У тебя… стул удобный? — спросил Сева. И Потапов понял, что они просто побаиваются начинать. У них ведь не клеилось у обоих.

Он решил не отвечать, будто уже погрузился…

Сева открыл ручку — дешевенький «паркер» с железным колпачком.

— Сев, ты из-за меня не печатаешь? — спросил Потапов и сам услышал в голосе своем напряжение. — Ты печатай, Сев. Мне рабочий шум абсолютно…

На самом-то деле — ничего не абсолютно, Иной раз мысли как мыши: только пугни, разбегутся. И те, что были, и те, что не были. И все, так хорошо и неожиданно начатое сегодня, разладится…

— Не, Сан Саныч, мне тут надо в хозяйстве порядок навести, — он положил руку на страницы своей пчелиной рукописи. — Редактировать буду.

Редактировать… Надо же! Сам Потапов такой работой почти не занимался. Те несколько фраз в начале его статей, которые предваряли сомкнутые ряды формул, были, в общем-то, известны и даже выучены: условия такие-то, исходные данные такие-то, оборудование такое-то и такое-то, хотели доказать то-то и то-то… А здесь — редактирование! Вспомнилось ему где-то когда-то читанное, что Лев Толстой своей правкой приводил в отчаяние наборщиков. Так эти слова и приклеились к памяти — из-за их, наверное, полной неприменимости к его собственной жизни.

Потапов осторожно поднял глаза на Севу, тот смотрел в окно отсутствующим таким, пронзительным взглядом… Стронулось, понял Потапов и с тоской заметил, что у него самого не стронулось ни на грамм.

Ну и чего ты заволновался? Надо решить в принципе — направление, куда ехать: зачем мне этот новый «Нос»? Не для их же «прибора», верно? Для чего? Может, это вообще даже будет не в профиле моей работы. Даже не в профиле работы всего института…

Что мы вообще знаем про запахи? Бывает зловоние и бывает благовоние… Нет, не то… Или то? Что-то здесь есть… Воняет, как от козла. Какой-то мускусный запах каких-то там муфлонов. Пахнет от лисы, от медведя… вообще пахнет от каждого зверя. Ну и к чему я это клоню? Что мне это дает? Ну, скажем, при определенной фантазии можно было бы сконструировать некий охотничий нос, такую, скажем, алюминиевую спаниельку…

Тут он прервал себя, потому что брел явно не туда. Что-то здесь, правильное мелькнуло. Не в электронно-охотничьей собаке, а раньше где-то… Сева его отвлек. Они встретились взглядами. Оказывается, Сева смотрел на него. Тоже будто с завистью. Наверное, и у Севы работа не клеилась.

— Вот видишь как, Сан Саныч. Я всегда говорил, что талант запрограммирован на работу. Сел и работаешь. А я вот тупею!

— Сев, ты что-нибудь знаешь про запахи? Что-нибудь такое, необычное. Ну там… необычная роль запаха в…

И остановился. Во-первых, он не знал в чем. А во-вторых, он увидел вдруг: Сева, краснея, смотрит на него. Да ведь Потапов выдал себя! Запахи — пчелы… Опять Потапову сделалось: страшно, что они отвлекутся на постороннее и он потеряет свою мысль… запах мысли… Запах мысли?! Нет, это уж бред какой-то… Он сконструировал фразу, на цыпочках провел ее мимо того хрупкого карточного домика о запахах, который начал складываться в голове, и сказал:

— Сева, я тебя очень прошу. О том, что ты подумал, мы поговорим после. Ты помнишь мой вопрос?..

Он сказал это требовательно, как по обычным жизненным меркам говорить, естественно, не имел, права. Он в институте привык так требовательно прерывать людей, уверенный в своем праве и правоте.

Сева смотрел на него, и это была очень важная секунда в их отношениях… А ведь мне обидно, подумал Сева, как бы глядя на себя со стороны. То была у него давняя привычка — глядеть на себя со стороны, чуть ли не школьная… Наверное, я трус и поэтому не умею ссориться.

Он вдруг тихо запел! Потапов вздрогнул даже, невольно прищурил глаза, как делают самые глупые бабы, когда начинают вас в чем-то подозревать. А Потапов ясно в чем подозревал Севу — в сумасшествии. Но тут наконец до него дошло.

— В сиреневом дыму бульвары хороши, — пел Сева, — осенний листопад Москву запорошил. Такой наверняка шумит в лесных просторах…

Потапову сквозь удивление и еще что-то необыкновенно ясно припомнилась Светланка — давняя-давняя его любовь, забытая напрочь. Она играла за слабенькую педсборную, причем и сама была не первым номером. Так что Потапову не составило труда очаровать ее. Он даже не тратил на это лишнего времени — просто играл и играл, обдирал дохляков из педагогической мужской сборной… Ну и так далее…

Кстати, он Севке немного рассказывал об этом. Севка зачем-то сообщил, что он педагогический кончал, а Потапов тогда ему…

— Упомнил? — спросил Сева. Потапов удивленно улыбнулся и кивнул. — Многие воспоминания прочно связаны с песнями. Известно тебе это?

— Ну… — Потапов пожал плечами.

— А Паустовский Константин Георгиевич говорит, что у него воспоминания сильно связаны с запахами. Понял? Вот что я тебе могу сказать. Хотя я ему не очень верю.

— В смысле?

— В смысле, Сан Саныч, он курил как паровоз. А у курильщиков все запахи отшиблены. Вот ты лично сам много запахов помнишь?.. Так же и я… Ну, подойдет тебе это?

— Да, — сказал Потапов. А сам уже прилаживал у себя в мозгу это новое звено информации. Так обезьяна в известном эксперименте, когда ей нужно достать сквозь прутья решетки банан, хватается то за чугунный лом, то за соломинку, пока наконец глупая рука ее не схватит бамбуковое удилище.

Но принцип все-таки правильный. Я хватаюсь не за ботинок, не за коробку, не за мяч, а за некий удлиненный предмет, которым можно дотянуться. Значит, принцип правильный… Стоп, сказал он себе, так как почувствовал, что мысль пошла по кругу. Стоп. Это у обезьяны принцип правильный. А у тебя?.. Доказательства есть? Только интуиция. Гдей-то здесь, гдей-то здесь она спрятана, моя «гоночная» (если пользоваться терминологией Лугового).

Сева опять углубился в свои пчелиные проблемы. И не знал, что, может быть, подарил Потапову золотой ключик… Детский сочинитель… А я всегда удивлялся, чего Танюле так нравятся эти тоненькие книжки… И как он сразу почуял, чего я хочу. Ну и Сева!

Откуда-то из другой жизни приплыл неторопливый и солидный обеденный звон.

Потапов к этому времени изрисовал три страницы разными завитушками, сквозь которые проступали лица неких близнецов — ребят энергичных, мускулистых, то ли детективов, то ли начинающих телекомментаторов.

Однако уже почти отправляясь мыть руки, Потапов на четвертом листке быстренько выписал с трех изрисованных страничек десятка четыре слов, которые сидели на тех же листах, но за оградами. Нарисованная шушера во главе с комментаторами, наверное, хотела бы их поглотить, да не могла: черта в двухмерном пространстве то же, что для нас стена. Теперь, выписанные на бумажку, слова вообще были вне опасности — полстраницы текста.

Среди них не было главного слова. Но что-то все-таки в этой компании было. Очень даже было!

Сева смотрел на него и улыбался:

— Ты, Сан Саныч, как Пушкин работаешь… Видал Пушкина рукописи?.. Ну тоже — рисунки, рисунки…

Невольно Потапов глянул на Севину рукопись. Прежде такая аккуратная, с черненькими ровными строчками — теперь она вся была в тонких татуировках Севиного «паркера»… «Приводил в отчаяние наборщиков»…

— А ты, Севка, работаешь, как Лев Толстой! — и Потапов с удовольствием выложил свою цитату.

На обеде Элка была печальна, торжественна и одинока. Классик, который сидел с ними вместе (в литературной своей жизни он сочинял международные фельетоны), сказал ей комплимент — напыщенный, но неожиданно верный:

— Эллочка у нас сегодня вся словно осенний букет!

То есть, как понял Потапов, она в одинаковой степени обладала сейчас двумя качествами: картинностью и печальностью. И обоими совершенно естественно!

Сам же Потапов своим видом демонстрировал кротость и умеренное желание помириться… По опыту он знал, что такое балансирование к быстрому миру не приведет. А ему того и надо было! И потому выжидательно-грустно поглядывая на Элку, он продолжал поедать свой бифштекс со сложным гарниром. Хотя ничего сложного там не было, кроме капусты и морковки!

И вдруг на мгновенье так смешно и обидно ему стало. Господи ты боже мой, подумал он, сколько же приходится тратить всевозможной иезуитщины, чтобы выпросить у жизни своей лишний час для работы!

Дело в том, что Потапов вдруг совершенно четко понял: ему необходим сейчас  с е м и н а р.

Под «семинаром» Потапов понимал обмен мнениями по какой-то определенной проблеме в кругу себе подобных. Еще в давным-давние времена, когда Потапова вдруг шарахнуло на втором году институтской жизни в научную деятельность (гуляло по их курсу такое повальное заболевание: «Надо, парни, в аспирантуру») и Потапов записался в НСО, был там у них очень неглупый, как казалось тогдашнему Потапову, мужик — их руководитель. И он говорил, когда не клеилось:

— А ты вот давай-ка нам все расскажи по порядку. Авось мы чего тебе и подскажем… А вернее всего, сам себе подскажешь.

Эта идея стала для Потапова, так сказать, руководящей. Он столько раз произносил ее после — и сам себе и на различных совещаниях, что уже как бы стал ее автором. А покойный старичок уличить Потапова в плагиате теперь уж не мог.

Сейчас вот что ему хотелось, Потапову. После обеда сразу захомутать Севу, пойти на прогулку, подробно и толково все изложить ему про «Нос». Главное же, самому послушать себя. А может, и Севка чего произнесет.

Если серьезно, то, конечно, Потапов не надеялся на Севины подсказки и угадки. Вернее — надеялся, нисколько не надеясь… Но точно: ему нужно было Севино внимание. И еще то волнующее чувство, что тебя действительно понимают. Что с тобой заодно! Это ведь редкость, между прочим. Куда чаще тебе говорят: «Дико интересно, старик!», а сами в этот миг мучительно соображают, какие же шесть цифр зачеркнуть в грядущем тираже «Спортлото»…

Итак, решено — семинар. Оставалось только прокачать некоторые оргвопросы. Сева опять нацеливается на свой письменный стол, но его-то мы быстренько уломаем. Элка? Кроме как о здоровом сне она сейчас ни о чем не мечтает.

Все вышло именно так, как он расчислил. Даже еще чудесней! Севу вообще не пришлось уламывать. А Элка, которая должна была рассердиться, только кивнула и глянула на Потапова как-то странно, а после пошла в дачу — даже не потребовалось ее провожать. Что-то на мгновенье царапнуло Потапова по сердцу. Но он тут же смахнул эту боль — некогда!

— Я, Сев, тебе хочу рассказать одну идею…

Они уже вышли с территории, шагали по совершенно пустому в этот дневной неурочный час поселку… За все их больше чем двухчасовое гулянье им встретились, наверное, всего трое-четверо прохожих да несколько «Жигулей». Остальное — сосны, да заборы, да нахохлившиеся, дремавшие под снегом дома.

Сева первые минуты слушал его как-то настороженно. И Потапов, излишне спеша, все старался дойти до того, что должно было бы показаться интересным неспециальному слушателю… Вдруг Сева неожиданно прервал его:

— Саш! Ты ведь мне просто свою работу рассказываешь?

— Да…

— Свою, научную, работу? — так и произнес, с расстановкой.

— Ну да!

— Слава богу! — Сева засмеялся. — Я знаешь что? Я слушаю тебя, а сам думаю: вдруг ты графоман. Ну, какой-нибудь романчик катаешь… Еще и про толстовские черновики откуда-то вычитал… Э-э, думаю, неспроста — попался я.

Потапов посмотрел на Севу и расхохотался — так искренне, что если и оставались у Севы какие-то подозрения, то теперь уж они совершенно улетучились… Наверное, ничто для Потапова не было менее желанно и даже так чуждо, как писание каких-то дурацких книжечек. И ничто на этом свете он не ценил так высоко, как свою работу!

Он снова стал рассказывать, а Сева слушал. Потапов и сам себя слушал. Ему нравилась логика его рассказа — логика его прибора. И нравилось спокойное, слушающее Севино лицо.

Выходные дни

Как ни длинен был мартовский день, но все же начало вечереть. Подморозило, улицы превратились в ледяные реки. Они и блестели как реки в свете первых зажегшихся фонарей и в свете еще не погасшего неба… Потапов и Сева теперь не шли, а скользили.

— Нам бы сейчас коньки, да, Сан Саныч? Получится настоящая Голландия.

Потапову на миг увиделась никогда не виденная им Голландия. Каналы, выстекленные льдом, и еще что-то, что было прочитано в детской повести лет тридцать назад, а теперь забылось напрочь. Видно, голландские каналы не понадобились ему с тех пор ни разу!

А на пустынных улицах, между прочим, народу стало попадаться больше — такого же скользящего, как и они с Севой. Сева отнес это за счет окончания рабочего дня. А Потапов-то знал: сейчас будет пивная.

То была редкостная пивная. Наверное, она сохранилась из бывших времен по объединенной просьбе всех киношников. А может быть, и строилась для какого-то соответствующего фильма. Так или иначе в ней присутствовала чисто киношная лакировка действительности.

Во-первых, сколько ни приходил сюда Потапов, здесь всегда было пиво. Странность? Еще бы! Во-вторых, в ней было хотя и не чисто, но как-то пристойно. Дым висел, и толпился народ, никаких тебе там «курить воспрещается» не было и в помине. И страждущий всегда мог протолкнуться к стойке — очередей как-то здесь не водилось.

И физиономии встречались изумительные! Эдакие между сорока и пятьюдесятью, самый колорит, самый расцвет, Они словно бы правда для какого-то кино картинно прожигали жизнь посредством плодово-ягодных вин, портвейнов и этого вот пива.

Пиво бочковое — вот он самый демократический напиток. От любого захудалого прибранного ларька до любого коктейль-холла кружка жигулевского стоила и будет стоить не дороже тридцати копеек… Правда, в коктейль-холлах пива кружкового-бочкового не продают. А зря!

Хорошо, думал Сева. Он удивительно быстро и легко как-то пьянел всего от второй кружки… Ох, мне бы это все записать… Но где там и что там было записывать, в этой солидарной мужской толпище. Вбирай, Севка, запоминай…

Потапов же, который не воспринимал это все так бутафорски да и бывал здесь уже, просто отдыхал после проделанной работы.

В эту минуту ему ужасно захотелось быть ни перед кем не в долгу, совершенно чистеньким, чтоб спокойно заниматься своим делом… Будь он мальчишкой, он бы просто крикнул в душе своей, что всему-всему миру дает честное слово, и все на том было бы кончено и наступила б чистота, какая случается лишь ранним утром в июне, в десятилетнем возрасте.

Но ведь он был ученый, матерый инженерище. И тотчас задача достижения чистоты, как и всякая задача, распалась на составные. Первое — он виновен перед Элкой, что худо исполняет свою роль внимательного мужа. И второе — он виновен перед Севкой, что залез в его рукопись.

Для решения первой задачи следовало сейчас же бросаться домой. Но чтобы решить вторую, нужно было оставаться здесь, никуда не спешить и под разговор выпить, возможно, еще по паре кружечек. Таким образом существовало две взаимоисключающих друг друга задачи. Потапов предпочел решать вторую. Потому что вторая была важней для его работы и потому еще, что первая была в общем-то неразрешима.

— Сева, я совершил преступление. Я твою рукопись прочитал.

— Представьте, Сан Саныч, я это знаю… В качестве взломщика ты буквально никуда не годишься. Сплошные следы преступления! Но, между прочим, следов раскаяния я заметил на тебе значительно меньше. Вернее, никаких! Но я, Сан Саныч, патологически не умею ссориться.

Что ж сказать, Потапов был задет его ответом. От мальчишеской потребности просить у всех прощения ничего не осталось. Однако он сдержался.

— Сев, я виноват, прошу меня извинить… Если возможно.

— Ты меня не понял! Я не собираюсь тебя прощать, потому что я не сержусь.

— Почему? — невпопад удивился Потапов.

— Ну потому хотя бы, что ты мне нравишься и я даже надеюсь с тобой дружить.

Потапов совершенно не знал, как реагировать на неожиданные Севины слова. Открытые чувства — это было не по его ведомству. Но, к счастью, в пивной произошло событие. Явился человек с гармонью и сразу, конечно, стал центром внимания, центром всех улыбок и взглядов. Он играл, широко разводя мехи, играл слишком громко для своего вовсе негромкого, так называемого душевного голоса. …Я шел к тебе четыре года, я три державы покорил… Хмелел солдат, слеза катилась, слеза несбывшихся надежд, и на груди его светилась медаль за город Будапешт…

Сева слушал, растерянно улыбаясь. Вот и жизнь, думал он… Гармонь забирала высоко и очень чисто. Гармонист был всего лет на десять старше Севы — в распахнутой нейлоновой куртке, в толстом свитере и сапогах. Наверное, шофер или тракторист. Явно не воевавший… Я бы никогда не решился так петь, подумал Сева, и не сумел бы никогда… Милицейский старшина, совсем молодой парень, стоял у двери, на дымном ветру и тоже слушал, вовсе не собираясь кого-то арестовывать или штрафовать. Вот о чем бы написать, подумал Сева: мужская компания, свой милиционер, свой гармонист, свои порядки. Когда же я напишу об этом?

Подошел Потапов с двумя кружками свежего. Сел рядом с Севой на подоконник. Здесь, как и в большинстве современных пивных, была «американка», или, выражаясь проще, «стоячка». Но тот, кто приходил вовремя или кому везло, мог занять один из четырех подоконников — как бы отдельный кабинет. В этом была, конечно, особенная прелесть — сидеть в стоячей пивной.

Сева отхлебнул из своей кружки, отер пену с воображаемых усов:

— Хорошо сидим! А, Сан Саныч?

Вот и все. А те странные Севкины слова остались уже в прошлом. И без ответа. И в то же время ответ на них как бы состоялся.

Они допили свое пиво, ясное дело, безнадежно опоздав на ужин.

— Пора?

— А что поделаешь?..

Осторожно, сквозь благодушный народ, протолкнулись к выходу.

— Поглядывай, — сказал Потапову милиционер, который все так же стоял у дверей. — Не промахнитесь там… Студента своего побереги.

— В смысле чего?

— В смысле что на улице гололед.

И тут только Потапов заметил, что Сева-то стал веселым человеком! Но пивной хмель водянист. Пока они дошли до дому, весь он и улетучился, вымытый весенним воздухом и некрепким, тоже «пивным» морозом.

Оказывается, приехал Олег. Вот они, кстати сказать, преимущества собственных «Жигулей» — сел и приехал. Об этом говорила Элка несколько металлическим, светским голосом — Потапов вынужден был соглашаться… Олег не то сидел, не то лежал в кресле, пузатый, бородатый, толстый. Глаза его — про такие в старых романах говорилось «уголья глаз» — перескакивали с одного говорящего на другого. Тело же при этом продолжало пребывать в полной нирване. В левой руке медленно дымилась сигарета — словно курился некий фимиам, правая рука время от времени подносила к губам, вылезающим из бороды, чашку с кофе.

Но уж кто-кто, а Потапов-то знал, каким быстрым умеет быть этот толстый человек и каким метким умеет быть его кулак. За семь лет знакомства всякое случалось.

Элка по случаю Олегова приезда объявила Потапову негласное перемирие, а возможно, и полную амнистию. Он, чтоб не оставаться в долгу, лишь небрежно просмотрел названия привезенных Олегом книжек… Ого, а ведь Олег Петрович-то не так уж и прост. Сверх списка было еще два автореферата каких-то молодых ребят из МГУ. Однако стой, не будем искушать судьбу. От греха Потапов унес книжки в комнату и явился с колодой карт в руках. Потому что Олег плюс свободное время равняется покер. Это уж всенепременнейше.

И хватит действительно: работа, работа. Сидит мой друг, сидит Сева, вполне милый человек. Сидит Элка — проверенный и закаленный товарищ. Да и любимый, наверно…

Потапов играл довольно безалаберно, но ему немножечко везло. А при плохих игроках этого вполне хватает. Олег напротив — расчетливо играл и точно. Словно он и тут знал приемы каратэ. Элка трусила, а то вдруг взвинчивала ставку до звезд. Выигрыши и проигрыши у нее чередовались, как прикинул Потапов, примерно один к трем. Сева сразу решил, что ему не везет. Ему и правда не очень везло, но, главное, дело он понимал не особенно да и вообще был не игрок.

Минут через сорок Сева вдруг схлестнулся с Олегом. Они доторговались уже до целой горы фишек (роль которых, естественно, исполняли спички), но все продолжали доваривать в банк.

— Я бы вам посоветовал спасовать, — сказал Олег. — Хотя теперь уж, наверное, поздно. Еще десять под вас!

— Вы так сильно волнуетесь за ближнего…

— Вот уж, простите, чего никогда не делаю!

Они почему-то никак не переходили на «ты». А это в наше время, согласитесь, странно. И даже малость настораживает.

Наконец Олег сам закрыл игру — «исключительно чтоб Эллочка не скучала». Элка, однако, вовсе не скучала. Со всем своим азартом она болела за Севу. Потапов продолжал спокойно сидеть в кресле и гордился своим спокойствием. Только вдруг почувствовал, что у него губы устали от бесконечной резиновой улыбки… Во чушь-то! И усмехнулся уже по-настоящему.

— Цвет! — сказал Сева и выложил на стол пять бубен. Это была действительно сильная комбинация. Потапов даже удивился.

— Две двойки, — Олег сделал хорошую паузу, — из королей!

И рассмеялся. Потапов знал его в эти моменты и, честно говоря, не любил. Севка сидел совершенно убитый… Ну! Еще разревись тут! Он закусил губу и тотчас подумал, как это банально выглядит — сидеть с закушенной губой.

Элка приспустилась к нему на ручку кресла, большая, как курица над цыпленком:

— Не расстраивайся, Севочка!

Чтобы чем-то заняться, он стал считать свой проигрыш, в сущности, конечно, мизерный… Делал это медленно и сосредоточенно, чтоб не ошибиться. И чтоб ему наконец сказали: «Да брось ты, с ума сошел!» Но эти трое помалкивали. Вынул кошелек…

— Я бы у вас никогда не взял, — сказал Олег своим шикарным баритоном, — но примета: карточный долг — святой долг. Не возьму, потом везти не будет.

— Ну пусть бы и не везло, ну и что?

Потапову так неловко стало — Севка явно глупил! Выходило, он напрашивается, чтоб ему вернули его гроши. Олег великодушно не заметил этой его промашки.

— Не-ет! — сказал он медово. — Люблю выигрывать. Жить не могу, чтоб не выигрывать.

— Ну и отлично. А я люблю проигрывать.

— Опять нет, — Олег благодушно улыбался. — Вы хотели выиграть. И я хотел выиграть. Вы проиграли, причем случайно. А я выиграл, причем сознательно!

— Карты, что ли, меченые?..

Медленно проползла секунда, за ней вторая.

— Я здесь вообще-то гость, — сказал Олег очень спокойно. — Стало быть, карты не мои… Вам же могу для информации сообщить: моя беда в том, что я вижу людей насквозь. — Он улыбнулся побледневшей Элке. — Мне бы следователем быть.

— Да нет, не следователем. Рентгеновским аппаратом.

— А какая, собственно, разница?

— Существенная. Следователь — человек на работе. Рентген — машина.

Олег пристально посмотрел на Севу. Потапов хорошо знал этот взгляд.

— Чего вы добиваетесь, Всеволод… не знаю, как вас по батюшке…

— Алексеевич.

— Алексеевич, — Олег согласно кивнул. Он был потрясающе в себе уверен. Как танк. А Севка перед этим танком представлял собою цветочную клумбу. Даже, вернее, грядку с огурцами — потому что уж очень глупо он себя вел!

— Ничего я не добиваюсь… Просто… Может же человек не нравиться или как? — он повернулся к Потапову и Элке: мол, вот привязался чудак.

Олег с комической растерянностью развел руками. Но Сева и не думал униматься!

— Знаете, Олег, вот я вам сказал, и, ей-богу, на душе стало легче. Оказывается, я вас не так уж и не люблю, — Сева улыбнулся.

Господи! Вот ахинейщик!.. Но Олег уже, видимо, не реагировал на него всерьез. Просто рассмеялся, как смеются над детьми или над клоунами — понял, что Севка ему совсем не опасен.

— Я-то вот никак в толк не возьму, дорогой Всеволод Алексеевич, нравитесь вы мне или нет.

— Будьте осторожны, — Сева покачал головой. — Тот, кто не любит меня, плохой человек… Проверено!

Опять Олег вынужден был рассмеяться.

Сева будто совсем не заметил его смеха. Он так странно умел делаться серьезным в одно мгновенье.

— Любовь, знаете, вообще дело не очень поддающееся объяснению. Вот моя жена. Я уж не знаю просто, как я ее люблю! Ревную, скажем, до потери всякий логики! Иной раз мечтаю: скорее бы, думаю, состариться… так устал ее любить. И все-таки храню надежду еще на одну любовь!

Тут он словно очнулся, окинул всех каким-то измученным, каким-то почти удивленным взором: «Господи! Зачем же я вам это все говорю?!»

Лишь один Олег не заметил ничего. И продолжал беседу в своем обычном легком стиле:

— А ведь это пахнет изменой, не находите, Всеволод Алексеевич?

— Это пахнет правдой, — сказала Элка. Потапов хотел посмотреть на нее и отчего-то не решился.

Наутро Сева исчез задолго до завтрака и явился с той, которую он так сильно любил. И не зря, и недаром! Она была хороша, эта женщина. Элка, почуяв и партнершу и соперницу, сразу выказала свое полное дружелюбие. То же сделала и Маша… ее звали Маша. Они еще говорили друг другу «вы», но улыбались уже на «ты».

Маша говорила тихо и в то же время звонко, а смеялась неожиданным грудным смехом. Но не раскатистым — словно лишь обозначала смех.

— Слушай, потрясающая женщина! — Олег хмурил свои цыганские брови и улыбался.

А ее улыбка была очаровательна! Глаза синие не то серые — черт знает, страшно было туда заглядывать глубоко! Она улыбалась вам, словно что-то обещала. И ничего не обещала, ни йоты, кокетничать и не думала! Она просто была здесь, с вами. И это уж являлось наградой!

Обычно всякая женщина имеет какой-то недостаток: скажем, тонкие губы, или слишком тяжелую нижнюю челюсть, или какой-нибудь не такой нос, или бог его знает что еще. И всякая женщина старается свой недостаток как-то скрыть. Допустим, нос длинный, значит нужна челка, тонкие губы — намажь шире помадой, ну и тому подобное… Маша вовсе не пользовалась этими штуками. Ее внешний облик казался абсолютно естественным: обнажающая лицо — простая и рискованная! — гладкая прическа с пучком на затылке, как у балерин, и совсем легкая косметика — словно бы просто дань общепринятости.

Она одета была красиво и просто. Но Элка хорошо знала, сколько стоят эти неприметные кофточки и скромные юбки, эти чуть грубоватые свитера и якобы простые сапоги… Мы живем в глупое время, когда шмотка с хорошим «лейблом» стоит столько же, сколько драгоценность. А что ты поделаешь? Ничего!.. Так подумала Элка, и прищурилась, и улыбнулась с удовольствием. Она считала наше время временем женщин.

Сева был расслаблен и счастлив. И даже Олег почти стал ему другом.

Перед обедом они погрузились в Олеговы «Жигули» — Маша привезла из Москвы легенду, что где-то здесь затерян некий сельский ресторан: волшебная кухня, никого народу, собака, лежащая у очага… то есть все то, чего у нас сроду не водилось, а только в кинофильмах типа «Серенада Солнечной долины».

Они поехали по замороженным улицам, мимо забитых дач. «Жигуля» водило на стеклянной дороге. Но Олег еще и прибавлял этого скольжения — слишком решительно крутил баранку, заставлял мотор становиться на дыбы. И в то же время было ясно, что она его слушается, как девочка, эта самая машина. И наступило какое-то удивительно легкое, рисковое настроение.

И даже Потапов, который с младых ногтей презирал всякие там развлечения золотой молодежи, даже Потапов поддался этому настроению. И чувствовал, как рядом с ним, утопая в меховой шубе, сидит очаровательная женщина. Она улыбалась, и смотрела в окно, и иногда совсем не испуганно смеялась на особенно удачные Олеговы штуки. Она-то знала, для кого разыгрывается это родео.

Мифический ресторан, конечно, в здешней вселенной отсутствовал, и поэтому они вернулись домой — опоздавшие, шумные.

После обеда мужики уселись за преферанс. А Элка и Маша устроились в шезлонгах на солнышке, в полном безветрии.

Маша вынула необыкновенной красоты пудреницу, посмотрелась в зеркальце, из которого сейчас же выбежал солнечный зайчик. Элка, ни на что, естественно, не надеясь, спросила:

— Что, трудно достать?

Маша засмеялась с заметным чувством превосходства.

— «Трудно достать?» Говорят, это вопрос века.

И Элке неприятно сделалось. Удачливой холодностью повеяло от этой красивой Маши… Некоторое время они молчали, причем Маша вовсе не чувствовала, что она сделала какую-то неловкость, она просто молчала, вполне естественно, дремала, что ли, а может, нежилась, а может, загорала. И тогда Элка заговорила сама. Но уже без прежнего желания сблизиться, а только разузнать…

На веранде, за стеклянной решетчатой стеной, Сева и Олег торжествовали победу над потаповским мизером.

— Мужики, — сказала Элка, — странный народ! — Ей было интересно, как она с Севой живет, эта самая Маша, все-таки писатель…

— Странный? — как бы переспросила Маша. — Для себя всегда формулирую так: мужчина и женщина глубоко антагонистические существа.

Элка невольно покачала головой. Она думала, наверное, как Маша, но не умела так сказать. А если бы умела, но не имела бы смелости так сказать… «Я для себя всегда формулирую так». Надо же!

— Вы уж тут, наверное, пригляделись к моему Севке?

— Ну конечно…

— И что?

— Он… — И запнулась, потому что он и глупый и умный сразу. И эта его любовь к репликам невпопад. Хотя ей лично с ним легко. — Он, знаете, по-моему…

— Он прежде всего простак! Да-да… Уж я-то его знаю. Замечали, как он сразу влюбиться норовит?

Крючок! Элка на всякий случай сделала удивленно-дружеские глаза.

— Ну не в вас, — продолжала Маша совершенно спокойно, — так, значит, в вашего мужа. Он вообще любит людей. Любит общаться. Он на самом деле не любит алкоголь, но пьет. У него такая формулировочка: когда потеряю друзей, тогда перестану пить.

Жестко, жестко… Элка была даже шокирована явной несветскостью ее тона. Видно, и Маша что-то такое почувствовала:

— Я, знаете, так вам говорю, поскольку мы как в поезде — до первого полустанка, а там…

Какая расчетливая, подумала Элка, не так-то, видать, Севе с ней сладко. Вернее, она даже была не столько расчетливая, сколько вся какая-то математически точная, выверенная.

Элка подумала не без злорадства: таким-то как раз и изменяют, ледышкам… и правильно делают.

Но спросила, конечно, по-иному:

— А вот… Ну раз уж мы в поезде, как вы говорите… В общем, не боитесь, что он вам изменяет?.. Я имею в виду — писатель, художественная натура…

И снова Маша улыбнулась с тем же неприятным превосходством:

— Нет, знаете, не боюсь! Вы мне не верите, конечно. А я говорю: даже пусть изменит! Узнает, чего они стоят, эти так называемые другие бабы.

Все что угодно, подумала Элка, не знаю, какие обстоятельства, а я бы с ней ни за что не сумела дружить… И вдруг догадалась, уверенная, что иначе и быть не может: а у нее вообще подруг нет!

Потом она уже сознательно следила за Машей, все больше убеждаясь, какая та математичка расчетливая. Она Севкой дорожила, это ясно, знала, что он талантливый. Когда Элка его похвалила, что ничего-то он не пьет, а только работает да работает без конца, Маша ответила так:

— Ну понимаете, талант вообще запрограммирован на работу. — Поразмыслила и добавила очень серьезно: — Он, конечно, очень способный… А иначе мы бы не были вместе!

Очень скоро Маша почувствовала себя вполне уверенно в их компании. Она стала бы душой общества, если б только не продолжала оставаться безукоризненно женственной. И женственно смелой. Элка при ней буквально кисла на задворках, так что Потапову стало даже обидно… Олег что-то там позволил себе по поводу искусства. А он, по крайней мере в кругу Потаповых, считался вполне знатоком.

— И это говорит мне человек, — сказала Маша, — человек, который к серой рубашке пришил желтые пуговицы!

Рубашка и пуговицы были, что называется, налицо, все их видели и раньше, но никто не замечал — кому какое дело! Теперь, уличенные в такой явной безвкусице, все засмеялись особенно старательно. И Потапов засмеялся и был сильно недоволен собой из-за этого.

— У вас чисто мужская способность убивать противника репликой! — Олег сидел прямо и даже брюхо свое сумел упрятать под могучую грудную клетку… Этого еще не хватало, подумал Потапов.

Потом они сидели в Севкином «кабинете», отданном Олегу под спальню.

— Не веришь? — говорил Олег. — А я пари держу, что она ему изменяет.

Потапову совершенно не хотелось говорить на эту тему.

— Ну спокойно, Сан Саныч! — улыбнулся Олег. — Я же не циник. Я только учусь.

Воскресные полдня прошли в той же разговорчивой праздной суете. Потом гости уехали, и они с Севой после обеда сели работать. Причем работалось Потапову никудышно. Он снова рисовал завитушки и телевизионных дикторов… Ему все вспоминалось сегодняшнее утро. Сева в тапочках, в свитере кинулся на свою физзарядку. Маша проводила его до террасы, остановилась на солнышке, взяла из потаповской пачки сигарету.

— Вы не знаете, Саша, — и в голосе ее слышалось раздражение, — не знаете ли вы, зачем он так усиленно занимается спортом? Чтобы к шестидесяти пяти стать неестественно молодым стариком?

Потапову не нравились эти остроумные слова, не нравилось, что их говорят о беззащитном Севке, о вдвойне беззащитном Севке. Не нравилось, что их говорит Маша. И он сразу не нашелся, что ответить… По счастью, на террасу вышел Олег — тоже с сигаретой, нечесаный, как черт, небритый, неумытый. Но в другой рубахе! Он потянулся, страшно зевнул:

— Человечка бы зарезать!

И Маша рассмеялась. Так искренно и таким прелестным своим колокольчиковым смехом.

В город они уехали вместе на Олеговых «Жигулях», что было, впрочем, вполне естественно.

Телефонный звонок

Ее обманули. Самым мерзким образом. Сказали, что минут на сорок, а пропали на полдня. У них, видите ли, наука. У них, видите ли, мужские дела, им, видите ли, надо пройтись… Сева-то не виноват. Что с него взять, с изобретателя детских баек. Но Потапов… Сколько же можно так к ней относиться? Элка стояла у окна перед входом в столовую и смотрела на своего мужа и Севу, которые шли по тропинке к даче. Возвращались!

Их лица выражали ту напряженную веселость, какая всегда бывает у мужей, идущих «сдаваться».

В таких лицах нет раскаяния — как нет его и в таких душах. А только одно желание — побыстрей, побезболезненней проскочить неприятные полчаса, когда тебя будут пилить. Потом-то уже легче: можно, например, самому обидеться, выставить встречные претензии. А после этого совсем просто: обе стороны умолкают, обозначая взаимную надутость. Все, живи — не хочу. Что называется, кейф!

Но может, я зря так уж слишком-то! Ну ушел — ну и что? Ушел и пришел… Это она стала так думать сама с собой, когда сегодня утром обнаружила, что ее покинули.

Ушел, пришел… Придет ведь — значит, нормально… Ну а чего тогда, простите, жить вместе?

«Надо сохранять семью».

«Нельзя оставлять ребенка без отца».

Или еще того почище: «Надо держаться за мужика»…

Она смахнула досадливую слезу, потому что это все было правильно: и первое, и второе, и третье! Но это что ж такое? Какие уж там к богу в рай чувства, когда он такие фортели выкидывает! А ему и не нужны, Сан Санычу, твои чувства. Ему это все — дело десятое… Подурней я, например, он бы и не заметил… И вдруг она остановилась с испугом, оглянулась на свою мысль: а ведь подурнею! Скоро!

В таком вот настроении она и пошла на обед. Одна… Уже раздевшись, уже перед самым входом… кто там, бог или сатана надоумил ее глянуть в окно… И увидела эти лица без малейшего раскаяния… Без малейшей любви — вот что главное! Как будто все их книжки, все их приборы стоят хоть одной минуты ее страдания. Думаете, вы такие интеллектуалы, да? А вы низкие, низкие люди! Нельзя так себя вести, неблагородно…

Высокий седой старик вышел из телефонной будки:

— Извините, что задержал вас…

— Что?

— Вам ведь позвонить?

— Да, — неожиданно для себя сказала Элка. И кто опять ее подтолкнул — бог или сатана? Она набрала номер, который запомнила однажды раз и навсегда.

В кабинке было полутемно, и она оставалась почти невидимой. А ей самой был виден весь холл — от входной двери до двери в столовую… На том конце провода подняли наконец трубку. Элка ясно чувствовала, что краснеет.

— Соловьева попросите, пожалуйста.

Открылась уличная дверь, вошли Потапов и Севка, пошарили глазами по холлу и стали неторопливо раздеваться.

— Здравствуйте, Стас. Это Эля… — Она выслушала его взволнованный ответ. — Я сейчас в отъезде. Возвращаюсь через пять дней. Позвоните мне на будущей неделе, во вторник. Часа в три… — И не могла не улыбнуться: — Ну конечно можно, раз я вам разрешаю!

Этим и кончается история об отпуске. С тех пор март прошел и даже половина апреля.

Директорат

— Ну пока, Алис…

Танечка еще спит, и поэтому они переговариваются шепотом. Потапов секунду ждет, что Элка, стоящая в дверях кухни, выйдет к нему в прихожую — поцеловать на прощанье. Он уже готов уйти, уже в плаще, но шляпу еще не надевал… Элка продолжает стоять как стояла, смотрит на Потапова и улыбается. Улыбка у нее странная — безжалостная какая-то и жалобная. Как у балерины при овациях…

Господи! Что за сравнение такое дикое… Он подмигивает ей и прощается эдак залихватски: двигает подбородком вверх… Что там у нее опять стряслось?

Ладно, потом разберемся. Не хочется сейчас об этом думать. Он выходит из подъезда и попадает в утро — чудесное апрельское. С каждым разом они становятся все лучше, эти утра: и воздух уже пронизан солнцем, и почки лопнут не сегодня-завтра. Но после ночи земля еще скована приморозкой, а кое-где даже сохранились застарелые черные наледи. Потому и ходят люди в пальто, в плащах и шляпах.

Это, однако, не касается молоденьких девчонок, тех, которые и по октябрьским холодам продолжают бегать в мини… Потому что им до слез жаль прятать свои красивые ножки… И весной они первыми покидают бронированные зимние наряды. Идут по улицам, сверкают — машинистки, лаборантки, старшие школьницы. Потапов никому не признавался (эге, скажут, седина в бороду, а бес в ребро), но все же он очень любил эти первые дни весеннего девчоночьего блеска. И каждый раз, каждый год отмечал его про себя.

Именно сегодня, вот прямо сейчас, Потапов встретил одну такую сверкающую — может быть, первую в сезоне. Она прошла, сама осознавая себя если не Юноной, то уж Юнониной дочкой наверняка, и Потапову стоило большого труда не оглянуться ей вслед.

Он не был в институте больше двадцати дней. Так совпало, что сразу после отпуска одна за другой на него обрушились две командировки: сперва на испытания, потом в НИИ, который занимался проблемой подачи топлива непосредственно в «прибор».

И завод и НИИ были много северней Москвы. Там весной пока и не пахло. И Потапову сегодня особенно приятен был назубок известный пятнадцатиминутный маршрут до конторы в это первое после возвращения утро.

Он с удовольствием думал о своем институте. О том, как сейчас его увидят, Потапова, и будут здороваться. Кто лично не знаком, просто наклонит голову эдак со значением: «Здрассс», потому что Потапов ведь начальник! А кто знаком, тот скажет: «С приездом, Сан Саныч! Все удачно?»

Дело тут вовсе не в чинопочитании. Просто он знал, что будет именно так, и радовался этому — радовался, что знает свою контору.

Да, он знал ее. Знал ребят из подсобных цехов с их обычной послеобеденной шуткой, что, мол, скорей бы домой да утром на работу. И знал Сергеича, класснейшего слесаря примерно потаповского возраста. В перерыве вокруг него обязательно собирается народишко, и Сергеич рассказывает, что вчера он по телевизору кино посмотрел исключительное — как выпил! Потапов и Сергеич всегда при встречах здоровались за руку и на «вы», из-за чего Сергеич явно имел в цеху дополнительный авторитет.

И среди техников у Потапова были друзья, Володя Орлов, например. Этот изобрел выигрышную систему в «Спортлото». Он говорит: «Математически я вам докажу ее в два счета». У него ребята спрашивают: «Ну и выиграл ты что-нибудь?» А он отвечает с достоинством истинного экспериментатора: «Пока нет!»

И в машбюро у него есть друзья, вернее, подружки. Наталья Синицына, миленькая девочка с голубыми глазами и немного лисьей мордочкой. Печатает, как богиня, хотя и не произносит, наверное, половину букв русского алфавита, а это, как известно, должно бы сказываться на грамотности… Ее мужа зовут Сережа — имя, которое она не выговорила бы и под пистолетом. Но звонить мужу все равно ведь надо — как без инспектирования! «Попьясите пожаыста Синицына». А там ребята уже знают. У нас, говорят, два Синицына. Вы нам имя скажите…

И наверное, сегодня же Потапов заглянет поздороваться с кадровиком, отставным службистом Михал Михалычем, которого за огромность кличут Михал Медведичем. Он как-то поведал Потапову, что самый оптимальный срок сидения на одной работе — три года. Первый год человек делает что хочет, второй год начальство разбирается в сооруженных им авгиевых конюшнях, третий год его выгоняют. Сам Михал Медведич сидел в конторе шестнадцать лет, то есть с ее основания.

И наверное, заскочит решить какие-то неотложные вопросы главный инженер Коняев Леонид Павлович, знаменитый тем, что он, кажется, единственный старый начальник в их институте. Ему под шестьдесят. А все остальные начальники вроде Потапова, вроде Олега — молодые да ранние… таковы уж вкусы Лугового.

Впрочем, Коняев, хоть и шестидесятилетний, но вполне Сережин кадр: оптимист, теннисист, добряк, бодряк, выпить умеет. Эдакий ширококостный бывший боксер среднего веса… Потапов очень хорошо представлял себе, как Коняев каждое утро проверяет по телефону свою идеальную «сейку» — чтобы снова услышать, что она ходит секунда в секунду, день за днем… Еще один допинг хорошего настроения.

Выражается он примерно в таком стиле. Если на кого-то раздражен, то кричит хрипловатым своим баритоном: «Ну ты извини, я же не пластмассовый!» Если же он уверен в себе и готов хоть сейчас в бой, он говорит: «Неужели ты думаешь, что такого уровня вопросы я не прошиваю, как земснаряд!»

Еще многие и многие люди вспыхнули в памяти Потапова и пропали… Контора родная… А вот и сам Потапов Сан Саныч, веселый, молодой начальник. Даже, вернее, самый молодой начальник. И уже заместитель Лугового — не шутки!

Молодой, а руководил он старыми. Вернее, всякими, конечно. Но немало среди этих всяких было людей, которые почти годились бы ему в отцы. И это требовало от Потапова всегда особой в себе уверенности, четкости. На него смотрели с уважением. Но не только. У многих в душе сидел чертик, который подзуживал: «Сан Саныч, он, правильно, начальник… Но с той же силой начальствовать мог бы и я!»

Или это все просто комплекс? И я сам где-то в глубине души считаю, что сижу не на месте? Интересно, у Олега это есть или нету?.. Правда, Олег меня и постарше…

Он перешел через улицу на солнечный тротуар и сразу почувствовал, что ему жарко в плаще и шляпе. А значит, жарко будет и в кабинете, который у него во все окна глядит прямо на солнце.

И еще подумал Потапов, что скоро за весною придет поздняя весна, а потом лето. И тогда уж не спасут никакие открытые окна. И чтобы добиться зимней производительности и зимнего класса, ему придется заставлять, заставлять себя… Летом бы надо в отпуск ходить. Да это, увы, трудноосуществимое дело, потому что на лето чаще всего выпадают главные испытания…

И здесь он попал в силовое поле своей конторы. Пошли улыбки, здорованья всех мастей. При народе он намеренно предъявил вахтеру пропуск, хотя тот, конечно, знал Потапова в лицо.

Зачем я руководитель? Из-за денег, что ли? Из-за полуперсональной машины? Нет, это все не те стимулы. Не окупается. Чем же тогда окупается? Где спрятаны положительные эмоции, на которых живут организм и душа? Или, может, я начальник по инерции — Луговой назначил, я и пошел… Или наоборот: я руководителем родился?

— Здравствуйте, Саша. Вернулись?

— Доброго здоровья, Михал Михалыч!

«Нос», «Нос», «Нос»! Вот что его волновало сейчас больше всего, чем он хотел, елки-палки, заниматься! А время где возьмешь, а? По вечерам он сидел на кухне.

— Алис! Ну сделай ты ящик потише, господи ты боже мой!

Раздраженно она вообще вырубала телевизор и уходила в спальню. Минут десять он сидел, борясь с раздражением и досадой, работа на ум не шла. Потом, когда мысли опять потихоньку начинали страгиваться с мертвой точки, вдруг он слышал сквозь кухонную стеклянную дверку, как Элка с особым презрительным грохотом разбирает в большой комнате диван.

Он вставал, выходил в комнату. Элка равнодушно, с поджатыми губами стелила ему постель.

— Алис… — он осторожно сзади брал ее за плечи.

— Оставь, пожалуйста!

Хорошо хоть Танечки нету. На нее вдруг напал насморк, значит, детский сад все равно не примет. Элка сочла это за подходящий повод свезти ее к бабушке.

— Слушай, Эл. Ну я должен работать или нет?

В ответ она лишь пожимала плечами.

— Ну как ты считаешь, я должен деньги зарабатывать? У меня семья!

Это было, конечно, враньем, «Нос» ему денег не прибавит. А если и прибавит, то не скоро… Да вообще он не думал в данном случае о деньгах. Ему было интересно, он как бы развлекался. Только его удовольствие совпадало с общественной пользой.

Элка ничего не отвечала ему на патетическое восклицание про семью и деньги, она лишь окончательно уходила в спальню и закрывала за собой дверь — с особым таким тщанием.

Чтобы как-то избегать этих сцен, он положил воскресный день полностью отдавать семье. Но за это разрешал себе по вечерам задерживаться в институте. Здесь средь тишины не только пустого кабинета, но и всего пустого шестиэтажного дома Потапов работал, а кругом плавали медленные табачные облака… Он шел домой и обдумывал статью, первую статью из будущей немалой серии о «Носе»… А потом, когда-то еще в далеком потом, он напишет докладную на имя тов. Лугового С. Н. с просьбой отпустить деньги на эксперимент и на специальную группу единичек так в шестьдесят. Но для этого, дядя, для этого надо очень много всего. Надо не лениться, не обращать внимания на Элкину хандру, а только думать и думать. Надо, как говорится, мышей ловить. Причем непрерывно, и наловить их не менее как целое стадо!

Но почему все-таки вечером, а не днем? Да потому, что «Нос» не был первоочередной задачей его института. Их промышленность насущно требовала, чтобы потаповская голова, а также еще сотни две вверенных ему голов думали над конкретными, ими самими, между прочим, придуманными, утвержденными министерством и таким образом ставшими непреложной истиной плановыми темами. А таковых очень даже хватало на весь рабочий день. И простотой они отнюдь не отличались.

Однако и на том не кончались потаповские обязанности, далеко не кончались. Те десятки задач, которые, скажем, групповой инженер спихнул в свое время и думать о них забыл (уже потому, что их решения одобрил Сан Саныч), для Потапова должны были оставаться в голове, на контроле. И он продолжал следить за их дальнейшей жизнью, уже воплотившейся в металле, в хитроумнейших пластмассах, а то и в благородном серебре, а то и в платине, в золоте…

А еще ведь он являлся заместителем Лугового, и значит, должен был как-то держать весь институт — участвовать в определении проблематики, контролировать — поощрять и песочить… И еще масса всяких дел. А «Нос», что ж поделаешь, оставался, так сказать, хрупкой мечтой, почти запретным занятием.

Конечно, всем давным-давно известно, что наиболее практична хорошая теория, но пойди ж ты докажи это соответствующим товарищам. Тем, которые следят за выполнением плана!

Ко всему вышеперечисленному прибавлялось и то, что каждый раз надо было разгребать дела, накопившиеся после командировок. И Потапов их честно разгребал и старался, чтоб не стопорились дела текущие. А вечером еще мечтал — при помощи химического и математического аппарата — мечтал о «Носе».

Потапов не роптал на свою судьбу, он был ей рад. Но когда он вдруг обнаружил у себя на календаре запись, что сегодня в одиннадцать тридцать необходимо присутствовать на директорате, это вызвало у него чувство, как говорится, естественного раздражения… Какого аллаха вообще. Я же не пластмассовый, как верно подметил товарищ Коняев.

Он решил позвонить Луговому… Но вовремя остановился. И набрал номер не прямой, не в кабинет, а через секретаршу. Эту Леночку знал весь институт, но мало кто знал, что она верный друг и тайный советчик Потапова. Почему оно так сложилось, даже и непонятно теперь за давностью лет. Но сложилось! И Потапов, надо сказать, дорожил этой дружбой.

— Привет, — сказал он. — Привет, Ленуля, — они были настоящие друзья, и тут не требовались пошлые комплименты. — Нужна твоя консультация. — Затем он кратко объяснил, что сегодня ему на директорате сидеть прямо-таки нож вострый. Так нельзя ли как-то закосить?.. Пауза…

— Не советую, Саш.

— Пойми, это же до обеда не расхлебаешься! Да еще в дыму насидишься — вылезешь оттуда… Значит, целый день…

— Саш, я тебе не советую, — и вдруг перейдя на шепот, от которого у Потапова стало щекотно в ухе: — Он сегодня какой-то странный… Нет, не злой. Он какой-то тоскливый. С утра меня позвал: дайте чашку кофе. А он же кофе с утра отродясь не пьет! Понимаешь?!

Потапову смешно стало от такой очень «секретарской» приметы. Но все же он не позвонил Луговому и покорно пошел на директорат — слишком верил в Ленулину способность быть инженером души их любимого начальника.

До назначенной половины двенадцатого оставалось две минуты, когда Потапов вошел в кабинет Генерального конструктора. Точность, ритуал, протокол — это Лужок соблюдал неукоснительно. Лена стояла у полуоткрытой двери.

— Комплект? — спросил Луговой.

— Астапов еще не подошел…

Олег то есть. Генеральный посмотрел на огромные, колонной, часы с полупудовым маятником, кивнул. Минута у Олега была в запасе.

И тут Потапов заметил непорядок: Луговой сидел не на обычном своем председательском месте во главе стола. И вообще даже не за столом, а сбоку где-то у раскрытого окна… Они встретились взглядами.

— Веди сегодня ты, Сан Саныч. А я здесь побуду.

Он сидел, неловко как-то склонившись набок, оперевшись рукой о коленку. Впервые, может быть, Потапов заметил, что Луговой полноват и тяжеловат. Русые с густой проседью волосы сползали на висок… Вошел Олег, сейчас же часы пробили половину двенадцатого. И сейчас же Потапов сел в председательское луговское кресло.

Олег мгновенно оценил обстановку.

Обычно они располагались так: Луговой на своем троне, справа Потапов, слева Олег — заместители. Но теперь, когда на троне расположился Потапов, Олегу как-то нелепо было бы сидеть рядом, еще больше подчеркивая свое в какой-то степени неравное положение по сравнению с Потаповым (и так-то Потапов по правую руку сидит, а он по левую!). Поэтому Олег сделал знак, что, мол, начинай, Сан Саныч, не буду тебе мешать. И сел где-то с краю, среди рядовых. Тут не было для него унижения (видимо, он так рассудил), коли и сам Лужок сидит на отшибе. Потапов понял это, приветливо кивнул Олегу: «Привет, старик».

И потом вполне официально начал заседание.

Повестка дня, конечно, была известна и ему, и другим членам директората. Но, естественно, он еще раз кратко сформулировал первый вопрос, пометил, что хотелось бы знать дирекции, и сел — дело-то знакомое.

— Кто, товарищи, хочет высказаться?

Поднялся Иван Палыч Шилов, главный механик, плотный могучий человек лет пятидесяти. Вопрос касался производственных мастерских (так они по старой памяти называли свои цеха), а стало быть, полностью был его епархией.

— Если, товарищи, не возражаете, — начал он солидно, — то тогда я… — он посмотрел на Лугового, ожидая его согласия. Но Генеральный сидел все в той же тяжеловесной позе, словно занятый какими-то своими мыслями, словно вообще не слышал директората. Тогда механик посмотрел на Потапова, и тот после некоторой паузы кивнул.

И потек директорат своим обычным руслом. Закурили, кто-то кому-то бросил через стол спички. Выступила Нинель Егоровна, главный бухгалтер… Потапов слушал вполуха. И досадовал на себя, потому что потом придется брать у Ленули стенограмму — снова время терять. И ничего не мог с собой поделать: что ни минута, тревожно поглядывал на Лугового… Села бухгалтерша, стал говорить Коняев. Рассудительным своим баритоном его перебил Олег. Они заговорили дуэтом. Лена постучала ручкой о край крохотного столика, на котором она стенографировала. Ясно, что Потапов должен был кого-то из двоих остановить. И он поднялся, намереваясь сделать именно это. Но посмотрел опять на Лугового…

— Сергей Николаевич! Тебе нехорошо?

Кажется, впервые он при людях назвал Генерального на «ты». И сам это заметил, и другие, конечно, заметили.

Услышав свое имя, Луговой медленно приподнялся, сел очень прямо, словно был пьян.

— Д-душно здесь…

Краем глаза Потапов увидел, как Коняев торопливо ткнул папиросу в пепельницу… Луговой встал, и было такое впечатление, что сейчас он пойдет к двери. Но только качнулся и не сделал ни шагу. Олег, резко повернувшись, смотрел на него. Лена вскочила, но не решилась побежать к шефу — не положено это. Луговой вместе с галстуком потянул ворот рубахи. И вдруг резко согнулся, словно в живот ему ударила пуля. Хотел сесть на стул — промахнулся, упал на ковер.

Потапов лишь на кратчайшее мгновение не успел поддержать его. Крикнули: «Врача!»

— Сердце? — тихо спросил Потапов. Стоя на коленях, он поддерживал голову Лугового.

Глазами он ничего не увидел, а лишь почувствовал ладонями своими, как Луговой очень слабо кивнул в ответ.

Олег

Генерального увезли в просторной медицинской «Чайке». Медленно, словно крадучись, огромный лимузин прошел по институтскому двору. Каждая колдобина под неосторожным колесом была опасна для раненого болью сердца Лугового. Медленная «скорая помощь»… Во всех шести этажах у раскрытых окон стояли люди. Потапов смотрел, как закрываются железные ворота… Да, Сереженька! Когда теперь здесь тебя увидим?.. Рядом стоял Олег — во дворе их было лишь двое, и невольно Потапов положил руку ему на плечо.

Но вдруг почувствовал, что Олегу это неприятно. Он посмотрел в глаза своему другу. Олег спокойно и вроде изучающе ответил на его взгляд.

— Что, Сан Саныч, остались мы без Генерального?..

Отчего-то и Потапову стало неприятно. Отчего? От взгляда, от слов?.. Но он ясно почувствовал, что его руке сейчас совсем не место на Олеговом плече. И убрать было неловко!

— Ты что хотел сказать, Олег?

— После… Я к тебе через часик загляну. Ты будешь на месте?

Как хорошо, оказывается, быть заместителем, а не Генеральным. Сколько холода и сколько забот сразу обрушилось на Потапова. Он ничего еще не сделал и даже не был до конца уверен, назначат ли его на место Лугового. Просто сидел в своем кабинете, подперев щеку рукой, но уже отчетливо понял, насколько это сложно — быть не Потаповым, а Луговым.

Кажется: зам, Генеральный — одна всего ступенька. Но теперь, когда он чувствовал на плечах тяжесть всего института, всей системы институтской, ее жесточайшей завязанности в общем организме промышленности и страны, он ясно понял: нет, не одна ступенька, пропасть — вот что их разделяло!

Зазвонил телефон.

— Зайду? — спросил Олег.

— Конечно!

Что за краткость такая?.. Тут же вспомнился разговор во дворе, когда провожали «скорую». Непонятный он был. И неприятный… И тут Потапов совершенно непреложно вдруг уяснил себе, что их двое. Двое замов. С совершенно одинаковыми правами.

Формально, конечно, с одинаковыми… Для себя-то Потапов всегда знал, что именно он действительно заместитель Генерального: Олег все-таки не ученый, это и Луговой преотлично понимал.

И участок у Потапова ответственный… У Олега тоже ответственный, но у Потапова-то поответственней — это бесспорно!

А для Олега — тоже бесспорно?..

Странно, он подумал, откуда у меня вообще эти мысли. Откуда они взялись? Всего лишь один не совсем понятный взгляд, пяток мимоходом брошенных слов — и мне уже достаточно? Нелепость!

Но знал, что не ошибается. Всего полтора часа: «Привет, Олежище». Всего час назад эта рука лежала на его плече. И все-таки Потапов знал, что не ошибается.

Ему стало неприятно, словно он уличал себя в чем-то… «Привет, Олежище»… Но ведь я не ошибаюсь.

Подожди. Неужели тебе действительно так уж важно занять сейчас место Генерального? Ну, допустим, будет Олег — и что? Не хватает тебе своей работы? Сядешь в кресло Лугового, «Нос» уж тогда окончательно прости-прощай, это ясно как апельсин.

Нет, он вовсе не жаждал быть Генеральным. Скорее, он вынужден был занять место Лугового, потому что — ну не Олегу же его оставлять!

«Нос» «Носом», дела делами. А судьба всей огромной пирамиды предприятий, на самой вершине которой находится их институт, она, конечно, неизмеримо важней! Олег неплохой мужик, отличный администратор. Своим участком руководит — справляется. Но что тут говорить, это ясно: контора не для Олега.

Значит, для тебя?

Лишь на секунду он остановился в мыслях своих и произнес как давно решенное: да, для меня, если Сережи нет, то для меня!

И так сказав, он успокоился, словно убедил в этом уже и Олега. Словно их разговор уже состоялся и закончился благополучно… Да господи боже мой! Весьма вероятно, это все чистой воды мои фантазии. Просто фантазии. Олег и не собирается, не претендует… Кстати, что-то долго он не идет…

Зазвонил телефон. Но не внутренний, а городской… Звонила Лена, секретарша Генерального.

— Ну, в общем, положили, сделали кардиограмму… — и замолчала. И Потапов молчал. Не хотелось ему каркать проклятое слово… Раз и два треснули неизвестно откуда заползшие в кабель разряды.

— Лен?..

Открылась дверь, вошел Олег, сел на один из стульев, что рядком стояли у дальней стены.

— Ленуль! Ну ты говори, елки-палки.

— В общем, подозревают.

— Инфаркт? — все же она заставила его произнести!.. Зашипело, треснуло еще два или три разряда.

— Я сегодня тогда уж не вернусь, ладно? — сказала она. Интонация была чисто дружеская. И в то же время она отпрашивалась у него, у человека, который должен был занять место Лугового.

— Конечно, Лен. До завтра…

Олег, чуть прищурившись, внимательно смотрел на него. Наверное, он понял, что Лена отпрашивается, и понял, почему она отпрашивается именно у Потапова. Олег такие штуки просчитывает элементарно… Нет, не ошибся Потапов. Будет у них разговор. А как его вести, не знал.

Сереженька ты, Сереженька! Вот тебе и второй инфаркт! Так не к месту сейчас было им с Олегом делить власть. Просто посидеть бы и помолчать… Вынуть пачку сигарет, закурить, бросить ее через стол Олегу: «Такие дела, старик!»

Нет, не выходит. На этот раз Олег сидел не в своем обычном «фирменном» кресле, в котором всегда сидел, приходя к Потапову, а далеко у стены. И дележка, которая им предстояла, была не частным делом двух наследников. Луговой выбыл месяца на три, на четыре — срок!

Может и совсем не вернуться: дела инфарктные неисповедимы!

Тянулось молчание… Да зачем ему все прямо сегодня-то понадобилось, думал Потапов. И знал зачем. Институту необходим Генеральный. Завтра, в крайнем случае послезавтра их вызовут в министерство — Потапова и Олега. Ну и, конечно, еще Стаханова… Значит, надо иметь какую-то общую точку зрения.

Но хоть ты убей не мог Потапов говорить сейчас об этих делах. И потому как за спасение он уцепился за мысль о министерстве: в конце концов им решать-то (а там, между прочим, люди тоже понимают что к чему). И сразу успокоился. Смотрел на Олега и ждал, когда тот начнет… Ну же! Звонила Лена — справься, что там у Генерального… Как раз это самое Олег и сделал. Потапов ответил все как знал: про подозрение, про номер палаты и третий этаж.

Далее произошла пауза. Олег готовился начать главное и, видно, думал, что Потапов как-то ему поможет. Но Потапов просто ждал. И Олег, пожалуй, был этим несколько обижен.

— Ну так что, Сан Саныч, поговорим?

Потапов чуть заметно пожал плечами: мол, давай, если тебе действительно так уж неймется.

— Мы с тобой друзья, Сан Саныч? Или уже нет?

И снова Потапов ответил ему тем же жестом. Во до каких вопросов дожили, и всего за два часа. Что твои акселераты!

— Мы с тобой друзья, — утвердительно произнес Олег. — И партнеры по общему делу. Это сейчас важнее, согласен?

Нет, не согласен! Но он сказал:

— Продолжай.

— Ты ведь знаешь, о чем я собираюсь с тобой говорить. — Олег подождал секунду, не скажет ли что-нибудь Потапов. — И ты, я полагаю, тоже думал об этом. И, между прочим, мог бы сам завести со мной этот разговор… Ну или уж по крайней мере не сидеть сейчас с лицом освистанной примадонны!

— Тебе кажется, Олежек…

— Перестань, Сан Саныч. И не делай вид, что обижаешься. Пойми: сейчас это совершенно неуместное занятая. Мы говорим о деле!

— «Обижаться», Олег, слишком кисейное слово. И, по-моему, оно мало подходит для наших отношений. Удивлен — это да. В частности, удивлен твоей поспешностью…

— Удивлен? Ну пусть будет удивлен. Не в терминах дело… А поспешность… Ты что, разве не прикидывал, кто останется во главе конторы? Даже обязательно думал! Только ты уверен, что останешься именно ты, вот тебе и не надо со мной ни встречаться, ни разговаривать.

— Решаем в конце концов не ты и не я…

— Ну правильно… Я и говорю: ты просто уверен, что останешься во главе конторы, и уверен, что министерство тебя поддержит. А я не уверен ни в том, что останусь за Генерального, ни в том, что министерство меня поддержит. Поэтому я здесь. — Олег остановился на секунду. — И просьба моя такова. Я хочу, Сан Саныч, чтобы ты, сам ты, поддержал мою кандидатуру и у Стаханова в парткоме и в министерстве. Извини, я говорю сейчас вещи, которые те приняты. Но я играю с тобой в открытую именно потому, что мы друзья. Как видишь, я этого не забыл отнюдь!

— Я тебя не совсем понимаю, Олег.

— Только не делай из меня человека, который собирается греть руки на тяжелом положении Лужка… Ты отлично знаешь, как я к нему отношусь.

Да, он знал это: почтение, полная непререкаемость авторитета. И даже время от времени: «Мы, соратники Сергея Николаевича…», хотя Олег и Луговой были как минимум одногодками…

К удивлению Потапова, сам Лужок такие высказывания не то чтобы приветствовал, но по крайней мере и активно против них не выступал. Размышляя об этом, Потапов лишь пожимал плечами: в конце концов великий человек имеет право на мелкие слабости.

— Ты отлично знаешь, как я к нему отношусь… — говорил Олег, и б этом месте Потапов кивнул — Но сейчас Сережи нет… Нету, ясно! И для нас обоих, что ты там ни говори, это шанс… Спокойно! Брось ты, Сан Саныч, раздувать ноздри! Я как раз против того, чтобы мы занимались ловлей шансов. Мы не на бегах и не на ринге. И тем более не в темной подворотне.

Потапов мог только усмехнуться сердито и мотнуть головой.

— Я тебе скажу даже больше… Я тебе, кстати, все говорю начистоту, это ты отмалчиваешься и хмыкаешь!.. Я тебе скажу больше: локти, зубы и вообще методы игры без правил я не применяю не из-за нашей с тобой благородной дружбы, а прежде всего из уважения к Луговому. Из-за того, что у его дела, у его института должен быть настоящий руководитель.

— И по всему по этому ты предлагаешь мне поддерживать твою кандидатуру — так, что ли?

— Да!

Признаться, Потапов просто не представлял, что ему делать. Какая-то трагикомедия… на постном масле! Он и сердился на Олега, но ему было неловко: в глаза объяснять человеку, что ты, мол, глупее, поэтому начальником должен быть я?

— Видишь ли, Олег…

— Только прошу тебя, только ты не мучайся с идеей, что ты такой у нас удивительный ученый, а я нет. Допустим, я даже согласен. Но согласись и ты: я лучше умею руководить людьми, чем ты… Занимайся наукой, я полностью за. «Нос» — пожалуйста «Нос». «Рот» — пожалуйста «Рот». Полный карт-бланш! А руководство — не тобой, конечно, с этим ты сам сладишь — руководство оставь мне.

— Да пойми, человек! Руководим-то не обувным магазином!

— Поверь… понимаю, — сказал Олег с расстановкой.

— Не сердись… И пойми, старик…

Олег поднялся:

— Я, Сан Саныч, с некоторых пор не сержусь. Поскольку человек, как и все во Вселенной, есть явление природы.

— Что? — удивился Потапов.

— Явление природы, говорю. Как снег, как дождь, — неожиданно охотно пояснил Олег. — Ты же на дождь не станешь сердиться, что он тебя намочил… Просто надо иметь зонт! — Он уже взялся за ручку двери, как бы собираясь уходить, но не ушел, обернулся… Это был, конечно, всего лишь психологический прием. — А такой зонт против тебя я имею.

Так неудобно и неприятно стало Потапову. Он сказал не с обидой, а скорее с удивлением:

— Олежек! Да неужели ты меня пугаешь?

— Ты опять не понял, Сан Саныч. Я тебя всего лишь предупреждаю. Как товарищ товарища. Ты ведь знаешь, я уже давно не болтун. И вот говорю тебе: у меня есть против Потапова Александра Александровича мощное наступательное оружие.

— Слушай, оружейник. Ну допустим, оно у тебя даже есть. Допустим. Давай рассмотрим ситуацию чисто теоретически. Неужели ты в самом деле думаешь, что будешь руководить конторой лучше? Ведь нет же, не думаешь ты так. А между тем пять минут назад распинался в любви к институту и Лужку!

— Просто задача поставлена тобой некорректно. Абсолютной истины, как ты знаешь, не существует. Поэтому верна та идея, которую исповедуешь ты сам.

— Хреновая у тебя, родной, философия! И по этому поводу могу сказать вот что. Для здоровья всего полезнее чистая совесть! Так что береги здоровьице.

— Договорились. Только не забудь: я предупреждал.

Потапов кивнул, что, мол, двигай, милый. Все с тобой, увы, ясно.

— Стало быть?..

— Будь здоров, Олег.

Давай, работа, наваливайся! Не хотелось ему помнить об этих делах, да помнилось!

Минут пятнадцать он заставлял себя: работай, работай! Потом затянул омут… Работа, говорят, дураков любит. Только она умных дураков любит, уж поверьте. А глупым она не дается… Потапову же давалась!

Вышло, что обедать сегодня некогда. Ему принесли из буфета бутерброды и пару стаканов чая. И вынырнул он на поверхность жизни где-то в начале пятого. Достал его звонок по городскому… Естественно, за эти часы ему звонило немало народу. Он и сам звонил. Но этот звонок — Потапов знал наверное — оборвет мысли и оставит их спутанным клубком. Ищи потом кончики!

— Здравствуй, мамусь, — он сказал. — Ну как твое здоровье?

— Да ничего… — и голос обиженно оборвался. Это значило, что Потапов не звонил ей дня три или четыре.

— Ты у врача была, ма?

— Была. Причем еще позавчера.

— Ну и что врач, мам? — сказал Потапов виновато.

— Да все пока то же… — ответила она веско. И за этим «то же» он должен был прочувствовать (чисто мамино словечко)… прочувствовать, что ей уже семьдесят пять, что сердце ее по-прежнему находится в состоянии мерцательной аритмии и улучшений быть не может, что в моче обнаружены следы белка. И что отец, между прочим, хоть и храбрится, делает себе два раза в день уколы инсулина.

Потапову нечего было ответить. Потому что все это была сущая правда, та самая абсолютная истина, существование которой отрицал Олег.

Но так бесконечно влюблена в него была мать, что уже через несколько минут она забывала свои обиды на невнимательного сына.

— Ну а что у тебя, Сашенька? Как твоя командировка? Что ж ты матери никогда ничего не расскажешь!

Начиналась самая трудная часть разговора. Дело в том, что три дня назад он уже рассказывал ей о командировке, об Элке, о «Носе», о Танюле и Луговом. Но мама слушала его рассказ опять как последние новости. Раньше когда-то Потапов обижался, считал, что она невнимательна к нему, что только делает вид, а сама пропускает все мимо ушей.

На самом деле ей было интересно слушать одно и то же о нем и два, и три, и четыре раза! И Потапов, давя в себе раздражение и неловкость, рассказывал опять. И если он что-нибудь для экономии времени пропускал, она его останавливала: «А вот, кажется, тебя тут Луговой-то похвалил?»

Обычно в такие моменты Потапов раздражался.

— Ну зачем же я тебе снова рассказываю, если ты знаешь!

Она выдерживала обидчивую паузу и начинала его упрекать («Что ж, тебе с матерью и поговорить не о чем!») или, как она выражалась, спускала все на тормозах («Ладно уж тебе, сыночка, я же мать…»)

Сегодня Потапов добросовестно рассказал ей свои дела. И даже прибавил несколько побочных новостей. Он разговаривал, всем своим видом выказывая неторопливость. Он ведь был виноват перед нею.

И еще была одна причина — инфаркт Лугового (о котором он, конечно, не обмолвился ни словом). Потапов слышал, какой в самом деле старенький голос у его мамы.

И сейчас (так странно это!), по чести сказать, ему не хотелось разговаривать с мамой. Да и дел было по горло. Да и день склеился не в ту, как говорится, степь… И все же он разговаривал — со старанием, с сыновней прилежностью.

Он разговаривал как бы про запас…

Так они говорили, наверное, не меньше минут двадцати. Под конец мама сказала обычную свою фразу:

— Ну что ж. Не буду тебя задерживать…

Она всегда казалась Потапову обидной, эта фраза. Словно мама хотела ему сказать: «Отбыл номер — и на том спасибо». Обычно он отвечал ей:

— Зачем ты так говоришь, мам?..

Или, когда мог сдержаться, еще на несколько слов продлевал разговор, чтобы окончить обычным прощанием.

На этот раз он ничего не сказал ей. И тогда она сама предложила:

— Может, с отцом поговоришь немного?

— Не, мамусь, у меня тут люди…

— Ну что ж, — опять сказала она. — Не буду тебя задерживать.

Он снова сдержался. Молча подождал, пока она первая положит трубку.

Потом с досадой на себя он выкурил подряд две сигареты, делая все время несуразно глубокие затяжки, которые сейчас останутся как бы незаметны, а под конец дня отзовутся головной болью и вялостью.

Придвинул листы с расчетами и сразу понял по тупому и упрямому внутреннему протесту, что в данный момент у него ни черта не выйдет! Ладно… К счастью, имелось и другое — всяческие бумажки: на подпись, на утверждение, на отрицание. В общем, можно было заняться администрированием, «олегизированием»…

Кстати, а что же он такое против тебя затевает? Знать это было бы не худо. Не худо бы знать, раз уж они должны схлестнуться.

И так и эдак Потапов прикинул расстановку дружеских и вражеских сил в институте. Но вряд ли кто мог бы ему здесь пригодиться. Они всю жизнь выступали с Олегом единым, что называется, фронтом. Да и как могло бить иначе — два зама, приятели, преферансисты и тому подобное.

Ладно, сказал он себе, коли уж вспомнили о преферансе, попробуем решить задачу с другого конца — изнутри. Золотое правило преферанса гласит: начиная игру, не считай взятки, которые берешь, считай — которые отдаешь!

Тщательно, как только мог, он исследовал себя за последние месяцы… И не увидел грехов. Скорее наоборот: удача последнее время его прямо-таки преследовала! Ну допустим, решения он принимал с определенной — и не маленькой! — степенью риска. А зато какая экономия времени! Министерство рисковых дел не любит — верно. Да ведь и министерству хорошо, когда быстро.

В общем, уверен был в себе Потапов… Хотя, конечно, кой-что, может, и подзабыл: какие-нибудь там грешки столетней давности. Но это уж, простите, за истечением срока давности суду не подлежит. А если кто начнет копаться, то… то очень уж он будет похож на обычного интригана и клеветника. Критику же от клеветы у них, слава богу, отличить умеют. И сам Стаханов прежде всего!..

Стаханов Борис Парфеныч. Покамест он секретарь парткома, в конторе будет чистота и порядок — честность и объективность.

А ничего иного Потапову и желать не надо. При таких условиях он всегда будет прав!

После работы

Вечер наступал. И вместе с ним, не очень-то согласуясь с законами метеорологии, с юга, со стороны Внукова и проспекта Вернадского, подули теплые ветры… Там и вообще, говорят, родина всех московских ветров. И там, у себя на родине, они пировали как вздумается: словно бумажных, гнали по улицам людей и наваливались невидимыми мускулистыми плечами на громады домов, надеясь их свалить, и свистели в троллейбусных проводах.

Но ближе к университету, Лужникам и Девичьему полю разбойность их пропадала, и оставалось только тепло. А до северо-западной окраины, где жил Потапов, они и вовсе доходили только слабыми струйками. Люди останавливались и говорили вслух и про себя: «Чуешь? Весной пахнет!»

Да. Вечер наступал. Москва возвращалась с работы. Она, конечно, и в этот час спешила — иначе какая же она была бы Москва. И все-таки, если приглядеться, она спешила сейчас меньше обычного — усталая, ожидающая вечера… Об этом думал писатель Всеволод Алексеевич Сергеев, который вообще никуда не спешил. Он стоял у метро «Колхозная площадь» — станции довольно новой, но сразу пришедшейся нам ко двору. Народ шел и шел мимо… Что за глупая дурь эти командировки, думал Сева, зачем они нам? Вот Москва, и разве хватит жизни, чтобы понять ее и описать хотя бы отчасти… Какое знакомое слово — отчасти… «О, если бы я только мог, хотя б отчасти»… Кажется: твое слово, русское, такое, как все. А вот употреблено — и навсегда. И совершенно неизвестно, когда теперь какой-нибудь писатель решится сказать его вновь, не опасаясь впасть в плагиат…

И возвращался с работы тот, с которым мы только что познакомились и который сыграет важную роль во всей этой истории и в судьбе Потапова, — человек по фамилии Стаханов.

Это была выдуманная его фамилия. Настоящей своей он почти не помнил… Шлыков не то Шлыгин. Когда его, беспризорного пятилетнего сироту, подобрал подольский детприемник, стали у Стаханова спрашивать, как зовут, он ответил неожиданно смело:

— Борька!

— А фамилия твоя как?

Отчего-то ему захотелось наврать, и победовей… Отца его называли «стахановец» и хвалили, пока, после его гибели, вся их домашняя жизнь не рухнула раз и навсегда… Стахановец. И он вдруг брякнул:

— Стаханов! Вот какое фамилие!

— Ты что же, родственник?

— А уж как догадаетесь! — ответил он опять излишне бойко. Хотя и не понял тогда, про какого родственника идет речь.

Женщина, которая записывала его ответы, посмотрела на полного доктора, что сидел напротив.

— Да пусть, — тихо сказал тот.

— А отчество как запишем? — спросила женщина.

— Да хоть давай по батьке моему. Теперь Парфенычей мало.

Так он и родился второй раз на свет… И новая фамилия, как ни странно, изменила всю его жизнь. Воспитательница ему говорила в случае чего:

— Не стыдно? Вот напишу дяде Леше-то, знай!

И он тянулся…

Шел с работы Олег. Шел, засунув руки в карманы, не замечая ни весны, ни народа. Перед ним расступались. А он и этого не замечал. Он к этому привык… Но если бы он только хоть однажды заметил, как ко многому он привык, он бы, наверное, испугался. За свою бессмертную душу.

Впрочем, он никогда не думал ни о каком бессмертии. Может быть, лишь однажды, в классе девятом, что ли. А потом все времени не было… на эту дребедень.

Он всю жизнь чего-нибудь добивался. И многое сумел… И еще смогу!

Потапов в это время курил, величал себя дураком и рисовал на казенной бумаге завитушки, а из них производил рожи с очень длинными носами.

Дома в это время Элка, на ходу надевая шубку, посмотрелась последний раз в зеркало, увидела свои неспокойные ждущие глаза… «Да и черт с ним! Сам виноват».

Плачущий Сева

— Сан Саныч! Приве-е-ет! — и так он это самое «е» растянул, что сразу Потапов понял: Севка немного навеселе.

С Танюлей на коленях он смотрел невероятно пресную «Спокойную ночь» про гномика, который страсть как всем помогал. Таня тоже смотрела передачу больше для порядка. Она хоть и маленькая, но когда неинтересно, понимает отлично!.. Элка в углу, в кресле, листала чешские моды. Словом, идиллистический семейный вечер. И Потапов рад был ему: слишком день выдался нехорош. Да и давал себя знать «перекурит»…

Перед уходом из института он позвонил в больницу.

— Состояние средней тяжести, — ответили ему. — Ну, а что вы хотите, собственно? Инфаркт.

Значит, все-таки инфаркт… Не поверив этой санитарке, он сумел дозвониться до дежурного врача — по голосу, молодой девицы. Она попросила подождать, и Потапов ждал минут десять… Нет, она не может с уверенностью утверждать, что это инфаркт. По ее мнению, это, пожалуй, вообще не инфаркт, а лишь предынфарктное состояние. «Лишь», — подумал Потапов, — хорошо тебе говорить «лишь»! Но определить точно она не может, да и никто не смог бы (мол, не из-за того, что я плохой специалист), нужна повторная электрокардиограмма. Однако это только через несколько дней. Сейчас больного беспокоить очень опасно.

Так и отправился Потапов домой, с надеждой и в то же время с тревогой…

— Севка, привет! — он аккуратно пересадил Танюлю на ручку кресла, взял телефон и пошел на кухню. — Сев, ты чего такой веселенький?

— Веселенький отчего я? — закричал Сева и вдруг расхохотался… И странный это был смех, хлюпающий какой-то, неприятный. Ни разу Севка так не смеялся раньше. — Я, Сан Саныч, веселенький, потому что грустненький, понятно?.. Не понятно? Отчего ты, заяц, грустный, оттого, что очень вкусный.

Таня смотрела на него, приплюснув нос к стеклянной кухонной двери.

— Сева, ты мне, пожалуйста, скажи по-нормальному, у тебя правда что-то случилось или нет? Я тут, понимаешь ли, не совсем…

Однако на Севку ни малейшего впечатления не произвела его подсушенная интонация и ссылка на «не совсем».

— Я тебе, Сан Саныч, просто неправильный стих прочитал, — сказал он ободряюще. — Я тебе сейчас правильный прочитаю, и ты поймешь… Вернулся мельник вечерком на мельницу домой и видит: конь под чепраком гуляет вороной… Проходил такое стихотворение Маршака?

— Сев…

— Не, погоди! Веселый стих?.. Он точно, Сан Саныч, веселый! Только пока ты сам не становишься мельником. Понял теперь, чего-я-такой-веселенький?

Вся эта несусветная чертовщина, и Танюля, царапающая пальчиками по стеклу, и Луговой, и Олег… Короче говоря, он никак не мог сообразить, какова соль этого стиха. И почему плохо быть мельником… Там жена ему без конца говорит, что он пьяный, и все доказывает, что сапоги — это ведра, а кивер — это чепец… Господи! Она же ему изменяла, эта мельничиха…

— Севк… это самое…

— Ну говори-говори: «Ты серьезно?» Я серьезно, Сан Саныч… — Он опять засмеялся новым своим неприятным смехом. Только теперь вместо слез там слышалась сила, потому что вторым планом под этим смехом шла злость.

Потапов сейчас же представил себе очаровательную Машу. Ему стало неприятно от Севкиных слов… Зачем он мне это рассказывает?.. И тут же вспомнился один разговор с Олегом — еще в доме творчества. Олег усмехнулся эдак излишне уверенно. «А хочешь пари, что при желании я с ней…» И потом опять на Потапова словно взглянула Маша.

— Я к тебе сейчас приеду, Сан Саныч. Только я твой адрес забыл…

Потапов сказал. Сева о чем-то размышлял некоторое время, потом спросил:

— Это от Чистых прудов сколько километров?

— Каких километров? — не понял Потапов.

— Ну, которые состоят из метров, дециметров и сантиметров.

Потапов прикинул, сколько это может стоить на такси.

— Километров десять — двенадцать…

— Я буду у тебя, Сан Саныч, через час с небольшим, — и положил трубку.

Бред какой-то! Он вошел в комнату, взял с подзеркальника телефонную книгу… Он знал, Севка действительно живет где-то на Сретенке, то есть в районе Чистых прудов… И не смог позвонить. Не представлял себе, что станет делать, если трубку возьмет Маша.

— Что-нибудь случилось? — спросила Элка с той безучастностью, из-за спины которой выглядывало нетерпение.

Потапов сделал неопределенный жест. По счастью, Танюля как раз в этот момент влезла к нему на колени.

— К нам Сева Сергеев хочет подъехать, — невинно сказал Потапов. — Помнишь его?

— Поздновато уже!..

На самом деле она любила гостей, компании. А сказала так, чтобы выведать. Потому что чуяла — такая лиса! Однако Потапов остался непроницаем, как сурдокамера.

Таня, милая девочка, не обратила на предстоящего гостя никакого внимания, хотя вполне могла бы похныкать, что ее укладывают. Очень мирно они отправились умываться, чистить зубы. Попрощались с мамой, ушли восвояси в спальню. Минутку Потапов подержал торшер включенным, а потом продолжал ей сказку уже в темноте. Это была бесконечная история про девочку Таню, у которой жил Невидимый Слон.

Говорят, это не рекомендуется — сказки на ночь, ребенок должен сам засыпать. Но Потапов — наверное, весьма эгоистично — любил эти минуты на самом краешке дня, когда они оставались вдвоем, Танюля и он…

Таня слушала его, лежа на спине. А под конец, когда сон разбирал ее, поворачивалась на правый бок, уютно зарывалась в подушку и одеяло — совершенно как зверек. И многие-многие беды отступали от Потапова в эти мгновенья…

Он осторожно встал. Пригнул голову, чтоб не боднуть светильник… В комнате Элка продолжала листать журнал мод, причем довольно напряженно, чего Потапов на всякий случай решил не замечать. Он взглянул на часы. До появления Севы оставалось еще минут двадцать…

— Слушай, Алис. У нас ведь есть Маршак?

Подчеркнуто не удивившись, она открыла книжный шкаф, вынула четыре симпатичных белых томика… Елки-палки! А он и забыл совсем, что их четыре. Сколько же он не брал в руки Маршака!

Наобум лазаря Потапов открыл оглавление в одной из книжек… Но это было, конечно, невозможно — что-то там найти, в этих дебрях. Да еще вечером после такого дня.

— Алик, там, помнишь, такое стихотворение: вернулся мельник вечерком на мельницу домой, и конь чего-то там гуляет…

Элка отложила свой журнал, медленно спросила:

— А тебе зачем?

— Ну… да просто так. Севка цитировал…

Она посмотрела на него непонятным каким-то, долгим взглядом. Все продолжая смотреть, подошла почти вплотную. Потапов, который сидел в кресле, обнял ее за талию. Элка, не меняя лица, расцепила его руки, взяла томик — кстати, именно тот самый, который только что держал Потапов, — и быстро нашла стихотворение.

Потапов прочитал его раз и два. Оно в самом деле было веселое. Отложил книгу… На свете существует бездна разных историй про измены. И все поголовно веселые. Потому что они не про нас, а про дядю.

«Жена изменила — как это стыдно, наверное, — вдруг подумал Потапов, — какое унижение! Вернулся мельник вечерком… Неужели это уже происходит с моими друзьями?!» И почувствовал, что его жизнь сворачивает на какую-то новую дорогу, на какую-то еще более далекую от детства и юности… Он дружит с человеком, которому изменила жена… Раньше такого не случалось!

Инстинкт самосохранения сейчас же подсунул Потапову мыслишку, что, может, Сева вовсе не друг ему.

Да нет, друг, сказал Потапов, словно и на себя ставил мету рогоносца.

Он почувствовал взгляд и обернулся — Элка тотчас спряталась в свой журнал. Ему стало вдруг не по себе.

— Ты чего, Эл?

— Ничего… — она спокойно подняла голову. — Надо, наверное, что-нибудь приготовить, — встала и ушла на кухню.

Что я за глупости тут придумываю! Элка — это же не жена, это же крепость… Но главное, Потапов был уверен в себе: таким, как он, не изменяют! Другим — да. Даже вот друзьям, как выяснилось. Но не ему!.. Хотя бы он вдруг взял и женился сейчас на семнадцатилетней — все равно оставался б спокоен, как холодильник… Тем более ни на каких семнадцатилетних Потапов жениться не собирался!

Он встал, тихо подошел к кухонной двери. Элка педантично резала колбасу… Во, дурак-то старый, подумал Потапов, надо же, фантазии разгулялись… И окончательно успокоился. И знал, что он не дурак и не старый.

Звякнул звоночек. Теперь уже Элка подняла глаза — увидела, что Потапов смотрит на нее. Он, не прячась, улыбнулся ей в ответ и с легкой душою пошел открывать. И не видел, как она смотрела ему в спину, сдвинув брови и закусив губу.

На пороге стоял Севка. Он был какой-то ненатурально красный, под глазами черные луны. Пот лил с него, словно он стоял под невидимым душем. Дышал Севка тяжело и с присвистом.

Гнались, что ли?.. Однако лестница и площадка были пусты. Не слышалось и шагов.

Севка снял через голову рябенький свитер:

— У тебя, Сан Саныч, можно душ принять? Абсолютно мокрая рубашка липла к его телу.

Не любил Потапов этих необъяснимых «художнических» штучек. Да и не до того было ему сегодня. Он пожал плечами, мотнул головой: пойдем.

— И не найдется ли у тебя чего-нибудь переодеться?.. Старья… Только мне нужно все: штаны, рубаха…

Когда человек время от времени садится в лужу моветона — это от невоспитанности и это раздражает. Но когда он без конца, раз за разом ведет себя неадекватно — к этому вдруг начинаешь относиться спокойно, даже с юмором.

— Парень! Пошел ты к монаху! — Потапов левой рукой раскрыл дверь ванной, а правой затолкал туда Севку.

Потом Элка достала из гардероба потаповские спортивные трусы, майку, тренировочные брюки и тренировочную куртку. В то время — тринадцать лет назад — он не был еще таким широким и толстым, как сейчас. Ну, а с длиной, естественно, поделать было уж ничего нельзя… Потом сидели за накрытым столом в ожидании Севы.

— Что все-таки стряслось?

— Да что-то там с Машей…

По лицу ее заметной волной пробежало облегчение.

— Подлость какая! — она сказала. — Чудесного такого человека бросать. Он же совсем беззащитный. — Потом разгладила на столе и без того гладкую скатерть. — Впрочем, я так и знала!

— Да подожди ты! Он же… ну — наболтал спьяну…

— Не-ет! — сказала Элка с придыханием, словно Татьяна Доронина. — В нашем возрасте уж если женщины поступают, то серьезно.

Наконец появился Севка. Он утопал в потаповской одежде, был смешон, но при этом почти совершенно трезв. Сел за стол, посмотрел на бутылку вина, отрицательно покачал головой:

— Чайку если дадите…

— Может, кофе, Сева? — гостеприимно спросила Элка. Она завязывала разговор.

— Я сейчас пробежал десять километров. Куда уж там кофе!

— Зачем, господи!

— Да хотел протрезвиться.

— Севка, ну методы у тебя! — сказал Потапов. — Хмель вышибать спортом… Это же космические нагрузки! У тебя как сердце-то, деятель?

— Нормально, — Сева небрежно махнул рукой. — Вот скажи, Эл. Рыба ищет где глубже, а человек где лучше… Неужели это и к любви относится?

— Севочка, а ты не ошибся? — Элка искренне переживала за него, и в то же время ей было любопытно. — У Маши другой? Это точно?.. А он кто?

Зло брало на ее вкрадчивые вопросы. И нельзя было к ним не прислушиваться. А вдруг сейчас грянет имя Олега.

— Какой-то там музыкант не то фарцовщик… Тимми… Наверно, обычный Тимофей.

— Она что, замуж за него собирается? — удивленно спросила Элка.

— Откуда я знаю. Я выпил, что в баре стояло, и ушел… Хорошо, что гонорар позабыл отдать… Да шут бы с ним и с гонораром!

Стол продолжал быть все таким же нетронутым. Заплаты колбасы потихоньку покрывались натужным потом и начинали прогибаться.

— Главное, я не понимаю, чего делать. — Севка встал, прошел по комнате, путаясь в штанах. — Как жить? Я ничего не понимаю!

Так хотелось сказать ему, чтобы потише — Таня спит.

— Ну ладно, — очень мягко сказала Элка, — не умрем.

— Это как раз неизвестно!.. — он остановился у окна, спиной к ним. — Мне тут недавно тетка моя говорит… Ты, говорит, в детстве такой улыбчивый был. Я спрашиваю: ну и что? А она мне: это предзнаменование…

Вдруг Севка опустился перед окном на колени, словно это было не окно, а иконостас, закрыл лицо руками и заплакал. Положил голову на узенький, холодный, современный подоконник.

Элка хотела подойти к нему. Потапов быстро взял ее за руку, показал головой: в спальню иди! И она ушла, беззвучно открыв и закрыв дверь.

Севка все плакал — всхлипывал, как мальчишка… вернее, как девчонка.

Потапов взял со стола непочатую бутылку вина… Надо сегодня выпить, он подумал, все равно же надо, иначе фиг уснешь… Отправился на кухню и сидел там, пока не расправился с пятью сигаретами и «каберне» — то есть минут тридцать — сорок. Думал черт-те о чем. Вспоминал что-то, вспоминал… И когда заглянул в комнату, Севка спал на диване, положив под голову крохотную, особенно любимую Танечкой думку.

Лицо у него было заплаканное и детское… Все-то у тебя обойдется, подумал Потапов, спи.

Озерное на проводе

А министерство не дремало. Говорят, пчелиный улей никогда не спит. Наверное, министерства тоже. На следующий день после обеда пришел приказ за соответствующим числом печатей и подписей, где удостоверялось, что Потапов Александр Александрович временно назначается исполняющим обязанности Генерального конструктора.

А примерно за час перед этим в кабинете Потапова, и в кабинете Стаханова Бориса Парфеновича, и в кабинете Яшина Михаила Михайловича, начальника по кадрам, раздались звонки, которые предваряли уже отправленную с курьером бумагу.

Ну вот и все. И Потапову стало почти обидно, что победа его оказалась такой простой. А бородатый Олег Петрович выглядел тем мальчишкой, что хвалится старшим братом, которого на самом деле нет. Даже не имело смысла на него обижаться. Лежачего не бьют — это известно нам еще с трехлетнего возраста.

И все ж в первый и второй дни он Олегу звонить пообождал. Да и работы было выше крыши. Принимал общеинститутские дела, сдавал свои собственные. Только группа «Носа», как и прежде, оставалась в его ведении. Но тут уж… Отец идеи — никуда не денешься!

На третий день он стал вызывать к себе начальников основных подразделений, чтобы нешумно войти в курс. Собственно, можно было бы собрать всех сразу да и поговорить. Но слишком ясно помнился Луговой, вдруг грузно упавший на ковер… Директорат — это, казалось Потапову, было бы каким-то неуважением. Желанием скорее утвердить себя. А он ни к чему подобному вовсе не рвался.

За день он не успел поговорить со всеми… И с Олегом не успел. Несколько раз честно порывался ему позвонить. А потом решил: да какого черта! Ты виноват, так ты будь любезен и почешись… Лишь в конце дня, часов под восемь, он додумался: да как же Олег может позвонить теперь? Это же выйдет набиваться к начальству в гости. Уж лучше до конца дней своих гнить опальным замом!

Не думая долго, Потапов набрал номер… Но, само собой, ему никто не ответил. А с чего бы это Олегу сидеть в конторе до восьми? Как говорится, не такой он человек. Ну так ладно, отложим до завтра. И с заметным облегчением положил трубку.

Дома его ждал холодный ужин и записка: «Я в театре. Таня на недельку уехала погостить к моим родителям. Вернусь поздно». С чего бы это Танечку увозить? С чего бы это поздно?

Однако он здраво рассудил, что кара заслужена. Коли сам ты без конца бросаешься в свои «рабочие загулы», так и Элка имеет право хоть раз в месяц посидеть с умным лицом на какой-нибудь там «Чио-Чио-Сан».

Похолостякуем, подумал Потапов. В холодильнике нашлась бутылочка пива. Он включил телевизор, поставил перед собой тарелку с ужином, бутылку, стакан… Что за прелесть эти теледетективчики! Про них невозможно сказать ни одного худого слова, потому что сказано уже этого целые тома.

Потапов совершенно позорно заснул и проспал любовную интригу, главную перестрелку, а потом последний выпуск «Новостей» и программу на завтра. И когда тихо скрипнула входная дверь и в квартире появилась Элка, она увидела мужа своего перед пустым мерцающим экраном телевизора.

В щекотливое положение она попала! Вроде надо бы его разбудить, но тогда неминуемо узнается, как поздно она пришла. Разбужу, она решила, не все ли теперь равно! Однако поступила по-другому. Неслышным привидением она проскользнула в спальню, разделась, расстелила постель, облачилась в ночную рубашку. Опять вошла в большую комнату:

— Ну, ты долго будешь здесь сидеть?

Потапов, который, казалось, спал так крепко, сейчас же проснулся, помотал головой, увидел Элку в ночной рубашке, невыключенный телевизор…

— Ну я даю! Сколько же времени?

— Почти два.

— Чего ж ты меня не разбудила, Алис?

— Да я сама задремала. — Она отвечала ему уже из спальни.

С полузакрытыми глазами Потапов побрел в ванную.

— Я сейчас приду, Эл, — тихо крикнул он.

Утром его разбудила ломота и головная боль. Оказалось, вчера он уснул не от несчастной бутылки пива и не от усталости. Это у него было с детства: как болезнь — сразу начинает клонить в сон.

Нос уже был заложен, и курить не хотелось даже после чашки кофе. Кое-как он проглотил бутерброд с сыром… Что за дурь — есть, когда не хочется!

— Мне с тобой надо поговорить, — сказала Элка.

— Только не теперь, Алис, — он покачал головой и сразу услышал, как в мозгах где-то запрыгал тяжелый шарик боли.

— Когда?

— Ну господи, выберем время. — Потапов взглянул на часы. — Ладно, я пошел, — и тут он подумал, что до сих пор не сказал ей о своем назначении. Все крутишься, приходишь поздно, она, естественно, недовольна. — Пока, Эл, вечером поговорим.

В конторе он первым делом попросил у Лены пару таблеточек аспирина и пираминал. У Лугового всегда имелись некие лекарственные запасы, и теперь Потапов ими воспользовался по праву, так сказать, наследования болезней.

Минут тридцать он занимался неотложными, но легкими делами. Просто сидел, подписывал разные бумаженции. А Лена рассказывала их краткое содержание. По части всяких там административно-конторских тонкостей Лена была королева! Луговой даже шутил, что Ленуля вполне могла бы руководить всем их заведением… А ты, Олежек, говоришь!

И с легкой душой он набрал Олегов номер. Тем более что голова прошла… Он приготовился беседовать спокойно, дружески. Потом, один на один, надо, конечно, подпустить и упрека и железа. А сперва сразу показать общую тенденцию — мир. К тому ж их могли услышать: у Олега был параллельный телефон с отделом.

— Олег? Привет! Сан Саныч. По возможности срочно заскочи ко мне, есть?

И стал ждать, что он ответит. Ждать пришлось довольно долго.

— Поздно, — сказал Олег. — Машина крутится уже три дня. Думаю, через час все узнаешь.

Хорошо, что он был один в кабинете. Хорошо, что никто не видел его потерянную и злую физиономию. Он не нашелся что ответить и просто бросил трубку на рычаг. Башка тотчас опять разболелась!

Конечно, он поступил глупо. Но что же было делать? Наорать, как на зарвавшегося подчиненного? Потапов совершенно не был к этому готов. Он привык руководить учеными, а не склочниками… Нет, до чего осел! Что он, взбесился, в самом деле!.. Через час. Потапов посмотрел на огромные луговские часы. Было без четверти десять.

А что, собственно, может произойти через час? Да ни черта!

Рабочий день, однако, увядал на корню… Он вызвал Лену.

— Дай мне еще пираминалинку, а?

Лена прикрыла дверь.

— Может, тебе в медпункт сходить?

— А что мне в медпункте, лучше сделают? — Потапов махнул рукой.

Лена принесла таблетку, и минут двадцать он просматривал «Вестник МГУ. Серия «Химия» — ждал, пока пройдет голова. С больной ЭВМ он все равно был не работник.

Часы прозвонили четверть одиннадцатого. А все-таки я слежу за временем, подумал Потапов. И потом про Олега: вот саботажник, целое утро работать не дает!.. Все-таки он никак не мог всерьез обидеться на Олега.

Вошла Лена с папкой срочной почты.

— Можно, Александр Александрович? — Значит, в приемной кто-то был.

— Много там народу? — спросил Потапов.

— Коняев и Устальский.

Женя Устальский был парень, которого Потапов собирался сделать и. о. бывшего себя.

— А почты сколько?

— Три письма.

— Ладно. Пять минут — джентльменский срок, обождут. Давай сюда срочную!

По десять секунд на каждую он пробежал все три бумаги. Лена стояла с блокнотом, готовая стенографировать… Что-то царапнуло его, и он вернулся ко второй… Ну? Разучился с одного раза вникать, гриппозник!.. «Выявлены серьезные неполадки в работе соединительного узла «прибор» — дымовая труба, могущие привести к известным катастрофическим последствиям… Наблюдается утечка дыма, регистрируемая приборами типа НП («Нос приборный»)». Несколькими строчками выше: «Испытания, проводившиеся под руководством Потапова А. А., которым подписан акт…» А еще выше — сразу под грифом завода, где проводились испытания: «Луговому С. Н., копия — в министерство». Зачем же это делать, подумал Потапов, что они там, с ума посходили?.. Ведь в министерстве кое-кому только дай повыяснять — костей не соберешь. Да еще с такими формулировочками!.. Он посмотрел на подпись под бумагой — замдиректора Лохов. Почему Лохов, а не сам Ильин?

Он повернулся к секретарше:

— Ленуль, срочно мне директора Озерновского завода. Через сколько минут соединишь?

— Ну минут через десять…

— Тогда запускай Коняева. Женьку приму во второй половине дня. Все!

Лена взглянула на него чуть удивленно и вышла. Возник Коняев — как всегда сверкающий «сейкой», золотыми зубами, настроением и общим, так сказать, успехом. Он пришел проконсультироваться. Он любил консультироваться с начальством.

— Значит, в этом направлении нам и продолжать?

— Точно, Леонид Павлович. По-моему, так.

Этому бы для руководства, пожалуй, больше подошел Олег… А чегой-то я вдруг про Олега?.. Но додумать не успел, Лена заглянула:

— Озерновский на проводе.

— Алло! — крикнул Потапов, как любой бы крикнул в трубку междугородного телефона. — Алло! Это товарищ Ильин? С вами говорит Потапов.

— Здравствуйте, Александр Александрович, — ответил ему спокойный и четкий голос, словно обладатель его сидел в соседнем кабинете. — Товарищ Ильин Иван Григорьевич в настоящее время находится на излечении. С вами говорит его заместитель, Лохов Евгений Ильич.

Да что это, все больны кругом!

— Товарищ Лохов! — по инерции продолжал кричать Потапов. — Сейчас я прочитал ваше письмо. Что вы там паникуете? К чему эти копии в министерство? Неужели мы сами не в состоянии разобраться? Хотя бы для начала! И потом, почему решили, что барахлит соединительный узел? Вы что, уже экспертизу провели?.. Ну а если просто-напросто подгуляла конструкция трубы?.. Да вы что, в самом деле! Первый день на свет родились?!

— Товарищ Потапов! Во-первых, попрошу на меня не кричать!

Ого!

— Во-вторых, я потому и счел необходимым обратиться непосредственно в министерство, что хочу иметь надлежащий детальный разбор происшествия. Ибо нас не устраивают методы ведения вами испытаний… И срыв был неизбежен!

Это все он проговорил удивительно легко и четко, словно читал по бумажке. Дальше, однако, его машина дала пробуксовку. Все же он разговаривал с исполняющим обязанности Генерального! И он осознал это во всей ужасающей глубине! И тотчас из него посыпалось много-много слов. Смысл их был не важен. Но важна была интонация — подчиненного, подневольного человека: мол, что нам прикажут, то мы и делаем, исключительно в целях заботы о производстве и так далее.

То есть на самом деле он говорил как-то ловчее. Но запомнить это и воспроизвести совершенно невозможно. Вся казуистика и вольтижировка исчезают в тот самый момент, когда человек закрывает рот. А впечатление остается. Своего рода феномен. И все же нет ничего более жалкого на свете, чем глупый и трусливый интриган!

Как он все же сказал-то? «Мне приказали»? Нет, красивей: «Мне рекомендовали обратиться с параллельным письмом в министерство»… Надо же, «с параллельным письмом»!

Лохов. Такой невидный мужичонка. Помнится, Потапов его поначалу принял за хозяйственника. На каком-то там банкете (верней просто посиделке по поводу не очень огромной совместной удачи) он все резвился во славу начальства…

Они тогда ездили вместе — Потапов и Олег. Оба еще, конечно, никакие не замы. И Лохов тоже не был замдиректора. Ну Ильин, растяпа! Нашел кого подобрать себе в замы!

Лохов еще продолжал говорить.

— Да помолчите вы минуту!.. Когда Иван Григорьевич выйдет?

Лохов откусил хвост недоговоренного предложения…

— Иван Григорьевич?.. Дней через десять, не раньше. У него грипп и, кажется, воспаление легких.

Плохо…

— Вы проводили предварительную экспертизу?

— Сегодня как раз начинаем…

— А письмо отправили три дня назад?!

— Так ведь пока с документацией разбирались…

— Значит, документацию уже проверили? Когда же обнаружились неполадки?

— Примерно восемь дней…

— Чего ж вы молчали?! Восемь дней!

— Мы сигнализировали… — и осекся.

— К нам в институт? Кому же?!

— Мы… Олегу Петровичу…

— Ясно, Лохов. Будьте здоровы. Постарайтесь быть здоровы! Вам лично я обещаю веселую жизнь, и в самом ближайшем будущем!

Он так грохнул трубку, что, кажется, еще один грамм на сантиметр — и аппарат разлетелся бы вдребезги. Голова опять болела. Да еще от проглоченного пираминала мысли выползали ватные, сонные.

Но какая до пошлости ясная образовалась вдруг картина. Лохов мечтает защититься. Даже с Потаповым говорил: «Не согласитесь ли отруководить?» Потапов отказался… Не из-за чистоплюйства, кстати, из-за времени! А вот Олег — ну что ж, пожалуй, можно… И на молчаливый вопрос Потапова — «пригодится человечек…».

И пригодился!

…Да-с. Это же просто преступление, как мало мы ценим умельцев обделывать свои дела. А ведь у них своего рода тоже талант.

Не говорите: «Если б я захотел, то и я бы…» Не говорите! С кондачка умельцем обделывать дела не станешь! Здесь нужна и последовательность и особая усидчивость. Умельство, как и всякое ремесло, не терпит дилетантизма. Нельзя быть немножко умельцем, а немножко честным человеком. Умельство не терпит половинчатости.

Как, впрочем, и честность…

А какой высокий кпд у этих самых умельцев! Такого и не бывает в природе — только у них!

Наш с вами кпд несравнимо ниже! Мы скитаемся по свету, сражаемся за абсолютную истину или находимся в-надежде, что мы сражаемся за абсолютную истину. И нету у нас в этом сражении ни врагов, ни друзей. Мы и первейшего своего товарища должны вызвать на дуэль, если он не разделяет наших идеалов.

А ведь далеко не у всех из нас такие сознательные умы и души, чтобы, поспорив творчески, потом обняться с легким сердцем и вместе пойти на футбол. Чаще бывает как? Подрались творчески — призадумаемся и административно… На самом деле мы не ссорились, мы выясняли истину. Да пойди там разберись!

А умельцами открыта воистину всеобъемлющая формула: сколько ты мне, столько я тебе. Вы мне селедку, я вам пластинку, вы мне путевку, я вам шапку. Ну и так далее — дело знакомое!

И ведь что они творят? Вы подумайте! Они творят добро!.. Но, естественно, только в системе «доброобмена». Плюс если вы достаточно ценный человек, то есть человек, способный производить добро, пригодное к продаже.

Если приглядеться, то можно различить их несколько категорий. Бывают умельцы поумней. У них кпд получения добра даже превышает сто процентов. А бывают рядовые — ну, вроде Лохова, что ли. Их кпд процентов семьдесят — восемьдесят. Но тоже, конечно, баснословный!

И только одно у них плоховато. После смерти ничего не остается от них. Ничего и нигде. Ни на том свете, ни на этом.

Тогда в Озерном

Пожалуй, у Потапова был сейчас единственный шанс направить комиссию (а что таковая будет, он не сомневался!) в какое-то более-менее спокойное и объективное русло. Единственный: рассказать всем, что по указанию Олега Лохов молчал о неполадках восемь дней. Станет понятно, что это сговор и заговор. А причины можно даже и не выяснять…

Бесспорно, если ошибка в соединительном узле — это ошибка потаповская, его рискового решения, и взгреют неминуемо. А письмо, кстати, сформулировано таким образом, что ошибка именно его… Между прочим, выяснение еще не начато, а выводы уже сделаны!

Ушки ваши видны, Олежек!

И с этим надо немедленно идти к Стаханову: вот такое письмо и вот такой состоялся разговор с Лоховым…

Кажется, он даже успел встать из-за стола. Его поймал включившийся переговорник.

— Сан Саныч, к вам пришли, — сказала Лена.

— А уйти не могут? — спросил он с жесткой приветливостью. — Я же, Ленок, просил: только после обеда!

— К вам Олег Петрович.

Чего это пришел он? Просить мира? Ох нет… Скорее договориться о сепаратном соглашении. Потому что его позиция вдруг оказалась похуже моей: может, удалось бы уже исправить эти неполадки, а ты, голубчик, тянул… Нет, Олег Петрович! Не видать тебе ничего сепаратного. Я, как известно, борец за абсолютную истину, искатель Грааля.

— Лена, зови!

Олег крепко прикрыл за собою дверь, потом подошел к столу, почти вплотную к Потапову.

— Разговорником интересуешься? — спросил Потапов. — Так он выключен. Секретных магнитофонов не имею.

Олег чуть покраснел.

— Тем более что магнитозапись не может быть использована в качестве вещественного доказательства. — Он сделал паузу. — Я, Сан Саныч, буду предельно краток…

— Для того, чтобы быть предельно кратким, не надо говорить, что ты будешь предельно краток.

— Брось это. И послушай. Машина запущена, помочь тебе я больше ничем не могу… Впрочем, только одним, вот этой информацией. Я сейчас разговаривал с Лоховым. И теперь время обнаружения неполадок совпадает с временем отправки письма. Так что не ставь себя в глупое положение.

Потапов ясно услышал, как у него в голове прыгает тяжелый пинг-понговый шарик… Что же ему теперь делать? Кричать на комиссии: не верьте, все подстроено? А Олег в ответ: «Врете, Потапов!» А он в ответ: «Сами вы врете!»

Но это, конечно, так, фантазии. Вернее, бред. Он проиграл. И единственное, что ему теперь оставалось, навесить Олегу с правой по челюсти. А впрочем, не было и такой возможности… Он сказал:

— Пошел вон отсюда!

— Ты начальник, я дурак. Я начальник, ты дурак… — и человек, который раньше был его товарищем, Олегом, ушел…

Снова он явился домой поздно, потому что работал как проклятый, вечером старался нагнать то, что не успел во время изорванного в клочья дня. А зачем, и сам не знал! Так или иначе, пока будет идти разбирательство, его от должности отстранят. И новый и. о. Генерального снова начнет решать те же вопросы, только на свой лад.

Часов около девяти вечера в кабинете Лугового зазвонил телефон. Элка, подумал Потапов. Прежде она имела такое обыкновение — гнать его телефонными звонками домой. Но тут же он сообразил, что это не может быть Элка. Ведь она не знала, что он сидит теперь здесь.

— Привет! — сказала Элка. — Ты что это у Лугового делаешь?

— Как что? В преферанс играю, — ответил Потапов.

— Саш, ты придешь вообще сегодня? Мне нужно с тобой поговорить!

Верно! Она ведь утром еще порывалась.

— Алик, извини. Через сорок минут буду.

— Ладно уж, — она смягчилась. — Не строй перед начальством примерного семьянина. Сереже Николаичу привет, — и положила трубку.

Напоследок он раскрыл папку с документацией испытаний. Тех самых… Впрочем, не нужна была ему и эта папка. Он помнил все, как говорится, наизусть — и по документам и по фактам.

Это было в конце марта. Они с ПЗ прилетели ранним утром и прямо с аэродрома поехали на завод. «Прибор» был прекрасен — могучий, удивительно красивый. В его приземистости, кубической угловатости, в каждой его линии чувствовался особый строгий разум, который, наверное, Потапов и называл про себя красотой. Он, в общем-то, хорошо представлял себе этот новый «прибор», когда читал описания, смотрел чертежи и эскизы. Но вживе, в натуральную величину, «прибор» оказался просто неотразим, ей-богу!

Да, он был всем хорош… Только почему-то без трубы.

Еще прежде чем Потапов успел высказать свое недоумение по этому поводу, он заметил, что над ним и ПЗ буквально вьются и роятся смежники — ребята из параллельной конторы, которые занимаются именно трубами. Дирижировал этим роением, между прочим, сам директор завода товарищ Ильин.

ПЗ, большущий дока по таким вопросам, сразу сказал:

— Ну-ка давайте смотреть документацию, товарищи! — И тотчас состроил каменное лицо.

Так оно и вышло. Труба документации не соответствовала!

Не будем говорить, что дело это обычное. Однако все ж скажем: дело это встречающееся… У предприятия-изготовителя не нашлось достаточной точности приборов, и попал в необходимый для трубы сплав еще некий компонент… А может, и не попал. Приборы этого просто не знали — они были недостаточно точны. Глуповаты для столь тонкой работы.

Естественно, предприятие-изготовитель делало такой сплав не без согласия заказчика — ребят из параллельной конторы.

Вы спросите: а зачем же они давали согласие?

С планом горели! Передавать заказ было уже некогда и некому. И тогда ребята из этой несчастливой параллельной конторы посчитали новый сплав, и вышло у них: не ухудшит гипотетическая примесь качество трубы!

Теперь трубачи жаждали испытаний. Потому что, если испытания не состоятся — по их вине! — тут, ясно, костей не соберешь. И у товарища Ильина был свой резон: план по испытаниям, квартальные, тринадцатая зарплата. Какой же ты будешь руководитель, если не дашь людям всего этого!

Такова оказалась раскладка сил. Трубачи божились, что они все перепроверили сто пятьдесят раз, и предлагали дружно вникнуть в их выкладки, чтоб убедиться. Ильин (который никакой, в общем-то, личной ответственности не нес) старался держаться объективистом. Но говорил при этом: я неоднократно проверял — должно работать.

Во всей этой компании если кого-то и гильотинировали бы в случае неудачи, так это Потапова и ПЗ. И потому ПЗ сразу и четко заявил:

— Я, товарищи, своего согласия на испытания не даю и не дам. Даже не будем зря ругаться. Утверждайте на эту трубу новую документацию — тогда пожалуйста!

Но утверждение новой документации — это время! Значит, дело стоит, план горит… План всего министерства! Ну и, конечно, горят застрельщики вышеозначенного мероприятия.

Все это понимал Потапов. И он жалел план, жалел ребят-трубачей, жалел и саму трубу, которая (если б действительно она прошла испытания) могла оказаться прямой кандидаткой на Государственную премию, поскольку при серийном выпуске упрощенная технология дала бы миллионные прибыли.

Вечером в номер к Потапову пришел трубач. Он был всего лет на пять старше Потапова, тоже зам своего Генерального. Так что они могли говорить друг с другом без всяких субординационных барьеров.

Трубач принес коньяк армянского разлива и папку с выкладками.

— Специально ребят гонял в командировку? — спросил Потапов, разглядывая этикетку с тремя звездочками.

— Да никогда в жизни! — закричал трубач. — У нас же в Ереване филиалец. Ну попросил, чтоб прислали. Знал ведь, что вас уламывать придется.

— Странный ты мужик, — Потапов усмехнулся. — Неужели правда думаешь, что этим можно кого-то уломать? — и он демонстративно отставил коньяк на окно.

— Да Сашенька! — весело закричал трубач, потому что почуял: лед тронулся. — Сашенька! Ты перестань мне, ради бога, лепить чернуху, то есть, говоря интеллигентно, шить дело! Коньяк коньяком, а работа работой. Давай-ка садись поближе. Я же еще днем видел, что ты наш человек!

— Имей в виду, — по возможности железно сказал Потапов, — я ничего не обещаю.

— Да я тебе сам обещаю! — закричал трубач. — Думаешь, мне охота в могилу идти? Я в этих расчетах уверен больше, чем в своей жене!

На том художественная часть была окончена, и они засели вкалывать. И просидели так часа три.

В поисках партнеров на пульку в номер к Потапову заглянул ПЗ. Посмотрел минут пятнадцать, как Потапов все более склоняется на сторону трубача, сказал:

— Ты, Александр Александрович, будто о двух головах…

— Точно, — кивнул трубач, — он у нас мужик что надо. Умный!

— Молодые вы, — вздохнул ПЗ, — не учили вас хорошим русским поговоркам… Который свою голову очень уж стремится под топор подставить, вот о том и говорят: «Ты, паря, будто о двух головах!»

— Ну, а про тебя какая поговорка существует? — запальчиво спросил трубач.

— Про меня?.. Бинтуй места возможных ранений! Вот так! — И ПЗ ушел.

Наутро Потапов позвонил Луговому.

— А ты в этом точно уверен? — спросил Генеральный. — Точно? Ну тогда смотри сам. Письменных распоряжений я тебе никаких дать не могу. И запретить тоже не запрещаю. Сам знаешь, эти испытания нам нужны позарез. В общем, сможешь, бери на себя. Либо голова в кустах, либо…

— …обойдусь без выговора, — досказал Потапов.

— Точно, — совершенно серьезно подтвердил Луговой. — Ну а в неофициальном плане скажу: конечно, в случае чего, можешь рассчитывать на мою поддержку.

— Договорились! — сказал Потапов. Он-то уж знал, что слово Лужка — гвоздь!

В тот же день Потапов подписал заключение о пригодности всей конструкции к испытанию. Тотчас вслед за этим ПЗ честь по чести написал рапорт о несоответствии фактических параметров трубы и документации на нее, а также о своем в этой связи отказе разрешить начало испытаний. И тогда Потапов воспользовался так называемым правом второй подписи. Проще говоря, расписался за ПЗ. Как представитель Генерального заказчика.

Испытания начались. Все были довольны, и ПЗ в том числе: ему-то «прибор» нужен был больше, чем кому бы то ни было! А ответственность теперь полностью лежала на Потапове… Ну, это переживем, думал он.

Испытания и в самом деле пошли успешней некуда. Потапов и трубач недельки через полторы укатили в Москву. Весь цикл был рассчитан больше чем на месяц. Но держать двух генеральных замов столько времени на испытаниях — это очень уж, извините, дорогое удовольствие. Они и уехали. И у ПЗ были свои дела. Тем более испытания шли действительно успешно.

Вот такая история…

Что же мне делать?

Сорок минут прошли, прошли шестьдесят и семьдесят. Она ждала его, а он все не шел.

Грусть, обида и равнодушие странным образом смешались в ее душе. Она взяла было вязание и отложила, едва закончив один ряд.

Судя по всему, она была беременна. И не от Потапова! Она была беременна от человека, которого… которого она решила полюбить и полюбила.

Его звали Стас. Станислав Васильевич Соловьев. Он работал на Смоленской площади в высотном доме, который все москвичи всегда звали и зовут теперь Министерством иностранных дел. На самом деле кроме министерства там расположилось еще десятка полтора разных организаций, так или иначе связанных с заграницей. В одной из них и работал Стас — не очень крупным, но и не очень мелким чиновником.

Его главным талантом был спокойный и приветливый нрав, который помогал Стасу Соловьеву не только в его скромной карьере, но и вообще в жизни. Он все делал своими руками — постепенно, упорно, небыстро. Говорил себе, когда погодки пробегали мимо него вверх по лестнице успеха: «А мне спешить некуда»… И при этом умел оставаться незлым.

Сам, своим горбом, он сумел поступить в институт международных отношений, сам скопил на кооператив, на «Жигули», которые, несмотря на шестой сезон и переделку мотора под семьдесят шестой бензин, были у него в очень приличном состоянии.

Станислав Васильевич не обладал выдающейся внешностью. Правда, он был высок. Остальным — хотя и медленно, хотя и по крохотной крупице — наградила его ежедневная упорная зарядка. И делая ее, Стас думал, что вот, может быть, и еще несколько часов положено на сберкнижку жизни… В общем, в свои сорок четыре он смотрелся отлично, был некоторым образом на гребне, но…

Но не совсем понятно было, зачем ему все это нужно. Некую внутреннюю пустынность своего существования он ощущал и сам. Наверное, именно по этой причине Станислав Васильевич встретил однажды Элку.

Дело было в консерватории на концерте — каком именно, теперь уж не вспомнить, — но точно, что с труднодоставаемыми билетами. Таким образом, публика собралась не случайная. Каждый поглядывал на другого с любопытством, уважением и затаенным чувством соперничества.

Ну а верховодили всем, естественно, консерваторские старухи… Для тех, кто не знает, что собою представляют консерваторские старухи, скажем: это особый, специально выведенный вид старух, которые созданы для пребывания в Большом и Малом залах Московской консерватории, а также для гуляния в консерваторских фойе, а также для вождения в концерты одухотворенных, но несколько полноватых внучат и внучатых племянников.

Когда я, шестнадцатилетним юнцом, впервые сознательно пришел в консерваторию, я сразу заприметил их. И не полюбил. И они тоже на меня пошикивали… С годами, однако, я стал относиться к ним почтительней. Я думал, что случайно застал эту разновидность консерваторского населения и еще на моем веку вся она вымрет.

Но ничуть не бывало! Юнцы приходят и уходят, а старухи остаются. Более того, они, по-моему, достопримечательность нашего города, без них Москва в чем-то обеднела бы, как, скажем, без горбатого мостика через реку Яузу или без церкви, что стоит во Втором Обыденском переулке.

В тот вечер, о котором идет речь, старухам не надо было ни на кого шикать, потому что публика действительно собралась достойная. Старухи находились в прекрасном расположении духа и раскланивались налево и направо с завсегдатаями рангом пониже.

Элке изысканный билет достался случайно. Однако она сумела оценить его. Надела соответствующее платье, потом присела перед зеркалом, настроилась — в общем, внешне и внутренне готова была к празднику. Одинокая женщина, молодая. Выглядела она в тот вечер прекрасно! Потапов умчался в очередную командировку и должен был вернуться в Москву лишь дней через десять.

После первого отделения она гуляла в фойе партера, где висит громадная и немного нелепая картина (впрочем, принадлежащая кисти И. Е. Репина), на которой все русские композиторы изображены собравшимися вдруг в одном довольно тесном зальце.

Мама рассказывала мальчику, что вот это Цезарь Кюи, а это Балакирев. А вон тот, невысокого роста, Михаил Иванович Глинка… Элка оглянулась, почувствовав на себе чей-то пристальный взгляд. Улыбаясь, на нее смотрела классическая консерваторская старуха. Элка знать ее не знала, но, естественно, улыбнулась в ответ и сделала легкий полупоклон.

— Здравствуйте, моя милочка! — неожиданно и довольно громко сказала старуха. Элка, удивленная и, пожалуй, обрадованная, подошла к ней. — Ну как вам показался этот англичанин?

Всякий опытный консерваторец знает, что отвечать в подобных случаях: в меру похвалить, в меру поругать. А Элка постаралась еще и как-то разнообразить свой ответ. И здесь ей очень мило проаккомпанировал молодой мужчина, тоже стоявший подле старухи. Впоследствии он оказался Стасом.

Так и осталось тайной, почему старуха подозвала к себе Элку: то ли спутала с кем-нибудь, то ли, может, ей приятно было провести антракт в обществе привлекательной и воспитанной молодежи (для старухи оба они, конечно же, были молодежью). То ли — но это уж совсем предзнаменование свыше! — старуха почувствовала родство их душ…

Проводив Элку до дверей квартиры, Стас попросил у нее телефон. Элка телефон дала, но сказала, что она мать шестилетней дочери, что она замужем и супругу своему изменять не собирается. Просто он сейчас в командировке, ей скучно, и они могли бы куда-нибудь вместе сходить.

Стас посмотрел на нее очарованными глазами, улыбнулся, поклонился и ушел. И Элка, глядя ему вслед, подумала, что Потапов всегда в командировке. Даже когда он будто бы дома!

За десять дней мужниного отсутствия они встретились дважды. Один раз ходили в кафе, на второй Стас решился пригласить ее к себе домой. Они просидели довольно длинный вечер при свечах, при шампанском, при тихой музыке… Конечно, Элка бывала в домах и лучше. И она, в общем, видела все эти старательные совершенства. И она — прибавь чуть-чуть интуиции плюс недоброжелательности — легко могла бы раскусить Стаса. Но к чему эти раскусывания-то? Человек ведь не конфета!

Главное здесь состояло в том, что Стас пребывал в совершенном восторге от нее. Это Элка видела по всему. Однако он продолжал вести себя корректно и мило.

И только в конце вечера, часов около одиннадцати, когда приличествовало уйти и Элка протянула ему руку, чтобы он помог ей встать из глубокого и мягкого кресла (финский гарнитур «Россарио», и притом очень тактичной расцветки!), Стас не помог ей, а, напротив, удержал.

Он взял эту руку — холеную и отлакированную, которой позавидовала бы иная королева, руку истинно женскую, но не крохотную, не руку «кошечки», а довольно крупную аристократическую, с длинными округлыми пальцами и прелестной формы ногтями.

Бог его знает откуда Элка взяла такие руки! Отец ее, прежде чем стать офицером, был слесарем на заводе «Динамо», а мать происходила из воронежских крестьян…

Стас поцеловал эти прекрасные пальцы, потом отступил к стене, выпрямился, посмотрел на Элку серьезно и чуть грустно. Она сейчас же простила ему заметную театральность и несколько вялую кожу лица. Потому что она почти наверняка знала, о чем пойдет речь, и волновалась, и легкомысленно радовалась…

— Элла Николаевна! Мы с вами едва знакомы. И к тому же… — он посмотрел ей в глаза, и она улыбнулась. — Но честное слово, произошел тот единственный случай, который… Словом, Элечка! Я в вас совершенно неприлично влюблен. И умоляю вас каким-нибудь чудом стать моею женой!.. Что вы мне ответите?

Видно, сам господь бог надоумил ее.

— Я отвечу вам завтра, Стас, — произнесла она очень серьезно. А естественное волнение еще прибавило ей искренности. — Отвезите меня, пожалуйста, домой.

Конечно, Элка его не любила! Но скажи она это сейчас, было бы испорчено впечатление от этого чудесного вечера…

Дома Элка смыла тушь и грим. И поплакала немножко. И снова сама себе твердо сказала, что нет и никогда… Да и что, в самом деле, куда? От Потапова? Они же одиннадцать лет вместе… И как же Таня… Конечно же, нет!

Назавтра он позвонил ей в нелепые для подобных объяснений двенадцать часов дня. И она сказала все, что говорят женщины в подобных случаях: и про «вы чудесный человек», и про «я была очень тронута вашими…». Ну и так далее.

— Вот, Элечка, — сказал он очень грустно, потому что исчезало то, на что второй раз он не решился бы никогда. — А ведь я знал, что вы мне скажете это… Нет, я надеялся, конечно! Но я знал…

И Элка поняла, что недооценила этого человека…

— Стас! — сказала она растерянно. — Дайте-ка, пожалуйста, свой телефон. И обещайте мне сами никогда не звонить.

— А когда позвоните вы?

— Наверное, тоже никогда.

Он продиктовал телефон, попрощался, и она положила трубку.

Приехал Потапов, побыл месяца полтора и снова уехал. Элка сходила разок в консерваторию, но ни старухи той, ни Стаса она не встретила.

Ни разу не обозначившись за две недели отсутствия, вернулся Потапов, уволок ее отдыхать по оскорбительным, в сущности, горящим путевкам Лугового. И там, и прежде в Москве, и в отсутствие его, и в присутствие Элка чувствовала себя одинокой, почти оставленной. Хотя он время от времени ходил с ней куда-нибудь: чаще в гости, реже в кино. И когда он являлся с работы в достаточной степени рано (что случалось, впрочем, не так уж часто), они, проверив, хорошо ли спит Танюля, делали то, что в «Декамероне» называют «заниматься любовью». Но Элке казалось, что они занимаются бывшей любовью.

Потом Потапов, намучившийся за день, засыпал на полуслове, а Элка лежала с открытыми глазами, слушала почти невесомое дыхание Тани и тяжелый сап Потапова. Эти два звука то соединялись, то опять разлетались в разные стороны… Я несчастлива. Но зато я спокойна, чего же мне надо еще? — думала Элка.

А грусть в ее душе все росла.

Вот так оно тянулось да тянулось. Раньше Элка не знала, что именно тянется. А теперь знала: тянется их нелюбовь. Наконец после какой-то очередной ссоры или обиды она, скорее назло Потапову, позвонила Стасу… Прямо из дома творчества. А когда вернулась в Москву, то встретилась с ним раза два. «Вы хотели меня видеть — пожалуйста!» Ей, конечно, очень повезло, что Стас в нее так влюбился.

Почему же она с ним встречалась? По легкомыслию? И да и нет. Ей было хорошо оттого, что на нее без конца смотрят, и слушают с влюбленным почтением, и мечтают хотя бы руку поцеловать! Когда-то все это умел и Потапов.

Они уезжали куда-нибудь в лес, часа на два, пока у Стаса считался обед. Сидели на каких-то пеньках, ели Элкины изящные бутерброды, потом мчались в город. Несмотря на свою рафинированность, машину Стас водил великолепно, как хороший таксист.

Вообще в нем пропадал кто-то другой — не сделанный до последней буковки и запятой, а настоящий кто-то! Удалая езда и любовь с первого взгляда — разве не подтверждения тому?

А может, она сама начала потихоньку влюбляться в него?..

Потапов отправился в очередную командировку, Танечка была у бабушки, и Элка виделась со Стасом каждый день. Возвращаясь домой, садилась у своего любимого трельяжа, говорила себе: ну что, ну сколько же это все может продолжаться, а?.. Он все еще ни разу ее не поцеловал. И если б не любил, то, наверно, давно бы уж прекратил эти встречи. Любил! И ей надо было на что-то решаться!

Вот мне хорошо, когда я с ним встречаюсь, я чувствую себя женщиной, я чувствую, что меня любят. И если я захочу… если я смогу, так будет всегда… ну или очень долго.

В тот день он освободился около четырех — сбежал с приема у японских торгашей.

Элка села рядом. Стас тихонько тронул машину, вопросительно посмотрел на нее.

— Поедемте в лес…

Он кивнул слишком беспрекословно, и Элка поняла: у него были какие-то другие планы… Ничего!

Они выехали на окружное шоссе. Стас безжалостно нагонял и оставлял позади грузовики, «Волги», автобусы, «Жигули». В этом было нечто похожее на охоту.

— Помните этот съезд? — сказал Стас. — Не помните? Мы тут были. Очень красивый кусочек: шоссе и березняк.

Они перебрались на третьестепенную шоссейку и почти сразу попали в тишину, в безмашинье. Остановились. Деревья стояли тихо. Землю покрывала кора подсохшего к вечеру старого снега. Березы были уже белей него.

Они вылезли из машины. По этому насту пошли в белый лес, как в туман. За березами еще виднелось шоссе и темно-зеленый их «жигуль»… Господи, подумала Элка, весна, березы, мужчина и женщина — как в плохом кино… Но подумала об этом как-то не по-настоящему. А по настоящему ей здесь нравилось. И все волновало!

— Стас, вы все еще любите меня? — голос сорвался. Стас подошел и крепко взял ее за плечи. И было видно, какое это для него огромное событие — взять ее за плечи. — Знаете, Стас, я тоже вас, к сожалению, люблю!

Она заплакала, уткнувшись в его не то шотландское, не то норвежское кашне, и знала, что накрашенные глаза сейчас растекутся. Но говорила себе: пусть, пусть он увидит, какая ты на самом деле. И плакала еще сильнее и была уверена, что он ее не разлюбит.

«Я стала любовницей».

Ей всегда не нравилось это слово, унизительное для женщины… Так ей казалось…

Жила изо дня в день и не могла привыкнуть к своему нынешнему существованию!

И в то же время она продолжала с ним встречаться. Торопливо садилась в машину, и они сразу ехали к нему на Кутузовский. Элке было и стыдно, и хотелось ехать туда… Господи, как же хорошо — чувствовать себя женщиной, женщиной, женщиной! Положишь ногу на ногу, откинешься в кресле…

Но дальше-то как жить?

Прежде она не боялась никого… Хотя с Потаповым все равно бы, конечно, были неприятности. Но тогда Элка могла бы любому сказать: кто он? Да никто! Просто мой знакомый. И подите вы к черту.

Теперь она дрожала, что ее увидят где-нибудь случайно, что заметят в чужой машине. Наверное, она бы снова стала говорить, что это просто знакомый. Но это уже значило врать, извиваться. И она боялась — даже не того, что не сумеет. А того, что придется. Она боялась самой себя.

Когда приехал Потапов, стало совсем худо… Не дай-то бог никому попасть в ее положение! Сколько в нем страха, стыда, старения… Радость объедками, клочками. А страх всегда!

Уж не надо о том и говорить, как ее ревновал Стас. «Эля! Ну почему ты не можешь от него уйти? Ну что еще для этого надо сделать?! Почему ты сама себя обрекаешь на жизнь нечестной женщины?» Она отворачивалась и плакала.

Опять на что-то надо было решаться…

Как это «на что-то решаться», она себе говорила, разве ты не решила еще? Она приходила в отчаяние от самой себя. Но попробуйте вы расстаться с человеком, с которым знакомы тринадцать лет и который вам одиннадцать лет муж… Да он тебе уже стал роднее матери, хотя, может, и не такой уж любимый. Ты его знаешь до последней запятой, ты к нему привыкла, у вас куча общих друзей, у вас, в конце концов, общее хозяйство… Уж не говоря про Таню… Ох, как жить-то тяжело!

Но как же ты дошла до такой ситуации?!

Дошла. Устала быть тягловой силой семьи, устала быть невидимкой. Встретила человека, который оценил… Если б Стас относился к ней хоть немного по-иному, ничего бы не было и в помине!

Но теперь она все-таки решила: со Стасом порвать! Она виновата перед Потаповым. Но ведь и он виноват перед ней. И ей было за что ему отплатить. А теперь все. Забыть. Понять, что произошла ошибка. Поправимая. Ей не так уж долго осталось быть женщиной. И все это время она будет женой Потапова!

Надо только сказать Стасу о своем решении… Она не могла! А Потапов все продолжал быть так невнимателен к ней. Он не изменял, Элка знала: у него и времени-то на это не было. Теперь, когда существовал Стас, она понимала, как невнимателен к ней Потапов.

Бог знает какой бы у всего этого вышел конец… Вдруг случилось — она поняла, что беременна.

Сейчас же ей начало казаться, что у нее непомерно обострилось обоняние. Это она помнила отлично, когда была беременна Таней. Они отправились с Потаповым в кино. Элка села и вдруг почувствовала, как к ней начали сползаться все запахи зала. Духи, табак, через ряд сидел кто-то выпивши. От стены кто-то волнами дышал на нее чесноком. «Тебе плохо, Алик? А ну-ка пойдем отсюда…»

Сейчас ей казалось, что это ощущение пришло снова. Ей чудились запахи: масляной краски или вдруг необыкновенно кислый запах черного хлеба… На самом деле не пахло ничем, но казалось, что пахнет. Элка замирала, прислушиваясь к себе. И тогда ей начинало мерещиться, что ее будто подташнивает. Машинально она брала сигарету и торопливо, резко откладывала ее: а вдруг теперь нельзя!

Эх, не надо бы сейчас ей нервничать. Она нервничала! И ей не с кем было поделиться. Со Стасом? Но ведь она решила остаться с Потаповым… Потапову сказать? Но как же скажешь ему о чужом ребенке!.. Вот тебе и о чужом… Это для Потапова он был чужой. А для Элки такой же родной, как Таня!.. Даже маме она ничего не могла… Маме все можно. Только не это!

Она пошла к врачу. Та дала ей направление на анализ. Результат? Будет готово в тот же день.

Она сидела перед трельяжем. В среднем зеркале видела свою физиономию, по которой текли слезы. В левом — крохотную, но все ж видимую морщинку, которая ползла от края глаза к виску. В правом — выбившуюся из-под заколки прядь. Слезы сперва наполняли глаз, а потом сбегали вниз по уже проторенной дорожке.

Надо решать. Снова надо решать.

Может быть, еще ничего нет, тогда клянусь — богу ли, всему миру, своей ли совести — клянусь, что я останусь с Потаповым. Самой преданной на свете женой! Вина моя. И я искуплю ее.

Но если я беременна, тогда пусть у Тани будет братик… от Стаса должен быть мальчишка! Это уж я чувствую… Подумав так, она опять заплакала. И поревела еще немножко, выплакивая и счастье и горе.

И потом стало ей пусто на душе. Зато она могла собраться с духом и принять решение.

Первое — Танечку к маме. Второе — со Стасом пока не видаться. «Жди, я тебе позвоню». — «А что случилось?» — «Ничего. Я же сказала, что позвоню сама!» — «Элечка! Но так невозможно…» — «Возможно!» — жестоко ответила Элка. И он тотчас испугался.

Теперь анализ. Надо было нести его вчера. Пусть завтра это сделает Потапов… Господи! Подлость какая пришла ей в голову!

И все равно Потапов!

А почему же не ты сама?

Потому что, если все подтвердится, вечером ей пришлось бы возвращаться домой за чемоданом — хоть за какими-то вещами. Значит, неминуемо объяснение с Потаповым. Нет, не выдержать! Хотя можно и не объясняться. Тихо уйти на следующее утро… А как проспать с Потаповым всю ночь в одной постели? Даже в одной квартире? Нет, пусть едет он. Уж столько в жизни нагрешила… Последний грех — и все. Клянусь!

Но в тот день, когда она это решила, она струсила и убежала к Стасу. Наплевав на предосторожности, целый вечер допоздна гуляла с ним по улицам. «Элечка, да что случилось?» — «Ничего! Ты хочешь меня видеть или нет?» — «Ну, Эля! Ну что ты фыркаешь, как девочка, красавец мой?..»

Она пришла домой и застала Потапова спящим перед телевизором. Решилась сказать на следующее утро, то есть сегодня — опять не вышло: он был не в себе, и какой-то встрепанный, и как обычно несусветно спешил.

И вот уже вечер. Десять минут одиннадцатого, он все заседает! Как же, главная любовь в его жизни — это Луговой Сергей Николаевич. Намеренно она злила себя, чтобы стать хоть немножечко посильней.

Наконец в пол-одиннадцатого у двери коротко тренькнул звонок… Элка подумала, что и звонок этот страшно знаком ей: всегда такой короткий, быстрый — потаповский. Теперь-то он стал тяжеловатым, Сан Саныч. А в молодости был… И почувствовала, как ненужна ей эта беременность… Ох! Бедный мой маленький, прости! Она открыла дверь.

— Мои извинения, Алик, ключи искать буквально уже нету сил… Что с тобой? Ты чего как с креста снятая?

— Что? Плохо выгляжу? — Элка отстранилась от его поцелуя. И одновременно отметила, что спиртным не пахнет.

— Ну, Алик…

Надо же было ему именно сегодня случиться ласковым!

— Оставь, Саша. Неужели нельзя было пораньше прийти?

— Ну, что я, в самом-то деле, в карты играл, что ли!

Он бросил пальто на вешалку, прошел в комнату.

— Ты ужинать будешь?

— Буду!

Ну, значит, после ужина, сказала себе Элка.

Он проснулся рано, как и следовало ему сегодня. Несколько секунд ослушивал всего себя, а главное — голову. Болела.

Так это было сегодня некстати. Встал, собравшись с силами: надо!

Он был совершенно уверен, что никаких детей у них не намечается. Но одно дело здравый смысл, другое — Элка. По нервотрепкам первый чемпион. Тут единственное средство — дать ей соответствующую бумагу: «Убедилась? Вот и молодец. А теперь успокойся!»

В спальне ее уже не было. Заглянул на кухню. Элка отпаривала его пиджак. Брюки с изумительными стрелочками висели на стуле… Чегой-то с ней сегодня?.. Элка обернулась.

— А, встал… Завтракать будешь?

— Не знаю, Алис. Надо бы…

Несколько секунд он смотрел, как она отпаривает его пиджак. И именно сегодня, когда как раз идти в министерство. А что сегодня его ждет дорога в министерство — это факт.

Он вышел из дома с одним стаканом чая и с одной ложкой варенья в животе. Элка сварила ему еще пару яиц. Он попробовал было съесть одно. Посолил, отколупнул ложечкой. Нет, не лезло в глотку. «Отодвинул рюмку с яйцом.

— Да ты что? — спросила Элка.

— Ну, неохота в такую рань!

Скажешь, что заболел — начнет причитать. А ему нервы сегодня надо беречь.

Собрался, оделся. Хотел чмокнуть ее на прощанье — елки-палки, ведь все-таки дело-то какое! Она сидела, запершись в ванной. Вообще будто его сторонилась.

— Пока, Алис!

— Ты анализ не забыл?

— Ну что я, сумасшедший, по-твоему? Чего ж мне туда ехать без анализа?

— Вечером, как получишь результат, сразу мне позвони.

— Эл, я же тебе сказал: ладно! Чего двадцать раз повторять?

Он мог бы, наверное, вызвать машину. Но было неловко — по такому делу. И поехал в толкучем автобусе, в битком набитом метро: по Москве уже поднялась первая волна, первое цунами спешащих на работу людей.

Надо сказать, этот день был не из лучших: пасмурный, плаксивый. За то время, пока Потапов находился под землей, погода прохудилась уже окончательно. Начался дождь, причем из тех, что может идти и час и два. А то не перестанет и к вечеру.

Потапов поднял воротник плаща, сунул руки в карманы — пошел! А что поделаешь?

Ему нужна была улица Житная — одна из самых, между прочим, старых улиц Москвы. Но где она именно, Потапов разобраться не мог… Где-то здесь… Народ, пробегавший мимо, на ходу пожимал плечами.

Наконец ему помог какой-то старик.

— Житная? Да она, товарищ, вся выломана. Вот так идите, прямо, — он махнул рукой, — там еще дома кое-какие остались… А вам что нужно-то?

— Я найду, — сказал Потапов, — спасибо.

Он хлюпал по слякоти, какая бывает только на стройке. И в то же время это была улица: шли люди, проносились автомобили. А рядом за дощатыми заборами шла неравная война машин со старыми домами. Грузовики полными кузовами утаскивали куда-то обломки. И тут же прямо по пятам за этим грохотом и разорением шел другой грохот — строительный. Домищи росли, куб на куб — квартира на квартиру, росли, этажами заполняя небо.

За стройкой начинался бесконечный блочный дом, каких три штуки поставят — готова улица. В нем Потапов и нашел свою поликлинику. Это было мрачноватое помещение, полуподвал. В мокрые, висящие под потолком окна почти не проникало света, поэтому горело электричество и еще пара громко трещащих неоновых трубок. Потапову не надо было спрашивать, кто, куда и за кем. Здесь была одна медленно шевелящаяся очередь. И каждый держал в руке то ли баночку, то ли пузырек.

Он потихоньку стал оглядывать народ. Это все сплошь были почему-то одни девчонки лет по семнадцать — двадцать. Все накрашенные — прямо поверх сонных припухших физиономий. И Потапов не заметил у них ни одной улыбки.

Еще в очереди этой стояло несколько мужиков, каких-то полинялых и тоже встревоженных. И еще один за одним стояли два неопрятных парня, довольно устарело изображавших из себя хиппи. Длинные их волосы слиплись от дождя и казались сальными.

Севке бы рассказать, подумал Потапов, пусть жизнь изучает… Он определенно разгулялся, пришел в себя после простудного вставания. Он думал теперь о ребенке, который, возможно, у них появится. В первую минуту, когда Элка ему сказала вчера, он не обрадовался. Что уж там говорить, ведь это всегда — лишние заботы, всегда как снег на голову! А сейчас он окончательно решил: пусть будет, даже хорошо… Возможно, ему просто не хотелось оказаться в одном лагере с этой очередью. С этими людьми, которые не умеют отвечать за свои поступки. Сделают, нагрешат, а потом стоят здесь, опустивши нос… Что ж вы, милые мои! Детей бояться — в лес не ходить!

Слушали, постановили

Едва Потапов сел за луговской стол, зазвонил телефон.

— Здравствуйте, Александр Александрович! Звонит…

— Здравствуйте, Петр Григорьевич! Начальство пока еще узнаю.

Этим ответом Потапов, сам того почти не осознавая, пустил пробный шар: как они там?

— Вы получили письмо из Озерного, с завода? — тон весьма и весьма.

— Если к вам пришла копия, то куда-то должен прийти и оригинал.

— Давайте-ка оставим состязания в логике. Обстановка серьезная.

Да уж, подумал Потапов, коли ты вместо девяти пришел на работу в восемь пятьдесят пять — серьезнее не бывает. Этот самый Петр Григорьевич Сомов не был непосредственным куратором их института. Но все же почти член коллегии, замначальника… Был он из тех людей, кто свято исповедует принцип: кончил дело, гуляй смело. Акцентируя при этом именно вторую часть.

— Да, обстановка серьезная, Александр Александрович. И мне поручено возглавить группу, которая должна разобраться в создавшейся ситуации.

Потапов еще раз пересмотрел всю документацию, ушло на это минут сорок. Позвонил в партком Стаханову — тот заговорил с Потаповым довольно сухо, что бывало в те моменты, когда секретарь еще не решил, как ему поступить. Что ж, и Потапов ответил тем же… На разговор ушло минут пять.

Итого до выезда оставалось еще часа полтора. И понял Потапов, никакие сейчас руководящие дела не пойдут ему в ум. Он достал папку с материалами «Носа»… А когда очнулся, было уже двадцать минут двенадцатого. Лена входила в кабинет, говоря, что пора ехать и машина его ждет. Потапов набрал номер Стаханова, спросил бодро:

— Ну что, едем, Борис Парфеныч?

— Едем-едем, — несколько насмешливо ответил тот. Как видно, он уже разработал тактику… Хорошо, что Потапов не лез со своими соображениями. Стаханов до всего любит дойти сам, а уже после «посоветоваться с народом». И по голосу было слышно, что его позиция вовсе не антипотаповская!

Он первый спустился к машине, сел на переднее место. И теперь, Олежек, попробуй-ка по затылку угадать мое настроение.

Пропуская друг друга в двери, вышли Олег и Стаханов. Потапов пожал Стаханову руку, а Олегу кивнул, будто они сегодня уже виделись… Олег заметно волновался. И Стаханов волновался. Только у них было разное волнение. Стаханов волновался тяжеловесно, вроде как отец семейства перед экзаменом сынка. В Олеге же виден был азарт рискового игрока. Стаханов, который, естественно, знать ничего не знал, принял это за желание бороться и отстаивать. Он тихонько толкнул Олега в плечо:

— Ну так что будем делать?

— Разобраться надо… — это получилось у Олега не то чтобы злорадно, но как-то холодновато.

Стаханов, стреляный воробей, почуял что-то неладное. Наверное, он посмотрел на Олега, посмотрел на потаповский слишком напряженный затылок и слушающие уши. Однако ему не хотелось затевать при шофере лишних разговоров.

— Верно, Олег Петрович, — он сказал, — разобраться надо.

И так в молчании они доехали до самого министерства… Вот и все, Потапов. Пора держать ответ.

Собственно, он был совершенно готов к этому. И виноватым себя не считал! Испытания были необходимы — поэтому он их разрешил. При полной, конечно, уверенности в трубе.

Ладно… Вошли в кабинет. Поздоровались с Сомовым. И пока секретарь комиссии, инженер из сомовского подчинения, излагал известную всем суть дела, присутствующие потихоньку оглядывали друг друга. Через стол почти прямо напротив Потапова сидел ПЗ. Лицо у него было простое и чуть грубоватое. Он, как и тогда, был уверен в своей правоте. Но не кичился ею и, вернее всего, хотел помочь Потапову. Потапов был отличный работник, снимать его ни в коем случае не следовало. Но с Потаповым было трудно. И ПЗ надеялся на этой истории еще надежнее укрепить свои позиции — для будущих споров.

Имея все это в виду, он и стал говорить. Стаханов, который сидел рядом с Потаповым, слушал ПЗ, склонив голову и чуть заметно кивая.

А между прочим, речь ПЗ, когда дело касалось не разного рода перепалок, где он мог отделываться короткими репликами, уколами и усмешками, сильно теряла в своей выразительности. ПЗ то и дело довольно беспомощно вворачивал какие-то там «постольку-поскольку», «данный вопрос как таковой», «в части» (например: в части разбора этого серьезного случая) и так далее и тому подобное. А когда говоришь ты скучненько, тебя именно так скучненько и слушают. И все хитросплетения ПЗ остались для многих толчением воды в ступе. Народ чуть оживился, когда ПЗ взял последний аккорд. Впрочем, тоже довольно невнятный:

— Таким образом, товарищи, учитывая, что нам товарищ Потапов слишком хорошо известен в качестве работника ценного, давайте совершенно честно скажем, что мы на ошибках не только учимся, но и растем.

— Так вы считаете все-таки, что причина неполадок в некондиционности трубы? — спросил Сомов.

ПЗ развел руками: ну а что же, мол, еще. Все остальное соответствует документации.

— А я уверен, что труба функционирует отлично! — сказал Потапов. — И мы с вами это, кстати, видели вместе.

— Совершенно с вами согласен, Александр Александрович! — чуть ли не весело воскликнул Генеральный института трубачей, некий Панов Николай Николаевич. Своего зама, того симпатичного парня, что уламывал Потапова в заводской гостинице, Панов из осторожности не взял. И теперь он как бы защищал Потапова, на самом же деле — своего зама, а уж действительно на самом деле — себя: ведь с его, в конце концов, ведома на свет появилась такая труба!

Насколько же все-таки бывают разные люди. Панов Генеральный и Луговой Генеральный. Но если Сережа Николаич всю жизнь старается говорить дело или уж, если ошибается, что с ним, кстати, бывает, отстаивать свою совершенно определенную точку зрения, то Панов этот занимался всяческими улещиваниями, остротками, которые могли бы в принципе пригодиться для любой речи. Запиши их только, запомни и валяй.

— Это есть у нас, у мужчин, — говорил, улыбаясь, Панов. — Даже когда мы влюблены, мы косимся на других женщин.

Так он начал о Потапове, который действительно любит рискнуть, залезть в «не свои дебри».

— Это мы с вами: «Заседаем — значит, существуем». А он человек молодой, человек действия!

И что вы думаете, ведь его слушали, шельмеца! Улыбались, подавали незлые реплики… Хотя речь его была ничуть не глубже, чем у ПЗ.

Но и на старуху бывает проруха. Слишком увлекся товарищ Панов. Сомов постучал карандашом по стакану.

— Николай Николаевич, поконкретнее…

— Я сейчас специально округляю, — сказал Панов, — чтобы как раз именно прояснить не детали, которые в конце концов… — он сделал неопределенный жест рукой, — а общую картину. Мой учитель, покойный профессор Померанцев…

Потапов (и это было, наверное, тактически довольно глупо) здесь рассмеялся. Панов повернул к нему чуть удивленное и чуть недовольное лицо.

— Померанцев, да еще покойный, — сказал Потапов. — Вы все-таки как, Николай Николаевич, оцениваете ситуацию-то?

— Ну что ж, — Панов остановился, посмотрел на Потапова. Он был, в сущности, не такой уж добряк, умел защитить свой институт и не любил, когда ему становились поперек дороги. — Ну что ж, — теперь он уже обратился к Сомову. — Александр Александрович очень энергичный и молодой человек. Даже в некотором отношении слишком молодой… Впрочем, в надежности трубы я совершенно уверен. И здесь полностью разделяю точку зрения товарища Потапова. Но, с другой стороны, идеи у Потапова часто расползаются, как щенки из корзинки. И, видимо, в других узлах и блоках все же были допущены просчеты.

Это было не сказать чтобы очень веселенькое начало. ПЗ своей невнятностью как бы задал тон выступлениям. А Панов еще подпустил едкого дыму сомнений и осторожности. Так вслед за ними и другие пошли: талантливый, но молодой; в нашем деле семь раз отмерь, подумай и еще семь раз отмерь; эксперимент необходим, но не когда дело касается готового изделия… ну и так далее. В сущности, мало конкретного. Потому что пока оценивался не столько факт приостановки испытаний, сколько действия на испытаниях Потапова. А с ним ссориться никто особенно не хотел. Парень энергичный, умный. Если ты по делу, всегда поможет. Это первое, а второе: парень молодой, а уже на таком посту — мало ли куда он вырастет!

Среди этого болота неопределенности они наконец набрели всей компанией на островок перерыва. Потапов закурил, встав в угол. Почувствовал, что все же успел напсиховаться… Сигарета казалась слишком горькой. Усталые легкие уже не воспринимали дыма. Невольно он подумал, какая же, в сущности, нелепость: отдыхать от накуренного помещения с сигаретой в зубах.

Потапов оглядел холльчик, где они толпились, члены этого совещания. Еще несколько человек автоматически закурили… Значит, не один я такой умник. У окна Стаханов разговаривал с Сомовым, угощая его конфетками из железной круглой коробки. Они напряженно улыбались и хмурили лбы. Они и на отдыхе разговаривали о делах…

Кончился перерыв. И все — народ деловой, дисциплинированный! — как бы единым вдохом вошли в относительно проветрившееся помещение сомовского кабинета. А почему бы, спрашивается, кондишн не поставить? Нет! Все на форточки надеемся, ретроградство проклятое!.. Подумав так, Потапов невольно покачал головой: понял, что он уже успокоился, уже представил себе, как во главе комиссии выезжает в Озерное, разбирается там и с Лоховым, сукиным сыном, разбирается и с товарищем Ильиным, чтоб не брал таких замов!

Не рановато ли?.. Но с другой стороны — а куда ж ему деваться, почтенному собранию? Самим, что ли, ехать, копать потаповские грехи? А вдруг да напортачишь? Ведь этих дел лучше Потапова ни одна собака не знает!

Еще выступили трое-четверо — директора институтов, но далеко не таких великих, как их контора. Словом, тоже люди без права решающего голоса… Накуренность опять обретала свою нормативную синеву. Пора вроде бы начинать подбой бабок… Чего же это Олег помалкивает? Чует, вот и помалкивает! Собрание верит Потапову. Потому что он ученый, потому что он показал себя ученым на многих испытаниях, и на многих советах, и во многих статьях. И ты это все понимаешь, Олежек. И потому помалкиваешь.

— Есть еще желающие высказаться? — спросил Сомов тем обычным тоном председательствующего, когда следующая фраза неминуемо: «Ну что ж, тогда позвольте мне…»

— Позвольте мне!

Но это был не Сомова голос. Это был голос Астапова Олега Петровича… И вот он уже поднялся, нахмурил брови и огладил бороду, как бы собирая свои мудрые мысли, как бы с порога отметая обвинение в том, что он, наподобие Потапова, слишком молод.

— Товарищи! — Он сделал паузу, во время которой товарищи, уже благодушно настроенные на конец совещания, опять подобрались. И лица их одно за другим повернулись к Олегу. — Товарищи! Бывает на свете очевидное — невероятное. Но сейчас речь идет о невероятно очевидном! И в этой связи меня удивляют позиции некоторых из вас… — Дальше, неторопливо листая небольшой блокнот, он почти слово в слово стал цитировать выступление Панова, выступление незначительного директора и других. Это, конечно, производило впечатление. Прочитанные еще и особым голосом, цитаты с совершенной очевидностью показывали, какие мямли эти выступающие, как они просто-напросто не хотят выносить ни того ни другого решения, что, в сущности, соответствовало истине.

— К чему приведет такая позиция? — спросил Олег, обратившись вдруг непосредственно к Панову, и тот улыбнулся с заметной растерянностью. — А к тому, что мы пошлем товарища Потапова в Озерное разбираться в этом вопросе. И пусть он себя сам высечет, как унтер-офицерская вдова. Или наоборот: пусть расскажет нам, что ни в чем не виноват… Я не хочу ничего плохого сказать против товарища Потапова, и наши отношения многим известны. Но в данном случае речь идет о слишком серьезном общем деле. Унтер-офицерская вдова высекла себя. Но это случилось в художественной литературе. В жизни же такого… что-то я не встречал!

И неуютное шевеление прошло по собравшимся: в чем же таком Олег собирается обвинять Потапова? В нечестности, что ли?!

— Прошу понять меня правильно! — четко выговорил Олег и остановился. И стихло шевеление. — Дело не в том, что товарищ Потапов, став председателем комиссии, намеренно введет кого-то в заблуждение. Но как человек импульсивный… — тут он остановился, будто подыскивая слова. — Я говорю сейчас о некоем, так сказать, объективном субъективизме, в который невольно впадет Потапов просто потому, что он уверен в своей идее и в своей правоте!.. В конце концов, суть сейчас не в терминах. Мы рискуем делом!

Дальше он с завидной живостью нарисовал картину, как субъективный Потапов находит псевдопричину и вновь запускает испытания. И тут «прибор» на горе (и на ответственность!) всем присутствующим и еще очень многим не присутствующим распаивается. Тускнеет прекрасно блестевший корпус, перекашиваются ручки… Что же до патологических изменений внутри, то это уж… И вот новенький «прибор» либо весь приходит в негодность, либо непоправимо теряет очень многие свои системы. Кто виноват — теперь уже установить это будет практически невозможно. То есть, конечно, опять Потапов, это так. Но целым десяткам институтов придется вести работу по переделке или перепроверке (что отнюдь не легче) своих узлов и деталей. Промышленность тоже окажется в недоверии: а если да вдруг она напортачила?

Потапов знал, что не стоит, однако не выдержал и сказал очень искренним голосом расстроенной старушки:

— Это надо ж!.. Спасибо, что уберегли, Олег Петрович!

С разных сторон посыпался облегченный смешок.

— Вам кажется, я немного сгущаю краски? — поинтересовался Олег. — Верно. Я их немного сгущаю. Но не больше того, чем комиссия ЦК, когда будет заниматься нашей с вами деятельностью! Поймите же! Мы не можем без конца работать на грани фола…

— На грани чего? — не понял ПЗ.

— На грани сознательного нарушения правил — есть такое понятие в спорте… Дядя Федя из ЖЭКа ошибся: в розетку вместо вилки сунул… — он сделал чуть заметную паузу, сунул ложку. — Послышался смех, но уже другой, одобряющий Олега. — Полетели пробки… А потом винные пробки. И дело с концом! Но ошибка руководителя есть уже не ошибка, а преступление. Ошибка же, на которую руководитель идет сознательно, ради желания поэкспериментировать, — это нечто даже большее и худшее. Оправдать ее очень трудно, понять — невозможно, — оглядел присутствующих, как бы показывая глубину пропасти, разделяющую их и Потапова. — Я не знаю, каковы будут выводы комиссии, побывавшей в Озерном, но поведение товарища Потапова в данной ситуации, как, впрочем, и во многих других — мы это знаем… Поведение товарища Потапова я бы подверг глубокому порицанию!

Последнюю фразу он произнес очень тихо. И сел, словно слившись с той аудиторией, гласом которой он как бы являлся. Наступила тишина. Жаль, что в министерствах не водятся мухи, а то б приговорка наконец-то смогла стать былью и все услышали бы, как муха пролетела.

Первым опомнился Панов. И он сказал, как бы ни к кому не обращаясь, но и зная, что стенографистки ничего не упустят.

— С некоторыми деталями выступления Астапова я не согласен. Но в принципе он очень прав!

И заговорили. А что вы думаете — после такого выступления! Потапов проявил халатность, а вы все его чуть-чуть не покрыли. Ведь это же правильно: не положено так работать! А в особенности руководителю.

И так они создавали общий шум смущенного одобрения, как бы стараясь загладить перед неизвестно кем (перед Олегом, что ли?) вину, когда они и сами чуть не встали на рисковую потаповскую дорожку. Неужели и я бы так отшатнулся, с горечью подумал Потапов, неужели и я?.. И не мог себе ответить.

— Какое, товарищи, будем принимать решение? — произнес Сомов уже иным, сомневающимся тоном. — Желает кто еще высказаться?

Народ, однако, безмолвствовал.

И тогда поднялся Стаханов, который почти интуитивно все приберегал патрон своего выступления напоследок, приберегал по опыту многих и многих собраний, полемик и прочего. А ему, в сущности говоря, кадровому политработнику, пришлось в такого рода котелках повариться за свою жизнь, наверное, не один год чистого времени.

Он встал, такой весь аккуратный, чуть полноватый, даже, пожалуй, респектабельный — в таком отлично пошитом костюме, и в соответствующем галстуке, и в рубашечке. И штаны на нем были не узкие и не клешоные, а такие, как следует. Он как-то к слову сказал Потапову, что одевается столь тщательно и будет впредь одеваться, «потому что, дорогой Александр Александрович, имея дело с молодежью, по-другому нельзя! А у меня больше двух третей предприятия комсомольского возраста… Да вот и вы, между прочим, мою одежку тоже примечаете!» — и он засмеялся.

И только в одном выпадал он в осадок из регламента моды: он ходил в классических полуботинках-корочках, секрет производства которых в мире давным-давно забыт, и помнят его только на фабрике «Скороход». Стаханов когда-то начинал там свою деятельность самым что ни на есть зеленым учеником слесаря. Это было лет тридцать пять назад, но и теперь изменить обуви родного предприятия он не мыслил себе ни в коем случае. Таков был его облик.

Была у Стаханова замечательная черта: свои принципы он ценил выше всех административных раскладок. Он говорил: «Этим я никогда не поступлюсь» — и тут уж его не сдвинуть. За то и уважал его институтский народ, а также очень ценил Луговой.

Сейчас Стаханов был бледен и зол. Он, как видно, ничего подобного не ожидал. И от Олега тем более. Он предполагал, что Потапов получит свой выговорешник, а потом опять займется делом… Выходило же не так.

— Я хочу в некотором смысле поприветствовать выступление Олега Петровича, — начал Стаханов ровным голосом, не прибегая ни к каким интонационным фокусам, помогающим сломить аудиторию. Он знал: его и так будут слушать. — Да, поприветствовать. Объяснение в нелюбви лучше тех воздушных поцелуев, что раздаются на некоторых наших советах и заседаниях. И все ж я хочу каким-то образом оградить Александра Александровича от этой нелюбим… Олег Петрович здесь коснулся проблем спортивной терминологии…

Кто-то хмыкнул. Стаханов подавил взглядом этого ненужного помощника, как тяжелая артиллерия давит слабую огневую точку.

— …терминологии… Позволю себе это сделать и я. В спорте есть такое выражение «обозначить»: ну, скажем, обозначить силовой прием, обозначить активные действия, обозначить старательность на тренировке. — Он уже успокоился, сказал с утвердительной интонацией: — Вы понимаете?.. Вот и Олег Петрович в своем выступлении обозначил — во многом только обозначил — объективность. И основной запал его энергии надо было бы направить в значительно более точное русло. Когда загорается бензовоз, то присутствующие при этом событии сейчас же делятся на две неравные части. Одна бежит как можно дальше от бензовоза, что вполне естественно. Другая, она же меньшая, бежит к бензовозу, чтобы его потушить. И я точно знаю, куда побежит Потапов. К бензовозу. То, что кое-кто здесь называет сознательной ошибкой, на самом деле есть сознательный риск.

— Вы путаете две вещи, — очень спокойно сказал Олег. — Риск риском, но ведь произошла служебная ошибка. Агрегат не функционирует!

— В одном автобусе случился пожар. А там, как вы знаете, висят объявления: при пожаре, дескать, разбейте стекло молотком. Но молотка на месте никогда нет! И тогда некто хлопнул по стеклу казенной скрипкой. И вот одни ему вроде как хотят дать медаль за находчивость, я другие — взыскать стоимость бесценного произведения культуры конца восемнадцатого века… Многие выступавшие здесь товарищи правы. Видимо, да, Потапов перешел грань допустимого риска. Ну, а что было ему делать? Подводить очень многих из тут присутствующих или все-таки попробовать? — он посмотрел на Панова, который не смел опустить глаз. — Оказалось, лучше было подвести вас. Ну что ж, как сказал наш уважаемый представитель заказчика (ПЗ быстро посмотрел на него), на ошибках не только учатся, но и растут…

Вот это класс, думал Потапов, ну и мужик… Его выступление не было бесспорным. Оно заставляло сомневаться, думать.

— Теперь еще раз о речи товарища Астапова. Несомненно, он частично прав. Ибо, когда выметаешь все, выметаешь и сор. Но эти методы давненько уже устарели, и даже более чем устарели. Вы понимаете, Олег Петрович, о чем я говорю? И этим мы никогда не поступимся!

Вот так он вмазал, Стаханов. Вмазал на едином дыхании и сел. И все стало неясно, и все стало ясно! Теперь только будь объективен, взвесь все по совести и выноси решение.

— Хочет еще кто-нибудь высказаться?

Молчание.

— Тогда какие будут предложения, товарищи? Комиссии нужен председатель и зам. Остальных мы уж решим тогда в рабочем порядке.

Они прозаседали еще минут двадцать. Ни о Потапове, ни об Олеге речи не было. Председателем стал некто Краев из министерства, человек, в общем, нейтральный и дельный. Заместителем Илюшка Белов, он был завотделом в институте-смежнике. Потапов все собирался перетянуть его к себе, да пока что-то не выходило.

Поднялись, задвигали стульями, с наслаждением раскупоривали окна. Стаханов разговаривал налево и направо. Он и сам чувствовал себя молодцом: такую речугу бахнул. И ведь явно не готовился — откуда ему было знать про Олега. Потапов и Олег остались в стороне от этого движения. Два врага, скованные одной цепью. Панов, как бы нечаянно оказавшийся рядом, произнес:

— Будьте здоровы, Александр Александрович…

— Постараюсь… Вашему заму привет!

Но Панов не стал ни полемизировать, ни оправдываться. Он коротко поклонился и исчез… Хоть спасибо, к Олегу не подошел… Принципиальный товарищ!

Лишь одна проталинка была у него в этот день — Ленуля… Пришел, сел, начал снова все вспоминать. Естественно, заводясь, буксуя на одном и том же, раздражаясь… Здесь-то она и внесла поднос: тарелка щей, кусок мяса с пюре, припорошенные лучком кильки с широко открытыми глазами и компот. Не бог весть какие яства, не бог весть какая забота. А попала в самую точку!

— Солнышко мое, Ленулик!

— Я же ведь чуяла, что ничего не ел… Как там в министерстве-то?

Потапов в ответ махнул рукой, а вернее, столовой ложкой.

— Ругали, что ль?

— Хуже…

— Выговор, что ли? — она внимательно посмотрела в полунепроницаемое жующее потаповское лицо. — Ой, вот как сердце чуяло! Нам всегда с этим Ильиным не везет!

Потапов только усмехнулся в ответ…

— Ну вот о чем ты сейчас думаешь, Сан Саныч? — Ее снедало любопытство по поводу министерских дел.

— О чем думаю — это жуткая тайна, — с серьезной миной ответил Потапов.

— Ну, раз так — пожалуйста! Хотела тебе кое-что Сказать, теперь не жди!

— Лена! Это еще что такое! — Потапов свободной рукой обнял ее за талию.

— Ишь какой начальник! Сергей Николаевич никогда себе не позволял! — Так она говорила, ничуть, впрочем, не вырываясь. Это все была просто игра.

— Кончай, Ленуль. Элка, что ль, звонила?

— Эх ты! Одна Элка у тебя на уме!.. От Лугового звонили!

— Ну?! — крикнул Потапов и по веселому Лениному голосу понял: порядок.

— Нету инфаркта! Просит, чтоб ты пришел. Я говорю: завтра. Правильно? У него завтра как раз суббота — приемный день, с двенадцати.

А денек-то разгулялся: Олег не одолел, Сереженька без инфаркта. Теперь только с Элкой вопрос решим.

Как его решать, он и сам не знал: по идее второй детеныш нужен, пока еще не совсем поздно. Хотя Алиса вчера вроде особого-то энтузиазма не демонстрировала. Ее вообще последнее время не поймешь! Тревога почти неслышимо прошла у него за спиной. Брось, сказал себе Потапов, все нормально!

Он спросил Лену:

— Как мы там, делами руководящими, случайно, не заросли?

— Женя Устальский ждет третий день. Дальше срочная почта. Дальше — установили строгальный станок с программным управлением, просьба проинспектировать.

— А чего я в этом понимаю? — удивился Потапов. — Что они там?.. — И тут догадался: — Коняев, что ли?.. Слушай, пошли ты его… Нет, обожди, — ему пришло в голову некое ехидство: — Поручи-ка это дело Олегу Астапову. Скажи, что я лично его просил. Все? Тогда давай срочную. Потом Женьку. — Срочной почты он теперь побаивался и потому не хотел ее «гневить» лишней задержкой.

На этот раз, однако, зловредного ничего не оказалось: просьбы, напоминания. Была еще одна тяжбишка, которую затеял с Луговым некий металлургический комбинат. Но и здесь позиция института была совершенно ясна и праведна. Лена показала ему два предыдущих письма, подписанных самим Лужком, и Потапов быстро продиктовал свой ответ. Причем даже прибег к излишней лихости, которую в окончательном варианте изгнал.

Так же они расправились и с другими письмами. Посмотрели и утвердили представления на благодарность и материальное поощрение, поданные отделами. Этого, правда, в начальном расписании дел не было. Но Ленуля каким-то образом сумела подсунуть ему вышеозначенные бумажки. Как понимал Потапов, отделы спешили провести благодарности до конца месяца и явно подкупили «генеральную секретаршу» шоколадкой, а то и шоколадками.

— Все? Тогда давай Женьку. Хоть немного займусь делами родного подразделения.

И тут зазвонил внутренний.

— Александр Александрович? Очень вас прошу, зайдите ко мне в кабинет, — голос у Стаханова был какой-то не очень веселый. И слова странные: это он сам должен был бы зайти к Потапову.

По пути в партком Потапов встретил одного человека — Абрамова Эдуарда Сергеевича, седого грузноватого завлаба. Он остановился у другой стены широкого коридора и почтительно поклонился Потапову. Потапов сделал вид, что не заметил этой почтительности, тоже поклонился Абрамову и ушел.

Абрамов Э. С., двадцатого года рождения, окончил рабфак, в тридцать девятом году поступил в какой-то там химический вуз, чуть ли даже не в МГУ на химфак, в сорок первом добровольцем ушел на фронт. Но в военкомате узнали о его незаконченном высшем и сделали начхимом — начальником химической службы стрелкового полка.

В принципе начхимы существовали до самого мая сорок пятого. Но в чисто боевом отношении делать им практически было нечего, фашистская Германия на химическую войну так и не решилась. Каждый в этой ситуации поступал, как считал необходимым. Абрамов, например, стал командиром разведвзвода — со всеми вытекающими отсюда боевыми наградами и ранениями, в том числе и тяжелыми.

Это все узнал Потапов, когда затребовал у Михаила Медведича абрамовскую анкету…

После войны и госпиталя он докончил свой химфак, поступил в институт — праматерь теперешней потаповской конторы. Заслуженный фронтовик, дипломированный инженер, он почти сразу стал завлабом… Справедливо? По тем научным критериям да…

Лет пять назад стало ясно, что он не тянет. Или, вернее, тот, кого можно было взять на его должность, тянул бы куда интересней. Потапов стал изыскивать хитроумные системы, чтоб взять того другого и потом разделить лабораторию Абрамова на две.

— А знаешь, что такое рисовать змею с ножками? — спросил его Олег. — Это делать пустую работу! Жизнь между тем подсказывает тебе совсем другой путь: Абрамову — почет, премию, грамоту, товарищеский ужин, на пенсию… И путь свободен!

Потапов составил докладную, где весьма обоснованно излагал идею деления и ставку второго завлаба. Но куда там ему было хитрить с Генеральным! Луговой тотчас вызвал к себе кадровика с делом Абрамова и с анкетой «того» (которая, конечно, уже была в конторе). Просмотрел их… Михаил Медведич спокойно сопел рядом.

— Ну что ж, все ясно, — Лужок развел руками… И потом он предложил то, что накануне предлагал Олег. Ну только, может быть, в менее людоедском виде.

— Да я этого просто не могу! — Потапов хорошо помнил, как покраснел тогда.

— А дело требует! — сказал Луговой, уже сам заводясь.

— Но у меня увольнять его оснований нет… И я искать их считаю низким.

— А теперь уж, прости, я буду на этом настаивать!

Так случалось у Лугового: когда он видел, что с ним стойко не хотят соглашаться, он буквально на стену лез.

И снова Олег подсказал Потапову самый рациональный выход:

— А ты сходи к Стаханову, к секретарю. Если кто Сережу успокоит, так это только он.

— Слушай, черт, ты почему такой беспринципный? — удивился Потапов.

— Чудак! Я тебе просто помогаю. Я ж тебе друг.

Он воспользовался советом Олега. А наверное, додумался бы до этого и сам. Зашел к Стаханову и впервые услышал от него сакраментальную фразу:

— Этим я никогда не поступлюсь…

История никакой огласки не имела. Даже Луговой не сказал ему по этому поводу ни одного слова больше. Только сам Абрамов узнал о ней каким-то путем. И всегда здоровался с Потаповым таким вот образом, как сейчас.

Да еще со Стахановым у них образовалась с тех пор некая «подпольная дружба»… Подпольная — потому что Стаханов со всеми и всегда старался быть ровен.

Сейчас, увидев старого завлаба, Потапов подумал: о, добрый знак! Предрассудки, а все ж на сердце спокойней.

Кабинет Стаханова был почти так же велик, как у Генерального. И длинный стол для всевозможных заседаний был почти такой же. Потапов вошел и сел за самую дальнюю часть этого стола. Их таким образом разделяло метров пять или шесть.

— Вы чего это? — спросил Стаханов и улыбнулся. Но улыбка у него была какая-то неуверенная.

— Сам не знаю…

— Ну и правильно, — вдруг сказал Стаханов.

— Что правильно? Что сел сюда или что сам не знаю?

— Все вместе, дорогой Александр Александрович. Известно ли вам, что я остался у Сомова, переговорил с ним? Затем мы вместе доложили создавшуюся ситуацию заместителю министра. Положение, вы сами понимаете, достаточно непростое.

— Из генерального кресла вон плюс выговор? Верно я вас понял, Борис Парфеныч?

А самому не верилось!

— В общем, верно, но не совсем.

Чтобы просто так не отводить глаза, Стаханов поднялся, прошел к маленькому столику, на котором стоял графин, налил воды, но пить, однако, не стал, вернулся к себе в кресло.

— Верно, но не совсем… Собственно, официально все будет оформлено в понедельник. Однако мне намекнули, что особой служебной накладки не случится, если я вам сообщу сегодня.

— Так сообщайте же, черт возьми… Извините!

— Пока вам объявлен строгий выговор по административной линии.

— Формулировка?

— За срыв испытаний.

— Не согласен!

— И вам решено предоставить отпуск.

— Какой, к черту, отпуск? — И сообразил: — В смысле почетная ссылка до выяснения обстоятельств?

— Ну назовите так.

— Кто же… вместо Генерального?

Их глаза снова встретились. Теперь Стаханов смотрел твердо:

— Нет. Этим уж я никогда не поступлюсь!.. Его кандидатура была… Но… — Стаханов отрицательно покачал головой. — Решили Порохова.

Это был замдиректора параллельной организации.

Потапов кивнул. Ему не очень нравилась эта кандидатура. Тут нужен, конечно, свой. И Олег подошел бы уж куда больше… Злобой своей Потапов радовался, что это не Олег, а разумом — жалел институт.

— Хорошо, — он сказал, — хорошо хоть Сережа скоро вернется. Вы знаете, у него ведь не инфаркт!

Стаханов улыбнулся:

— Да, я знал это… Позвонил и узнал. А два месяца может побыть и Порохов.

— Ну вы буквально наш конторский Макиавелли! Прямо не верится, что они так легко согласились на Порохова.

— А кто вам сказал, что это было легко! — Стаханов покачал головой и нахмурился. — Кстати, Александр Александрович, Порохова ввести в дела поручено Олегу Петровичу. Так что с понедельника вы по существу можете быть в отпуске.

Почему Олегу? Чушь какая-то! Впрочем, что Олег, что Потапов — одинаковые замы, стало быть, и дела знают одинаково… Но все ж Потапов замещает, а они все равно Олега!.. Сомовские штуки. А Стаханов, выигрывая в главном, пошел на мелкую уступку. Это правильно — законы борьбы.

И все ж ему стало жутко обидно: высек меня Сомище! Вгорячах Потапов взял со стола первый попавшийся лист бумаги: «Прошу предоставить мне очередной отпуск на 48 рабочих дней…» и так далее. Сорок восемь он никогда в жизни не получал и не пытался получить. Но раз я кандидат, то имею право, и — будьте так перпендикулярны — выдайте!

Он расписался с особым остервенением, поставил позавчерашнее число, протянул Стаханову — мол, передайте, кому нужно. Стаханов прочитал заявление, ничего не сказал, только кивнул. Положил листок в стол.

«Ты сам все испортил…»

Он вышел из конторы.

Без малого пора было ехать на Житную. Наверное, он мог бы вполне успеть и в метро. Да уж не хватало для этого сил. Черт с ним, с трешником. Я, простите, в отпуске… «Ангел в отпуске» — такое кино было у них в ранней юности и очень нравилось Потапову и потаповским друзьям своим названием.

Ладно. Не думать ни о чем. Взять Таньку, взять Элку и как махануть… Или не стоит? Потапов прикинул, как это будет — целый месяц наедине с Элкой, и понял: нет, такое вряд ли возможно…

Он машинально достал сигарету. Шофер постучал пальцем по табличке: «Курить воспрещается»… Неужели я ее разлюбил?.. То есть он знал, что в какой-то степени давно уже разлюбил ее. Как и она. Наверное, как все семейные. А может, и не все… Но неужели я ее разлюбил? Тогда зачем же я с ней живу? Из-за Танечки? Неужели только из-за Танечки?.. Как это Севка сказал: «…но надеюсь полюбить хотя бы еще один раз…»

А вот я надеюсь полюбить еще раз? Эта мысль показалась ему странной, какой-то неподходящей для его сознания… Слушал Севку, пожимал плечами, а на себя самого даже для смеха не примерил. Теперь попробовал и ужаснулся… Да что за черт?

Значит, я ее люблю?..

— Какой дом-то, говорили? Четырнадцать? — спросил шофер. — Тогда приехали.

Он спустился в знакомый полуподвал. Но теперь ему показалось здесь вовсе не так мрачно, как утром.

Это ведь была обычная женская консультация, и в нормальное человеческое время ее коридоры и кабинеты заполнили беременные женщины — такие милые, такие радетельные, осторожные и неторопливые. Они все жили уже не в сегодняшнем дне, а где-то впереди, за несколько месяцев отсюда. И глаза у них были испуганные и счастливые.

Окошечко, из которого Потапову должны были выдать справку со столь важным для него известием, открывалось, как явствовало из объявления, через пятнадцать минут. И он коротал эти минуты, глядя на будущих матерей. Он никогда их не видел столько сразу, и они все ему очень нравились.

Раньше, в детстве и молодости, он всегда стеснялся, когда видел беременную женщину, старался отвернуться или сунуть нос в книгу. Беременность казалась ему чем-то неприличным.

Теперь все стало для него по-другому, и это мягко удивило Потапова и даже умилило, что ли… Он подумал: папаша. И улыбнулся сам себе.

Он продолжал тихо и одиноко сидеть на стуле в углу, ожидая, когда откроется окошко. А мимо все ходили по своим невероятно важным делам беременные женщины. И душа Потапова, сведенная в болезненный комок борьбой и обидой, расслаблялась, добрела… Вот так, Потапыч. Еще поживем, еще у нас много хорошего будет.

Открыли окошко, он протянул туда клочок бумаги, который получил утром взамен Элкиного пузырька, и через минуту ему выдали справку-трафареточку: «Результат отрицательный».

Эти слова неприятно удивили Потапова. Он их как бы даже не понял. Спросил у молодой девчонки, что сидела в окне:

— Что отрицательный? — и положил ей бумажку обратно, словно это было не то, ошибка.

Девица взяла справку:

— Потапова? Правильно?.. Результат отрицательный.

— Какой отрицательный?

Она покраснела:

— Ну… не беременна…

Потапов сунул бумажку в карман, надел плащ и вышел из больничного подземелья на улицу. Была у него в душе какая-то пустота. Ну и ладно — меньше хлопот, Элка вроде и не хотела.

Вдруг он совершенно ясно понял, что этот ребенок (должно быть, мальчишка!) стал бы спасением для них, для их общей жизни… Нет, Танечка — это ясно, конечно. Но Танечка сама уже взрослая, полноправный член семьи. А если б этот новый парнишка появился…

Значит, пусть он и появится!

Вдруг ему пришла в голову мысль… дурацкая, наверное, если подумать. Но он не хотел думать. Он хотел скорее ее осуществить. Он вошел в телефонную будку. Две копейки сразу вынырнули из кошелька, словно только того и дожидались…

— Алло! Элка! Это я… Ты беременна, Алисия. Мальчишкой!

— Что ты говоришь? Почему мальчишкой? — спросила она глухим землистым голосом.

— Мальчишкой почему?.. Ну, уж я-то знаю, кто у меня родится!

Долго она ничего не отвечала. Потапов ждал, прижав трубку к уху и чувствуя на губах резиновость долгой улыбки.

— Выслушай меня, Потапов, — сказала она все тем же странным, низким и глухим голосом. — Постарайся меня понять.

«Выслушай меня… Постарайся меня понять», — господи, до чего ж она не может обойтись без штампованных слой!.. От этого пахло чем-то древним, каким-то там: «Сердцу больно, уходи, довольно…» Это было весьма обычно для нее, но сейчас, подумал Потапов, это уж совсем не к месту…

— Мы больше с тобой никогда не увидимся.

Мысли Потапова сразу оборвались. Он хотел спросить: «Что?» — или: «А?» Но ни того ни другого у него не получилось, и он только глотнул воздух, как всхлипнул.

— Я не люблю тебя.

— Алиса! Ты что, с ума сошла?

— Я сказала, выслушай меня.

— Элла! Ну я выслушиваю тебя! Почему мы обсуждаем эти вопросы по телефону?

— Ты помнишь, какой ты меня взял? Не помнишь ты! Я себя всю переломала. Забыл — «белоручка-Эллочка»?

— Слушай, иди к богу в рай, ты что там, сбрендила? Ты в чем меня обвиняешь? Что я заставил тебя научиться варить суп?!

— Сбрендила, к богу в рай… Хоть в лепешку разбейся, все равно ты меня не ценишь!.. Не клади трубку! — Она вдруг крикнула. И Потапов вздрогнул. Как она угадывала иногда — невероятно! — Не клади трубку, а то не узнаешь самого интересного. Я люблю другого мужчину. Я беременна от него, а не от тебя.

Эти слова прозвучали так странно, словно бы где-то в отдалении, словно совсем не про него…

Ему представилась вдруг совершенно фантастическая картина — как в бреду или как во сне. Элка сидит на краю кровати. Она улыбается в своей обычной чуть пустоватой задумчивости. А мужчина, стоящий сзади, целует ее в голое плечо… Он не то застонал, не то зарычал. Первый приступ досады и боли поразил его.

— Квартиру я пока оставляю тебе… Может быть, потом разменяем… — она еще что-то там понесла, приговаривая, что, поскольку они беседуют последний раз, она должна ему все сказать.

— Ты не беременна! Ты слышишь меня? Я хотел, чтоб ты была беременна, и сказал… Ты подлая! Ты мне все наврала или нет? Говори сейчас же! — Он и еще что-то орал некоторое время. Наконец он услышал, что в ухо его вползают один за другим короткие червяки: у-у-у-у…

Она что-то ему сказала перед тем, как положить трубку. Крутилась фраза. Что же она сказала? Важное. Наверное, важное… Дождешься от нее важного! А сам уже высматривал зеленый таксишный огонек… Главное, не психовать. Полчаса надо как-то прожить. Что она там болтает! Если хоть на одну сотую правда — смотри… Мы больше с тобой никогда не увидимся… Таксист гнал — веселый малый попался.

— А вы чего не курите? Вы курите! Это, знаете, некоторые специально вешают: «Курить воспрещается», чтобы его попросили, а потом на чай подкинули. Дельцы будь здоров! А я лично так никогда не делаю. Мне, если пассажир хороший, он и так даст, верно?

Потапов в жизни бы не поверил, что в таком состоянии он сможет заговорить с кем-то да еще на совершенно ничтожнейшие темы. Заговорил, стал производить на свет словесную шелуху…

— Ну будьте здоровы. Спасибо вам! — сказал таксист.

Он взбежал к своей двери, сердце бухало еле живое. Позвонил, начал стучать… Достал ключ. Не веря сам себе, вошел в квартиру. Все осталось по-прежнему, но что-то неуловимое произошло, какой-то непорядок… Некоторые вещи как бы стали невидимы. Он открыл шкаф. Да что это за чертовщина, в конце-то концов! Болталась пара его костюмов… Потапов сел прямо в шкаф, словно на приступок крыльца.

Пошел на кухню. Пусто, прибрано. Сегодня утром она ему здесь отпаривала пиджак. И страшная тоска вдруг подступила к Потапову. Он сел за пустой стол. Позавчера здесь последний раз в его жизни была тарелка с холодным ужином… Да что же это все значит!

Наконец он увидел записку. Она стояла за буфетным стеклом и смотрела на Потапова. А он смотрел на нее и не замечал.

Это была типичная записка в Элкином духе. Без обращения — так ей казалось, видимо, более значительно и так она писала испокон веку и письма и записки — все.

«Прощай. Не ищи меня. Ты сам все испортил. Элла»… А! Вот какую фразу она мне сказала: «Ты сам все испортил»… Он снова внимательнейшим образом перечитал записку, доискиваясь еще до какого-нибудь смысла. «Не ищи меня» — таким образом действительно выражались во времена Лолиты Торрес: «Пламя взгляда расточать не надо. Мы чужие, обо мне забудь…» — и так далее! Но сейчас он не заметил этого. «Ты сам все испортил». Потапов прочитал эту фразу еще несколько раз. Но ему невозможно было постичь Элкину непостижимую логику: раз у меня не будет ребенка, я должна остаться с тобой, но ты сказал, что я беременна, и сам все испортил… Потапов ничего этого так никогда и не узнал.

Он пошел в большую комнату, открыл бар. Долго с сомнением смотрел на початую бутылку водки. Подумал: а ведь я пришел сюда чисто рефлекторно, что за банальность такая — напиться!.. Он взял бутылку. Сквозь ее прозрачность, как сквозь увеличительное стекло, Потапов увидел линии своей руки. Некоторое время он смотрел на них, потом поставил бутылку, закрыл бар. Он не знал, куда себя деть, как не знает этого зверь в голой клетке перед праздно проходящим народом. Потапов был один и все ж не один. Он был на виду у всех своих мыслей. Ему ясно представился тот зверь. Лев. Посмотрит с угрюмым безразличием и завалится на голый цементный пол. И лежит ни на кого не глядя.

Потапов прилег на диван и тут заметил, что он все еще не переобулся в тапочки. При Элке это было бы серьезным преступлением. С грохотом он уронил ботинки на паркет, лег. Но лежать было как-то плохо. Прежде всего потому, что впервые, наверное, за свою жизнь он лег на диван в пиджаке и при галстуке… Черт знает что! Как покойник.

Было просто невероятно, до чего и как мгновенно изменилась его жизнь без Элки. Чувствуя носками жесткий пол, он опять пошел на кухню, открыл холодильник. Кастрюлька с супом, который он якобы научил ее варить. На сковороде под крышкой куски чего-то, не то печенки, не то мяса: с жарением у нее всегда были нелады.

Как это ни казалось кощунственно, он хотел есть. И, наверное, поел бы. Но что действительно было выше его сил — это доставать кастрюлю, ставить ее на огонь, разжаривать мясо и картошку. Ему страшно было чувствовать себя покинутым мужем, и он закрыл холодильник.

И тут в голове у него пронесся разговор, которого никогда не было. Разговор между ним и Элкой. Для Потапова он представился всего одной мыслью, одним образом. Ну а на бумаге, конечно, получится длиннее.

— Ты уходишь?.. Ну а как же верность, ну а как же жертвенность?

— А твоя жертвенность?

— Но ведь я работаю!

— А мне-то что? А Тане? Ты эгоист, а мы твои рабыни!

Все это она говорила ему в разное время — обычно отдельными выкриками. Потапов или тоже орал в ответ, когда был усталый и перекуренный, или мудро решал, что, «споря с женщиной, ты уменьшаешь свое долголетие», или, когда куда-нибудь спешил (по утрам обычно), он просто целовал ей руки, губы, нос — куда попадется — и уходил.

Такие ее разговоры, крики и тэ дэ всегда казались ему женской чепухой, капризом, чушью. Теперь они казались строги, как истина.

Да неужели работать — эгоизм?.. Он вспомнил счастливую замотанность лучших своих дней. Луговой, Олег. Или Женька Устальский, который почтительно и толково спорит с ним о каких-то деталях «Носа». Или Сева — чудо природы, сидящий над своими татуированными страничками… Потапову всегда больше хотелось к этим ребятам, а не к Элке. Он так и делал, старался делать именно так… Значит, эгоизм? Полезный человечеству, премируемый начальством, но эгоизм! Впрочем, теперь это уже не имело значения. ПЗ сказал сегодня мудрую банальность, что, мол, на ошибках учатся и даже растут. Попробуй-ка подрасти!

Он все продолжал сидеть на кухне, и сколько так времени прошло, аллах его знает. Сидел с замерзшими ногами и к тому ж простуженный уже два дня… А завтра ведь к Луговому. Сереже только еще не хватает моего гриппа!

Так появилась в жизни цель. Он взял стакан, перечницу, отыскал аспирин… Есть такое будто бы шпионское средство от простуды (на самом деле, конечно, не шпионское, а командировочное): пару таблеток аспирина на язык плюс сто грамм водки с перцем плюс спать. Наутро все как рукой. Только пижама запасная нужна. И хорошее сердце… С этим как раз у него было в порядке.

Он сделал адскую смесь, рядом положил две аспиринины. Но выпить не успел — лечебный процесс вспугнул телефон. Где же он звонил?.. А, в спальне. Значит, оттуда Элка разговаривала с ним в последний раз. Он открыл дверь, телефон продолжал звонить. Потапов увидел их кровать… их брачное ложе… подушку поверх покрывала, измятую Элкиной головой. Телефон тренькнул еще полраза и перестал.

Сердце разрывалось у Потапова от бессильной ревности. Он взял аппарат и скорее вышел из спальни. Телефон зазвонил снова.

— Слушаю.

— Привет, Эллочка. Говорит Володя!

Он не узнал этот голос, потому что совершенно тупо среагировал на «Володю». Но через секундную паузу сообразил. И от сердца порадовался, что судьба удержала его до этого разговора от питья адской смеси.

— Ну привет же, Сан Саныч!.. — голос у Олега был какой-то излишне веселый. — Сан Саныч, что ты делаешь?

Впервые он догадался взглянуть на часы. Половина первого ночи.

— У меня в кармане, Сан Саныч, болтается банка крабов и пара бутылок каберне. Так что скажешь?

— Мне, парень, сказать тебе нечего.

— Сан Саныч! Это неправильно! Ты пойми, я же не хотел зла лично тебе. Я проводил намеченную программу.

Потапов ему ничего не ответил.

— И мы еще пригодимся друг другу.

— Да нет, не пригодимся.

— Ты решаешь задачи этой минуты. Я тебе предлагаю подумать про через десять лет. Ты пойми, я же сам погорел… И ты погорел. Чего нам? Ну, переживи ты смертельную обиду… Ну, извини в конце концов! Надо же выбираться из дерьма.

— Тому, кто в дерьме, надо.

— Гляди, Сан Саныч! У меня нервы тоже не от контрабаса. — Олег подождал, не скажет ли чего Потапов. — Слушай, ну не расставаться же нам!

— Расставаться, парень, расставаться.

— Я-то останусь замом при любом раскладе. Ты учти!

— Вот и молодец. Видишь, какой ты умник.

— Ты только, Сан Саныч, не помирай, — сказал он с неприятной усмешкой. — Что-то у тебя голос больно трагический.

— Да нет. Умирать не собираюсь. Я еще поработаю.

— Ну что ж. До свидания, дорогой. Супруге привет.

Потапов положил трубку, и Олег больше не позвонил.

Потом он вытащил из шкафа свое зимнее пальто и Танечкино зимнее пальтишко. Танино свернул и постелил в головах, своим укрылся. Подумал: при таком спанье не будет толку от моего лекарства… Но знал, что не сможет пойти в спальню.

От пальтишка чуть слышно пахло Танькой. И если б Потапов умел, он бы, наверное, расплакался. Вместо этого он уснул.

Очнулся Потапов часа через три, был он ослабелый, совершенно мокрый. Ничего не соображая, полез в шкаф и сразу нашел командировочную пижаму, переоделся, роняя мокрую одежду на пол. Пошел, покачиваясь, в спальню, залез под одеяло и снова уснул. Всю ночь до утра он громко разговаривал. Но некому было его услышать.

День первый

Проснулся и понял, что уже поздно, хотя сквозь задернутые шторы нельзя было разглядеть, светло сейчас или только светает. Он чувствовал себя здоровым. Лишь поблизости тихо копошилась какая-то печаль.

Раскинул руки — он любил так полежать. Левую руку отбросил смело, правую осторожно, чтобы не задеть Элку… рука его ударилась о холод пустой подушки. Но он даже не вздрогнул, потому что опять уже помнил все. Лежал не шевелясь, напряженно.

Но что так вылежишь? Лишние нервы трепать… Поднялся, чувствуя, что каждое движение болью отдается в душе. Тапочек поблизости не было. Он побрел босиком. А куда, собственно? Умываться, что ли.

В большой комнате увидел ночлежное место, где он проспал полночи. Рядом валялись рубашка, майка, трусы. Дверь гардероба была разинута и открывала любому взгляду все нутро. У дивана косолапились носами друг к другу тапки. На стуле, свешиваясь одним плечом, полупьяно висел пиджак.

Тоска объяла Потапова. Он стоял среди всего этого молчания и чувствовал, что начинается его новая жизнь… более холодная. Что молодости конец! «Вернулся мельник вечерком» — а ведь это, Сев, про меня!

Ему вспомнились осенние Сокольники… Там кленов опадающих целые леса. Они идут, держа Танюлю за руки. И настроение такое у Потапова — то ли грустное, то ли дурашливое… «Алик, давай в «Сирень»-то заглянем». — «Ну ты что? С ребенком в пивную. Какой ты, право…» Оказывается, это и было счастьем.

Он пошел на кухню и долго стоял перед открытым холодильником. И наконец холодильник, устав противиться теплу, которое втекало в него невидимой болезнью, устало заурчал — на Потапова и на такое невезение с утра пораньше. И тогда Потапов наконец решился. Он взял два яйца, но не стал их ни варить, ни жарить, а просто выпил с куском посоленного черного хлеба… Дальше что? Чай, кофе? Съел яблоко, чего с ним почти никогда не бывало. Яблоки, апельсины ну и все тому подобное — это была у них в доме Танюлина забота… Теперь не было у него и Тани.

Где она сейчас? Да все нормально: небось пошла гулять с тестем. А Элка…

Он увидел, как жена сидит с чашкой кофе и папиросой в незнакомой комнате, за чужим столом. И волосы ее по-утреннему… А ну-ка замолчи об этом! Он резко встал — аж в голову ударило, стул за его спиной грохнулся навзничь…

Нет, не от злости он вскочил. Он не мог додумать этой ужасной мысли… Скорее, а ну скорее!.. Как куда? К Луговому!

Бегом, бегом! Спешка тоже наркотик. Уже сердце скакало, перепрыгивая само через себя. Он топал по квартире напролом. Боль, воспоминания — все хрустело! Квартира сразу стала тесна ему, двухметровому парню… Да я еще столько дел понаделаю!

Отставить пиджак. Давай-ка сюда свитерок серенький, который они в Риге купили с… А ну-ка, отставить! Купили и купили. Правильно сделали… Это ж надо же! И рубашечки мне все перед уходом постирала? Отлично! Чистые рубашечки нам в жизни пригодятся… Носки? Носков у нас навалом!.. Плащ, шляпу — готов, Сан Саныч. Вперед!

Он вылетел из подъезда и увидел, что на улице дождь. Зонт бы надо? И вдруг понял, что одно дело спешка, другое — бегство, и ему слабо сейчас вернуться в квартиру.

Ну и пусть будет слабо, не расстраивайся… Неожиданно в Потапове появилось вдруг то чувство жалости, с которым относятся к себе больные люди… Ну и ничего, не расстраивайся, пойдем… И поднял воротник…

От больницы он долго-долго шел пешком — все зализывал раны, которые нанес себе вынужденным оптимизмом. Даже рассказывал там анекдотец из армянского радио — Лужок засмеялся… Эх, Сереженька! Быть бы тебе сейчас здоровым…

Родная Москва жила, ничего не зная о несчастье Потапова. Здесь, в центральной части города, улицы были не так длинны, как у него на окраине, и не так прямы. Они словно перетекали друг в друга, лицо их все время менялось.

Говорят, будто в Москве есть кусочки всех русских городов. Но сейчас Потапов шел именно по Москве! Район Бауманской, бывшая Немецкая слобода. Более московского места и не представишь. Только если Кремль, подумал Потапов, да Красная площадь… Многие дома стоят здесь еще с петровских времен. Теперь их тоже выламывают, теснят. Но не так-то просто они сдаются. С боем. Стены толщиною в метр — попробуй-ка!.. Но, конечно, громят и их.

Места здесь Потапову были все знакомые. В этой церкви со сшибленными крестами, переоборудованной в спортивный комплекс, он тренировался. И здесь однажды пришлось рубиться в финале с командой МВТУ. А там вон, на месте несусветно огромного семнадцатиэтажника, стоял деревянный приветливый такой и скрипучий домишко. И в нем жила некая Галка Олейникова. А подружка у нее была Наташа…

Шагал Потапов, и вроде погода стала разгуливаться. За тучами ясно чувствовалось близкое солнце. Дождь кончился, асфальт стал понемножечку высыхать и белеть.

Настроение стало ровнее, он думал о всякой всячине, об архитектуре и о том, до чего ж Яуза-река была мазутная, а теперь вроде почище, и все вспоминал какие-то матчи. В общем, это был такой район — память знала его назубок.

За Госпитальным переулком, в совершенно новом сквере, он присел покурить.

Он удивленно подумал, что еще не курил сегодня… дела! Времени было почти два часа.

И сразу после первой затяжки, когда так сладко забилось сердце, опять очнулись его печаль и горечь.

Неожиданно поднявшийся весенний ветер рвал над головой у Потапова облака. От первой сигареты он прикурил вторую, от второй третью. Опустил голову, глубоко дыша дымом.

Начиналась его новая жизнь — ничего не попишешь! Таня раз в две недели, вечера — лишь бы куда рвануть… Да и много всего! Какая-то женщина, которую он вынужден будет завести… Эра синтетических или темных рубашек: одни проще стирать, на других грязь незаметней… Но не это главное. Главное — как Элка сидит на краю кровати, а тот целует ее в голое плечо… Потапов стал прикуривать четвертую сигарету. Но тут же бросил ее. Вперед, вперед! Только не оставаться наедине с собой.

Чем пахнет угар?

Два сорок — вот сколько тянутся иностранные двухсерийные, слегка усовершенствованные прокатом фильмы. Дома таким образом он оказался только в половине одиннадцатого. Ввалился, и уже не было сил впадать в отчаяние. Повесил плащ, шляпу (решил следить за собой) надел тапочки. Есть не хотелось — перед сеансом наглотался бутербродов с фантой. Ну так спать.

И понял, что для этого надо будет идти в спальню… Только давай без нервов… Взял газеты, вынутые по пути из ящика, прямо в прихожей сел на подзеркальник… Откуда-то из «Советского спорта» выпорхнул листок — то, что у Гоголя называлось «осьмушкой бумаги».

«Здравствуй, Саша! — прочитал Потапов и сразу узнал Севкин почерк. — Пишу эту записку, чтобы не заходить к тебе. Наследницей всего, что останется после меня, объявляю свою жену Марию Георгиевну Граматчикову. Я буду лежать на даче. Сам туда не входи. Только с милиционером». И сантиметр отступя: «Сева».

Казалось, он должен был бы вскочить, уже бежать вниз через ступени… Но несколько крохотных мгновений Потапов просидел на неудобном подзеркальнике, чувствуя спиной и затылком гладкий холод зеркала, думая о Севе. Не о том, как попытается спасти его, а о самом Севе. Всегда Потапову казалось, будто бы он знал Севу. А выходит, не знал совсем. «Я буду лежать на даче». Он представил себе, как Сева писал эту фразу… Кстати, хорошо известным Потапову дешевым «паркером» с железным колпачком… И что бы там вы ни говорили о глупом поведении самоубийц, для этого прежде всего необходимо мужество. Ведь когда газеты достают? По утрам. Значит, Сева рассчитывал, что у него… вся ночь впереди!

Вот о чем подумал Потапов, пока сердце его ударилось десять или пятнадцать раз…

Таксист спокойно ждал, опершись тяжелыми руками о руль, пока пассажир скажет адрес.

— Едем за город, шеф!

Он очень ясно представлял, какой придется ему сейчас выдержать бой…

— Можно, — сказал таксист.

— Только скорей!.. С меня причитается!

— Ну это уж… — таксист кивнул. Потапов даже улыбнулся.

Они вырвались из-под недреманного ока городских светофоров и мчались теперь по шоссе, залитому пыльным, как бы лунным светом «дневных» фонарей. И Потапов вдруг подумал, что это ведь то самое шоссе, по которому они ехали с Элкой в дом творчества. Он вспомнил, как серой и желтой кинолентой летели назад придорожные снега. Элка сидела, чуть привалившись к нему, и тоже смотрела в окно… Вот так, товарищ дорогой… Плохо! Но в холодной даче Севка сейчас глотал ядовитый порошок, или взводил курки охотничьего ружья, или прилаживал веревку на вбитом в потолок толстом гвозде.

Это было бредом, невероятной ерундой. Но все-таки не большей, чем Элка, сидящая в чужой комнате на краю чужой кровати. И чтоб не видеть ее, Потапов закрыл глаза. Он услышал неслышимый прежде мотор и услышал, как колеса на бегу ударяются о вмятые в асфальт камешки.

И так долго сидел он, слушая эти звуки и видя, как перед закрытыми его глазами проплывают какие-то зеленые, и черные, и желтые пятна.

— Вот он, поворот на Костино, — сказал таксист. — Дальше куда?

— Прямо, — сказал Потапов. — Нам надо к станции. — Он был тут однажды. Еще зимой, когда жили в доме творчества. Помнил заборчик какой-то линялый. И дальше вроде бугор, что ли… Но это все перед самой дачей… А! Ясно: от станции они сперва шли по шоссейке.

— Только помедленней, пожалуйста.

— А чего такое?

— Дорогу надо сообразить.

— А вы вообще-то здесь бывали?

Они проехали станцию, но дальше ни одного знакомого дома, дерева, любой хотя бы какой-нибудь зацепки — ничего не попадалось!

— Остановитесь!

— Приехали?

— Когда приедем, скажу!

Он вылез из машины и увидел слева в длинно уходящей вперед улице группу высоких косматых сосен, которые выделялись на фоне чуть более светлого неба… И вспомнил Севино лицо. Вечер. Он читает Элке рассказ о соснах, а Потапов сидит в стороне и тоже слушает. Что-то там: «В самом конце нашей улицы…» И дальше: «вековые косматые сосны». Отсюда Потапову и слово пришло: косматые!

Впрочем, это могла быть какая-нибудь их гипербола, метафора. Особенно у Севы! Но делать-то нечего! Надо рисковать.

— Короче, налево сворачиваем, шеф!

Они проехали буквально три дома, и Потапов закричал:

— Стоп! Ну-ка на этот заборчик посветите!

Он самый — облезлый зеленый забор! Вот и приехали. Сердце бухнуло, остановилось и снова пошло вперед тяжелыми ровными ударами.

Калитка была не заперта, он пошел по садовой дорожке, слева и справа стояли кусты, тонко и пронзительно пахло смородиновым листом. И этот запах и приятная мягкость живой земли под ногами так не вязались с тем, что сейчас предстояло увидеть Потапову…

Он поднялся на крыльцо. И снова оказалось не заперто. Он вошел, сейчас же в лицо ему ударил жаркий и душный, словно банный, воздух. Откуда-то из очень старых времен ему пришла фраза: «Угаром пахнет». Химик, он лучше других знал, что угарный газ CO не пахнет… И все же пахло! Деревенские отлично умели понимать этот опасный дух… «Угаром пахнет!» Теперь те же самые слова сказала Потапову его память.

— Сева, ты здесь?

Тишина… Лишь в глубине дачи что-то словно светилось — розовато-белым, ровным таким отсветом. Он сделал несколько шагов и увидел раскрытую настежь печную дверцу. Печь буквально набита была темно-красными кусками каменного угля. Странная картина. Но совсем не зловещая, а скорее красивая. По угольям то пробегал серый пепел, то они привспыхивали опять.

— Се-ва! Где ты?

Угли снова вспыхнули, и Потапов нашел наконец выключатель… Загорелась лампочка — все было серым и сизым от дыма. И когда Потапов увидел это, стал лучше работать его все еще простуженный нос. Потапов почувствовал густой сероводородный и еще какой-то там, но тоже тяжелый запах. Труба в печи была закрыта, и гарь шла прямо в комнаты… Неожиданно Потапов почувствовал, что ему трудно дышать. Или это было чисто психологическое?

Наугад он толкнул какую-то дверь… Ему открылась крохотная комнатка, что-то вроде чулана. У стены, занимая почти все пространство, стоял широченный диван. На нем подушка и стираное байковое одеяло с голубоватыми белками по краю… Он здесь лежал, Сева, может быть, минуту назад… Нестерпимая вонь душила Потапова. Тяжело шагнув, он распахнул окно. Под ногой жалобно звякнул и разбился стакан. Машинально Потапов наклонился, поднял пустую аптечную упаковку, прочитал синие буковки: димедрол.

Ему наконец стал понятен странный способ Севкиного самоубийства. Выпить полкило этих таблеток и уснуть. И для верности еще надышаться угарным газом…

— Сева! Севка!

Никто не ответил. В окне высоко над голыми березами висели звезды. Они были очень чисты, отмытые весной… Туда ли надеялся улететь бедный Севка?

Вдруг Потапов услышал совершенно невозможный в это время и в этих обстоятельствах звук. Неуклюже угнувшись, он вылез в окно, прыгнул, попав ногами в какую-то клумбу. И в желтоватом реденьком свете, прилетавшем из дома, увидел Севу, который, как-то странно качаясь, пилил на козлах толстенное бревно.

— Сева! — Потапов потряс его за плечи.

— Мне спать нельзя, — невнятно сказал Сева. — Я снотворной дряни наглотался.

Потом сел на землю и уснул. А рука его все держалась за ручку пилы.

Потапов взвалил Севу на плечо, отнес на террасу… Куда девать-то его? Временно сгрузил на пол.

Сева лежал недвижимо и бесформенно. Потапов вошел в дом, стал открывать все встреченные окна. Открывались они с треском и скрипом — со вкусом, потому что соскучились за длинные зимние полгода быть все запертыми да запертыми! Свежий ночной воздух лился в дом, и гарь слабела.

Потапов отодвинул печную заслонку, закрыл дверцу. Вскоре из печи послышалось умиротворенное сопение и гул добротной тяги. Секунду он послушал этот звук — вспомнилось что-то далекое такое, из детства… как бы и совсем не вспомнилось!

Прямо у печки на железной допотопной вешалке висели старые шубы, пальто, телогрейки — выкидывать вроде жалко, а в Москве держать негде и незачем. И вот они оседают на дачах. Их и здесь надевают раз-два за сезон. И они висят — воспоминания о прошедших днях и модах.

Сейчас Потапов сгреб их все, вытащил на террасу, разложил как умел ровно, вкатил на эту постель Севу, прикрыл его сверху парочкой каких-то исчезнувших из природы коверкотов или драпов, сунул под голову телогрейку…

— Ты понимаешь, я потерял смысл работы! — вдруг довольно внятно сказал Сева. — Да, из-за тебя!..

Но совсем не Потапову он это говорил…

Так странно было стоять на чужой террасе, в темноте чужого дачного поселка. Он приехал сюда, чтобы спасти своего товарища — самоубийцу. А самоубийца пилил дрова!

Он сел на невысокий барьерчик террасы, вздохнул глубоко… Мысль о сигарете казалась совершенно дикой.

Сколько времени сейчас было? Наверное, что-то около двенадцати — он тут же обнаружил, что забыл часы дома: имелась у него такая неизвестно откуда взявшаяся привычка — прийти и сразу снять часы. Он подумал, что можно определить время по звездам. Но представления не имел, как это делается. Он был совершенно вне времени и одинок.

Но в весеннем саду!

Он чувствовал, что за спиною у него стоит боль. И надо много мужества, чтобы не оборачиваться… Да, мужества! Не оборачиваться и идти вперед… А куда это вперед, подумал Потапов, зачем?

«Я потерял смысл работы…» — так Сева сказал. А разве я потерял смысл работы? — спросил себя Потапов. Нет! И ему стало не по себе оттого, что он мог бы ответить по-другому… Нет! Это оставалось у него всегда, несмотря на все предательства и измены, несмотря на то что Танечка сейчас у тещи, а Элка… У него оставалась его работа!

Неожиданно он вспомнил что-то, будто запах какой-то мысли. Причем совсем недавно пришедшей ему. Может быть, час или полтора назад. Уже на даче! Только не было времени посадить ее в отдельную клетку памяти. И она нырнула куда-то в общий хаос темноты, где кишат навсегда забытые стихи, мысли, сведения — все то, что будто бы приходит к нам перед самой смертью.

И теперь Потапов глядел и раз за разом пробовал вспомнить свою мысль. И чем больше он ее искал и мучился, тем ценнее и необходимей та идея казалась… Идея! Уже даже не мысль.

Шаг за шагом он стал вспоминать, как вошел сюда, что делал и что думал. Вспомнил таксиста, тяжело положившего руки на руль, и печку, полную тающих углей, и охапку зависевшихся здесь драповых и меховых воспоминаний…

И вдруг его озарило, Потапова! Сердце от неожиданности подскочило и ударилось прямо в горле. Вспомнил: вот он включает электричество, видит сизый смрад и почти тотчас простуженным носом ощущает, что это действительно смрад. Пахнет смрадом!.. Открытие же состояло вот в чем: для того, чтобы носу лучше чуять, нужны глаза!

Какое-то время Потапов сидел, поворачивая свою мысль и так и эдак, словно игрушку. Он любовался ею и потихоньку приноравливал к ней зачатки схем. Думал, что может пригодиться из уже имеющегося в науке, а что надо будет делать и открывать…

Он привычно нащупал в кармане спички и сигареты, вынул их, но не закурил. Он почувствовал вдруг нелепую убийственность этой привычки!

Положил сигареты на перила, подальше от себя, словно надеясь, что кто-то их унесет в темноте… Да нет, я, конечно, буду курить, сказал он себе, я бросать не собираюсь. Но просто сейчас…

Сева не то застонал, не то вздохнул, во сне почесался носом о телогрейку, на которой спал, и повернулся на другой бок.

Потапов вошел в дом, включил свет, закрыл окна. Печка уже прогорела, но по уголькам еще бегали синие привидения… По крутой лестнице Потапов поднялся на второй этаж, где стоял Севин стол, и почти сейчас же отыскал бумагу и ручку.

Три разговора

Три дня они жили на даче.

То была странноватая жизнь. Они мало разговаривали друг с другом. Но Потапов, который должен был бы испытывать от этого определенную неловкость (гость непрошеный), знал, что Сева нуждается в нем. Да и он нуждался в Севе. Вдвоем не так холодно жить…

А в то первое и уже как бы далекое от сегодня утро Потапова разбудил и странный, и знакомый, и давно позабытый звук. Слушая его, Потапов потихоньку просыпался, вспоминал предыдущий день, вечер и ночь. Он чувствовал себя выспавшимся, но каким-то немного смурноватым… Наконец выглянул в окно. Сева очень аккуратно, по-хозяйски сгребал старые листья. На причесанной граблями траве уже лежало несколько бурых холмов… Потапов сейчас же вспомнил, как они хорошо и сладко умеют дымить… Вот так Сева! Времени половина восьмого, а он работал уже не менее часа. Словно вчерашнего не было и в помине!

Потапов раскрыл окно. Сразу волнующий весенний холод охватил его. Сева обернулся. Стоял, опершись на грабли — в такой очень спокойной позе.

— Бог в помощь, труженик!

Сева кивнул в ответ — без улыбки, без слова. Смотрел на Потапова.

— Какой же ты, Сева, молодец все-таки! Вот уж никуда не денешься: в здоровом теле здоровый дух.

— Нет! — Сева медленно покачал головой. — Все наоборот как раз. Остатки моего духа поддерживают в здоровье мое тело, — он сделал паузу. — Прости меня… И давай больше никогда об этом не говорить.

И они больше не говорили об этом. Но Потапов знал, что Сева об этом думает. Не раз, когда они шли куда-нибудь или сидели молча на террасе, Сева вдруг клал ему руку на плечо. Но в глаза не глядел.

— Сева?..

— Пойдем на реку?

Это было такое чудесное и такое забытое занятие — ходить на реку, стоять на мостках, с которых женщины полоскали белье. Потапов думал, что это все осталось только в сказках. Нет, пожалуйста — в Подмосковье! Всего тридцать три километра от столицы.

— Здесь в прошлом году бабушка одна утонула, — сказал вдруг Сева.

— Утонула?! — невольно переспросил Потапов. — Какая же тут глубина?

— По пояс, не больше… Упала в воду, а подняться не смогла…

Так они жили: ни о чем не спорили, соглашались с полувзгляда, не шутили да и вообще перекидывались словечком раз в полчаса. Потапов про себя называл это существование «жизнь с похмелья». Но, конечно, он был не прав. Они жили куда более сосредоточенно, внутри словно шла подготовка к чему-то.

— Ты в отпуске, да? — спросил однажды Сева. Потапов кивнул. Сева внимательно посмотрел на него: — Ладно, потом расскажешь.

Несколько раз Потапов пробовал думать о «Носе»… И не получалось! Сразу в голову лезла контора, Олег, Элка. И тогда он отступал выжидая. «Нос», «Нос» и «Глаза». Он знал, что это все существует в его памяти…

Он собирал по частям свою душу, свою прежнюю душу, детскую, что ли… Слова, запахи, звуки, которые могут существовать только в неторопливой и размеренной жизни людей, не гнушающихся называть себя простыми людьми, — все это когда-то принадлежало Потапову и теперь возвращалось к нему.

Когда же это все принадлежало ему? Да в детстве. Только в детстве. А потом исчезло — за праздником длиной в пять лет, который зовется дневным институтом, за баскетбольными матчами, гостиницами, девчонками и мельканием городов. Потом за Танюлей, за Элкой (а она всегда чужда была этого, по ее выражению, «пейзанства»). Потом за работой, за тем тягостным и сладостным ощущением, когда понимаешь, как нагружен каждый полупроводничок твоей счетнорешающей башки.

Теперь голова его, привыкшая неустанно трудиться, оказалась пустой. Потапов так и видел это огромное темноватое помещение, сплошь забитое простаивающей электроникой. Для развлечения он занимал себя разными невероятными задачами. Например, высчитывал, сколько листьев на березе, что стоит, облокотившись на крышу Севкиного дома…

Береза была старая и росла высоко в синеве. Два ее ствола расходились широкой рогатиной. Видно, она наслаждалась нежаркой сочной весной. Молодые листья ее чуть подрагивали. Потапов смотрел на них и ворочал в голове миллионными числами. И смешно ему было на себя, и малость грустно, и удивительно, словно он становился Севой… А душе его делалось легче.

На четвертый день, когда они отправились в магазин купить пакетов с сушеным супом, картошки, молока и всего тому подобного, Потапов решил: да, сегодня он должен сделать это… Ему страшно было выходить из блаженной летаргии глубокой внутренней работы, но и дальше скрываться он не мог.

— Тут в город откуда позвонить, Сев?

Оба они были одеты в старые телогрейки, старые штаны и резиновые сапоги. Особенно, конечно, живописно выглядел Потапов, потому что все Севкино оказалось ему мало размера на три-четыре, а потому трещало и стонало. Ну, кроме, естественно, сапог: нашлись тут среди залежей старья чьи-то давным-давно забытые тупорылы с тремя заплатами, вырезанными еще из осоавиахимовского противогаза. У тех противогазов резина была просто чудесная — мечта каждого стрелка из рогатки…

— Тогда и я позвоню, — сказал Сева. — Мне, кажется, в командировку надо бы поехать…

По давно не чиненному шоссе с остатками асфальта они пошли куда-то мимо заколоченных дач, а то и мимо вполне жилых домиков — поселок этот был не совсем дачный, но и не совсем рабочий, а так себе — помесь… Открыли калитку и по дорожке пошли к самой обычной даче, пожалуй, даже похожей на Севину. Какой-то человек окапывал яблоню.

— Здравствуйте, — сказал Сева. — У вас телефон сегодня работает?

— Работает, — ответил человек, продолжая копать.

— А нам по пятнадцать разменяют?

— Разменяют, заходите.

Они поднялись на террасу, и здесь Потапов увидел стеклянную вывеску, удостоверяющую, что это не прибежавшая сюда Севкина дача, а отделение связи номер такой-то. Внутри действительно оказалась почта — как в Москве, как везде. И пахло почтой. Только все было в уменьшенном размере. Они наменяли себе пятнашек. Автомат висел тут же, на стене, без всякой кабинки.

— Ну звони, — сказал Сева быстро и вышел.

У него было три звонка. Маме, в контору и теще. Он сунул в живот автомату пятнадцать копеек… Гудок недопел и одного раза, а Ленуля уже сняла трубку: «Добрый день»… Ленуля кроме всех прочих своих достоинств обладала и еще одним — она была мастером общаться по телефону. Четверть, а может быть, и треть своей жизни она проводила в телефонных разговорах. У нее имелся свой телефонный стиль, как бы свой почерк. Кроме того, она умела видеть сквозь провода и непроницаемые телефонные аппараты. Потапов убеждался в этом не раз! И сейчас ему немного даже страшновато стало, что Ленуля сумеет разглядеть его в нелепом дачном маскараде.

— Добрый день! — повторила она, подбавив на всякий случай еще немного обаяния, потому что вдруг звонил какой-нибудь приятный мужчина и не по делу.

— Это я, Ленуль. Привет.

О боже, как трудно ей было разговаривать! И тут нечего обижаться, тут надо только понять! Потапов доводился ей и другом и начальником. И в то же время Порохов, новый их Генеральный, мог вот прямо сейчас снять трубку — понравится ли ему этот разговор?.. Лена сделала паузу, во время которой Потапов успел понять все ее страхи. И, наверное, Лена поняла, что он все понял.

— В самых кратких чертах, — сказал Потапов.

— Хорошо… Пока ничего не ясно. Разбираться уже поехали. Сергей Николаича отправляют в санаторий, вернее, в какую-то загородную больницу. Через неделю. Просил тебя…

— Нет, Лен. Скажи, у меня грипп, боюсь заразить… Не готов я… — Лена ничего на это ему не ответила, и тогда Потапов сказал: — Уже слух обо мне прошел по всей Руси великой?

— Да… Тебе можно позвонить?

— Я за городом. Я сам позвоню. Все?

— Угу.

— Ну тогда пока. Целую.

И сразу, пока остался запал от Лениного разговора, — теще! И только просил судьбу, чтобы не подошел тесть!

С тестем у них, что называется, издревле сложились особые отношения некоей мужской солидарности. Тесть был человек военный (отставка тут роли не играла), то есть в свободное время любил сугубо мужскую компанию, любил глухую накуренность полночного преферанса, немудрящую закуску, которая вполне уютно чувствует себя на расстеленной газете, любил разговор о давно прошедших фронтовых делах… Он был танкистом, ходил с черной повязкой на глазу, его ранило на Курской дуге. Сорок лет он таскал в себе осколки от немецкого снаряда.

Тесть любил уводить Потапова на балкон, а в «холодное время года» (тестево выражение) на кухню и там беседовать не торопясь, пока женщины (Элка и теща) перемалывали свое… У них как-то не очень складывалось с разветвленными разговорами. Больше просто покуривали, а то, глядишь, вынималась и потайная бутылочка. Где-то в середине их общения тесть всегда — но очень коротко, чтоб не ставить Потапова в неловкое положение, — касался его работы. Ну, в общем, полное взаимопонимание.

Но теперь все получалось настолько вверх ногами, настолько не укладывалось в рамки их отношений… В сущности, правильней всего было бы пока не встречаться. А поскольку никакого улучшения между Потаповым и Элкой не предвиделось, «пока» значило «никогда».

Вот с тещей ничего непредвиденного случиться не могло. Теща, как и все тещи мира (ну, или, скажем, как их огромное большинство), была необъективна, видела в Потапове лишь партнера по не очень удачному Эллочкиному браку со всеми вытекающими отсюда вздохами и тайными думами. Конечно, Танюля во многом сблизила их. Но сейчас уже сие не имело почти никакого значения.

Потапов знал это. И заранее все себе рассказал. Но хоть убейся — обидно было слышать холодную ее интонацию. Думалось: елки-палки, да что ж такое, а? Кажется, в первый раз за длинные одиннадцать лет он был абсолютно не виноват перед нею. Но оказывается, по тещиным представлениям все-таки виноват! С упорством всякой любящей мамы она просто держала сторону дочери.

Что ж делать! Скрепя сердце Потапов просто отцедил информацию: у Элки это серьезно, Танюля по-прежнему у тещи…

Тут он впервые сообразил, что, черт бы все побрал, но ведь я теперь алиментоплательщик — надо же на Танечку денег послать. Он спросил тещин индекс, и это, кстати, вовсе не показалось ей странным. Наверное, мысль о деньгах она давно уже держала в ближних ящиках своей памяти… А что тут, впрочем, особенного? Живут на одну пенсию.

— А ты разве к нам не заедешь? — спросила теща. В смысле: что, мол, тогда не нужен никакой индекс.

Нет, подумал Потапов, не заеду. И ответил так же, как Ленуле: я к этому пока не готов.

Затем он сидел минут десять, совершенно забыв о Севке и о почтовой девушке (кстати, довольно симпатичной), которая с определенным любопытством смотрела на обросшего, подозрительно одетого, но красивого мужика.

Не было сил у него на третий разговор, хоть вы кол на голове тешите! И он бы ни за что не стал звонить, но так и увидел мамино лицо: «Значит, на меня-то у тебя сил и не хватает?»

Он стал набирать номер, а сам быстро высчитывал, что маме известно, а что нет. Явно она звонила в контору — узнала про отпуск. Далее: звонила им домой — никто не подходит… Теще? Пожалуй, теще она не звонила — не те отношения. Стало быть, она ничего еще не знает. И не буду говорить, решил Потапов. Я к этому пока не готов!

— Мамочка, здравствуй! Пропащий сын… Да тут рыбалка, телефон за десять километров… Пришлось переплывать залив… Жутко холодная, ма! А чего не совершишь для родной матери!

Ну и так далее. Выражаясь языком наших юных современников, он гнал туфту. А что ты поделаешь, когда она уверена была: ее сын преуспевающий, неотразимый, талантливый человек, «моя порода»! А кое-какие трудности он создает или придумывает себе для разнообразия — вроде вышеупомянутого переплывания через мифический ледяной залив.

Она его любила, она была в нем уверена. И Потапов вообще не представлял, как это он ей когда-нибудь скажет: «Ма! От меня жена ушла. Ма, меня с работы прогнали!» Это все невероятно было, буквально непереживаемо для нее. Непереживаемо! И он нес свою ложь во спасение, а на языке наших юных современников туфту.

— Недельки через полторы, ма, вернусь…

— Вернусь?.. Ты разве без Эллы?

— Нет, ма. С Эллой и с Таней. — Это чтоб она теще не звонила.

— Где же вы там живете?

— Ну, в такой как бы в избушке, ма.

— А ты говорил, в палатке!

— Не, в избушке, ма. Ты просто не поняла. Крыта настоящей соломой.

Хотя соломой, кажется, кроют (а вернее, крыли) на Украине. Или не только на Украине?.. Впрочем, его мама знала такие детали еще хуже, чем сам Потапов. И если по ходу его рассказа она чувствовала какую-то мультипликационную нарочитость, то эта солома ее совершенно убедила. Они поговорили еще минут пять и расстались. И мама, ожидая отца, который пошел в молочную, представляла себе, наверное, как Потапов идет сейчас свои десять километров по лесу к той самой избушке. А Элка возится себе у костра, вешает на палку театрально закопченные котелки: «Она ведь у тебя очень недурно готовит, верно?»

Ну, хватит, не расстраивайся, говорил он себе, долго-долго теперь звонить никому не будешь — обещаю!.. Он сидел на перилах почтовой террасы, ждал Севу и смотрел, как почтовый садовник все с тою же тщательной неторопливостью окапывает яблони. Пока Потапов трепал себе по телефону нервы, садовник окопал одну яблоню, вторую и теперь уже заканчивал третью. Взрыхленная земля была черная, сочная, она ярко выделялась даже в сегодняшнем деньке, светившем всего вполнакала.

Потапов глядел на садовника и отдыхал. Так отдыхают, натерпевшись страху у зубного врача… Ему вдруг вспомнился Леша Спирин, был у него в группе (тогда еще просто в группе) такой инженер. Как-то они вышли вместе от врача после обследования. Потапов был такой здоровый, просто до умопомрачения. Он дул в разные трубки, тянул силомер, беспечно сдавал кровь, делал просвечивание. И все у него было великолепно! А Леха, который захаживал в медпункт куда чаще, вдруг ему и скажи: «Я тоже, Саш, когда отсюда первые разы вылезал, тоже думал, что излечился навсегда»… Такой вот он был странный малый, и главное, всего лет на шесть-семь старше Потапова. Он скоро ушел из института и совсем пропал с горизонта. А потом ребята сказали: умер от рака.

Непогожие дни

В тот же вечер он решил заняться своим «Носом». Энергично сел за стол, разложил бумажки. Сева, лежа на диване, листал какую-то книжку… Работа Потапова стояла в глухом тупике — он понял это сразу. Мысли бегали, виляя хвостами, кружили по окрестностям воспоминаний. И все какие-то пустые, все не про то.

Это злило Потапова, он то и дело одергивал себя, однако поделать ничего не мог… Ну и сиди как дурак. Пока чего-нибудь не выродишь, никуда отсюда не встанешь!

Ему припомнилась учительница из первого класса, некая Клавдия Акимовна. Как теперь можно было судить, удивительно недалекое существо. Это она таким вот образом их вразумляла, нерадивых: «Пока задачу не решишь, никуда отсюда не встанешь!» Такой у нее был метод борьбы за высокую успеваемость.

Наконец Потапов повернул голову к Севе. А тот, оказывается, уже давно смотрел на него… Хмыкнули друг другу.

— Киснем мы с тобой, а, Сан Саныч?

Потапов в ответ пожал плечами.

— Чегой-то ты стал теперь часто плечами пожимать… Ты мне не можешь рассказать, что у тебя с Элкой произошло?

— Нет, Сев, не могу.

— Ну и не надо… Правильно.

— А что мы с тобой, Сев, делать собираемся? Ты, случайно, не знаешь?

— Чего делать? Ничего! Время — лучший лекарь, чего ж еще-то?.. Лечись себе и лечись. У тебя отпуск длинный?

— Длинный, Сев. Пойдем гулять?

— Под звездами?

— Ну да. Под тучами…

Ночью ему приснилась Элка. Она стояла в проеме кухонной двери, где она обычно стояла, когда он, Потапов, уходил на работу. Она стояла и плакала. Самих слез Потапов во сне рассмотреть не мог. Но видел ее лицо — красное, мокрое, как бы распаренное. Такого лица Потапов на самом деле у нее не видел ни разу. И тогда, находясь еще внутри сна, он сказал себе, что это лишь сон, и проснулся. И сразу понял, что лежит с открытыми глазами среди глухой и бескрайней ночи.

Было темно и тихо. Сева неслышно спал за стеной. Слабо светилось ночное окно. Сколько же сейчас времени? Часа, может, два. Он представил себе, что встает, надевает штаны, рубашку, в темноте берет носки и штиблеты… Куда там было ему встать сейчас! И лежал, придавленный и распятый полусонной слабостью.

Как это с ним бывало последнее время, Потапову очень ясно припомнился какой-то их семейный день, какая-то суббота. Еще было холодно. Ну да, холодно. Потому что ему дуло из открытой форточки.

Элка о чем-то разговаривала с Таней и оживленно ходила из комнаты в комнату. Они собирались куда-то всей веселой компанией. К теще, кажется. Элка нестрого подгоняла Танюлю. А Танька, тоже вся в женской спешке, подлетела к Потапову, сунула ему в карман пиджака любимого зайца — для веселой компании. Потапов, совершенно счастливый, сидел в углу со «Спортом» в руках и радовался, что его не замечают, что не заставляют напоследок вынести, например, мусорное ведро… Словно на короткое время он превратился в невидимку. Так чудесно было ему, невидимому, читать «Спорт» и в то же время следить за их суетой.

На самом деле уже наступило то время, когда Элка изменяла ему. Она и рада была его не замечать. Она оберегала свою измену, свою тайну. Обходила Потапова, как больные обходят угловатые предметы. А Тани ей, конечно, бояться было нечего.

Ну хватит, хватит, сказал он себе, опять начинается, да? Прекрати! Но уже не мог остановиться… Что я, с ума спятил? Без конца ревную, ревную.

Откуда-то из самого дальнего угла его души пришло банальное: «Ревную, как Отелло». Промелькнуло по инерции несколько кадров из виденного очень давно фильма с Бондарчуком в главной роли.

Как Отелло. Ему стало неприятно и тоскливо, что он нашел для себя такое затрепанное сравнение. Захотелось поскорее от него откреститься… И вовсе нет, не как Отелло.

Неожиданно он понял, насколько тот несчастливый огромный черный человек был счастливее его. Ему-то не изменяли. Его любили до последнего вздоха!

В полной темноте Потапов сел на постели. Недовольно и громко заговорили пружины старого дачного дивана. Потапов спустил ноги. Пол был крашеный и холодный. Ступни пришкварились к нему, словно оладьи к сковородке… Так он сидел, понимая, что идти совершенно некуда, что даже на террасу путь слишком неосуществимый, длинный, нелепый. Вот оно что значит: «Выхода нет».

Ноги его застыли. Такая уж была в тот год весна. Дни шли, а тепло никак не наступало, словно в отместку за прошлое раскаленное лето. Отчетливо Потапов услышал, как в голове у него постукивает боль. Простудился я, что ли, подумал он. Так странно подумал и тягуче — почти с надеждой.

Но некому было его пожалеть. Он был один посреди всего мира, наполовину покрытого ночью, а наполовину освещенного днем… Вот, значит, как оно происходит, когда тебе по-настоящему худо.

Правой рукой Потапов сильно сжал пальцы левой и почувствовал боль… Я ведь здоровый мужик, сказал он себе, но не поверил этим словам. Сидел и сжимал себе левую руку — то ли мстил за что-то, то ли хотел привести себя в чувство.

Наконец правая рука его устала, он разжал пальцы и почувствовал через короткое время как в левую возвращается кровь, покалывает тонкими иголочками. Отчего-то ему стало спокойнее. Он вздохнул, как всхлипнул. Заметил, что свету в окнах чуть-чуть прибавилось. Он лег, и снова заговорили под ним, загоготали, словно деревенские гуси, старинные пружины. И одна даже звякнула почти музыкально.

Потапов повернулся на спину. Он лежал совсем расслабленно. Глаза его смотрели в темноту и были словно закрытыми. Тогда Потапов и в самом деле закрыл их.

Прошло два дня, один из которых он бесплодно просидел за письменным столом, а в другой ездил к Тане.

И этот второй был тоже нехороший денек. Впервые он ступил на тещину территорию в новом своем качестве. Теща внешне была на его стороне, то есть относилась к нему подчеркнуто приветливо и подчеркнуто бодро. И даже вроде что-то произнесла про «перебесится», про «мы с отцом обязательно…».

Однако на самом деле она была на Элкиной стороне. Да и как иначе? Элка хоть убийство соверши, мать все равно за дочку. И потому Потапов удержался и не произнес ни одного злого и справедливого слова, которых у него много вдруг всплыло разом. Ведь никто так не знал Элку, как он да теща. Так с кем же еще поговорить, позлиться, поплакаться!

Но сдержался. Промолчал, сжимая сердце. Ссориться с тещей он никак не хотел — из-за Тани, чтобы Таню не потерять. Теперь ведь очень многое зависело от бабки — от тещи то есть.

И с Таней его отношения тоже вдруг изменились. Он сам к ней изменился и заметил это уже по первому своему шагу. Таня чего-то там взбрыкнула. На чепуху. А Потапов, вместо того чтоб остановить ее, как обычно, строгим голосом, промолчал. Словно ничего не заметил. Тотчас ему стало неприятно за себя. Он упустил какое-то Танино словечко, вопрос. Заметил, что она смотрит на него удивленно.

Да, ничего не поделать. Отныне он должен был вести себя не так уверенно, не так по-отцовски, а мягче как-то. Он стал теперь приходящим отцом. Ему и с Таней нельзя было портить отношений.

На втором получасе своего визита он вконец расстроился и хотел было уйти. Но сдержал себя и решил «отбыть номер» до конца, до финального вечернего чая… привыкай!

Попил чаю. Попрощался. Вышел на лестничную площадку, сразу закурил. Таня его спросила уже в передней:

— А когда мама приедет?

— Скоро приедет.

Что там еще было? Несколько раз звонил телефон. Теща брала трубку и каждый раз отвечала как-то невнятно, глядя в стену. Потапов сперва решил, что это Элка звонит. А после догадался: тесть. Наверное, специально ушел из дому, чтоб не встречаться с Потаповым. И теперь звонил: можно прийти? Нет, еще нельзя… А что они могли сказать друг другу? Да ничего. Им было бы стыдно, двум мужикам… Когда я теперь его увижу, подумал Потапов, может, года через три. Ну и правильно!

И еще там было одно… происшествие — когда Потапов вынул деньги и протянул теще. И она тоже молча взяла их и потом быстро отвернулась… В детстве это слово казалось ему отчего-то очень неприличным. Алименты. Вот тебе и неприличным.

С такими мыслями он и добрался до вокзала. А электричка словно только его и ждала: купил билет, сел, сразу поехали. Это был один из тех поездов, которые называют рабочими. Он увозил рабочий люд в Подмосковье, чтоб завтра утром везти его назад.

Но главный народ уже схлынул. Вагон был полупустым. Рядом с Потаповым четверо мужиков забивали козла на вытертом — видно, от игры — боку старого чемоданчика. Потапов то следил за игрой, то думал свое. Весь этот день, которого он и ждал и боялся, прошел слишком скоро, каким-то слипшимся куском.

Сперва он поехал домой — помыться, переодеть рубашку, взять с книжки денег. Он боялся встречи с квартирой. Но почти ничего не почувствовал, потому что предстояло увидеть Таню, тещу, тестя (он тогда еще не знал, что тесть исчезнет).

Он думал, что сильно обрадуется Тане и ему будет трудно со стариками. Но все вышло не так. Он лишь передвигал шашки, как в поддавки. Изучал свое новое местоположение в обществе — роль приходящего отца. Он и повидался с Таней и словно не повидался с ней. И от этого болела душа. Но болела терпимо. Он говорил себе: наладится, это наладится. И верил: так оно и будет. Ведь он любил Таню, а Таня любила его.

У меня только одна любимая женщина — Танюля. Так он ответил теще на полупрозрачный ее вопрос о том, как дела. Ответ был несколько чересчур лихой. Но сейчас Потапов — с утихшей болью по Элке и с разросшейся по Танечке — неожиданно понял, что сказал теще невольную правду. Она-то не поверила, конечно, как раз из-за лихости. И даже пожалела его, подложила на тарелку еще полбифштексика. Но теперь выяснилось вдруг, что это правда.

Потапов ощутил странную пустоту на месте бывшей своей любви (да, все-таки любви, все-таки любви!). Он был словно недавний калека, который, забывшись, вдруг останавливается и хлопает себя по пустому рукаву…

Однако теща все-таки, видимо, заволновалась.

И через некоторое время завела разговор вновь. А что, мол, какие у Потапова планы — он ведь сейчас, кажется, в отпуске?

Да, в отпуске, отвечал Потапов, собираюсь уезжать. Про уезжать он ляпнул чисто случайно, по-мальчишески, чтоб задеть Элку, которой этот разговор явно будет передан.

— Что же, один или с девушкой? — спросила теща почти игриво, поскольку была женщиной, но и настороженно, поскольку была тещей.

— С товарищем… — сказал Потапов, вкладывая в это слово некую двоякость толкования. И тут же спохватился: куда это он в самом деле едет, с каким товарищем?

Сева ждал его, сидя на перилах террасы. Именно ждал. Ноги его свешивались на улицу, словно он в любой момент готов был спрыгнуть и пойти Потапову навстречу… Он, кстати, так и сделал.

— Привет, Сан Саныч! А я тут пока стихи написал. Голубеют небеса, наступает осень, ходят лоси по лесам, медленные лоси…

И дальше шло про этих лосей, как они бредут в солнечном сентябрьском тумане, в раннем утре. И выплывают, словно лодки, и пропадают опять. И тогда не угадаешь, где лосиные рога, где ветки деревьев. Стих был очень спокойный и красивый. И только странно, что весной Сева писал про осень.

Они стояли некоторое время напротив друг друга — невысокий Севка и огромный Потапов, — стояли и улыбались.

— Ну что? Гениальное произведение? — спросил Сева.

Продолжая улыбаться, Потапов кивнул.

— Слушай, Сан Саныч, у тебя как с деньгами?

— Ну… в общем, терпимо.

— Тогда поехали прокатимся на недельку в одно хорошее место. Отпуск ведь у тебя длинный, да?

— Сев, ты прямо читаешь мысли на расстоянии!

— Тоже об этом думал? Видишь, как у нас все одинаково!

— Вижу…

— Я тебя, Сан Саныч, отвезу в колоссальный край. Сплошные девушки. Слыхал такую песню: «Городок наш ничего, населенье таково…»? Вот именно туда я тебя и отвезу. Сплошные незамужние ткачихи.

— Выдумываешь, Севка! С какой стати мы туда поедем?.. Чего там делать?

— С девушками знакомиться. Ну и до некоторой степени в командировку. Помнишь, мы звонили?.. Я про этот Текстильный очерк писал. Ну и вроде им понравилось. Говорят: давай еще… И я тебе скажу по секрету, Сан Саныч, там красивых девушек буквально как… — он умолк, подбирая сравнение. Потом засмеялся: — Да, в общем, сам увидишь!

Они весь вечер провели в дурацких планах, как проведут эту неделю в том текстильно-камвольном крае.

— А что это такое — камвольный, Сев?

— Некультурный же ты, Сан Саныч. Камвольное производство — это когда делают ткань из шерстяных ниток.

— Не делают, а ткут, понял?

— Понял-понял…

А Потапов все думал: да неужели мы правда туда поедем?.. Зачем я туда поеду?.. А Сева продолжал рассказывать про тамошних девушек. Но Потапов нисколько ему не верил. Потому что знал: Сева думает только про свою Машу!

— Пойдем спать, Сев.

— Не веришь, да? А вот слушай! Там знаешь какие девушки? Как дети в детдоме… Ты бывал когда-нибудь в детских домах?.. Ну и вот, а я бывал, знаешь, у них кто самый любимый человек? Доктор! Они для него согласны на укол, на перке, на что хочешь. Доктор потому, что не со всей группой разговаривает, а с каждым отдельно. Им вот этого вот и не хватает… — он задумался. — Даже не ласки, а… понимаешь… индивидуального подхода. И тем девушкам из Текстильного, по-моему, тоже.

— Здорово как ты сказал, — удивился Потапов.

— Естественно, — почти серьезно ответил Сева. — Я же писатель.

Жизнь на 127 вольт

Потапов в это почти не верил, но тем не менее они и в самом деле купили билеты. Потом поехали к Севке в мастерскую захватить то, что необходимо мужику на неделю житья — пару трусов, пару рубах, пару носков.

Они шагали по знакомым Потапову местам, по площади Разгуляй, которая давно уж перестала быть площадью из-за тесно сгрудившихся домов, а была всего лишь перекрестком, на который стекались с разных сторон четыре улицы.

Потапов как-то слишком решительно вышел на середину мостовой, остановил такси. Он думал, что Сева сейчас спросит его — о чем-нибудь таком, на что неохота отвечать. Севка не спросил. Смотрел себе в окно, курил папироску. Потапов положил ему руку на плечо. Встретились глазами, улыбнулись.

— Мы все же куда? — спросил Сева.

— Ко мне. Соберемся по-быстрому — и ходу.

— Отлично! — сказал Сева, будто это и правда было отлично. — Мне как раз надо позвонить.

Сбрасывая вещи в походный свой толстенький портфель, Потапов услышал, как Сева в той комнате говорил в телефон:

— Машу, пожалуйста… Привет. Это я… Ну да, я, — он помолчал немного, слушая ее какие-то слова. — Ну конечно. Правильно… Просто с ума сойти, до чего верно ты обо мне судишь, — он еще помолчал некоторое время. — Ну так вот. Я уезжаю в командировку, на восемь дней. Если кто будет звонить… Нет. Ни заехать, ни приехать, ни наехать… Ага. И ты будь здорова.

Потапов услышал, как Сева положил трубку. Он хотел войти в ту комнату и остановился. Тихо присел на постель. Подумал: до чего ж мы с ним чуткие стали, просто до противного. Он меня оберегает, я его… Но продолжал сидеть.

Прошло несколько минут. Наконец Сева кашлянул и, видно уверенный, что Потапов ждет каких-то его слов, негромко сказал:

— Ты чего там затих? Бережешь мой покой?

— Я собираюсь, — ответил Потапов. — Буду готов через три минуты.

Он вышел из спальни, поставил перед Севкиным носом, прямо на стол, походный портфель. Неизвестно зачем, отправился на кухню… Вернее всего, для создания реалистической картины сборов.

И здесь он сразу обнаружил, что заходила Элка. И торопилась. На столике просыпано с десяток гречневых зерен. В пепельнице измазанный помадой «бычок»…

С каким-то грустным интересом Потапов раскрыл висячий шкафчик. Похоже, поубавилось кастрюль и прочей кухонной команды… Это у нее от матери — любовь ко всяким таким принадлежностям. Она какой-нибудь несчастный дуршлаг покупала, как хороший охотник заветную «тулку»… Сева заглянул к нему на кухню:

— Э! Да ты чего, Саш?

В каком же дурацком виде застал он Потапова: стоит человек и с тоскою смотрит на женушкины кастрюли. Позор!

— Сева. Давай относиться друг к другу менее бережно, а? Чего-то поднадоело!

Вышло это резче, чем ему хотелось.

— Пошли отсюда, Сев. Пообедаем где-нибудь — и на вокзал!

— Тогда пообедаем с водкой! — воскликнул Сева, словно в этом была вся его жизнь.

— Договорились!

Потапов давно не ездил в дальних поездах. И даже не просто давно, а очень давно. Наверное, с тех пор, как стал работать у Лугового. Дело в том, что их контора имела свой самолет. А Потапов в этом самолете имел свое постоянное место. Так он и передвигался по белу свету: от объекта до Москвы, от Москвы до объекта. Но говорить про это Севке казалось ему неловко, и он принял на себя роль неопытного в командировочных делах человека. Впрочем, он и действительно был неопытен по части железных дорог. Начисто забыл здешние ритуалы: чаепитие, обретение постельных принадлежностей.

В их купе ехала милая молодая женщина с четырехлетним парнишкой. Эти двое проделали огромный железнодорожный путь с восточных окрестностей БАМа, откуда-то из-под Тынды. И в поезде чувствовали себя отлично, совсем не замечали вагонного щелканья и лязга. Женщина вполголоса рассказывала о бамовских холодах. И о том, кто ждет их в городе Текстильном.

— Ну, кто тебя ждет в Текстильном, Ярославик?

— Дед Володя, — отвечал мальчик, надувшись.

— Он стесняется у нас, — улыбалась женщина. — А если бы не стеснялся, сказал бы: дед Голубчик! Ну, так кто ждет-то тебя, сына?

— Дед Володя, — повторил мальчик упрямо.

И железнодорожный этикет тоже подзабыл Потапов. Здесь можно хоть всю душу свою рассказать. Но имени почему-то говорить не полагалось. Так объяснил ему опытный поездной вояжер Севка, когда они вышли покурить. Вместе с ними вышел и четвертый жилец их купе, четвертый с половиной, как назвал его про себя Потапов.

Это был парняга лет двадцати. Он учился в Москве, а в Текстильный ехал проведать родителей перед началом сессии. По современной глуповатой моде, лучшим способом поведения он считал остроты.

Например, с довольно милой проводницей он разыграл сцену, что будто бы потерял свой билет. И только для того, чтобы на вопрос, какой у него был билет, плацкартный или купейный, ответить: «Охотничий!»

Севку из-за моложавости вида он принял за своего. И не переставая увлеченно красовался поминанием ресторанов, «баб», аэропортов и так далее, и тому подобным. Сева внимательно и серьезно слушал его, подкрякивая и подхмыкивая.

— Ты чего, Сев? — спросил Потапов, когда попутчик их удалился в туалет.

— Материал собираю! — Севка засмеялся. — Заметил, я все помалкиваю, да? Потому что я по физиономии из их поколения, а по разговору сразу станет заметно, что старик.

— Неужели ты об этом напишешь?

— А почему? Может быть, и напишу, — Сева пожал плечами.

Он вылечится, подумал Потапов, вылечится от этой Машки, к чертовой матери… Если уже не вылечился.

Да и я вылечусь… Слишком уж много мы плачемся, вот и все… Он лежал сейчас на верхней полке, куда забрался сам, хотя Севка, чувствующий себя как бы хозяином, готов был уступить ему место внизу. Он лежал и при свете аварийки видел их всех четверых, уже спящих.

Видел милую женщину, на руке у которой спал Ярослав. У них обоих лица были спокойны. Не сосредоточенны, не задумчивы, а просто спокойны. Они спали, чтобы скорей прошло время до встречи с дедом Голубчиком.

И Севка спал. Его Потапов видел в неясном вздрагивающем зеркале, словно в темной воде. Лица его Потапов разглядеть не мог. Но слышал сквозь стук ровное Севкино дыхание. Значит, и Севка был спокоен. Так и надо, правильно!

Но чуднее и безобиднее всех спал четвертый его попутчик, тот шалопутный парнишка. Он лежал на верхней полке, прямо напротив Потапова. Все черты лица его разгладились. Только полные губы были чуть напряжены. Они сложились в трубочку. И время от времени из них раздавался неясный шелестящий присвист… Вот тебе и рестораны, подумал Потапов. Эх ты, ресторанщик. Свистушкин ты, понятно!

Сам Потапов знал, что долго еще не уснет. Но вовсе не тяготился бессонницей, как бывает обычно. И от этого, от своей спокойной бессонницы, чувствовал себя много взрослее и опытней, чем эти трое с половинкой.

Ну, а теперь: о чем ты, Потапыч, хочешь сам с собой подумать?.. Сам с собой… А с кем же еще можно думать?.. Брось ты, не придирайся к словам… Колеса щелкали и щелкали. И за окном ничего не было видно, кроме пробегающих длинных огней…

Зачем я еду туда? Я еду в край непуганых девушек, да? Из-за этого? Я еду сам не знаю зачем. У меня ведь отпуск. Ты не забыл об этом? У меня отпуск. Вот возьму и расслаблюсь. Лягу, чтоб сквозь меня проросла трава… если там, конечно, есть трава. Хотя откуда ей там быть? В Москве и то мало, а уж на севере — тем более. Ну и ладно. Обойдусь как-нибудь без травы. Символически лягу на символическую траву… Тут он усмехнулся: и символически расслаблюсь.

Ему стало вдруг так необозримо спокойно, что он понял: если захочу, засну прямо сейчас, вот сейчас, на полуслове. И еще во сне о чем-то подумаю. Буду думать, что думаю, а сам уже сплю.

Нормальное умозаключение, просто-таки верх логизма. Как если бы компьютеру нужно двести двадцать напряжение, а его включили только на сто двадцать семь…

Тут на мгновенье он перестал засыпать: действительно, поживу-ка я вместо двухсот двадцати… поживу-ка я немного на сто двадцать семь… А что? Это мысль!

День четвертый

Валя Горелова. Вот тебе и Валя Горелова. Уже три дня как Потапов был с нею знаком. А сегодня начинался четвертый.

В ванной жужжала Севина бритва, и Потапов решил воспользоваться удачной минуткой. Набрал номер:

— Здравствуйте, Валя.

— Доброго здоровья.

— Валечка, мы сегодня повидаемся?

— Дак ведь допоздна работаю-то!

— Дак ведь во вторую смену-то! — сказал Потапов, слегка передразнивая ее такой непривычный для москвича выговор.

— Полно вам, Александр Александрович, не пора ли кончить смеяться-то! (И Потапов легко представил себе, как она улыбается своими розовыми губами.) Я и в самом деле не могу. Техникум запущен. Да и в горсовете у меня дела.

На горе Потапова она была еще депутатом городского Совета и заканчивала текстильный техникум.

— Валечка! Очень вас хочу видеть!

— Охо-хо-хо-хонюшки! Ну если уж очень, дак повидаемся. Только вы там… прямо не знаю, как и сказать!.. Вы блокнот там у Севы возьмите-ка.

— Чего? — удивился Потапов.

— Ну будто вы журналист. У нас дак город-то невелик, не Москва, все на заметке. Неловко. А что за Гореловой-то Валентиной журналисты ходят — оно дак вроде и ничего, привычно.

Валя была Севиной знакомой. В прошлый свой приезд Сева брал у нее интервью. «И я бы в нее влюбился, Сан Саныч, если б она не была на полголовы меня выше!»

— Ладно, — сказал Потапов. — Ладно. Будет исполнено. — И засмеялся. Несколько, правда, нервно.

— А вы что же, обиделись никак? Вы не обижайтесь. Мне ведь жить здесь, в этом вот Текстильном городе.

Валины слова неожиданно задели Потапова. О них он думал, когда одевался и, стоя перед зеркалом, сооружал узел на галстуке и когда ехал в трамвае. «Мне ведь жить здесь» — так она сказала. Мне жить, а ты приехал и уехал.

Так для чего ей тогда Потапов? Для развлечения? Но совсем она не такой человек… Хм… Городок наш ничего, населенье таково… Депутат горсовета товарищ Горелова Валентина Николаевна.

А для чего она мне?.. Потапову было странно и почти не верилось: ведь еще три дня назад он думал только о своем несчастье — об Элке. А вот сейчас летит на свидание в разболтанном, таком уютном весной, трамвайчике. Как же это все-таки понимать прикажете? И одиннадцать лет вместе и Таня — что же оно теперь? Куда?.. Стоп. Таня — это особое. Ну, а Элла Николаевна…

И в то же время видел, что ему сейчас пора выходить! Только осталось повернуть трамвайчику, поскрипеть колесами по крутым рельсам. И у Потапова вдруг словно задача явилась: все именно здесь решить, сейчас. И он подумал: а я знаю, знаю — ну вот и правильно! То я без конца о своем несчастье думал, а теперь стану думать о счастье… И это не измена, понимаешь ты, не измена — ни себе, ни тем одиннадцати годам. Я просто хочу быть счастлив. Так что же тут плохого?

Трамвай пропал за углом, и стало тихо. Большие белые облака медленно проплывали над крышами.

И все-таки что же за судьба занесла меня на эту улицу, в эту северную весну?

Моя собственная судьба и занесла! Значит, мне это зачем-то нужно. Каким-то образом закономерно, что ли… Мистика! Любой учебник скажет тебе, гражданин Потапов, что судьбы нет.

И все же она была. Она вышла из подъезда, такая высокая, не по-московски крепкая. Очень, наверное, подходящая для женской баскетбольной команды. Валя Горелова. Она так шагала, что любому было ясно: у нее все ладилось в жизни. С тротуара она ступила на мостовую, уверенная, что ни одна машина не наедет на нее в этом городе… Потапов торопливо шагнул ей навстречу. Вот и жену нашел!

Тут же предупредил себя: так не бывает. Но не успел додумать. Валя была уже рядом. И Потапов, словно давно решившись на это, быстро притянул ее к себе и поцеловал. Она не отстранилась. Как бы не успела… Внимательно смотрела на Потапова.

Лицом к лицу лица не увидать — неправда это, еще как увидать! И губы и глаза… Гладко зачесанные назад волосы. Потапов снова хотел поцеловать ее. Но синие глаза чуть заметно качнулись: «Нет!» Валя отступила на полшага, и Потапов опустил руки.

— Однако стоим-то, — сказала она, окая больше, чем обычно, — стоим-то прямо на дороге. Машинам уж и не объехать дак.

— Валечка! — Ему хотелось сказать: «Ты будешь моей женой?» или что-нибудь такое же невозвратимое. — Валя. Я…

Она быстро покачала головой:

— Мне в горсовет сейчас непременно надо. Непременно! Меня ждут. Хотела тебя-то с собою взять, да теперь… ты уж не езди со мной. Вечером тогда приходи. К одиннадцати, что ли. — Она все так же серьезно смотрела на него. — Нет, к половине одиннадцатого, хорошо?

Повернулась и пошла опять на свою сторону тротуара, сказала, не оборачиваясь:

— Не ходи, не ходи. Не провожай.

Оказалось, что здесь есть река. К ней Потапов вышел неожиданно. Спустился по какому-то косому переулочку, свернул направо — река. Полузаросший пологий берег. Рыжие вихры прошлогодней травы. Чуть дальше, по самой воде, голые кусты ивняка.

Отдаленно припомнилась Потапову география седьмого класса, когда он проходил экономику этих мест. Текстильная промышленность, областной центр — город Текстильный, и там же говорилось про эту реку, про ее, кажется, даже судоходность.

Потапов присел на черный и гладкий камень, наверное, валун. Здесь город как бы кончался. К воде спускались деревянные хибарки, дровяные сараи, окруженные редкозубой изгородью огороды.

Однако на том берегу город начинался опять, дымил заводскими трубами. И оттуда слышался неясный, но грозный промышленный грохот. Примерно в километре виднелся высокий мост: тянулись грузовики, бежал желто-коричневый «Икарус». И опять Потапову припомнилась страничка «Географии», которую он читал более двадцати лет назад. И припомнилось так удивившее и так понравившееся ему выражение — роза ветров. После войны, когда закладывали здесь новые комбинаты, то учли преобладающее направление ветра. А направление это как раз из города за реку. Вот и получилось у них, что город промышленный, а воздух чистый… Над улицей белые облака.

Он сидел на гладком, чуть пригретом солнцем камне. В спину, как раз в соответствии с розой ветров, поддувал ветерок. Было около двенадцати дня. Вода в реке текла темная, медленная, как у всех северных рек. Где-то у середины посверкивала золотом. Он стал вспоминать прошлые три дня, которые был знаком с Валей…

Неизвестно почему Севе пришла идея пригласить еще не виданную Потаповым Валю в кино. И вот они стояли среди праздничной толкучки у кинотеатра. Сева дымил «беломориной», а Потапов отчего-то курить не мог, он все озирался поверх народа. Хотя никаких предчувствий, надо сказать честно, у него не было. Больше всего это его ожидание походило на, пожалуй, настороженность — когда человек не хочет, чтобы его застали врасплох.

Первым ее все-таки увидел Сева и повернулся, задев Потапова. А может быть, нарочно подтолкнул… Валя шла к ним, как-то удивительно легко пробираясь сквозь толкущийся оживленный народ. Потом уж Потапов понял, что у нее от рождения хорошая координация. Можно сказать, спортивная — даже именно баскетбольная. Она тоже была весела, под стать этой толкучке. И ничего еще не зная про нее, Потапов уже понял: решения принимать она умеет. И одновременно усталость была в ее глазах. А под глазами лежали тени. От этого кожа там казалась особенно тоненькой, почти прозрачной.

Потапов вспомнил Элку, которая мягкой кисточкой пририсовывает себе такие же вот тени… Ну не такие, конечно!

И совсем не таким было у Элки общее, глубинное выражение глаз. Обычно, когда она бывала в хорошем настроении, глаза ее задевали усмешкой… «Ну?.. Ну и что?» А когда она была раздражена: «Господи! Ну и что из этого?»

У Вали в глазах прежде всего были твердость, уверенность. Только в женском, так сказать, переложении — надежность. И в то же время отсвечивала надежда, что сейчас она увидит хорошее. И вопрос и вместе вера. И… необычная синева, заметная даже в электрическом огне кинорекламы.

И еще здесь обязательно надо добавить, что Валя сразу показалась Потапову очень красивой… А потом, примерно через час, в свете утреннего солнца, которое лилось в зал с киноэкрана, Потапов увидел и сказал себе: да нет, не такая уж она и… А еще через какое-то время, и уже окончательно, убедился: хороша!

Но ведь и это ничего не доказывает, ничего не объясняет…

Говорила она не торопясь, как бы чуть смущенно:

— Полно, Севочка. Это вот твоему товарищу простительно. А уж тебе положено знать, как от шума-то у нас устаешь. Завтра суббота, дак поеду в Малиновские луга… Заливные-то луга наши зна-ашь?.. — Она так и сказала «знаашь», с таким длинным «а». — Девочки сказывали, будто уж просохло. Воды-то давно нет… Теперь не те разливы пошли, — это она сказала, обращаясь к Потапову. — Что вы! Ни транзисторов, ничего не берем. Тишины больно хочу. Знаете, по тишине соскучилась.

Сейчас он заметил, что помнил только Валю, ее слова. А себя и Севу не помнил вовсе.

— Там хорошо… — она улыбнулась. — Как в деревне! Там родные мои живут — дядька, мамы покойной брат, и баушка.

Хорошо, как в деревне… И тогда впервые ее слова затронули Потапова.

— Ну если хотите, то милости прошу, поедемте. Встаете-то раненько или по-московски?

— Мы солдаты, — брякнул Потапов. — Поспать любим, но когда надо, можем подняться и по трубе.

Сразу стало ему стыдно за свою бравую чепуху. Но Валя спокойно улыбнулась в ответ. Да и откуда ей было знать, кто такой Потапов. Может, он и вправду какой-нибудь майор на отдыхе.

Однако она, оказывается, все же не забыла его дурацких слов. Часиков в шесть разбудила телефонным звонком:

— Доброе утро, товарищ командир. Готовы ли к походу-то?

— Валя! — сказал Потапов и сам удивился, чего так радостно он завопил. — Сева и я — жалкие тыловые крысы. Простите нас! Отзвоним через двадцать минут и уже в полном параде. Обождете?

— Обождем, что же с вами поделашь.

«Знаашь», «поделашь» — так она говорила…

Они вышли из автобуса и остановились, словно чего-то ожидая. Автобус газанул, растаяло сизое облачко выхлопа, и ветер унес самое воспоминание бензинного запаха. Они все стояли.

— Ну, слышите? — спросила Валя и улыбнулась.

— Нет, — ответил Потапов. Кругом была полная тишина.

— Вот и я ничего не слышу. Пойдемте… Так у нас сегодня целый день и будет.

— А разговаривать-то хоть можно? — спросил Потапов.

— Потом.

— А курить? — спросил Сева.

— И курить вам не позволяю пока. Через часик, хорошо?

Почти сразу от шоссе начинался сосновый лес. Но не тот, который называют бором, то есть не с высоченными и косматыми наверху деревьями, а тот, что зовут более скромным словом сосняк. Деревья были густые, рукастые, не слишком прямые и не слишком рослые. Под ногами, прикрытый жесткой травою, похрустывал песок. Часто из-за деревьев, словно огромные головы, выглядывали неровные темные камни, обросшие светло-серым и желтым мхом.

Валя шла впереди уверенно и споро. И Потапов очень легко представил себе, как она ходит в походы… или ходила, как она поет песни под гитару, разводит костер и тому подобное. Хотя с ней не было сейчас рюкзака и шла она в туфлях, а не в туристических бахилах на рифленой подошве.

Тропинка по ровной и довольно широкой спине песчаного холма уходила влево, а Валя свернула вправо, прямо в сосняк, низко наклонилась, чтобы не задевать ветки. Потапов не надеялся так угнуться, пошел во весь рост.

— Граждане, где вы? — крикнул Сева снизу.

— Слышишь, где деревья-то крушат? — крикнула Валя.

— Чего? В эту глухомань? Не полезу!

— А начальство велит, — сказал Потапов.

Они выбрались на продолговатую поляну. С трех сторон ее обступали сосны, четвертая была довольно крутым склоном, почти обрывом. И с него раскрывался вид на широкую луговую пойму, по которой, извиваясь, текла река. (Теперь Потапов, сидящий на камне в сегодняшнем дне, сообразил, что это была, конечно, та же самая река.) За нею вдали виднелись дома, стоящие у того берега поймы и полого ползущие кверху. Какая-то деревенька, что ли.

— Вот они и есть, наши Малиновские луга, — сказала Валя.

Признаться, ничего особо малиновского, малинового в этих лугах не было. Их покрывала бурая прошлогодняя трава. Темная река резала все пространство на неровные полуострова.

Тихо поругиваясь, из зеленой стены вылез Сева. И остановился:

— Вот это красота!.. Да, но где же все-таки малина? Почему так называется, Валяш?

— Даже и не знаю, — ответила Валя. — Спокойно здесь очень, вот и называются: Малиновские.

Кривая сосна выгибала корневище и потом снова тянулась вверх, так что получалось словно бы кресло с чуть откинутой назад спинкой. В этом кресле и сидела как раз Валя, положив руки за голову.

Потапов посмотрел на нее.

— Садитесь, Александр Александрович. Здесь и будем отдыхать.

Сева скинул куртку и лег на спину, словно убиенный воин. Потапов сел прямо на землю. Подумал: да аллах с ними, с этими брюками, с этим плащом… Ему хотелось посмотреть на Валю. И не вышло — она заметила его взгляд. Тогда Потапову пришлось сказать первое, что пришло в голову:

— Наверно, часто в походы ходите?

— Я? — удивленно улыбнулась Валя. — Почему так решили вдруг? В ПТУ когда училась, сходила раз, а больше дак и никогда не хаживала… У меня походов-то на работе полным-полна коробочка. Я ведь всю смену на ногах. За смену-то километров тридцать пройдешь: от станка к станку, от станка к станку.

— Серьезно? — Сева приподнялся. — Вот же вы люди-человеки! Я про них очерк пишу, а они от меня такой факт скрывают!

— Я-то сама не считала, — сказала Валя, словно оправдываясь. — Но есть которые считали. Специалисты. И в учебниках по нашему делу это говорится. Путь ткачихи — двадцать пять, двадцать восемь километров… Ну, а я, как многостаночница, думаю, дак километров тридцать уж обязательно.

Многостаночница… Это слово прозвучало для Потапова как-то чужеродно и слишком газетно. А для Вали, видать, было родным.

— Тридцать в день, — сказал Сева. — Ну-ка считай, Сан Саныч. В неделю сто пятьдесят, в месяц… шестьсот. В год…

— Семь тысяч двести, — сказал Потапов.

— Да пожалейте же меня, — засмеялась Валя. — Отпуск-то дайте. На бюллетень откиньте немного.

— Ну шесть шестьсот, — сказал Сева. — Ничего себе походы!

— Я когда выступаю где перед ребятами, так все говорю: надо, мол, спортом заниматься. А сама-то лучше всего люблю посидеть, — она улыбнулась, покачала головой, — да чтоб вот потише было.

Валя, вот так Валя… Некоторое время они молчали. И Потапов исподтишка все разглядывал ее.

— А я вроде слыхал, тут где-то у вас озера? — довольно принужденно начал Сева. — Километров за двадцать, что ли?..

— Это место люблю, — отвечала Валя. — Дак чего и ходить? Вот Малиновские-то луга по мне — краше и нету. И не будет.

— Ну, а в отпуск? Море там, Болгария?

— Была… — Валя махнула рукой. — Загораашь, загораашь… Шумно очень. А мне отдыхать надо. Иначе дак год не выработашь.

И эти ее слова тоже были очень понятны Потапову: отдохнуть, чтобы потом хорошо поработать. Ему хотелось что-то сказать об этом. Но сказал Сева. Он подошел к Вале, быстро наклонился и поцеловал ей руку:

— До чего ж ты молодец, Валяш! До чего же я тебя люблю!

Валя осторожно убрала руку:

— Полно, Сева. — Она посмотрела на Потапова. — Что Александр Александрович-то скажет?.. Он шутит, он свою Машу любит. Уж столько тут про нее порассказывал…

— Так! Приехали! — сказал Сева. — Ехали и наконец приехали… А ты лучше вот что скажи, хозяйка, ты нас кормить собираешься? Или пищей святого Антония?..

— Это что же за пища такая, Севочка? — спросила Валя слишком заинтересованно. Она хотела перевести разговор.

— Пища эта — один чистый воздух, и святой помер. Так что где тут магазин? За шоссейкой, что ли?

— Да полно тебе, Севочка…

— И слушать вас, сударыня, не желаю! — Сева быстро вошел в зеленую стену и пропал, словно фокусник Кио.

— У него что там дома-то? Несчастливо? — тихо спросила Валя.

Потапов пожал плечами, не зная, как ответить:

— Может, и наоборот — счастливо. Тут не угадаешь.

Облако, закрывавшее от них солнце, наконец продырявилось. Сосняк и поляну залило желтым весенним светом. А Малиновские луга все оставались в тени, словно в ночи, — казались теперь еще молчаливее и просторней.

Потапову хотелось сказать об этом Вале, да он не умел такого говорить. Впервые он почувствовал неловкость от своего молчания.

Но Валя сидела закрыв глаза. Так что все было вроде бы нормально… Потапов мог спокойно смотреть на нее.

Элка была, конечно, красивей…

Валя открыла глаза, заметила, что Потапов смотрит на нее.

— А вы… а вы зачем приехали сюда? — спросила она не очень ловко.

— Да вот чтобы познакомиться с вами, — в тон ей, тоже неловко ответил Потапов. Опять наступило молчание. Чтобы хоть что-то делать, он поднялся, отломил сухой сучок, подобрал с земли гнилушку и пяток шишек. — Я… может быть… Давайте костер разведем?

Он огляделся кругом и не увидел здесь ни одного старого кострища. Ему стало жаль этого нетронутого места… Валиной поляны. Кострища ведь зарастают долго…

— Наверно, не стоит, да?

— Нет, пожалуйста, — тихо ответила Валя. — Память вот останется у меня о москвичах.

— Хороша память — черная дырка.

— Так оставьте другую…

Облако окончательно прохудилось, разгромленное ветром. Теперь и равнина Малиновских была залита солнцем. На бурой ее желтизне заметны сделались бледно-зеленые с размытыми краями пятна. Это наступала на затянувшийся холод травяная весна.

Так оставьте другую… Валя сама приоткрыла дверь в тот разговор, который ему хотелось начать. А он, как назло, молчал, тупо переламывая сухие сучки… Какой-то я тяжеловесный стал! Начальник. Только с ПЗ и умеешь общаться!

— Так палите костер-то… Хотели память оставить…

— А вот пусть такая память и будет, — сказал Потапов. — Придете сюда, поглядите, а трава не испорчена!

— Было, да все быльем поросло — так хотите? Промелькнула в этих ее словах будто б обида и усмешка.

— Валечка! — сказал Потапов почти что с отчаянием. — Вы не думайте, я не такой уж дуб, я умею разговаривать с красивыми и умными девушками. Но сегодня у меня… вот бывает — накатило!

— Ну если меня в красивые да умные произвели, тогда все вам прощается.

— Валь! Я завтра, ей-богу, лучше буду… Можно вам на завтра свидание назначить?

— Ой! Ну и словечко — свидание… Такого я сто лет не слыхивала!

— Валечка! Скорее соглашайтесь! А то вон Сева идет!

— Ну дак завтра утром, часиков в восемь, — тихо сказала Валя. — Где горсовет, знаете?

Сева вылез из сосновой стены в обнимку с разными кульками, словно многодетный отец. Остановился посреди поляны, посмотрел на Валю и Потапова:

— Граждане, а чего это у вас такие хитро-мышиные глазки? Чего это вы на меня смотрите, будто персик украли?

О том, что ему делать завтра, куда вести «свою девушку» в этом незнакомом городе. Потапов задумался только вечером. Сева отправился принять душ на сон грядущий, а Потапов сидел в кресле и курил сигарету — такой невероятно праздный и счастливый товарищ… Вот тут его и стукнуло: да куда же я с Валей пойду в такую рань?

Потапов стал перебирать имевшиеся возможности: кино, музей… зоопарка здесь вообще нету… Очень скоро из всех этих весьма скудных донжуанских развлечений он выбрал более или менее подходящее — ресторан.

Но что это можно делать в ресторане с восьми утра?..

Явился Сева — такой распаренный, благодушный, одетый всего лишь в полотенце. Надо признаваться, решил Потапов, выхода нет. Пусть хоть он чего-нибудь присоветует, иначе кранты… Это слово, неожиданно выплывшее из древнемальчишеского лексикона, будто прибавило Потапову сил.

— Значит, так, Севочка… Я тебе должен, Сев, сознаться. Я б тебе не сознался, но у меня, Сев, иного выхода нет. Обращаюсь к тебе непосредственно как к инженеру человеческих душ.

— Обращайся, — сказал Сева. — Но не подлизывайся!

Затем он выслушал Потапова, довольно-таки нагло ухмыльнулся, по-хозяйски взял потаповскую недокуренную сигарету.

— Ты есть глупый и неопытный человек, Александр. И кстати, мог бы ничего мне не рассказывать. Но коли уж ты рассказал, я, так и быть, дам тебе мой очень ценный совет. Вернее, разъяснение… Неужели же если человек приглашает тебя встретиться в восемь утра, он не имеет в виду чего-то сам?

— Сев, ты просто гений!

— Не выдавай свою глупость за мою гениальность! — Он повернулся к стене и выключил лампочку над своей кроватью.

Автобус качался, переваливался, старая тортила, Потапов то и дело плечом дотрагивался до Вали. Он каждый раз ждал этого прикосновения… вместо того чтобы придумать хоть какую-нибудь тему для разговора.

— Валечка…

Она посмотрела на него. Ее лицо было совсем близко…

— Валя, а куда мы едем?

— Да в Малиновские же опять. Только на другую сторону. К родным моим зайдем.

Ехали еще минут десять. Потапов прилежно рассматривал пассажиров, лица у всех были спокойные, воскресные… А пассажиры, как он заметил, очень даже поглядывали на него… Да что такое, думал Потапов, чего я ежусь-то? Я же нормальный мужик, симпатичный!..

— Ну вот и до места добрались. — Потапов почувствовал Валины пальцы у себя на рукаве. И невольно взял их. Рука у Вали была с шершавинками от работы, совсем не Элкина рука. — Нам выходить дак… Выходи-ить! — тихо сказала Валя и убрала руку свою в карман.

Они стояли на булыжной дороге. Валя, как и вчера, подождала, когда уйдет автобус. А уходил он медленно, по-черепашьи валясь из колдобины в колдобину.

— Пойдемте, реку вам нашу покажу. Река хорошая.

Песчаной, рыхлой и сырой дорогой они спустились к реке. Теперь было видно, что она в самом деле медлительна и полноводна. Текла почти вровень с низкими берегами. За нею расстилалась рыжая равнина Малиновских лугов, которая на самом деле вся была в кочках да в высохших лужах.

— А трава подымется, — сказала Валя, — и ровно станет, как небо!

Наклонилась, зачерпнула воды. В ее ладони вода была совершенно прозрачной. Валя бросила эту пригоршню обратно в реку:

— Пусть бежит куда бежала, верно? — и улыбнулась.

Она стояла к нему спиной. Косынка зеленым крохотным хвостом выбилась из-за ворота ее куртки. Потапов хотел прогнать этот хвостишко внутрь, но вместо того обнял Валю, притянул к себе… Несколько секунд она стояла не шевелясь. Потапов чувствовал на губах ее волосы. Потом Валя повела плечами, шагнула вперед. Теперь она оказалась у самого края воды. И если бы Потапов снова обнял ее, Вале уже некуда было б от него уйти. Но тут же она повернулась, покачала головой:

— Хотела вам речку нашу показать… Да уж, видно, не получится. Идемте-ка лучше сразу к моим родным.

— Так я больше не буду! Валя!

— Никогда в жизни и ни за что на свете? — Валя улыбнулась. — Знаю, что будете… Пойдемте уж.

— Тяжеловато с вами разговаривать. — Потапов покачал головой. — Где это вы так научились?

— Так я же наставница. С девчонками-то с молодыми попробуйте-ка по-другому!

— Так! Вот я и в девчонки попал…

— Да полно вам. — Валя взяла его под руку.

Так странно было идти ему по пустынному берегу реки и под руку с девушкой. Никогда он так не гуливал.

Валины бабушка и дядька были на вид словно бы одного возраста — с коричневатыми и морщинистыми, пропеченными старостью лицами. Но на самом деле мужчине еще не исполнилось и семидесяти, а старухе перевалило за девяносто.

— А это кто ж будет? — спросила она, указывая пальцем на Потапова.

— Журналист, баб Дунь, в газету пишет, — ответила Валя.

— Опять про тебя, что ли?

— Про всех… про нашу смену…

Старуха медленно кивнула. И вдруг сказала:

— Так и останешься Валя Половинкина!

— Ну полно тебе, баб, никакая я не Половинкина.

— Потому что мужа надо заводить! А то Половинкина все и будешь… Ты, голубчик, не обижайся, — обратилась она к Потапову, — о тебе тут разговора нет.

Валя засмеялась такой ее категоричности. Тогда старуха внимательней посмотрела на Потапова:

— А тебя как звать-то?

Потапов на секунду замешкался, не зная, что ответить: одно имя или с отчеством.

— Саша их зовут, — сказала Валя. — Александр Александрович.

Старуха спокойно кивнула:

— Ну пусть Саша будёт. Для меня-то он Саша и есть!

Опять она посмотрела на Потапова строгими синими глазами, которые светили из глубины, почти не мигая…

Она ходила как-то нарочито медленно, как будто на каждом шаге экономила силы. В правой руке ее, словно приросшая, твердо постукивала клюка.

— Не болеэт и не собиратся! — покачал головой Петр Никанорыч, Валин дядя, глядя вслед старухе. — Законсервировалась!

Сам он не консервировался вовсе. Курил папиросу за папиросой. И с утра от него припахивало вином. Правда, в воскресный день отчего б рабочему человеку и не позавтракать с рюмкой.

На крыльце, перед тем как войти в дом, баба Дуня и Валя остановились у серой дымчатой кошки, которая нехотя лакала из блюдца молоко.

— Чуть чего — уж квасит нос на сторону: несвеже! — Старуха погрозила ей пальцем. — Баловная, баловная ты, девка!

Кошка безбоязненно смотрела на нее снизу вверх.

— Что ни есть, все до нее касается! — покачал головою Петр Никанорыч. — А сердце, а? Девяносто годов без перерыву бьется. Вот и посудите сам.

— Это мама ваша? — спросил Потапов.

— Теща. Жены нет, а теща, видите, осталась. — Он усмехнулся этому невеселому обстоятельству. — Пожалуйте, хозяйство вам свое покажу. Вы в какой же газете работаете? Не в сельской?

— По промышленности, — с заминкой ответил Потапов.

Они осмотрели сиротливый покуда, не копанный еще огород («Каждый год, поверите ли, как копать, так плакать — ревматизм да еще сольотложение») и прекрасную теплицу, в которой трудно было дышать от запахов земли и зелени.

— Первые-то огурчики у кого будут, а? Как думаете? — Старик открыл печную дверку. Внутри лежали раскаленные добела куски каменного угля. И тотчас вспомнилась Потапову Севина дача. Стало душно. С трудом он удержался, чтобы не выйти на улицу. Петр Никанорыч полюбовался на угли, закрыл печь, так и не тронув их кочергой. — Вот оно, ихнее солнышко. А энто пусть хоть и совсем не греет, — он указал на стеклянный потолок.

Однако огурцы, и рассада помидоров, и еще, и еще что-то (земное, здоровое, чего названия Потапов не знал) — все лезло вверх, к стеклянному потолку, безмолвно росло… Все в космос тянется, вдруг подумал Потапов, а я со своим «Носом» все на земле вожусь… Его удивила эта мысль. При чем тут «Нос» и при чем тут космос? Чего там нюхать в пустоте?

Хм… Но что-то есть в этой мысли!

Ее скрытая идея была совсем близко, как невидимый некто, который находится в соседней комнате за фанерной стенкой. А ты сидишь не дыша и слушаешь его шаги и кашель…

— Случилось что, Александр Александрович? — Старик старался заглянуть ему в глаза снизу вверх. — Нехорошо вам?

Потапов очнулся — губа закушена, руки сжаты в кулаки. Мысль, которая только что была рядом, испарялась без следа. И Потапов старался поскорее зафиксировать словами то, что так глубоко ему почувствовалось. Но словами было еще рано! Слова получались грубые. Еще надо было слушать себя, прислушиваться.

— Голова, что ли, закружилась, а? Может, рюмочку выпьете?

— Можно и рюмочку, — сказал Потапов рассеянно.

— Это от воздуха… Тут у нас воздух особый, на Малиновских-то. Ну а если от воздуха закружилась, значит, здоровья больше. Не расстраивайтесь! — Он снова посмотрел Потапову в глаза. — И позавтракать, а? Вы и не завтракали, поди? Вот ведь хозяин же я! Ах нумизмат такой-сякой, ах фарадей. Это ведь что ж такое? Античность полная!

От неожиданности Потапов рассмеялся. За ним рассмеялся и старик. И неясно было, то ли он шутил таким образом, то ли всерьез считал эти слова бранными.

В то свидание с Валей он еще копал огород. Сказал:

— А что, если я вам огород вскопаю, а, Петр Никанорыч?

И по тому, с какой надеждой старик отнекивался, Потапов понял: вот это будет человеку помощь!

На ноги Никанорыч дал ему галоши со своих валенок. Другое бы ничего, конечно, на потаповские корабли не полезло. Пиджак и галстук были изгнаны прочь. Потапов копал и видел, как Валя глядит на него из окна. Потом вышла:

— А ну-ка давайте в две лопаты. Примете в бригаду?

Дыша, Потапов мотнул головой. Пот и жар уже стали выходить из него. Но Потапов не останавливался, уговаривая себя воспоминанием о том, как он умел терпеть на тренировках.

Рядом копала Валя. Она была в кирзовых сапогах, на голове косынка — «косочек», как она говорила.

Старуха стояла у края вскопанной земли:

— Разбивайте комья дак! — и сама тыкала своею клюкой в рыжевато-черные свежие комки.

— Будет вам! — суетливо говорил ей Петр Никанорыч и бросал взгляды на Потапова: мол, уж вы ее простите Христа ради!

— А комы-то что же, засолим? — и старуха опять ударяла по мягким земляным комкам.

— Да будет вам!

— И тебе будет!

Не сказать, что Потапов был очень уж рад теперь своей инициативе. Он устал как собака, спина его стала деревянной…

Но как же он был вознагражден потом, каким полным крестьянским отдыхом — с сидением на крылечке, с ласковым солнышком… Чувствуя себя прямо-таки Микулой Селяниновичем, он мылся, раздевшись до пояса. Валя поливала ему из большого эмалированного ковшика.

— Телогрейку пока набросьте, я вашу рубашку проведу.

— Валь, даже не думайте!

— Вся мокра рубашка-то. Употели, труженик.

— Я журналист. Известный журналист! — сказал Потапов не без ехидства.

Валя улыбнулась, но ничего не сказала. Она смотрела, как он вытирается чистым, чуть подсиненным вафельным полотенцем…

— Ну дак пойду, — Валя взяла его рубашку и майку. — Волосы-то разлохматил, — и поправилась: — Разлохматили. Гребень-то есть или дать?

— Валя!

— Ну что же, Саша? — она уже собралась уходить, стояла вполоборота. — Телогрейку-то набросьте. Остудитесь.

Потом они обедали. На веревке, под солнышком махала рукавами его модная, купленная Элкой рубашка. Потапов сидел в телогрейке на голое тело — словно так и надо. Старуха смотрела то на него, то на Валю, качала головой.

— Ну, рюмочку-ту еще одну опросташь?.. Тебе-то хватит, — осекала она Петра Никанорыча. — А Сане-то Олександровичу одну еще, однако, можно и выпить… Захаживай к нам. С Валечкой с моею вместе. Или что же? Уедешь — не приедешь больше?

Потапов поднял рюмку, хотел сказать: «За будущую встречу!» Но показались ему эти слова какими-то слишком книжными. Тогда он просто улыбнулся, тронул своею рюмкой Валину, Никанорыча. Старухиной же рюмки на столе не существовало.

И еще он помнил, как уже в городе остановились у Валиной двери и Потапов держал ее руки в своих руках — такое сверхневинное, по современным понятиям, проявление чувств. Но Потапову и это казалось много, сердце грохотало под чистой рубашкой. Потапов хотел усмехнуться над собой: ну что в самом деле за мальчишество — в сорок-то лет. Хотел усмехнуться и не смог.

По логике событий, с младых ногтей преподанной нам теле- и киноэкраном, Потапов, наверное, должен был сейчас поцеловать Валю… Но хоть ты застрелись, не мог он перейти какую-то границу, духу не хватало! Валя смотрела на Потапова, словно спрашивала: ну что же дальше? В каждой ее ладони стучало по сердцу.

— Пойду я, пустите…

Она вынула из его руки свою правую руку, достала ключ, отперла дверь. А левая ее рука все не расставалась с Потаповым… Надо что-то сказать, думал Потапов, поцеловать или к ней войти, что-то сделать надо. Если сейчас расстанемся, завтра — все!

Тихо Валя освободила свою левую руку, посмотрела на Потапова полуобернувшись, как она любила, и захлопнула дверь.

Он шел домой к гостинице. Шел всю дорогу пешком. Шел и говорил себе: ну вот и все, допрыгался, дуб мореный, в гробу тебя Валечка видала, увальня! Завтра хоть обзвонись… И улыбался и не верил ни одному своему слову!

Причина для расставания

Так были прожиты им счастливая суббота и счастливое воскресенье. Теперь шел счастливый понедельник — он слонялся по городу и ждал, когда кончится Валина вторая смена.

Вечер настал, но до пол-одиннадцатого ночи было ох как еще далеко. Что было делать Потапову? В номер идти неудобно: Сева работать вроде сел. По улицам шастать — устал… В кармане бултыхалась, словно сом в сети, тяжело-неповоротливая бутылка шампанского.

Отчаявшись придумать что-то более или менее гениальное, он пошел в кино, купил три билета на три сеанса, которые начинались один за другим с перерывом только на пиво и бутерброды.

Как-то одну из зим своей жизни он ходил в Дом кино. То есть его таскала туда Элка. И помнится, некий человек им рассказывал, какая это нелегкая якобы работа — сидеть в жюри разных кинофестивалей. Потапов кивал из приличия. А сам думал: милый, в нашу бы тебя контору, вот тогда бы ты кой-чего понял по-другому!

Сейчас, глядя вторую подряд картину — кстати, недурной детектив и даже с намеками на психологизацию, Потапов подумал, что, наверно, это действительно невеселое дело — смотреть по пять фильмов в сутки, прав был тот «жюрист»… И подумалось об этом без раздражения, хотя и было связано с Элкой… Вот тебе и пережил я высокую трагедию, неужели правда? Стало даже как-то неудобно. Ведь прошел всего месяц! Вот тебе и… Тут началась погоня, и Потапов забыл свои мысли. Но пока преступник пил в ресторане (фильм этот был двухсерийный, и поэтому преступник не спеша пил, ел, одевался, раздевался и прочее), мысли Потапова снова вернулись на сломанные погоней рельсы… Значит, так. Сперва ты переживал из-за нее. Теперь переживаешь, что мало переживаешь. Не хватит ли? Тебя ждет чудесная девушка…

«Чудесная девушка»… ну пусть не самое оригинальное выражение, не важно, не придирайся — да, чудесная девушка. Так искренне из себя ничего театрального не строит. И кажется, искренне от тебя чего-то ждет. Ему вдруг представилось, как он знакомит Танечку и Валю… Увидел Танюлины внимательные, приглядывающиеся глаза, сердце заныло… Это, Танюлечка, тетя Валя. А Танька, конечно, никакой радости не изображает. Она у Потапова умница, врать не обучена…

Он вышел вместе со зрителями из кино и вошел в него снова — уже с другими зрителями. И снова стал в не очень длинную очередь к буфету. Снова бутерброды с сыром и пиво.

Прошло полтора часа, кончился и этот сеанс. Потапов опять остался бездомным… И тут его осенило: а поеду-ка я встречу Валю после смены. Ему представилась полутемная тихая улочка, проходная — будка с дверью, над которой висит лампочка, — где-то когда-то он видел такое…

— Девушка красивая, скажите мне, пожалуйста, как до имени Первомая добраться?..

Автобус покатил его по булыжным улицам, потом по асфальтовым, потом по мосту через реку. На реке было темно, только редкие огни высвечивали полыньи дрожащей воды.

А вот и проходная! Широченные ступени, электрические часы, стеклянные двери. Ну то есть все то, что бывает на современных предприятиях, что сам Потапов видел сотни, наверное, тысячи раз! Ведь и вход в его контору был примерно такой же!.. Да, мил друг, потихонечку глупеешь…

Он зачем-то поднялся на несколько ступенек этой совершенно пустой сейчас лестницы. Постоял немного, засунув руки в карманы. Собственно, правой руке очень мешала треклятая бутылка. А внизу, на небольшой площади, у этих почти что дворцовых ступеней было довольно людно. Со своего пьедестала он мог спокойно рассмотреть несколько разреженную, но все же толпу — в основном ребята лет на десять — пятнадцать моложе Потапова… Девчонок ждут со смены!

Вот так номер! Вот тебе и коси косой свободных красавиц! Сюда бы Севку с его глубоким знанием жизни… Потапову неловко стало торчать на ступенях одному, и он спустился вниз, присоединился к толпе ожидателей. Возможно, здесь был кто-то, кто ждал Валю. Ну а что? А почему бы и нет? На всякий случай он решил постоять где-нибудь около остановки Валиного автобуса и посмотреть, как она выйдет… И кто ее встретит.

Нет, дело не в том, что он чего-то там испугался. Но просто могла выйти неловкость, глупая сцена… А зачем же тогда подглядывать? Зачем вообще тут оставаться?.. И остался…

Замахали блестящими крыльями двери — это пошел со смены народ: женщины, женщины, женщины. Лишь редкие мужики двигались в этой реке. И опять Потапов довольно глупо кое-чего недоучел. Забыл, что современное текстильное предприятие — это тысячи людей, целый конвейер лиц, разговоров, движений. Взгляд Потапова пробежал направо, налево (да где уж там!) и бессильно пополз по лицам в мгновенно родившихся автобусных очередях.

Наверное, впервые Потапов понял, до чего ж он погружен только в свое узкое знание. И до чего ж он плохо представляет всякую иную жизнь! Его, столь уверенного в себе, мысль эта поразила. На некоторое время он даже забыл о Вале. И неужели, подумал он, надо было получить по башке на службе и от Элки, чтобы сделать для себя вот такое открытие?.. Глупо, конечно…

Тут он увидел Валю. Она шла рядом с каким-то мужчиной лет примерно тридцати. Впрочем, Потапов видел его лицо лишь секунду. «Тридцать» — это он автоматически вычислил по Валиному возрасту. Многие, как и Потапов, смотрели им вслед. Их здесь, наверное, знали… именно в этом сочетании. Валя шла чуть опустив голову — слушала, что говорил ее спутник. А говорил он спокойно, не торопясь. Наверное, с ним трудно было не согласиться.

Они остановились шагах в двадцати от Потапова, и он хорошо видел их поверх других голов. Мужчина повозился секунду у дверцы «Жигулей», влез внутрь, открыл дверь для Вали. Она привычно, как показалось Потапову, села на то место, куда любят садиться все девушки — рядом с водителем. «Жигуль» аккуратно проехал, подсигналивая фарами на столичный лад (хотя здесь не запрещено было пользоваться и клаксоном), подкинул газку и уехал, мелькнув напоследок красными огнями.

Вот так все вышло. И неожиданно обрыв открылся перед Потаповым — он стоял на берегу обрыва со своими намерениями, со своей идиотской бутылкой. Автобусы подъезжали один за другим, расхватывая последние остатки очередей. Вечер, может впервые за всю весну, был удивительно теплый. И Потапову очень легко было представить, как Валя едет в «Жигулях», приоткрыв окошко.

Он никогда не имел собственной машины. Может быть, потому, что был человеком весьма нерукодельным. Да к тому же машину вдруг и не купишь. На нее надо копить! А они с Элкой жили всегда довольно безалаберно. Потапов не желал другого житья и не жалел об отсутствии машины — да тыщу лет нужна ему эта движимая собственность, в такси все улицы близки, и точка.

Но сейчас все было по-другому. Он заметил, что не так уж мало девушек разлеталось отсюда на «москвичонках», на «Жигулях», на «Запорожцах», которые в соответствии с рангом пропускали вперед своих более классных собратьев. А Потапов стоял бы сейчас с Валей в этой длинной очереди, мимо которой, уютно фырча, проплывают автомобили… Господи! Чушь какая! Еще не хватало ему страдать по такому пошлому поводу.

Он влез в автобус. Девчонки — а здесь почти сплошь были одни молодые девчонки — с интересом поглядывали на него. Потапов улыбнулся какой-то симпатичной, что стояла рядом. И она улыбнулась ему в ответ… Ну вот, а ты говорил. Да пошли они к черту-дьяволу, эти «Жигули».

Полный решимости, но при этом все-таки не зная, как поступить, он вышел на Валиной остановке. Вот и дом. Потапов попробовал найти окно… На пятом этаже горело окон пять или шесть. В одном висела голая лампочка, и Потапов сразу исключил его как «не Валино». В других были вполне уютные розоватые и желтоватые света. Надо позвонить, сказал себе Потапов. Так приличней… Или я просто испугался, а? А чего мне бояться-то!.. Но приличней все же позвонить.

Минут пять он шел, разыскивая автомат. Но никаких автоматов тут не было… Неужели я уйду? Просто так уйду и все?.. Времени уже без десяти одиннадцать. Он вернулся к Валиному дому, горящих окон на пятом этаже прибавилось — это вернулись со смены ткачихи, и прядильщицы, и мотальщицы, те самые девчонки, с которыми, быть может, он ехал в автобусе.

Вдруг свет в одном окне погас, и это неожиданно больно задело Потапова… Да брось ты глупить!.. Нет, теперь уж вообще неудобно идти без звонка.

Так сказав себе, он быстро вошел во двор… Он даже не знал ее адреса. Но сразу увидел то парадное, в которое ему надо идти. Пошел вверх, шагая через ступеньку и сильно дергая перила назад, словно бежал на лыжах.

На площадке пятого этажа было светло, даже слишком. Он увидел латунную табличку «В. Н. Горелова» и сразу позвонил, и почти сразу дверь открылась.

— Ну что же ты опаздываешь? — тихо сказала Валя. — Заходи скорее!

Она была в домашнем платьице, в мягких тапках. Отступила на шаг — только чтобы впустить Потапова.

— Дверь-то закрывай… Жду-жду тебя, кавалер! — Она улыбалась, но и укоризненно смотрела на Потапова. — Я-то и со смены сумела не опоздать. А он ко мне опаздыват!

Они по-прежнему стояли в тесной ее прихожей. Потапов хотел снять плащ, но остановился на полпути: не развернуться и… и что-то он не то сейчас делал. Валя была совсем рядом, словно нарочно загораживала ему проход, смотрела на него снизу вверх и улыбалась. И Потапову, можно сказать, ничего не оставалось делать как только обнять ее.

— Ну подожди, подожди! — сказала она. А сама подняла руки, обняла его за шею, как в Москве не обнимаются, наверное, уже лет десять.

Повеяло на Потапова чем-то забытым и молодым. Он крепко прижал к себе Валю и тут же почувствовал с закрытыми глазами, какие у нее мягкие губы. Валя вздохнула, и Потапов тихо отпустил ее.

— Господи! Какой ты здоровенный, Саша… Да что это у тебя? Чуть мне ребра не поломал.

Потапов вынул проклятущее шампанское…

— Как на Новый год. И времени скоро двенадцать… — Казалось, она совсем не была смущена тем, что Потапов поцеловал ее. — Ну раздевайся. Что же ты остановился-то?

Потапов снова потянулся к ней. Валя быстро отступила, покачала головой — шутливо и с кокетством, чтобы не обидеть его. Только она совсем не умела кокетничать… Потапову тут надо было бы сказать какие-то слова. Но за давностью, он все их забыл! Валя, наверное, это все поняла, засмеялась.

— Саша, Саша! Никуда мы с тобой не годимся. И кино про нас снимать не будут!

Она так радостно пошла на кухню, вообще так радостно двигалась, что все потаповские тревоги, связанные с «Жигулями», показались ему сущей чепухой.

— Валя… — Он снял плащ.

Ничего ей говорить не буду!

— В комнату иди, я скоренько.

Телевизор, шкаф, диван, проигрыватель, две полки книг… Потапов приотодвинул штору, увидел то место на улице, где он стоял несколько минут назад. И почти не узнал его — таким пустынным и сирым оно теперь казалось. Странно было представить Потапову, что он стоял там и смотрел на горящие окна.

Отпустил штору, повернулся спиной к окну, еще раз оглядел комнату. Пожалуй, здесь было слишком светло — горела пластмассовая люстра под потолком, а в углу еще и торшер… Из кухни прилетали тихий звон и какие-то шорохи.

Люстру на фиг, радуясь своему мальчишеству, подумал Потапов и стал искать глазами выключатель. Но может, в создании этой полутьмы будет некий непрошеный намек?

Он выключил люстру, но тотчас включил ее… Вошла Валя, в руках ее было шампанское и два простеньких фужера.

— Это что же такое? Сигнализация? — и улыбнулась.

У нее было такое милое, умытое лицо. Да, самым натуральным образом умытое — водою из-под крана и, наверное, даже с мылом. И ни капли краски, ни пудры, ни туши.

…До чего ж ты хороша у меня!..

Но этих слов не сказал Потапов. Эти слова он говорил Элке, давно, в первые годы их любви. А Валя словно чего-то ждала от него. Но прошла секунда, две, три…

— Помоги же мне, Александр Александрович. Что растерялся-то?

Он слишком поспешно взял фужеры, чуть не уронил… Валя выключила верхний свет:

— Ну? Так ли тебе больше нравится?.. Да садись же ты, Саша. Что-то растерянный такой?

— Валечка, знаешь, попрошу тебя: ты задавай мне поменьше всяких наводящих вопросов. Я и так от тебя не очень в себе, а тут еще на вопросы отвечать.

Она секунду смотрела на него:

— Ладно… Ну так шампанское ты умеешь открывать?

Есть на свете такие особые умельцы по открыванию шампанского. Мастера, можно сказать, своего дела. Потапов к ним отнюдь не принадлежал. А сколько, в самом деле, раз за тридцать восемь лет нормальный человек открывает шампанское? Да очень ведь редко!

Пробка хлопнула, сильно толкнула Потапова в ладонь. Однако он успел наклонить горлышко прямо в фужер!

Все еще переживая свой гусарско-официантский успех, Потапов весьма изысканно протянул Вале бокал:

— Ну? За Валю?

— За Валю так за Валю!

Они чокнулись, и звук получился глухой, словно они чокались не стеклянными фужерами, а деревянными бочонками… Они сидели друг против друга через стол.

— Как на переговорах, — сказал Потапов и поднялся. Валя сидела на диване, снизу вверх смотрела на него.

— Нет, подожди, Саша… Мы на переговорах с тобой и есть.

Потапов удивленно улыбнулся.

— Ты мне можешь рассказать, кем работаешь ты?

— Зачем тебе? — опять удивился Потапов.

— Ну расскажи уж, пожалуйста…

— Хм… раз настаиваешь, изволь.

Цепляясь душой за каждую фразу, он стал рассказывать об основах своего дела, потом об устройстве «прибора», о принципах слежения за выходящим газом. Наконец перешел к своей теперешней работе, к любимейшему «Носу»… На душе у него не осталось и следа недавнего раздражения. Он словно и сам что-то узнавал!

— Вот так, Валечка. Такие мои пироги!

— Это очень секретно?

— Как сказать… В принципе этим весь мир занимается. А подробности, конечно, секрет.

Валя кивнула. И странное какое-то было у нее лицо. Скорее всего печальное — так, пожалуй, можно сказать. Потапов с удивлением вглядывался в это лицо. А Валя с тою же внимательностью и еще с грустью смотрела на него.

— Да что произошло-то, Валечка?

— Ты ведь не уйдешь оттуда, верно?.. Со своего предприятия?

— Я?! — изумленно переспросил Потапов. — Я?.. — И запнулся.

Валя поняла его и кивнула — раз и два. Сказала очень грустно:

— Ну а я ведь тоже с комбината дак не уйду. Понимаешь? Понимаешь теперь, чего я говорю? Здесь буду я жить, в Текстильном. Камвольных-то на свете комбинатов много, правильно. И в Москве их довольно. Да мой-то один!.. Не подумай только, что слава и другое. Тут обязанность моя! Понимаешь? Ну так и что говорить?

Потапов слушал ее, качая головой.

— Ну, а жить-то, чтобы жена в одном городе, а муж в другом — так и не бывает. И не будёт… Сашенька!

Потапов совершенно не знал, что ему ответить. Он чувствовал грусть и огромное удивление.

— Ты не подумай, милый. Я не сватаюсь к тебе. А только говорю, что уж пока не полюбила тебя сильно-то, ты уж уезжай, пожалуйста. И тебе легче будет и мне.

— Почему легче? — с трудом выговорил Потапов.

— Ну время-то пройдет, полюбимся дак сильнее. И уж деваться некуда, наделаем что не надо. А мы с тобой другое должны!

— Да как же ты будешь жить, Валя?!

Он хотел сказать, что невозможно вот так: смирять себя — надо и надо! Но не сумел или не решился произнести этого, потому и спросил невнятное: как будешь жить…

— Жить буду так, Сашенька, — она пожала плечами. — И сама не знаю пока…

Однако тотчас вспомнились Потапову «Жигули»…

— Ну замуж-то все-таки пойдешь?

— А старой девой в почти двадцать восемь лет, а? Хорошо ли? Людей все счастью учу, а сама… Э-э, скажут, не будем дак слушать ее, горемыку. Понимаешь? А мне надо, чтобы слушали!.. — Она серьезно и грустно посмотрела на Потапова. — Ах, да не знаю я ничего… Налей-ка мне вина-то… Ну давай стукнемся за твое здоровье. Иди ко мне сюда…

К Тане

Странно, из-за чего только не расстаются люди. Миллион причин. Оказывается, бывает вот и такая.

Ну а что? Возьми — брось контору. Устройся в Текстильном каким-нибудь там инженером по красителям… Примут. Чего бы не принять: кандидат технических наук, столица…

Бросишь?.. Вот то-то и оно. И «Нос» не бросишь… Гоголь ты несчастный!

А коли не стребуешь с себя, нечего и от нее требовать!.. Это последнее он подумал так неожиданно, что даже остановился.

Выходит, не отдавая себе отчета, он все же требовал этого от Вали. Думал: она-то может… Я, значит, не могу, а она может? Нет, милок, давай уж по справедливости… Расставание — миллион причин. До чего ж это хрупкий предмет — счастье.

«До свиданья, Таня, а может быть, прощай. До свиданья, Таня, если можешь, не серчай…» Была в свое время такая в Москве песенка. Году, наверно, так в шестидесятом, шестьдесят первом.

До свиданья, Таня, а может быть… Только не Таня, а Валя… Вдруг он подумал о Тане. О Танюле своей! Неужели правда не вспоминал ее целых десять дней?.. А Валя даже не спросила: женат он, не женат. Потому что уже знала: расстанутся… «А это, Танечка, тетя Валя». Так, кажется, он собирался? Собирался, да. Может, и к лучшему, что Танюле этого не предстоит.

Он стал думать о Тане… К Таньке поеду, прямо завтра. Возьму ее куда-нибудь на целый день… На ВДНХ. Точно — на ВДНХ! Коров посмотрим, коняшек. На пони покатаемся… Эх ты! Пони же в зоопарке. Все ты забыл, отец!

Прямо с вокзала он позвонил теще — подошел тесть. Отвечать сразу начал сухо и холодно: так решил он скрыть свое смущение. И хотя Потапов это понимал, все ж ему стало обидно.

Тесть строил свою холодность на потаповском якобы невнимании к ребенку. А Потапов, который и сам себя корил за то же — причем не далее как вчера вечером, теперь слушал слова тестя с особой досадой.

— Хорошо, Николай Егорович! Я совершенно понял вашу точку зрения на этот вопрос. Позовите мне Таню.

— Нету Тани!.. И неужели ты предполагаешь, что я стал бы говорить о таких вещах в присутствии ребенка?!

— Не знаю, простите.

— Ах вот даже как!

Они впервые разговаривали друг с другом в таком тоне. И оба как бы привыкали к новым отношениям. И оба думали: «Да, не знал, что он такой. Ну нечего тогда и жалеть!»

— Где же все-таки Таня?

— У добрых людей.

Стало быть, не у мамы… Так хотел сказать Потапов, но не сказал, удержался. И тесть тоже осадил немного.

— Уехала Таня, на дачу. С детским садиком… Поедешь если, шоколада не вози. Диатез у нее… если ты еще не забыл!

Потапов промолчал. Как-то нелепо это было, по-бабски — обмениваться колкостями посредством телефонных проводов.

— Фруктов ей свези, — сказал тесть таким голосом, словно и сам подумал о том же, о чем сейчас подумал Потапов. — Адрес у садика, значит, вот какой…

Поезд из Текстильного привез Потапова на Ярославский вокзал. А Танечкина Малаховка — это с Казанского. То есть площадь перейти — и все дела.

Он сунул походный портфель в шкафчик автоматической камеры хранения, набрал на шифровом диске первые четыре цифры своего служебного телефона, опустил пятнашку, проверил — заперто… И словно бы еще одна ниточка оборвалась с Текстильным.

Все выходило так грустно… Но за это какое-то везение мне сегодня быть должно. И действительно, повезло. Ни на что абсолютно не надеясь, он зашел в магазин. Спросил у толстого продавца с красными — видать, после вчерашнего — глазами:

— Чего там, фруктиков у тебя никаких нет, начальник?

— Такой лоб вырос, все ему фруктики, — дружелюбно отозвался продавец. — Вон портвешка-то бери… фруктики…

— Да мне дочке надо, в садик, — сказал Потапов.

Продавец ничего не ответил, но когда Потапов повернулся уходить, он вдруг тихо позвал:

— Э! Слушай-ка, «дочке». Бананов пара килограмм устроит?.. Ну плати в кассу.

— Мужик, с меня причитается. — Потапов протянул чек.

— Пахнуть будет — нехорошо. А ты к дочке едешь, — спокойно рассудил продавец. — В другой раз тогда… Заходи.

— Зайду! — Они пожали друг другу руки.

Что говорить, такие встречи поднимают настроение. Начинает казаться, будто сам ты жутко обаятельный. А народ кругом сплошь симпатичный… А ведь он, этот продавец, в сущности говоря, жулик жуликом! Торгует бананами из-под прилавка.

Потом он стал думать о тесте. И о себе. До чего ж это все-таки странно выглядит. Ведь он, Потапов, здоровенный мужик. В своем деле, скажем, так вообще царь, бог и воинский начальник. Но едва вопрос касается Таньки, он сразу становится каким-то недоразвитым юнцом. И так было всегда, не только после его ухода от Элки. Это, можно сказать, вообще знамение времени: старики помыкают нами посредством наших собственных детей.

Хм, так, а в чем, собственно, дело? Ведь мог же он сказать (естественно, пока они с Элкой были вместе), мог же он сказать: ну-ка хватит, дочь-то все-таки моя! А вот и не мог: то командировки, то путевки. В общем, нету времени. На воспитание собственной дочери времени нет. Потому что жизнью своей поступиться боимся хотя бы на грамм! Не думал о Тане больше недели… Ну а Таня думала о тебе эти дни или нет?.. Вопрос!

Он вышел из поезда и наконец понял: в Подмосковье-то за его отсутствие потеплело. Деревья распустились на полную мощность. Солнце светило. Но по небу шли красивые, строгие облака. Сверху белые, а донья их были темны.

И синева казалась особенно сквозной.

У женщины, идущей ему навстречу, Потапов спросил, где тут детский сад «Ягодка». Она ответила так:

— Вывески там, правда, нету. Но вы все равно увидите… в конце улицы такой участок весь заросший.

Потапов слегка удивился ее словам: почему же заросший? Дети ведь бегают… Но сразу узнал участок Таниного садика. Трава действительно стояла там высокая и густая. Долго смотрел Потапов на эту удивительную траву. Открыл калитку, осторожно пошел по дорожке. Трава поднималась слева и справа. Детки были слишком легки, и ноги их слишком малы, чтобы помять ее.

Приехал Потапов неудачно — только что начался мертвый час. Об этом сказал ему лысый бородатый старик с пронзительными и хитроватыми глазами академика Павлова с известного школьного портрета.

Старик чинил перила, привинчивая их шурупами. Потапов стоял рядом — деваться ему все равно было некуда.

— Сломалось? — спросил Потапов для разговора.

— Детишки! — улыбнулся в ответ старик.

Потапов покачал головой.

— Пусть ломают, — сказал старик. — Без этого дети не растут. — Он взял шило, стал продавливать дырку для нового шурупа.

— А вы чего гвоздями-то не приколотите? — спросил Потапов.

— Шумно будет.

— Так вы бы после мертвого часа…

— Это неинтересно. — Старик усмехнулся. — А то встанут — глядь: перила-то уже срослись!

Потапову старик нравился. Хотя сам он понравился, наверное, старику не очень — из-за холодноватой своей непонятливости.

— Здравствуйте…

Потапов обернулся. Перед ним стояла девчонка в мини-платьице.

— А вы?.. А вы Тани Потаповой папа! — И улыбнулась, довольная своей догадкой.

— Неужели мы так похожи? — Потапов тоже был очень доволен этим обстоятельством.

— Очень!

— Просто вы мою супругу не видели! — Так легко у него вырвалась эта «супруга»… Привычка!

— Нет, видела… — ответила воспитательница с некоторой заминкой, и Потапов понял, что Элка приезжала сюда не одна… «А это, Танечка, дядя…» Потапов даже и не знал, как его зовут… И знать не хотел. Он сделал над собой усилие. Сказал спокойно:

— Вы расскажете, как у Танечки моей дела?

Дела у Танюли шли, по-видимому, недурно. Воспитательница рассказывала о ней спокойно и вроде даже с удовольствием. Потапов слушал ее и успокаивался. Ему нравился воспитательницын тон — серьезный такой, приветливый. Вообще видно было, что она относится к своему делу очень серьезно. Один раз сказала:

— В целом она девочка устойчивая. И без излишнего перпетум-мобиле.

— Что?

— Знаете, какие бывают дети: шумит, шумит, буквально до патологии. А Таня, когда, естественно, устанет. Засыпает спокойно.

— Вы… извините… Вы что кончали?

— Педучилище. — Воспитательница чуть нахмурила свой такие молодые и совсем еще не пуганые брови.

Педучилище — это вроде техникума?.. Потапов подумал о девчонках-чертежницах из своего института. Те и вполовину так серьезно не относились к своей работе, как эта девочка…

Наконец мертвый час прошел. Потапов, сидя в починенной беседке, ждал, когда из дверей дачи выйдет его дочь.

Таня вышла почти что первая. Не теряя ни минуты, они уже играли своей компанией в четыре человека. Шли умываться и играли. В вечную, наверное, игру «дочки-матери». Танька со своим мальчиком была, видимо, в гостях у другой «пары». Татьянин мальчишка сказал:

— Заказывай такси, домой пора.

Таня поднесла к ушку правую руку, сказала:

— Пришлите нам такси на столько-то времени, на восемнадцать часов вечера!

Играть в заказывание такси было для этой куклы в порядке вещей! Потапов смотрел на нее, все оттягивая ту секунду, когда Таня его увидит, когда она уже будет знать, что он здесь. Сейчас Потапов очень остро чувствовал себя отцом.

Потапов никогда не верил, что придет какой-то год и он станет старым. Не мог этого представить. Как в школе он никогда не мог представить, что станет взрослым. Теперь, именно в это мгновенье, глядя на Таню, он очень ясно представил себя старым, стариком. И испуганный, как спасение крикнул:

— Таня!

Они вышли за ограду. С воспитательницей все было оговорено заранее. Прошли мимо забора, за которым росла дремучая детсадовская трава. И тут они переглянулись с Танькой: да, уже можно, уже никто за ними не подсмотрит.

— Ну что? На невидимого? — спросил Потапов. Таня кивнула, в глазах ее было предвкушение счастья.

Когда-то давным-давно была у них придумана такая игра, что будто бы Танюлю везде и всегда сопровождает невидимый слон. И на прогулке и за завтраком. И стоит перед нею вечером в спальне… Собственно, вот и все. Ну и еще в тех редких случаях, когда день у них складывался абсолютно счастливо, Потапов сочинял для Тани сказку — по-видимому, довольно нескладную, сказку про девочку Танюлю и ее невидимого слона, невслона, как они говорили для сокращенности и секретности.

С годами невслон не исчез и не забылся. Он действительно был все время с Танькой. И может быть, оттого она обычно и вела себя так спокойно и некапризно, что рядом с нею всегда была ее огромная сила и поддержка — невидимый слон!

Во время гулянья, когда они считали, что поблизости никого знакомых нет, Потапов по совместительству с законной ролью отца играл еще и роль невслона. Вот и сейчас он как бы неожиданно подхватил Таньку под мышки, резко поднял…

— Ой! Невидимый слон, осторожней! — закричала Таня.

Потапов посадил ее к себе на плечи и пошел, слегка раскачиваясь то влево-вправо, то вперед-назад. Так, у них считалось, должны ходить слоны.

Затем начался следующий номер программы. Потапов спросил:

— Ну так что? Где блины, там и мы? Где с маслом каша, там и место наше, а?

Танька лишь засмеялась в ответ, ожидая чуда. Тогда Потапов вынул из кармана банан и протянул ей наверх. Он взял с собой три банана, а остальные отдал для всей компании. Таньке и этих трех хватит выше крыши. Сейчас он слышал, как Татьяна отдирает кожуру, и чувствовал запах спелого банана. Потаповская голова служила ей чем-то вроде стола.

— Куда поедем, Танюль?

— На мостик.

— А куда это?

— Ты едь, едь, я тебе проруковожу.

Знает слово — и понятие! — «проруковожу», не моргнув глазом заказывает такси для своей игры. И верит в невидимого слона… Что же такое акселерация? Ему захотелось о чем-нибудь спросить Таню, о чем-то не касающемся дела, а самому опять услышать в ее ответе отзвук этой непонятной акселерации.

Но не спросил. Потому что было в их… в их бывшей семье такое металлическое правило: когда Танька ест, спрашивать ее ни о чем нельзя. От кого же это пошло? Ну да, от самого Потапова и пошло. Это его всегда мама ругала, когда он пытался говорить с набитым ртом.

— Слон, а куда кожуру девать?

— Давай мне в карман.

— Эге, хитрый какой! Нетушки! Разве у слонов бывают карманы?

— У слонов, которые возят красивых девочек, которые любят бананы, у которых есть кожура, которую некуда девать…

Танька засмеялась — тоненько, как мышка. Она отлично понимала такие, выражаясь научным языком, лингвистические шутки, потому что очень даже весело и давно существовал на свете дом, который построил Джек…

Таня осторожно потянула отца за левое ухо, и это значило, что надо поворачивать налево. Они спустились к тому, что когда-то было речкой, а теперь превратилось в длинное болото, разбавленное цепочкой крошечных озер, а скорее прорубей в хищной густо-зеленой осоке. Прошли по дощатому мосту.

— Слон, эй, слон, хочешь, я сама немножко похожу?

Быть не может! Да неужели Танька заботится о нем?.. И спросил вполне беспечным голосом:

— А зачем тебе ходить?

— А потому что вдруг, может быть, ты устал, слонишка?

Верно, так и есть! Во как выросла Таня — уже заботится о своем престарелом отце.

— Слон! Ну что же ты не трубишь мне никакой ответ?

— Ответ, Танюля, будет такой: своя ноша не тянет.

— Какая своя ноша?

— Своя ноша какая?.. Ну ты же моя дочка, правда?

— Значит, я дочка слона? Значит, я слоненок, да?! — Танька засмеялась и, совсем забыв, что только что очень заботилась о Потапове, начала прыгать у него на плечах.

Начался березовый лес. Почти по-летнему зеленый, но еще по-весеннему прозрачный. Солнце, уже начавшее краснеть и тяжелеть, потихоньку сползало к горизонту. Березовые стволы на просвечивающем сквозь них небе казались плоскими, словно картонными и нарисованными, будто декорациями к какой-то сказке.

Потапов остановился, тихонько ссадил Таню на землю. Она стояла, маленькая, прислонившись к его ноге.

— Смотри, слон, елка…

Темная ель стояла среди хоровода берез как колдунья, пришедшая на свадьбу… Но Таня видела, оказывается, совсем иную картину. Она сказала:

— Да, слон? Похожа на нашу елочку?

— Похожа, — ответил Потапов. — Они подружки.

— А ты ее отсюда взял? — спросила Таня, и веря и не веря своему вопросу.

— Да, отсюда…

В марте этого года или в конце февраля, но уже в сильную оттепель они возвращались с гулянья. И Потапов, сам не зная зачем, а вернее всего по взрослой дурости, показал Тане их бывшую елку. Как всегда, как каждый год, елка была выволочена из дому после старого Нового года и брошена умирать возле мусорных баков. Однажды, возвращаясь с работы, Потапов увидел эту елку. Он узнал ее по картонному зайцу, древнему и облезлому, которого они забыли снять или не сняли специально.

И вот он подвел Таню к этой погибшей елке, никак ее заранее не предупредив. Лишь секунду она ничего не понимала, а потом вздохнула… да, именно вздохнула — не ойкнула, не вскрикнула. И потом заплакала, прислонясь к его большой отцовской ноге — точно как сейчас.

Потапов запоздало и отчаянно ругал себя идиотом, потому что чувствовал, какого горького горя влил в Танину душу. Но не решался ни соврать ей про то, что елка оживет, ни хотя бы просто увести ее. Есть такие ситуации, которые уже нельзя поправить, а нужно только пережить.

Таня все плакала… Обычно она находила выход из слез, обвинив кого-нибудь в своем горе: противный папка (если они ссорились) или противная дверь (если, не дай-то бог, прищемляла себе палец). Но в ту минуту она просто стояла молча и плакала.

— Ну хочешь, — сказал наконец Потапов, — давай этого зайца с собой возьмем?

— Ты что, не понимаешь? — тихо ответила Таня. — Его нельзя забирать. Пусть он с ней остается…

Тогда Потапов поднял Таню на плечи, отлично понимая, что она грязными галошами испачкает ему пальто, и понес домой.

Елку он тем же вечером уволок подальше в другой двор. Тащил ее и чувствовал, что совершает подлость… А на следующий вечер, когда он вернулся с работы, Таня ему сказала:

— Я утром смотрю, а она куда-то ушла.

И опять Потапов не решился ей соврать какую-нибудь историю про волшебно-конфетное спасение погибшей елки, а только кивнул в ответ… Сейчас у живой, проснувшейся после зимы ели они вспоминали с Таней всю эту историю. Только, конечно, каждый по-своему. И Потапов подумал, что когда-нибудь, лет через десять, он снова напомнит Тане этот случай и расскажет, как все было на самом деле.

На самом деле… Они понимали эту историю совсем по-разному. И мысли у них получались разные. Таня вдруг спросила:

— Слон, а где наша слониха?

Они Элку никогда так не называли. Черта с два им бы Элка это позволила: еще чего — слониха! Да она небось и не знала о невидимом слоне. И Потапов со слабенькой, трусливой надеждой посмотрел на Таню: может, она что-нибудь не то имеет в виду?.. Нет, именно то! И он не знал, что сказать ей.

Он взял Таню за руку и медленно пошел вперед. Таня шла чуть сзади, как бы тянулась за ним.

Березняк скоро кончился. Это был не лес, а лишь маленькое озеро белых деревьев.

— А дальше там что? — спросил Потапов.

— Я не знаю, слон, мы сюда никогда не ходили…

«Слон» и Танин заинтересованный голос приободрили Потапова, он подумал, что опасность, может быть, миновала. Он снова посадил дочь к себе на плечи.

— Давай обследуем?

— Давай!

«Обследуем» тоже было словечко из их лексикона. Потапов широко зашагал по дороге, которая прямо, без всяких виляний шла через поле ярко-зеленой озими. Потапову хотелось рассказать Тане про озимь, про то, как она целую зиму сидит под снегом и ждет солнышка. Но страшно было нарушать молчание… Он вынул из кармана второй банан. Это был чудо какой красавец — весь желтый, пахучий и тверденький. Стало быть, в самом-самом соку.

— О-е-ей! — тихо воскликнула Таня. Она наклонилась и сама взяла банан из рук отца.

Ну обошлось, подумал Потапов, обошлось!.. Солнце уже сильно повело на запад. Но по-прежнему в природе было хорошо и спокойно. Северное полушарие планеты Земля переживало сейчас ту чудесную пору, когда по утрам все распускается и зеленеет, а вечерние сумерки долги и светлы.

У конца поля дорога повернула и пошла вдоль обрыва, настоящего обрыва, почти отвесного. Это был старый песчаный карьер. На дне его, уже успевшее обрасти осокой и кустами, лежало озеро странной, неприродной формы — похожее на латинское «Z». Потапов и Таня сели на сухую траву, свесив ноги с обрыва. Упасть тут было бы совсем не страшно — промчаться на так называемой пятой точке по рыхлому песку.

Потапов приобнял Таню за плечи, притянул к себе. Она вся умещалась в его большой руке.

— Тебе не холодно, слоненок? А то давай-ка садись вот сюда. — Он посадил Таню к себе на колени, осторожно положил свой подбородок на ее макушку, на мягкие, как у Элки, волосы… Господи, сколько же мне еще предстоит пережить!.. Но не шевельнулся, чтобы не тронуть Таниной спокойной тишины.

— Слон…

— Что?

— У нас у одного мальчика тоже нету папы… А у меня кого нет, тебя или мамы?

Это ему и казалось Таниной тишиной!.. И снова он не шевельнулся, даже не позволил себе напрячься.

— У тебя есть и папа и мама. Только… ну знаешь, по отдельности… ага, по отдельности. Сегодня папа, а потом мама. В этом ничего страшного нет. Так у многих бывает.

— У многих?

— Да.

Еще повечерело. Озеро внизу неподвижно и серебряно светилось, словно возвращало природе дневное тепло.

Большой и маленький

Вечер. Сейчас телевизор смотреть да чай пить. А в Москву об эту пору ехать мало кому охота. Видимо, так рассуждали и сами электрички и потому ходили редко — Потапову предстояло ждать на платформе минут двадцать пять… Всяк, конечно, знает это томление духа, сгорбленное высиживание на лавке, тоскливые мечты о хоть какой-нибудь книжке или газетенке, сосредоточенное и пустое пересчитывание проносящихся мимо товарных вагонов.

Впервые в жизни Потапов воспринял предстоящее ожидание без сдавленных проклятий в адрес железнодорожников, без горьких сетований на забытое чтиво. Он ни к кому не опаздывал. Он улыбнулся сам себе и сел на лавку. Ему не было холодно, у него ничего не болело, сигареты — добрых полпачки — лежали в кармане… Вот съесть он, пожалуй, чего-нибудь съел бы.

И тут Потапова, что называется, осенило. Он, словно фокусник, полез в карман и вытащил последний из тех трех бананов, которые должен был отдать Тане… Долго он рассматривал и поглаживал этот нежданный подарок. Ощущал его чудесный запах…

Почему, кстати, говорят, и довольно часто: ощущал запах? Да потому что он бывает иногда просто удивительно осязаем… Теплые запахи и холодные — такое ведь тоже существует! Вот и еще одна связь, еще одна аналогия с еще одним органом чувств. А это значит… что же это все-таки значит?

Так, совершенно для себя нежданно, он погрузился в мир своих размышлений о «Носе», вынул блокнот, как делал всегда, когда чувствовал приближение хороших мыслей. Стал было писать уже известное, как он тоже делал всегда — для разгона… и понял, что занимается абсолютно не тем, что ему нужно сейчас!

Бумага и карандаш, такие надежные его помощники, именно в данную минуту были почему-то едва ли не его врагами… Но почему же, черт возьми?! Сперва додумайся до этого, а потом додумаешься и до остального… Он снова понюхал банан. Запах был чудесный, густой, сладкий… Танечкин банан… Ему припомнилась Таня, которая сидит у него на коленях, смотрит вниз, на странной формы серебряное остывающее озеро и, как всегда, наверное, видит совсем не то, что видит Потапов. И потому вопрос задает неожиданный: «А у меня кого нет, тебя или мамы?»

Здесь Потапов заставил себя остановиться. Потому что буквально видел, как его прежние рабочие мысли снимаются и улетают.

Таня осталась где-то в стороне, а он снова углубился в свою работу, в ее темный тоннель. Так, наверное, уходят шахтеры или спелеологи. Хотя это все лишь фантазия: никогда в жизни Потапов не видел ни работы шахтеров, ни работы спелеологов… Он шел не оборачиваясь по этому тоннелю, а Таня глядела ему вслед.

Странно — хотя, может, и нет! — что Таня стояла в начале его самых важных мыслей. Да, самых важных. Возможно, он думал сейчас самое важное в своей жизни… Тяжело сотрясая землю чугунными ногами, пробежал товарняк. Потапов сидел, видя его и не видя. Потом прошла электричка, пошипела дверями, подобрала с платформы народишко и уехала.

Мой поезд ушел, подумал Потапов, не ощущая по этому поводу никаких эмоций. Он встал, прошелся взад-вперед, остановился перед чем-то… Перед расписанием… В нем жили сейчас как бы два человека. Один был огромный, умный, он занимал почти всего Потапова. С наслаждением и мукой склонялся он над чудесными волнующими мыслями и аккуратно их поворачивал, обмахивал кисточкой, как археолог. Осматривал их, ища закономерность, которая соединила бы все в единое поле.

И еще в Потапове сидел другой человек. Он был жуткий практицист. Он понимал, что надо уезжать с этой станции, что не черта тут высиживать и неплохо бы в принципе покурить, да и банан, пожалуй, лучше съесть сейчас, а то заваляется…

Словом, он все знал и все думал правильно. Но поскольку он был маленький и слабый, то предпринять ничего по-настоящему не мог. Например, подвел Потапова к расписанию и даже нацелился глазами куда-то там в нужный столбец. Но глаза эти ничего не увидели, потому что упорно смотрели внутрь, в себя.

Тогда маленький человек рассудил, что поезд когда придет, тогда и придет — быстрее никак не будет. Он отвел Потапова на самую крайнюю лавку, туда, где останавливается первый вагон. Маленький человек справедливо считал, что всегда лучше выходить так, чтобы не путаться в общей толкучке.

Да, он посадил Потапова на крайнюю лавку и здесь прекратил свое существование. Потому что большой человек разрастался все невероятнее в потаповской душе… Ну конечно же, элементарная вещь, сказал он себе, элементарная, детская вещь. Когда я хватаюсь за карандаш и бумагу, я начинаю общую идею разменивать на математическую мелочь. Скажем, есть идея «Носа» и необходимо решить, как он газ «эн» отличит в выхлопной трубе их «приборчика» от газа «эн плюс единица». Вот тут необходима математика и писанина.

А сейчас мне нужно нечто качественно иное. Надо родить идею. Вот такая у меня сейчас задача. А уж потом, бог даст, разменяем ее на физико-химические гривенники и пятиалтынные.

Он еще раз пробежал весь логический ряд. Теперь уже все казалось удивительно ясно. Ну конечно же! Сейчас разбираем только вопросы общей теории. Как же можно решать задачу, не зная ее условий? Пойди туда не знаю куда?

Впереди, сверкая мощным фонарем, показалась новая электричка. Вид у нее был грозный и могучий. На мгновенье в Потапове очнулось все то древнее, копившееся тысячелетиями, что есть будто бы в каждом человеке. И вот этими глазами он увидел мчащуюся на него страшную и чудную огненную змею. Он встал со своей лавки, подошел к самому краю платформы и смотрел на грохочущее и сверкающее детище человеческого ума.

Маленький человек плакал, визжал, старался оттащить его в безопасное место. А электричка все приближалась, приближалась, тормозя, останавливаясь и словно остывая. Перед Потаповым она и вовсе остановилась — первой дверью первого вагона. Потапов вошел внутрь, сразу сел к окну и снова стал думать.

Как он ехал, как брал портфель в камере хранения, как покупал билет до Севиной дачи, как выбрал поезд, как доехал до нужной станции и вылез на перрон — этого ничего Потапов не помнил. Но, видно, маленький человечек честно и не жалея живота своего сражался за адекватность потаповского поведения.

Он увидел себя лишь на асфальтовом шоссе — том самом, которое ведет к дачной улице Ломоносова. Он даже остановился, здоровенный человек, посреди этого шоссе в свете фонаря. Народ, который сошел с электрички вместе с ним, теперь обгонял его, несколько опасливо обтекая слева и справа. Ничего себе я призадумался, покачал головой Потапов. Как уснул! Но никакой усталости в себе он не замечал. Скорее наоборот — была раскрепощенность и бодрость, словно он и правда поспал… Нет, я должен что-то гениальное придумать. Это недаром, это просто так не бывает!

Он ничего пока не придумал. Но чувствовал, что в нем совершается какая-то неведомая работа. Его подкорка, душа уже что-то знали. Только Потапов еще не умел сказать этого словами. Однако оно существовало, было реальностью, а не сказкой и не сном. Это Потапов понимал по той радости, которая была внутри его.

Он пришел на дачу, полный самых грандиозных планов на сегодняшнюю ночь. Но будто по чьему-то приказу разделся и лег спать. Завтра, завтра, говорил он себе, пускай позреет. Потом повернулся на бок, подумал, что так и не поужинал, что расчудесный банан продолжает лежать в кармане плаща.

Ах, как ему захотелось этого успокоительного бананчика на сон грядущий. Но подняться сейчас не было никакой возможности. Голова уже оказалась примагниченной к подушке, а руки-ноги разбила дрема, сон. Сейчас Потапов не чувствовал себя ни одиноким, ни несчастным. Пожалуй, для него в данный момент времени вообще не существовали такие категории. И не существовало ни Элки, ни Вали Гореловой, ни Севы — никого на свете. Только, может быть, мама да Танюля. А все остальное занимала работа.

Прошло два дня. Сева, оставшийся еще поработать в Текстильном, все не ехал. Потапов хозяйствовал один. Собственно, хозяйствование его сводилось к минимуму. Ранним утром он варил кастрюлю геркулесовой каши, съедал примерно одну треть, выпивал пол-литра молока и отправлялся в лес.

Возвращался к обеду, то есть часа в два, опять съедал каши — на этот раз с колбасой или сыром, опять выпивал вдоволь молока и ложился спать часа на два. Потом вставал, отправлялся к лесничихе за молоком и в магазин за продуктами. Потом он сидел на террасе и ждал Севу, потом ужинал и ложился спать.

Внешне это был до отвращения растительный образ жизни.

По сути же Потапов вкалывал, как, может быть, никогда в жизни.

В то самое первое утро своего одиночества он вдруг счастливо понял, что раз ему для работы пока не надо сидеть за столом, писать — он должен ходить. История науки знает десятки примеров, когда открытия совершались на ходу… Да что там далеко ходить (опять же ходить!) за примерами. Платон и его академия вообще вся была построена на этих прогулках.

Тотчас же он, правда, подумал, что слова типа «открытие» как-то не очень ловко употреблять по отношению к себе. Надо же — «открытие»! Ай да гражданин Потапов, скромный ученый!

Поев геркулесовой каши, он сразу после завтрака отправился в лес. Шел и размышлял — наверно, это не всякому подойдет, но Потапову подходило. Может быть, дело в том, что он был профессиональным спортсменом и в движении его организм чувствовал себя естественно?.. А как же тогда Платон? Всю жизнь проходил по дорожкам своей академии — тоже, что ли, спортсмен?.. Эк тебя, товарищ, на сравнения тянет! Платон — Потапов…

Так он начинал, втягивался в эту работу на ходу. Сперва наплывало все отвлеченное, все вокруг да около, но потом он погружался в свое главное, в поиски той идеи, которая сумела бы связать его разрозненные мысли.

Причем теперь он уже не бродил словно слепой, как было в тот вечер возвращения от Тани. Он замечал буйное воскресение леса. Вечером, уже улегшись на диван с говорящими пружинами, он вспоминал знакомые повороты дороги, крики птиц… Он сразу понял, что будет ходить одним и тем же маршрутом, чтобы не тратить сил на поиски пути.

Маршрут этот был хорош и длинен. Его показал Потапову однажды Сева. Все по просеке, по просеке, потом через болотце, потом по длинной вымирающей березовой аллее, неизвестно кем и когда посаженной среди елового леса. И дальше через поля, поля. Так просторно идти там было! Жаворонки появились. Бьются-бьются в небесах. От них летит вниз прозрачная сверкающая нить песни. А сколько-то еще пройдешь, и снова песня… Жаворонки — верстовые столбы весенней России.

А потом снова лес, молодой березняк и осинник. И уж до дому недалеко, не больше часу хорошего хода. Всего же часа четыре, а в переводе на расстояние — километров пятнадцать, что ли…

Сегодня он отправлялся в третье свое путешествие, уже предвкушая дальнюю знакомую дорогу и думы-думы… Мой маршрут — это мой кабинет. Так он сказал себе. И вдруг вспомнил: что-то подобное ему говорила Валя. Это ведь она любит одни и те же места. И может быть, от ее искорки и придумалось Потапову ходить. И ходить все по знакомому!

За последние лет двадцать пять род человеческий стал до того уж туристическим, просто никаких сил! Все куда-то едут: и там мы бывали и то мы посетили. И все вроде видели и все запечатлели на кинопленку… Запечатлеть-то запечатлели, а полюбить не успели. Потому что к месту надо приглядываться. К каждой березе, к каждой поляне. Тогда много можно увидеть и до многого додуматься… Вот как Валечка моя, в душе своей сказал Потапов.

Тут он затормозился на полмгновенья, оставил воспоминание о Вале на опушке, а сам пошел в просеку своего кабинета. Сказал себе почти спокойно: вот сегодня и придумается, увидишь! Валю-то вспомнил недаром… Нет, он и прежде ее вспоминал, конечно. Но только вечером, не во время работы.

То, что он искал столько часов, придумалось ему в поле. Он стоял и слушал песню жаворонка. И тут заметил, что глазами ищет эту прозрачную сверкающую нить песни, которая будто бы связывает певца с землею и не дает ему улететь. И опять все показалось Потапову до того взаимосвязано: слух, зрение, обоняние, осязание… Вдруг — сразу после жаворонка — он подумал о больном, которому щупают пульс, и слушают хрипы в легких, и пробуют рукою жар, и… Ну и запах, и запах, конечно!

При лихорадке больной пахнет ошпаренным гусем! Вот оно, понял! Потапов чуть ли не бросился бежать по своему пятнадцатикилометровому кабинету… Запахи, запахи, ошпаренный гусь, моча при какой-то там болезни пахнет антоновкой. Откуда мне это известно? А черт его знает!

Итак, диагностика по запахам. Абсолютно надежный способ, потому что «Нос» учует и одну-две молекулы. Ну пока, допустим, не учует. А в принципе… Одна-две молекулы. Ранняя диагностика… Чего? Да чего угодно! Даже шизофрения должна чем-то пахнуть и даже порок сердца!

Ранняя диагностика… Да пошел ты знаешь куда! Ты глубже бери. Болезнь — запах. Но и здоровье — запах. Так сказать, благоухание, цветение здоровья. А ведь, наверное, в самом деле существует этот запах… Комплекс запахов! Дальше все элементарно: берем будущий «Нос» и с помощью ЭВМ описываем все запахи всех цветков здоровья данного индивида.

Любое отклонение — сигнал! Сверяемся по перечню запахов болезней. И при одной только мысли о непорядке имеем информацию. То есть при необходимости можно лечить чуть ли не на уровне первой тысячи микробов. Когда еще даже защитные реакции самого организма, что называется, и не думали почесаться…

Нет, наверно, зарываешься, парень! В организме всегда есть враждебные микробы, только им не дают развиваться те самые защитные реакции, про которые ты так небрежно отозвался… Ну хорошо! Я, собственно, и не собираюсь соваться в слишком медицинские вопросы. Я разрабатываю чисто теоретический уровень проблемы… Нет, все же немного надо медицинки бы зацепить… Надо в Ленинскую библиотеку ехать! И поискать кого-то в Академии наук, в институте каком-нибудь академическом. Там ребят сумасшедших пруд пруди…

Оказалось, что в это время он мчится по березняку, по осиннику, словно скорый поезд. Ветки шарахались от него в разные стороны… Сердчишко-то бьется, сердчишко-то бьется, милый… Не стыдно? Вот тебя бы первого и понюхать… Он представил себе свою карту патологозапахов, карту тех болезней, которые только подкрадываются к нему, много курящему и давно забывшему, что такое режим… А ведь я считаюсь практически здоровым. И сделалось страшновато: на кой аллах это мне узнавать — чем я заболею завтра или послезавтра? Да не тебе, дурачок, успокойся. Не тебе это надо знать, а врачу.

Как интересно-то, Сан Саныч! Совершенно меняется вся психология лечения. Вообще никаких лекарств, вообще никаких операций… ну кроме, конечно, вправления вывихов и тому подобного… Учуял, что доза запаха превышает допустимую норму, — активизируешь защитную реакцию организма, и все, и нет проблем… Да неужели это правда?! Он сидел на молодой, готовой жить всю весну и лето траве, над ним весело орали птицы, над ним ныли комары. И некоторые из них, конечно же, исподлялись прокрасться и тяпнуть Потапова. Но он ничего этого не замечал. Маленький человек в нем кричал и визжал что было сил: «Кусают, чешется!» Потапов его не слышал, он общался с большим человеком. Они сидели обнявшись на молодой траве и — даже не мыслили, а скорее  м е ч т а л и.

Ох, это очень тонкая вещь — план реальной мечты. В сущности, это самые сливки интеллектуальной работы. Но до чего ж они эфемерны, и как трудно их поймать и сформулировать.

Сейчас Потапов формулировал их как простые и грубые матзадачи. На него сошло вдохновение — так до комаров ли ему было!.. Вот вечером — это пожалуйста, это другое дело. Вечером, в постели, он весело очесывался, слюнявил по старинному маминому рецепту наиболее горячие места и вспоминал, где же это, елки-палки, его так обглодали? И не мог вспомнить!

А его обглодали именно здесь и именно в эту вот минуту, когда он мечтал, сидя на молодой траве, на молодой земле, готовой рожать. Глядя на молодую листву осин, которая должна вздрагивать и трепетать по самому определению своему (дрожит, как осиновый лист), но сейчас была тиха, словно во сне… Присутствую при редчайшем событии в природе, с удовольствием подумал Потапов и улыбнулся.

Взгляд его между тем пронзил эту листву, ажурную преграду, прошел мимо легчайших весенних облаков… Дальше и выше начиналась область чистейшей синевы, и там Потапову с его «Носом» было, пожалуй, делать нечего. Но взгляд упорно стремился куда-то еще дальше. Уже мысленно он пробил атмосферу, вырвался в черный и пылающий космос. Потапов увидел его бесконечную ночь и косматые дыры звезд, из которых било пламя… Странная и будто бы смешная пришла Потапову мысль: а чем звезды пахнут? Пахнут же они чем-нибудь? Когда-то эта мысль уже приходила ему.

Пахнут или нет? Он не знал.

Но его поразила сама невероятность этой идеи. «Достаточно ли она сумасшедшая, а, как вы считаете?» Она была достаточно сумасшедшая! Мама моя! Да что же это такое? Новое направление в астрономии? Астрономия запахов? Например, запах черной дыры!.. Совсем ты сбрендил, Потапов! Оттуда даже свет не вырывается. Какой еще запах?!

Он усмехнулся: ну пусть антизапах!.. А что такое антизапах?

Пока он не знал этого. Антизапах — странное слово, странная фантазия… Просто надо подумать над физическим смыслом антизапаха… понятия антизапах.

Он поднялся и шатаясь пошел в обратную сторону, не через березняк и осинник к дому, а снова в поля. Он был пьян своим успехом. Он мог бы сейчас, наверное, решить любую проблему. Все виделось и чувствовалось так остро, как никогда… Как, может быть, никогда уж и не будет.

Но именно в этот момент маленький человек, сидящий в душе Потапова, понял, что если он сейчас же не вмешается, будет конец — замыкание и потаповская ЭВМ просто перегорит от избытка вдохновения. Ужас придал маленькому человеку силы, он стал расти. Но все равно, конечно, несравнимо отставал от большого человека, который был в эти секунды бесконечен. И тогда маленький пошел на хитрость, он подкинул большому человеку хорошую, но совершенно неприменимую к делу идею…

Потапов вышел в поле и остановился, захваченный удивительной и чудесной картиной. Он увидел ярко-зеленый квадрат озими, уже вполне крепкой и кустистой, а дальше темную зелень клевера, а дальше крохотные, но боевые пики ярового хлеба, а дальше просто кусок луга, наверное, используемый под пастбище, с простою травой, которая начинала уже зацветать. Слева и справа квадраты эти обнимал лес — тот ельник, из которого вышел, а вернее выбежал Потапов, лес темный и строгий.

И все это он сумел охватить единым взглядом, единой картиной. Все росло — вот что увидел Потапов. Медленно ползло вверх. Словно что-то выдавливало их — и траву, и клевер, и озимь, словно что-то тянуло клещами. Непрерывная могучая работа. Да, это была очень мирная картина, но в чем-то и грозная, слишком уж мощная и единодушная.

Но Потапова не пугала ни увиденная им вдруг мощь, ни грозная сила происходящей работы. Он только радовался и мощи и грозности. Так в детстве он пробирался утром седьмого ноября на улицу Горького (благо жил рядом, благо знал дворы и перелазы, которые не были известны даже охранению) и смотрел, как на Красную площадь движутся войска для парада. В такие секунды он, мальчишка, испытывал те же чувства, что и сейчас: это грозное, это страшное, но это за меня и для меня!

Здесь работала сама Земля! Потапов смотрел и не мог насмотреться на эту картину. И все более проникался спокойствием ее и силой. Оставив «Нос» до послеобеденного сидения на террасе, он спокойно и мирно отправился домой — как бы хозяин всего этого мира. И мысли у него были спокойные, хозяйские. Никакой тебе агрессии — а ведь научное исследование мира есть завоевание его, а значит, и агрессия. Но для Потапова, коли он стал хозяином, это было бы противоестественно, немыслимо!

Он шел, думая о простом. Вернее, он и не думал вовсе, а лишь подмечал все новые богатства и совершенства своего владения. При этом душа его и мозг получали отдых.

Маленький человек, сидя на отведенном ему стуле в душе Потапова, тоже отдыхал, блаженно и чуть бессмысленно улыбаясь. И можно было подумать: эх ты, от чего же ты спас своего хозяина? Ведь от… вдохновения! Да простится ли тебе это когда-нибудь?

Спаситель непрошеный!

Но представьте себе, все-таки он спас Потапова. Как и всех нас спасают маленькие человечки, если мы попадаем в такие ситуации (что, впрочем, случается довольно редко). Маленькие человечки, эти завхозы души, валят нас с ног усталостью, или — как Потапову — подкидывают какую-нибудь красивую, но вполне постороннюю идею, про которую мы не можем думать в полную силу просто из-за того, что недостаточно подготовлены, или организуют откуда ни возьмись интересную ассоциацию, дорогое воспоминание и… И человек спасен от слишком сильного вдохновения.

Банальная мудрость любит повторять нам, что от счастья еще никто не умирал. Верно! И заботятся о том маленькие человечки, средоточия охранительных устройств нашей души.

Письмо

После обеда и сна он решил еще немного поработать. Именно немного и не очень трудно… Потапов хорошо знал цену своей ЭВМ (а вернее, МВМ — мозговой вычислительной машины): если сегодня переработаться, завтра она будет хандрить, думать через пень колоду. Вернее так: полутворческую работу (например, литературу читать, выписки делать) — это ее можно заставлять много и долго. Но настоящую творческую — только до определенного порога. Дальше баста. И завтра, если опять вовремя не остановишься, будешь расплачиваться уже весьма ощутимой бесталанностью.

Впрочем, можно избрать и такой метод: дикая работа — сумасшедшее расслабление. По принципу: «Он до смерти работает, до полусмерти пьет». Этим уравнением (а ведь это, в сущности говоря, именно уравнение) Потапов, к счастью, не мог воспользоваться. Таков уж был его организм: он никудышно переносил алкоголь. Опохмеляясь, только пьянел, а вовсе не приводил себя в нормальное состояние, о чем любят рассказывать застольные поверья.

По всему этому Потапов пил редко. Как и многие мужчины (или, по крайней мере, как некоторые), он любил выпить. Но куда больше любил он свою работу, любил вообще работать…

В реальном его бытии происходило следующее: он просто должен был следить за своей МВМ и вовремя смазывать ее отдыхом, то есть относиться к ней как к живому существу, а не как, действительно, к электронно-вычислительной машине.

Собственно, отношения между личностью Потапова и его МВМ (если только их можно было разделить) трудно было назвать эксплуатацией. Тут происходило скорее взаимное, хотя и довольно жесткое сотрудничество. Конечно, МВМ тратила свою творческую энергию. Но и личности Потапова было нелегко. Она должна была постоянно держать высокий потенциал волевого усилия. Без этого МВМ черта с два заработает!

Сейчас, отобедав и поспав, то есть отдохнув вроде бы хорошо, он по некоторым признакам понял, что МВМ на сегодня подустала и до завтра не восстановится. В частности, он не услышал в себе мощного волевого импульса, которым обычно запускал МВМ. Потапов не испугался, не расстроился — многое в его отношениях с МВМ делалось, естественно, на рефлекторном уровне. МВМ сама и моментально просчитала приемлемый для всех выход. Потапов постоял секунду на террасе, подумал: что-то я не писал давно. Он вернулся в дом, взял ручку и бумагу и часа за два с половиной набросал нечто вроде статьи, а может, докладной записки, где излагал новые принципы использования «Носа», собственно, еще не существующего «Нового Носа».

Это была как раз та самая полутворческая работа, возможная сейчас для МВМ. Все продумано, он идет по уже известному пути, лишь расчищая кое-какие закоулки точной мыслью, которая как раз и появляется во время размещения всего хозяйства на бумаге.

По ходу дела придумались еще две идейки служебного характера: «Нос» можно было бы использовать в криминалистике (скажем, для определения, присутствует запах подозреваемого в данном помещении или нет) и в геологии, поскольку известно, что над всяким месторождением висит некое диффузное облако, то есть облако испарившихся из месторождения атомов, конечно, невероятной разреженности. Однако для «Нового Носа» (соответствующим образом оборудованного) и этого запаха может оказаться достаточно. Все же Потапова куда больше привлекали две первые идеи — «Нос» медицинский и «Нос» космический. Это было здорово, это была настоящая теория… Ну а практических применений можно было бы насочинять хоть сто штук. Скажем, «Нос» мог бы определять с какой угодно точностью степень готовности борща, запросто дегустировать чан, вина и так далее. Но стоит ли палить из пушек по воробьям?

В своей «докладной статье» он лишь указал на некий практически бесконечный ряд применений. Затем Потапов отложил ручку и полчасика посидел, утопая в покое, глядя на вечереющий день, на усталые после работы деревья и траву, на вовсе не усталых воробьев, разыгрывающих свои драмы непосредственно на ближайшей к террасе яблоне. Потом он еще раз перечитал статью, остался ею доволен и, сказав себе, что на сегодня хватит, стал просто сидеть, гоняя комаров и ожидая Севу.

Да, он был доволен собой — состояние для человеческой души не самое, конечно, достойное. Однако и без него нельзя — согласитесь! С этим вечным неудовлетворением долго не вытянешь: ну чего в самом деле стараться-то, когда без конца бьешься как рыба об лед, а успех на нуле!

Нет, законное довольство собой — вещь необходимая и положительная. Потапов же был доволен собой вполне законно. И счастливый рабочий день по-иному освещал в нем все… Мама. Он не виделся с нею почти месяц. Но звонит регулярно, знает, что она здорова. Знает, что днями они уезжают с отцом в Крым на целое лето. Есть на свете такое чудесное место — Рабочий Уголок. И там живет его бывшая нянька, тетя Феня. Пусть я редко их видел, а вот провожу обязательно, выберу время!

Он представил, как идет под руку с мамой вдоль железнодорожного состава… Отец же в это время будет шагать впереди, сердито и нервно оглядываясь. Такая уж у него натура: вечно он беспокоится, как бы не опоздать. Придет, сядет на место и еще долго будет отходить после своей сердитости.

И с Танечкой у меня все наладится… Да, наладится вот! Хотя и знал, что не наладится до конца, что быть ему приходящим отцом и долгие-долгие годы смотреть в Танины внимательные и обиженные глаза. А в чем та обида, она и сама не знает.

Ничего, придет срок, я ей все… Нет, ничего он ей и никогда не расскажет. Потому что мать — это мать. И надо стать хуже самого последнего подлеца, чтобы произнести против нее хотя бы одно слово. Ладно, Танька, проживем, проживем, вот увидишь… Верно, Танюль?

Не хотелось ему сегодня думать только об Олеге. И он стал думать о другом. О чистом. Он стал думать про Валю. Эти мысли прежде, два или три дня назад, вызвали бы у него, наверное, досаду и обиду… Но сегодня все так удачно было у него, в спокойной своей душе Потапов чувствовал только грусть. И даже более: в самой глубине ему не верилось, что все вдруг так прекратится между ними, что все уже прекратилось. Что-то еще должно произойти.

Неожиданно Потапов догадался: да ведь я должен написать ей письмо! Он взял листки со своей статьей. Там внизу, как он помнил, оставался один чистый. И это тоже было как бы удачей, как бы везением — раз он остался, этот листок.

Долго Потапов размышлял, как же ему написать самое первое слово: «дорогая», «милая»? И хотелось и как-то было боязно выводить их на бумаге… Каждый ведь так начал бы.

Ну и что — каждый? Вот и хорошо! И написал: «Здравствуй, милая Валя!» Ему понравилось, как она выглядит на бумаге, эта первая строчка. И особенно нравилось слово «Валя». Оказалось, ему доставляет острое удовольствие писать это имя. Потапов улыбнулся и вздохнул, не заметив ни того ни другого. И дальше стал ровными и быстрыми строчками заполнять свой «счастливый» лист. Он никогда не был хорошим сочинителем писем, ни тем более стилистом. И не замечал, что у него по три раза на двух строках попадается слово «был», и однокоренные стоят рядом, и с запятыми не все в порядке. Но и Валя, наверное, тоже ничего такого не заметит. Не в том ведь дело-то!

Потапов сумел написать и о даче, и о Тане, и о работе своей… Эх, он подумал, а о Танюле-то она разве что-нибудь знает? И приписал сверху: «Это моя дочка».

Потом, когда на листе уже мало оставалось места, он понял, что не сказал самого главного — о своей любви. Но чувствуя свою какую-то излишнюю огромность и неуклюжесть перед такими хрупкими словами да и свою полную неумелость, он лишь приписал: «Целую. Жду от тебя письма».

Бегло просмотрел написанное, не решаясь сказать себе, доволен он или недоволен. Знал только: он сделал то, что хотел. Затем сложил листок тем же аккуратным манером, каким складывал особо важные бумаги для отправки в инстанции, и пошел на почту.

Идти было далеко, километра два. Потапов шел и радовался. В пиджаке, во внутреннем кармане тихо шебаршилось письмо. Народу ему попадалось совсем мало, а машин и того меньше. Кроны весенних берез в чуть загустевшем вечернем воздухе становились похожи на огромные воздушные шары.

Что, живем, Потапыч? Живем-живем! Чудик, а как же она тебе напишет? Она ж твоего адреса не знает. А мы ей на конверте. Все самым подробным образом: Московская область, такая-то железная дорога, станция такая-то, улица Ломоносова, 26, товарищу Сан Санычу Потапову. И сколько же, по-твоему, письмо будет идти? А сейчас посчитаем. Пять суток туда, день на ответ, пять суток обратно. Итого одиннадцать… ну двенадцать дней.

А мы за это время в общих, так сказать, закономерностях разработаем математический аппарат… Ну конечно, придется посидеть… Три дня на Ленинку — как отдать!.. И маму проводить и с Таней повидаться… Ничего, ты мужик здоровый!

Не перечитывая, он сунул письмо в конверт, старательно его заклеил. Потом сунул письмо в большой деревянный ящик и тут же вышел из почты… И остановился. Прямо на него глядел пустой телефон-автомат. Надо же, нововведение! То был внутри, а теперь, пожалуйте, на улице. Трезвонь круглосуточно! Опускаешь пятиалтынный — получаешь Москву… Институт… Он глянул на часы. Да нет, поздновато уже, разошлась контора по домам.

И снова он увидел в этом предзнаменование, что ли. Вот такое слово… И решил: звонить тебе, милый, в день получения Валиного письма, в день окончания «общих разработок», или как бы их половчее обозвать. Вот так и будет. Железно.

Теперь он мог спокойно, без злобы, без нервов подумать об Олеге, посмотреть ему в лицо: ну что ж, давай-ка посчитаемся. И остановился в мыслях своих. Вспомнил чьи-то хорошие слова про то, что выигранных войн не бывает… Чьи же это слова? Не помню, не важно. Но вот, значит, как. В этих сварах — все проигравшие. Олег затеял и победил, а на самом деле тоже проиграл. И теперь, если он, Потапов, затеет свою благородную месть, он тоже проиграет, погрязнет в этом мушином клею…

Если даже ты нанесешь ответный удар, то удар, полученный тобою, от этого не исчезнет. Просто одним ударом на свете станет больше — вот и все. И еще: пока ты будешь готовить свою месть, сколько же сил у тебя уйдет! Действие равно противодействию. — это только у Ньютона. По-настоящему на противодействие сил уходит чуть ли не на порядок больше: слишком велики накладные расходы мести. Сладость отмщения — вот что нам предлагается как эквивалент затраченных усилий. Сладость отмщения — похлебка из мухоморов, самая обманная сладость на свете и самая низкая: я удачно сконструировал зло и рад тому.

И еще посмотри-ка, Потапов: кто есть классические (да и неклассические тоже) злодеи? Прежде всего люди неспособные… Способен тот, кто творит, производит, делает неорганизованную материю организованной, то есть уменьшает энтропию Вселенной. А зло просто болезнь. И значит, временное явление… Ну пусть не в отрезке твоей жизни (что поделать!), а все равно временное. Антизло — творчество!

Вот так, Олег! Вот это все и поимей в виду!.. Здесь Потапов обнаружил, что говорит свои монолог со злобой, со злорадством. Словно все-таки он отомстил!

Невольно он усмехнулся: ну молоток, молодчина, нечего сказать. Все растолковал, а потом злорадно успокоился — мол, отомстил я Олежеку!..

Как те мужики, которым долго рассказывали об устройстве трактора, они вроде разобрались до последнего винтика, а потом и спрашивают: «А куды ж лошадь-ту запрягать?»

Он проснулся — было раненько. Неустанное весеннее солнце, конечно, уже трудилось. Потапов порадовался этому обстоятельству, порадовался своей ясной голове и готовности сесть за работу… Да, милый, сегодня уже именно сесть! Довольно прогулок.

Любимая тетка его учила, покойная Варвара Павловна: «Спишь — спи, а проснулся — вставай!» И он встал. Голова была просто на редкость ясная. Буквально как сегодняшнее утро. Он вспомнил вдруг слова Севы: «Утром я всегда радуюсь тому, что не выкурил ту последнюю сигарету, которую хотел вчера выкурить». А ведь и я этому же радуюсь, подумал Потапов. Вчера он как-то забыл о сигаретах: возвращался с почты, размышлял, сидел на крыльце. Последнюю сигарету выкурил часов в шесть… Месяц назад вещь для него совершенно невозможная!

Он позавтракал своей кашей, вышел на терраску, думая, где ему лучше сесть заниматься, достал из кармана пачку «Пегаса»… Сердце билось очень ровно и легко, словно старалось доказать: да вот же я как умею без твоих папирос!.. Потапов размял сигаретку, поднес ко рту… Нет, конечно, слабо мне бросить…

Он сунул «пегасину» обратно в пачку. Ну брошу я — сразу начну толстеть: проверено не одним поколением бросальщиков. А уж мне тем более опасно: мужик здоровый, аппетит — зверь!

А ты спортом себя, спортом, быстренько шепнул маленький человек. Ничего себе заявочки, подумал Потапов. Он сел на крыльцо, выкурил свою «пегасину», сердце забилось грозно и тяжело. Глотнув на прощанье весеннего утра, Потапов пошел наверх, где стоял Севин письменный стол, и пыхтел до обеда, через каждый час выходя покурить, как это он всегда делал в Ленинке… А зачем я хожу? Сиди за столом да кури сколько влезет. Он подумал секунду и сообразил: оказывается, ему хотелось, чтобы в рабочем помещении воздух оставался свежим… Вот новости-то!

После обеда и сна ему по расписанию полагалось сидение на террасе. Однако он и так сидел сиднем целых полдня, теперь не худо бы подвигаться. Он сам себе еще не хотел признаваться, что задумал. Только сказал неопределенно, что надо бы до магазина дойти — может, каких консервов прихватить.

Но не за килькой в томате он отправился! Рядом с «Продуктами» был и другой магазин — «Культтовары», такое чисто сельское заведение, где вполне дружески соседствовали духи, пластинки, цветной телевизор, два мопеда, стиральный порошок, еще всякая всячина. И, между прочим, кое-какие спортивные принадлежности.

Итак, он вошел в «Культтовары» и спросил смехом, нету ли у них, к примеру, тапочек сорок четвертого размера.

Продавщица, женщина лет пятидесяти, милая, только, пожалуй, чуть перенакрашенная, выложила перед ним тапочки. И даже двух сортов.

— Прекрасно, — сказал Потапов, продолжая все еще как бы развлекаться. — А нет ли у вас тренировочного костюма, лучше хабэ, вот на такого дядю?

— На какого дядю?

— Да вот на такого, что стоит перед вами!

Нашелся, представьте себе, и костюмчик хабэ!

— А может, — поинтересовался Потапов, — у вас есть и шерстяные носки к этим тапочкам?

— Шерсть с вигонью, — ответила продавщица. И от этого слова на Потапова повеяло старым-старым чем-то, детским, родным, маминым. Вигоневых носков сносил он не один десяток пар. Давно это было, давненько, в первом — четвертом классах… А теперь шерсть с вигонью! Взрослеете, товарищ, имеете возможность носить улучшенное качество… И сказал продавщице:

— Знаете что, заверните-ка мне всю эту продукцию…

Маленький человек торжествовал победу!

Дома Потапов с недоверчивым удивлением осмотрел купленные вещи… Примерить, что ли?.. Но примерять не стал, сел за работу. И работал и работал допоздна, до изнеможения, почти до полусмерти. Никак не мог остановиться, хотя голодный был как собака. Но все продолжал продираться сквозь джунгли им же самим выращенных цифр и формул.

И уже давно плюнул на свежий воздух, курил как паровоз, не сходя со стула… Стало сизо и дымно, словно на директорате. Распахнутое окно не справлялось с никотиновым озером. У потаповских легких производительность была выше, чем у полукруглой двустворчатой дыры площадью примерно в один квадратный метр.

Именно при слове «легкие» он и опомнился, отодвинул в сторону бумаги, машинально закурил новую сигарету, усталыми глазами окинул поле боя. Тягучий дым из глубины комнаты проплывал мимо зажженной лампы и пропадал в темном окне.

Потапов поднялся — застучало в висках. И тотчас сердце ответило тоже сильным и частым стуком… Совсем я с ума сошел! Он отправился вниз, заглянул в свои кастрюльки, странно, теперь есть уже ни черта не хотелось… Кое-как он умылся, потушил свет, перед глазами горели химия и математика. Легкие были двумя вздутыми, обожженными изнутри мешками, как всегда бывает после перекурита.

Я работал, оправдывался большой человек, я продвинулся вперед!.. Продвинулся ты! На тот свет ты продвинулся. Ну спи, спи, теперь отдыхай хотя бы!

Он повернулся на правый бок, закрыл глаза. Но все казалось ему неудобно. Подушка лежала каким-то комом, чертова пружина нагло лезла в бок. Мама когда-то учила его засыпать, считая удары сердца. Сейчас он решил попробовать этот способ, подумал: никуда не денутся биоритмы, должно подействовать! Но сердечная мышца, оттого что он стал считать ее сокращения, начала сжиматься сильнее, чем нужно, и чаще — словно он шел в гору…

Встал, включил свет. Шлепая босыми ногами, пошел в Севкину комнату, где были полки с книгами. Ни одной из книг брать не хотелось. Перед Севиной кроватью на полу увидел несколько «Советских спортов»… Время тянулось. Он читал и нервничал, словно боялся проспать в институт… Наконец он отложил «Спорт», прочитанный почти от корки до корки. В голове появилась некая тупая усталость, сердце стало биться потише. Теперь надо не упустить момент. Он повернулся на правый бок, закрыл глаза, осторожно попробовал считать свое сердце. Раз-та-та, два-та-та, три-та-та — билось оно. Потапов лежал тихо, боясь вспугнуть этот успокаивающийся стук. А сердце билось-билось, и наконец владелец его уснул.

Проснулся он рано, так как большой человек, давно уж посматривавший на часы, не вытерпел и стал его будить. Маленький висел у большого на руке. Но большой все-таки растолкал Потапова. И Потапов проснулся, понимая, что должен проснуться, но чувствовал себя таким невеселым, таким нерабочим!

Он сел на кровати, поеживаясь от холода… Ну что будем делать, спросил маленький большого, куда ты лез? Я ж тебе русским языком объяснял!.. Большой пожал плечами, молча и мрачно отошел в угол. Тогда стал распоряжаться маленький.

Как бы играя сам с собой в какую-то игру, Потапов взял с кресла купленные вчера спортивные штаны, надел их, а потом спортивную рубашку, носки (вигонь с шерстью — сердце радуется), полукедушки… Эхма! Дуванем сейчас будь здоровчик!

Он решил пробежаться немного. А зарядку — посмотрим на ваше поведение.

Вперед! Вперед, Потапыч! Уж чего-чего, а кроссов он за свою жизнь понабегался. И вот сейчас, как бы вспоминая прошлые ощущения, он побежал по дорожке к забору, потом по улице, к Севкиным соснам и мимо сосен, к речке, а потом по дороге, что тянулась вдоль высоковольтных мачт. Он бежал, совершенно не представляя, как это выглядит со стороны. Только чувствовал, что шаг его стал тяжелым, не пружинистым, не прыгучим. Так, должно быть, бегут по песку или по болоту…

Но сердце пока работало, легкие дышали… Минуты через три-четыре продышался вчерашний перекурит, — кашель, чуть ли не истерический, охватил Потапова. Он продолжал бежать, шатаясь, чувствуя, что его сейчас вырвет. И все же было огромное облегчение, очищение в этой пытке бегом. Он чувствовал, как у него из всех пор выходят накопившиеся грязь, шлаки. Организм его словно просыпался, вспомнил себя спортивного. Но первыми просыпались его спортивные травмы. Ведь едва ли не любой профессиональный спортсмен — это целый комплекс болячек, залеченных часто лишь наспех из-за желания скорее начать тренироваться, выступать… Теперь Потапов вспоминал их одну за другой.

Поясница. Когда-то в короткой борьбе под щитом он неудачно приземлился на одну ногу, слишком резко отклонился назад, и в пояснице хрустнуло. Сперва даже сказали: защемление нерва. Но потихонечку отпустило. Осталась боль, которую вполне можно было терпеть.

И левое колено. Однажды, обыгрывая чужого защитника, он сделал слишком резкий финт и сразу почувствовал боль, но все же успел дать пас под кольцо и, уже не глядя, получили они два очка или нет, запрыгал к скамейке запасных. И снова думали, что плохи дела, что мениск или разрыв связок. Но коленка только припухла, скоро врач разрешил потихоньку нагружаться. Только, конечно, с наколенником. И уж с этим наколенником Потапов не расставался до конца баскетбольной карьеры. И на снимке, где они стоят — новоиспеченная команда мастеров, он тоже в наколеннике.

И, наконец, правый голеностоп — растяжение, растяжение, вывих. Когда прыгаешь в толкучке под щитом, не часто, но случается, что какой-нибудь олух царя небесного наступит тебе на ногу. Вот и готов твой голеностопчик.

И сейчас вся эта троица потихонечку заныла, словно здороваясь со своим хозяином. Потапов продолжал бежать, зная, что боль прекратится, как только он хорошенько разогреется. И он живо вспомнил тренировки, чувство мышечной радости от спортивной работы, запах зала и запах раздевалки, лица ребят…

Он бежал, и старые травмы его действительно разогрелись, боль прошла. Наступили самые счастливые секунды в его тренировке — секунды полной, спокойной и дружной работы. Только продолжалось это недолго. Потапов начал уставать, задыхаться. Такие будто бы неустанные в работе мышцы легких перестали быть эластичными. А воздуху требовалось все больше!

Восемь минут — вот сколько он пробежал. Это значит километра полтора или даже чуть меньше. Надо поворачивать, он подумал, иначе не доплетусь. Воздух стал жестким, словно врывался в легкие перемешанный с песком. Он буквально вполз на горку к Севкиным соснам. И как хрустальный приз воспринял последние триста метров с горы от сосен до калитки.

Прошло минут десять, которые Потапов просто ходил вокруг дома и дышал. Усталость его почти совершенно прошла. Не пожалев себя еще раз, Потапов окатился двумя ведрами холодной воды. Ну вот — и опять живой!

С того дня и с того утра вдруг он начал бороться за свое здоровье. Собственно, ничего такого сверхъестественного он не делал. Не занимался сыроедением, не стоял на голове. Однако он бросил курить! Бросил именно в то утро своего первого кросса, когда сел за работу и рука привычно поползла к пачке, а Потапов остановил ее!

Говорят, легче бросает тот, кто прежде курил запоем. Нет, курить ему хотелось, конечно, это ясно. Однако и вытерпеть при желании можно было. У него имелось для этого по крайней мере два стимула. Во-первых, он тайно мечтал войти в форму. Зачем? Шут его знает! Все же мастер спорта, и даже имелся соответствующий значок. А во-вторых, у бросившего курить повышается работоспособность. Будто бы на двадцать процентов! И вот этого Потапов действительно жаждал.

Когда ему особенно хотелось зажечь проклято-сладостную сигаретку, он вставал из-за стола и начинал делать приседания — раз по пятнадцать, по двадцать, пока не задыхался. А когда сердце колотится, когда воздуху не хватает — черта с два закуришь!

С бегом у него дела шли не больно-то хорошо. Он продолжал умирать, тренированность все не приходила. Потапов старался об этом не думать. Но всякий раз за завтраком он вспоминал один и тот же древний разговор со своим тренером… Во время прохода под кольцо (а он был мастак на эти дела, резкий был и в финтах неожиданный — сам не знал, что сделает в следующую секунду, а уж противник и тем более!), так вот, в один из таких проходиков его очень неслабо приложили об пол. Он заработал ушибы локтевого сустава и бедра левой.

Неделю Потапов был в лубке, недели две хромал, потом опять начал тренироваться. И вот, наверно, занятия через три-четыре — то есть еще и недели не прошло — тренер ему сказал:

— Я тебя, Сань, на игру, конечно, не поставлю, но, ей-богу, ты в полном порядке!

Потапов улыбнулся и пожал плечами.

— Этим не шути! — сказал тренер тихо. — Это не многим дается: так вот взять и запросто войти в форму. Это, Саня, признак класса. Настоящий организм у тебя, понятно? Спортивный!

Но теперь потаповский организм, видно, все забыл. Он вел себя скучно, по-стариковски. Только воля у Потапова осталась молодой, вот на этом и шли его тренировки.

Да, нехороши твои дела, товарищ бывший спортсмен, сказал себе Потапов как-то утром, шнуруя тапочки перед забегом. Но отчего-то сказалось это негрустно. Он подпрыгнул и побежал. И услышал то, что уже знали его мышцы, но не знал еще он сам: организм его входил в форму.

Новый возраст

В один из этих дней Потапову пришла телеграмма: «Жив, здоров и невредим мальчик Вася Бородин. Целую. Вася». Потапов снова прочитал загадочный текст, адрес: Ломоносова, 26, Потапову Александру Александровичу. Что за чертовщина?

Текст был странный, но какой-то знакомый. Жив, здоров и невредим мальчик Вася Бородин… За поступок благородный все его благодарят. Пожелайте что угодно, дяде Степе говорят… А-а! Это же из «Дяди Степы». Танюля сразу бы догадалась.

Кто мог отправить? Сева — больше некому! А что она значит, сия загадочная депеша? Пришла из Москвы. Значит, он вернулся. «Жив, здоров». Ну тут как-то особо не истолкуешь. А почему сюда не едет?.. Позвонить бы! Но Маше звонить никак не хотелось. И тогда он решил: лучше подождем. Объявится, куда ему деться!

Наверное, в других обстоятельствах Потапов придумал бы окольные пути, чтобы найти Севу, хотя бы попытался. Но сейчас это ему даже не пришло в голову. Потому что он жил только своей, сосредоточенной на работе жизнью. Бегал, работал, спал, сражался с желанием закурить, снова работал, спал, бегал, работал…

Он не развлекался, не читал книг, не имел лишних мыслей, не выпивал с устатку рюмочку-другую. Любое общение он бы счел для себя бедой — отвлекает! Поэтому, когда он уехал с дачи, чтоб повидаться с родителями и Танюлей, то не позвонил ни Севе, ни в институт. Если совершенно честно, он и самую эту поездку считал потерянным днем… Подумал так и ужаснулся себе. Что же я такое? Готов за свою работу душу прозакладывать? Но что мне в этой работе? Наслаждение, наркотик? Эгоизм? Сумасшедшая гордыня? Но ведь эти мои гордыня и наркомания, помноженные на эгоизм, они же для общей пользы, для всех!..

Нестерпимо его тянуло покурить. Он выбегал на улицу. Делал свои приседания, но уже не двадцать, а тридцать раз. И успокаивался… Молодеешь, парнишка. Животик тает. А там, глядишь, будем вес держать, как в команде! Однажды, возвращаясь со своего кросса, он прыгал в горку на одной ножке. И вдруг увидел, что навстречу ему идет девушка. Она, улыбаясь удивленно, смотрела на Потапова. А он тоже улыбался ей, и продолжал прыгать на одной ножке, и дышал во все легкие.

Дома Потапов с особым удовольствием обливался холодной водой, чувствуя, что фигура у него действительно молодеет. Какая-то, черт возьми, упругость появилась. Побриться надо, что ли, не брился уж дня два-три. Он включил бритву, посмотрел на себя в зеркало. И смешно ему стало и грустно. Он вспомнил удивленный улыбающийся взгляд той девушки… Эх ты, старая образина, товарищ Потапов! Ты радуешься отсутствию живота, а она-то юными своими глазами видит твою седину, и морщины, и слишком густую щетину, такой у молодых ребят не бывает.

«А народ-то над ним насмехался: поделом тебе, старый невежа! Не садись, невежа, не в свои сани!» — это он Тане читал «Сказку о рыбаке и рыбке». И они оба жалели старика. И Потапов тоже его жалел, но так, как жалеют кого-то тебе постороннего… Теперь это все прямо стало относиться к нему: «Не садись ты, невежа, не в свои сани!» И тут же вспомнилась холодная Маша: «Зачем он так усиленно занимается спортом? Чтобы к шестидесяти пяти стать неестественно молодым стариком?»

И все-таки он чувствовал себя молодцом — хоть убей! Потому что за плечами у него надежно стояла несметная рать — его работа. И с каждым днем, с каждым часом она росла. Потапов все дальше продвигался вперед, уничтожал неорганизованную материю, уменьшал энтропию Вселенной.

А юность… ну что ж с ней поделаешь. Была — нету! Вот работа моя есть, существует, хоть я совсем умри. А умирать я не собираюсь!.. Так он рассуждал сам с собой и опять садился за письменный стол. У него клеилось, шло дело. И завершение было лишь вопросом времени и вопросом вдохновения.

С вдохновением у Потапова было в порядке, со временем — хуже. Сегодня его письмо уже, наверное, приехало в Текстильный. Завтра Валя прочитает его. То есть осталась неделя!

Не больше… Потому что и с конторой ему тянуть никак было нельзя. И так уж все это выглядит не слишком: руководитель и вдруг взял да исчез! Будь ты хоть десять раз вроде в ссылку сосланный, все равно так не годится. Вот и правильно выходит, что тебя не назначили вместо Лужка!

Но постойте. Все эти разговоры были бы правомочны, если б Потапов сидел без дела. На юге, скажем, разные части тела грел и пульку расписывал. А он-то что делает! И тогда получается совсем иной разговор, верно? Однако, чтоб разговор был действительно иным, нужно дело, результат. И в какие-то весьма и весьма обозримые сроки. Неделя даже многовато. Это уж просто потому, что Потапову раньше никак не успеть.

Он работал… Если б по-настоящему снимать фильм о труде ученого-теоретика, это получилось бы жутко скучное кино. Сидит человек за столом и сидит. Десять секунд пишет, десять минут думает — больше буквально ничего. И звуковое оформление тоже было бы не дай господи! Ну может, когда стул скрипнет, ну может, когда страничка шелестнет… Потапов этого не замечал, но уже несколько дней он жил в кромешной тишине.

Однако он не слышал даже тишины. Потому что в голове его звучал грохот сражения, то похожий действительно на грохот, то похожий на музыку — это он решал свою задачу, свою огромную задачу, состоящую из тысячи маленьких.

Каждый выведенный им знак гудел и звучал по-своему. Основные, основательные отвечали, на взгляд Потапова, густым баритоном. И это нравилось ему, как бы соответствовало его комплекции. А всякая вспомогательная чепуха звенела вроде осколков, мелких ледышек. Звук их проскакивал быстро, словно холодок по спине. Среди них бывал какой-нибудь один, который выпрыгивал, словно черт из табакерки. Он заставлял своим звучанием приглядываться к нему. И чаще всего это бывала ложь, ошибка.

Тогда Потапов шел назад до того места, где им был обронен сорняк, и беспощадно выпалывал его. И когда он делал это, раздавался сухой, как бы траурный шорох. Потому что убитая Потаповым мысль была его собственной мыслью. Теперь если кто-то и захочет проследить ход потаповских рассуждений, то помчится по благоустроенному шоссе готовых выкладок. И просто невозможно себе представить, что этот кто-то становится у обочины и станет заниматься розысками отринутого… Как сам Потапов брал какие-то формулы и понятия уже готовыми к употреблению, так и его теорию «Носа», такую новенькую, такую совершенную на сегодняшнюю секунду, когда-нибудь возьмут как готовый блок, как часть чего-то несравненно более совершенного. И скажут: недурно, мол, все сделано, математически весьма элегантно. Или наоборот: до чего ж коряво, скажут, ну да ладно, пока работает, и шут с ним!

Итак, если Потапов зачеркивал что-либо в своих записях, он зачеркивал навсегда… Впрочем, на этой войне вообще выживали очень немногие, в братскую могилу шли даже вполне надежные солдаты. К сожалению, они почти все оказывались лишь математическим аппаратом. А уж когда потаповская теория уляжется в некую пятистраничную статью, то все эти верные солдаты будут сидеть и лежать страшно сжатые под несправедливым прессом слов типа «несложно привести» (формулу такую-то несложно привести к следующему виду…) или «легко показать» (а если величины «фи» и «альфа» равны, то, используя математический аппарат, легко показать, что…) и так далее.

Вовсе не «легко показать» и вовсе не «несложно привести». Первопроходец, в данном случае Потапов, изрядно поломал над этим голову. Но такова уж традиция в изложении материала.

Во время работы в математическом шуме и музыке ему слышались иногда какие-то слова. Это он сам произносил их каким-то незанятым на работе участком коры. А почему-отчего — неизвестно. От азарта, что ли… Так мальчишка на контрольной зачем-то сидит с высунутым кончиком языка, словно сам себя дразнит.

Вечером, после дня работы — грохота, музыки, неясных разговоров — ему хотелось тишины. В тишине хотелось ему тишины. Несколько раз, не веря себе, он включал приемник. И скоро выключал его. Сидел на террасе, смотрел на облака, проплывающие по небу, на звезды, целыми компаниями выглядывающие из облаков. Отдыхал. Говорят, после умственной работы неплохо бывает пройтись или покопаться в каком-нибудь там саду-огороде. Но это все чистая теория. Он уставал именно физически. И притом так натурально — натуральнее дровосек не устает! Не хотелось ни рукой шевельнуть, ни ногой.

Однако мысли не могут долго стоять на одном месте. Вернее, они вообще этого не могут. Куда-то и зачем-то текут биотоки, возникают ассоциативные ряды… Как очень скоро убедилось человечество, выключенная ЭВМ — это слишком дорогое удовольствие. И выключенная МВМ тоже.

Мы сидим себе при свете звезд, при течении облаков, ни о чем не думаем. Вернее, так: мы думаем, что мы ни о чем не думаем. Но вдруг глядишь: из совершенно ровной глади, как бы из ничего вынырнуло понятие, причем вполне готовое, твое.

Сейчас, правда, это было не понятие, а образ. Потапову вспомнилась та девушка, что встретила его у Севкиных сосен. Идет навстречу и улыбается: «Во странный дядечка-то». А лет ей не больше девятнадцати. То есть, в сущности, Потапову дочка. Есть девчонки, которые как бы совсем не замечают потаповского возраста. А есть которые сильно замечают. Как и он сам… Да, как и он сам.

Он долго не мог уразуметь, например, что солдаты все до единого моложе его. Это, наверно, рудимент детства: все солдаты — здоровые дядьки, взрослые. И опомнился он лишь после института, уже отыграв свое в команде. Посмотрел как-то на солдатика, грузина или азербайджанца, который удивительно беззаботно ел мороженое у станции «Курская-кольцевая», цеплял его дощечкой из картонного стакана. Потапов посмотрел и вдруг понял: пареньку этому лет девятнадцать, не больше… А мне двадцать седьмой! Потом это удивление подзабылось, постесалось. Он опять стал молодым-молодым инженером, молодым ученым. Но прошло еще сколько-то времени, и он неожиданно и бесповоротно установил, что все спортсмены моложе его. Если и попадался какой-нибудь чудачок потаповского возраста, его именовали не иначе как «неувядаемый ветеран», а это уж значит: пора, милый, сходить! Потом все чаще стали моложе его попадаться ученые, писатели, актеры и прочие знаменитости — словом, те, кого показывают по телевизору. И Потапов наконец сказал себе, что он вступил в новый возраст. Да что за дурь, говорил он себе, никакого возраста я не чувствую. Но чувствовал его. Не по одышке, не по сердцу, но по особому, наверное, отношению людей, по тому, например, что уж давненько никто при нем не занудничал, что, мол, вы, молодежь, а вот мы-то в ваши годы…

Были, впрочем, и преимущества у этого нового — среднего, что ли, — возраста. Вступив в него, ты однажды вдруг понимаешь, насколько стал сильнее и в чем-то даже свободней.

Потапов опять обнаружил это на мелочи. Года два назад к ним пришел соседский мальчишка: дядя Саш, помогите решить задачку.

От школьной математики у Потапова осталось впечатление тихого кошмара. А теперь, когда любят объяснять, сколь много и трудно приходится учиться в современной школе, Потапов втайне считал, что проскочил десять классов нашармачка.

Но вот пришел этот шестиклассник. Немного волнуясь, Потапов принялся решать задачу. Она раскололась, как орех под паровым молотом. Потапов, довольный, что может рассчитаться за все свои школьные страхи, сказал мальчишке:

— А ну-ка давай! Чего там у тебя еще задано?

С удивлением он увидел, как мало задают в этой современной школе. А может, не мало? Может, просто он сам стал огромный, а мир словно бы съежился перед ним…

Вечер уже перешел в настоящую ночь. Бледная весенняя луна медленно ползла, отпарывая тучи от небес, и они уплывали. По обычным временам Потапову, чтоб хорошо завтра поработать, следовало отправляться спать. Но у него была фора — два часа дневного мертвого часа. И он мог еще сидеть — не сонный, а такой весь успокоенный, словно родственный этой негустой лунной темноте, тишине… Да и представится ли когда-нибудь в его жизни возможность вот так же спокойно посидеть майской ночью?

Будто б совсем некстати ему припомнилось кладбище, где похоронена была его тетка, Варвара Павловна, самый дорогой из всех умерших при нем людей… Это было в годовщину ее смерти, шестого сентября. Небо синело, тихо светило солнце. И почти не верилось Потапову, что в такой день кто-то мог умереть. Кладбище, где лежала тетя Вава (так ее звали в семье), было молодое, так сказать, индустриальное, со множеством рыжих новых могил. Такие кладбища последние годы образовались в разных окраинных углах Москвы. Потапов отпустил машину и совершенно один пошел по узкой дорожке к знакомой могиле.

Несмотря на свою молодость, кладбище все было в деревьях, в кустах. Ветер осторожно обрывал с них желтые листья. А зеленые еще крепко висели на ветках и продолжали шелестеть.

Навстречу Потапову по дорожке шли старик и старуха — благообразные, но уже чуть заметно согнутые годами. Седой старик с желтоватым, как у всех стариков, лицом держал в руке мышиного цвета фетровую шляпу — такие модны были лет тридцать назад. Потапов притиснулся к ограде, уступая им дорогу. И они прошли под ним, оба такие невысокие рядом с баскетбольным Потаповым. Старушка обернулась к старику и сказала:

— Как все-таки хорошо здесь!

Потапов долго смотрел им вслед и долго видел их, две темные фигуры, пока они не затерялись среди памятников и крестов.

Тот мальчишка со своей задачей. И эти старики, которые говорят, придя на кладбище: «Как хорошо здесь!» И, наконец, Потапов — среднее поколение. Как определить: зачем он существует в мире?

Как определить? Записывай! Мы существуем затем, чтобы взвалить на плечи всю тяжесть ответственности за свою страну и нести ее очередные четверть века. А потом передать на плечи другим, тем, которые подрастут, которые сейчас скрипят зубами над задачами для шестого класса.

Четверть века — неужели так мало? Да, пожалуй, не больше, Потапыч. Нет, не больше. Значит, всего двадцать пять зим, примерно девяносто — сто серьезных испытаний, штук двадцать отпусков — вот и твоя рабочая жизнь. Это все не придуманные, это все точные, считанные вещи. Как же надо жить внимательно, чтобы не потерять ни одного из двадцати пяти отпущенных тебе по-настоящему рабочих годов. Да, внимательно. Вся страна у тебя на плечах! Особенно у тебя!

Так уж вышло в нашей земной науке, что от его работы слишком многое зависит. Пока трудятся твои «приборчики» и кое-какие иные аппараты, страна может спокойно стоять в своих пределах. Старики шагать по своим неспешным делам под синим сентябрьским небом, семиклассники балабонить про успехи хоккейной команды ЦСКА, а Танюля разговаривать с невслоном.

И вот все они и еще тысячи, миллионы других внимательно следят за Потаповым. Они-то думают, что будто бы не следят, а на самом деле они следят: как там у него дела, у Сан Саныча, как там у него дела?

Луна опустилась за горизонт, облака уплыли. Небо, готовясь к рассвету, было абсолютно чистым. Потапов спал в своем шезлонге. Пара комарих недоверчиво вилась над ним, проверяя, действительно ли он спит или только прикидывается, а потом грохнет огромной, как пшеничное поле, ладонью и убьет их, разнесчастных, голодных от рождения насекомых.

Хоть раз в жизни

Сева явился именно в тот час, который Потапов отвел ему для появления, то есть после обеда и послеобеденного сна.

Он шумно вошел в дом, бухнул что-то на стол, двинул стулом, который на дороге у него вовсе не стоял. Это все Потапов соображал, слушая сквозь пол Севины стуки и громы. Какой-то островок мозга еще цеплялся за работу, но куда уж там!

— Севка!

И одновременно как выстрелы в ковбойском фильме:

— Сан Са-ныч!

Потапов побежал к лестнице и вниз. И тут они встретились, так сказать, на полпути:

— Здорово, дядя!

Потапов обнял его, крепко пахнущего табачищем. Но дачная крутая лестница не слишком удачное место для объятий — чуть не загремели оба, Потапов ухватился железной рукой за перила.

— Господи, Сан, какой ты здоровый, просто ужас!

Сам Сева выглядел бледновато, а губы, наоборот, ярко-красные — словно у классического чахоточного из литературы XIX века. Глаза припухли. Но это у Севы было всегда: такие глаза, будто он недавно плакал. Элка придумала так говорить…

— Давай, Сан Саныч, выпьем по-быстрому. Я кой-какую бутылочку для тебя имею…

— Не пью, Сев. И… ты только не падай, я не курю.

— Во дает… Ты чего?.. Исхудал, смотрю. Спортивный…

Покачав головой, Сева пошел в дом (а они сидели на террасе), принес бутылку вина и два стакана… Надо ему рассказать, подумал Потапов, про конторские дела и про «Новый Нос».

— Ладно, Сев, давай, правда, махнем за встречу. Не пил уже лет двести пятьдесят!

Потом он вкратце изложил свои дела, и Сева кивал, пожалуй, все-таки с чуть большей амплитудой, чем требовалось для простого трезвого удивления. Ну да это сущая, ерунда. И чтобы не чувствовать себя полицией нравов, Потапов треснул еще полстаканчика:

— Это, Сев, я тебя малость догоняю.

— Давай-давай. — Сева улыбнулся. — А между прочим, что там наши друзья из города Текстильного?

Потапов неопределенно пожал плечами.

— А ведь я ее видел! — Сева смотрел на Потапова испытующе. — Тебе она ничего передавать не просила.

Потапов спокойно кивнул… Вот когда он понял, что такое муки бросившего курить. Встал, отошел подальше от столика, на котором лежали Севины сигареты. Впрочем, у меня и свои есть. Полторы пачки, в ящике письменного стола. Ну и что же, что не передавала? Она и не должна была ничего передавать. Передала, не передала — детский разговор какой-то… Сева все продолжал внимательно смотреть на него.

— Ты давно из Текстильного? — спросил Потапов.

— Два дня после тебя пожил и уехал… Ты влюбился, что ли? То есть извини, конечно, за дурацкий вопрос.

— Сев… — он сделал паузу, не зная, что говорить дальше. — А ты сам-то зачем целую неделю в Москве сидел?

— О! — Сева излишне радостно кивнул. — Об этом можем толковать сколько твоей душе угодно. У меня секретов нет, слушайте, детишки! Существует, Сан Саныч, такая мудрая формула: «Помнишь ли ты, кого ты должен забыть?» Вот этим самым я и занимался. И продолжаю заниматься. — Сева взял бутылку, потом раздумал, поставил ее на место. — И вот я забывал!

— Ну и?.. Ты так говоришь витиевато… Вы помирились, что ли? — спросил Потапов, надеясь, что этого не случилось.

Сева покачал головой — то ли отвечал этим жестом на вопрос Потапова, то ли что-то вспоминал.

— Я, говорю, пришел, Машенька, объявить тебе, что все женщины есть падлы, включая Джульетту и Дездемону!

— Гениальное соображение, Сев. Ради этого, конечно, стоит жить! Пошлятина первый сорт.

— Иди ты к богу в рай, Сан Саныч! — обиженно сказал Сева. — Что уж, человеку нельзя хоть раз побыть дураком?

Потапов засмеялся и кивнул. Сева, улыбаясь, смотрел на него:

— И знаешь, что она мне ответила? Я, говорит, тебя, Севочка, сплю и вижу. А хочу, чтобы проснулась и увидела!

Потапов представил себе, как это могла сказать прекрасная, с сияющими серыми глазами Маша… Нет, он совсем не знал Машу, произносящую: «Я тебя сплю и вижу, а хочу, чтобы…» И лишь догадывался, лишь отдаленно догадывался, какое это, должно быть, чудо, когда такие слова говорит тебе женщина ее красоты!

Чтобы хоть как-то спастись, он сказал себе, что все-таки слова эти представляются театральными и выученными заранее. И тут же ему безмерно жаль стало Севу и… и себя! Неужели действительно они были театральными? Неужели так на самом деле не может быть? Хоть раз в жизни!

— И что же ты ей ответил, Севка?

— Ничего, — глухо сказал Сева, — встал и ушел.

Ну и дурак, хотел крикнуть Потапов, но, естественно, ничего он не крикнул.

Ну и правильно ты поступил!.. Не сказал и этого.

Остров имени Маши

— Сев, а я и не знал, что у тебя велосипед.

— Вы еще много чего не знаете, Сан Саныч.

— А ты думаешь, она поедет, эта драндулетина?

— Сейчас увидим, — сказал Сева не очень уверенно.

— Так на черта тебе это вообще сдалось?

— Значит, сдалось.

Они накачали шины. Сева приподнял его, легонько стукнул о землю, велосипед подпрыгнул. Сева проехался вокруг дома, слез очень довольный:

— Ты когда-нибудь катался на итальянских велосипедах?

Потапов удивленно покачал головой.

— Это мечта, Саш, а не велосипеды! Но вот он черта с два бы прозимовал в заснеженном сарае, а потом бы куда-нибудь тебя повез. А «Харьков», он, конечно, не того класса, он просто-напросто гроб. Однако он гроб с колесами. И он тебе предан, как собака!

— Ну и слава богу! На кой нам в лесу-то понадобилась эта собака? Дичь, что ли, вынюхивать?

— Пригодится-пригодится, — сказал Сева скороговоркой. — Что ты какой любопытный?.. — помолчал и добавил: — А может, и не пригодится…

Они поднялись на горочку, прошли мимо сосен. Все маршруты на Севкиной даче начинались у этих сосен.

— Красивые, да? — сказал Сева. — Написал я про них, и еще хочется. — Велосипед послушно прыгал по скрюченным, каменным сосновым корням. — Тихо-тихо ты, — сказал Сева. Он вел велосипед за руль. На багажнике вздрагивал полиэтиленовый пакет с картошкой.

Рассказать ему, что ли, подумал Потапов. Не стоит. Он их и так любит, сосны свои… Странно. Ведь что прошло времени с тех пор? Ерунда! Но Севка не умер, спасся, и все будто забылось, будто и не было ничего… Это нельзя вспоминать. Потапов посмотрел на сосны. Они стояли неподвижно в закате, спокойно — огромные весла в синеве. Словно бы они ничего не знали, слово бы Потапов был им совсем не знаком.

Часть пути они прошли по потаповской пятнадцатикилометровой трассе. Потом Сева свернул с просеки в лес, пошел меж деревьями. Рядом велосипед тихо побрякивал звонком.

Лес этот был еловый, старый, сырой, с холодным и чистым дыханием. Лишь совсем недавно здесь растаял последний снег, ушел в рыжий и темно-коричневый ковер опавших игл.

После светлой просеки под еловою крышей казалось почти темно. Потапов и Сева шли молча, каждый по-своему прислушиваясь к тишине, в которой лишь дятел выстреливал короткими и звонкими очередями — д-ррр, д-ррр, и снова тишина на несколько долгих лесных минут.

Сева остановился. Прислонил велосипед к черному стволу. Запрокинув голову, стал смотреть вверх. И Потапов сделал то же. Он подумал о том, какие это высокие и удивительные строения — деревья. Как они упорно тянутся кверху, вместо того чтобы спокойно жить у земли.

И еще он понял тайну темноты этого леса. Когда смотришь на еловые стволы сбоку, как обычно смотрит человек, идущий по лесу, они представляются тебе прямыми, словно струны. Ну да, словно струны, натянутые между землею и небом. Но стоит посмотреть вот так — вертикально снизу вверх, — и становится заметно, что где-то во второй половине своего высокого роста каждое дерево отклоняется влево, вправо, чуть вперед или немного назад. Каждое находит свою территорию… как бы свою плантацию света. И между ними остаются лишь узкие щели, трещины, сквозь которые и пробивается свет.

Потапов медленно пошел вперед с запрокинутой головой. И везде видел все то же. И никак не мог насытиться этим своим открытием. Только редкие, только некоторые деревья стояли совершенно прямо. С одного из таких, с высокой ветки, будто подстреленная взглядом Потапова, слетела большая серо-угольная ворона. Помчалась, легко лавируя по трещинам света меж крон, со свистом ударяя крыльями воздух, с карканьем.

— Са-ша! — тихо крикнул Севка. — Эй! Ты куда?

Эхо разнеслось по весеннему лесу, словно по пустым комнатам. Потапов обернулся. Отчего-то ему не хотелось говорить о своем открытии, а вернее, было неловко… Оттого что это не мое, не мое состояние, а Севкино.

Но слава богу, Сева и не требовал никаких объяснений. Он лишь смотрел на Потапова и улыбался.

— Знаешь, что она мне однажды сказала?

Потапов чуть иронически пожал плечами: мол, откуда же я это могу знать?

— А ты не спрашивай, ты слушай. Не имей такой привычки — откликаться на риторические вопросы. Она мне однажды сказала… вот, примерно на этом самом месте. Тебе, Сева, сказала она, очень идет лес.

Он стоял рядом со своим послушным велосипедом, в телогрейке, в резиновых сапогах… совершенно не писатель. А впрочем, какие они бывают, писатели, много ли их видел Потапов на своем веку? В обрывках телепередач, когда он возится с Танюлей, а Элка обернется эдак возвышенно» «Потише вы, господи! Саша, Таня!», словно бы они с Танькой одногодки. Ну и в Доме кино еще, когда они проплывали, словно корабли на горизонте, и шепот: «Это кто?.. Это Бондарев!» Севка, правда, не классик… Хотя, впрочем, его тоже один раз показывали по телевизору, так что…

Это выяснение Севкиного места в литературе рассмешило Потапова.

— Ты чего это грохочешь? — спросил Сева удивленно и немного обиженно.

— Не знаю даже, как тебе сказать, Сев… Просто мысли, диффузия мыслей. Не серчай!

— Ну, так правильно она сказала или нет?

— Она хорошо сказала, Сев. Это точно!

Сева кивнул — причем так серьезно. Это все имело для него значение. Он сел на велосипед. Виляя между деревьями, метров на пятьдесят уехал вперед. Наверное, хотел побыть один, даже без Потапова. Опять повел свою конягу за рога. Без дорожки, без тропинки. Шел не оборачиваясь. Потапов с неожиданно прихлынувшей грустью смотрел ему вслед… Вот сейчас мне исчезнуть — что ты сделаешь? Пойдешь и пойдешь. Будешь думать о своей Маше. И долго еще не обернешься!.. Да что это я? Что это я, Потапыч? Ты не знаешь случайно? Неужели ревную?!

Чтобы сразу сбить себя с этих мыслей, он запрыгал Севе вслед на одной ноге. Но не так, как мальчишки прыгают — шатаясь и чуть не падая, а решительно, спортивно, как их учили и заставляли на тренировках, Сева живо обернулся — Потапов летел на него, съедая каждый раз метра по два.

— Сдаешься, гад?

— Не останавливайся! — крикнул Сева азартным голосом. — Рви дальше, там фокус впереди!

Верить, не верить?.. Но уж больно здорово ему прыгалось. На лету Потапов переменил ногу и — ух, ух, ух — мимо Севки. Деревья шарахались от него влево и вправо. С ходу он прошиб корпусом тесно стоящих низкорослых еловых защитников и… и словно бы прыгнул в пустоту. Даже упал от неожиданности. Но не разбился, не ударился. Руки, которые за эти дни тренировок уже вспомнили свою прежнюю работу, спружинили, принимая всю, немалую в полете, потаповскую массу. Он небольно ткнулся носом и подбородком во влажную землю. Поднял голову — над ним был разлит зеленоватый прозрачный свет. И странное чувство овладело душой Потапова. Он знал, что сейчас вечер, смеркается потихоньку. Но казалось ему, что кругом рассветает. Одновременно волнение и покой тронули его сердце… Странно: волнение и покой. Наверное, так бывает с человеком в церкви. Об этом подумал Потапов, когда, поднимаясь, несколько мгновений стоял на коленях… Улыбнулся и встал. Над ним росли высокие осины. Их зеленые весенние стволы излучали свет. Вверху шелестели уже подросшие листья.

— Вот и пришли, — сказал Сева. — Это место называется Остров имени Маши.

— Остров? Почему остров?

— А почему имени Маши? — в тон ему спросил Сева. — Прими это, Сан Саныч, как географическое название.

Он снова пошел вперед, но теперь уже не с видом человека, желающего уединиться, а с видом… ну, что ли, командира экспедиции. И Потапов последовал за ним.

В середине этого небольшого, видимо, осинничка — он весь просвечивался насквозь! — темнело странное сооружение из земли и молодых елок. Холм не холм, курган не курган… Все же больше это было похоже на курган — в общем на некую искусственно насыпанную горбину. И вся она, словно огромный еж, была тесно уставлена елками. Действительно остров, затонувший в осиновом озере. Сева пригнулся и полез в чащобу, ведя за собой брыкающийся велосипед. Потапов крякнул и полез следом, взялся рукой за, багажник. И непонятно было, то ли он помогает Севке, то ли сам тащится на буксире.

Так они пробирались минут пятнадцать, не меньше. И все время чувствовали, как десятки сухих и живых веток одновременно хватают их, лезут в волосы, в карманы, за шиворот. Потапов шел согнувшись, молча, видя впереди только Севкину спину. О том, чтобы разогнуться, не могло быть и речи. Тогда б на него напало веток в два или в три раза больше!

И вдруг Сева сказал спокойно:

— Ну вот и все.

Через секунду и Потапов, вслед за велосипедом, выбрался на свет божий… на небольшую поляну, действительно очень небольшую, даже тесноватую. В середине ее было кострище, очень аккуратное, круглое. Рядом горка хвороста и натуральная поленница дров, нарубленных из толстых сучьев.

— Ну вот, — сказал Сева, — здесь мы будем сидеть… Знаешь, по-моему, до меня тут просто не ступала нога человека. Какой дурак полезет в такие дебри, верно?

Потапов кивнул.

— Я сам не знаю, за каким аллахом я сюда однажды полез. Злой, что ли, был… Продрался и вдруг вижу — поляна. И знаешь, что я подумал недавно? Что она будет существовать только во время моей жизни. Значит, только для меня.

— А потом куда денется?

— Елки же вырастут. Значит, одна другую заглушит, большинство погибнет — уже никакой чащи не останется. Ходи кто хочешь!

— А сейчас?

— А сейчас — извините! Я сюда специально каждый раз пробираюсь разными дорогами. Чтобы никакой тропинки! Да и бываю тут два раза в год… А зато уж это мое!

Земля была сухая. Потапов лег, заложив руки за голову. Сквозь редкие ветки обступивших курган высоких осин виднелось синее, чуть пепельное небо. А листики осиновые дрожали, дрожали, серебрились. Потапов подумал, как хорошо ему будет сквозь эту почти несуществующую, больше чем прозрачную крышу смотреть на звезды. Сева не торопясь, очень аккуратно ломал хворост для разжиги… А почему он мне раньше ничего не говорил про этот… Остров?

— Не простудишься, Саш?

Не буду я у него об этом спрашивать. Не говорил и не говорил… Запахло дымом, и скоро Потапов увидел почти прозрачную его струю, идущую вверх, и представил себе, как огонь красной мышью бегает в проволоке еловых веток и веточек… Севка, лесной человек… А я, как установлено, похож на него. А он похож на Валю. На Валю? Ну да. У нее ведь тоже своя поляна. Только среди сосняка. А у Севки среди елок и осин. И значит, я, похожий на Севку, похож и на Валю — выходит, так.

Ему припомнилось стихотворение, которое они любили с Таней: «На свете все на все похоже. Змея на поясок из кожи. Кот полосатый на пижаму. Я на тебя, а ты на маму…» А Валино письмо уже идет, уже, наверное, мчится в поезде: Ломоносова, 26, Потапову Александру Александровичу… В мире смеркалось. Но медленно-медленно.

Брякнул велосипед, словно ему надоело стоять без движения. Потапов повернул голову.

— Поеду съезжу, Саш, — сказал Сева.

— Ты чего?.. Куда?

Сева прикурил от уголька… И Потапов сразу вспомнил, как же это сладко бывает! Вдруг Севка пачку с сигаретами аккуратно положил на горящие сучья.

— Вот таким путем. Будем считать, что мне надо съездить за сигаретами.

— Ты что выдумываешь, мужик?

Но Сева и половина его велосипеда уже погрузились в зеленую непроходимость.

— Да я скоро приеду, Сан, чего ты испугался?

Потом осталось только шуршание, потом только тишина. Потапов продолжал лежать, глядя в небо. Потрескивал и бездымно горел костер. В качестве кого же я здесь остался, подумал Потапов, в качестве кострового? В качестве заместителя губернатора этого Острова имени Маши?.. Ну хорошо. Почему ты злишься? Не злюсь. Но не люблю, когда со мной поступают бесцеремонно!

Он поднялся, окинул взглядом поляну. Увидел, что от костра остались одни развалины и пепел с окраин уже начал медленно наступать на сердцевину его, где еще жарко лежали угли… Время для картошки… Время для того, чтобы встать и смотаться отсюда!.. Тем не менее он взял пару картошин, закатил их в костер, тщательнейшим образом засыпал золой, сверху обрушил горячих углей… Ну что я, в конце концов, Севку не знаю. Это же его обычный способ поведения. Не со зла, не из-за того, что он меня якобы не уважает. Просто он таким уродился. И я с этим согласен, привык. Иначе я бы давно ушел. Но ведь я от него не ухожу!.. А вот картошку на его долю я печь не буду. Да! Из принципиальных соображений!

Подумав так, Потапов совсем успокоился, даже улыбнулся… И все-таки не совсем он успокоился! Оставалась неприятность в душе. Как там ни уверяй себя, а он чувствовал, что в этой истории замешана Маша. И уехал Севка недаром. Может, он ее просто-напросто уехал встречать? И велосипед он взял недаром!

Но тут Потапов сообразил: везти Машу в лес? Об эту пору? Ерунда! Не бывает так… Э-э, милый! Чего это у Севки не бывает. У него все бывает!

Картошка между тем даже немного подгорела… Что, в сущности, было только лучше. Самая та подгорелость — она-то и есть наивысшая вкуснота… Потапов съел их обе, вместе с угольной коркой, чуть жалея, что нет соли. А впрочем, и так хорошо! Костер, подправленный, подкормленный, разгорелся снова, наконец-то имея уже какой-то реальный смысл, потому что становилось темновато и свежесть разливалась по лесу.

Потапов сидел, глядя в огонь. Ему было хорошо, как и всякому было б хорошо — всякому, сидящему среди леса в тишине перед тихо горящим небольшим костром…

Он стал думать о своей работе. И впервые разрешил себе пройтись по уже проделанному пути, полюбоваться тем, что существует — идеальным куском шоссе в джунглях незнания. Потапов медленно прошел его, шаг за шагом, вспоминая каждый метр, каждую заделанную выбоинку…

С трудом оторвался он от своих мыслей, вновь увидел себя на вечерней поляне. В небе уже проступали первые звезды.

Они были именно так хороши, как и предполагал себе Потапов. Именно так — сквозь несуществующую, больше чем прозрачную крышу осиновой листвы.

А скоро и зашуршала, зашипела еловая охрана, только уже с другой стороны: Сева и в самом деле строго стерег тайность своего Острова. Потапов ждал его, сидя у костра и улыбаясь. И наконец он вылез — всклокоченный, причесанный на четыре пробора сразу: в темноте ему досталось куда сильнее. Так тебе и надо!

Сел напротив Потапова, вынул что-то из-под телогрейки… шампанское! Из карманов три стакана… Три — значит, звонил. И значит, она приедет. Потапов хотел встать, удержался: какое его-то дело — Севке надо беспокоиться… А хотелось именно встать — чего-нибудь делать, двигаться, чтобы погасить раздражение.

Сева внимательно смотрел на него. И от этого взгляда раздражение Потапова окончательно заглохло.

— Ты ее не любишь, да? — спросил Сева.

Потапов пожал плечами.

— Я считаю, что ты прав, — Сева кивнул. — Но я уверен, что ты не прав!

— Сев, я совершенно не собираюсь что-либо произносить на эту тему.

— Ну и правильно! Сегодня ты убедишься, что она потрясающая женщина. Или я убежусь, что она никакая… Я знаешь ей что сказал? Что мы здесь! На Острове.

— И что?

— Она сюда приедет. Придет сюда! Думаю, что часа через два. Ну что, спорим?.. Вернее, согласен ты тогда ее простить?

— Сев…

— Ну, понятно-понятно!.. А все-таки именно простить. Сан Саныч. Она же тебе нравилась. Я же видел, что она тебе нравится!

— В смысле как это нравится?!

— Да успокойся! В смысле — как моя жена.

Медленно проползла пауза в их разговоре.

— Сколько вы живете вместе, Сев?

— Четыре года…

Тоже вообще-то много, подумал Потапов. А сколько ты из-за нее за это время не работал? Э, милочка с глазками! Если только подсчитать, это же можно разума лишиться! Знаю я цену твоей Маше, никогда я ее опять не полюблю!

— Сев, ну а что будет доказано, если она сюда действительно придет?

— Что она потрясающая женщина!

— Или что она затеяла авантюру очередную!

— Саш! Да прекрати ты! К чему ей со мной авантюрить? Что я, миллиардер? Или звезда экрана?

Что было ответить? Комплименты Севке говорить? Он промолчал… И вдруг совершенно отчетливо понял: да ни черта она не приедет!

Представилось, как они сидят здесь и дожигают последние сучья (кстати, кто и когда их заготовил?). И на исходе уже не второй, а третий час. И нервное напряжение гуляет меж ними — невидимые молнии биотоков. И Потапов теперь сам готов прислушиваться к любому звуку. Но никаких звуков не раздается! Это вам на улице Горького одиннадцать вечера — нормальное время, самый разгар свиданий. В лесу уже ночь! Тут и мужчине-то не очень уютно. И хорошо, кстати, что они будут сидеть вдвоем у этого костра!.. Ну и так далее — словом, что там говорить.

Потапов посмотрел на часы — девять вечера… Так и подмывало его поспорить, да больно повод был никудышный. Все ж он нашел полуприличествующую форму, как ему доказать свое превосходство и правоту. Он сказал несколько официально:

— Ну, хорошо. Ночевать, надеюсь, мы здесь не будем. До которого часа ждем? До половины двенадцатого тебя устроит?..

Здесь произошло чудо. Кусты опять зашелестели. Потапов и Сева оба тотчас услышали этот звук, вздрогнули, как от выстрела. Переглянулись, и Сева пожал плечами на всякий случай, не веря, что это может быть она, Маша!

«Подстроено!» — мелькнуло в голове у Потапова. Но какой в том был толк? Да и Севка так искренне шагнул навстречу шороху — чуть не сшиб ногою их веселый костерок.

Да, елки-палки, это была Маша. Произошел тот самый случай, когда Потапов действительно не верил своим глазам. Не верил тому, что это на самом деле Маша, не верил тому, как она одета была: в длинное, словно для театра, платье и в длинный шерстяной жакет не то пальто. На шее цепочка с кулоном, который отчетливо сверкал в красных бликах костра.

Севка в своем наряде выглядел рядом с нею совершенно безнадежно! А я, быстро подумал Потапов, а я-то лучше?! Невольно он отступил к еловой стене, в тень, чуть опустил голову, как стоят в ожидании слова светлой госпожи.

— Машка!.. Ты… почему? — Сева совершенно растерялся. Наконец он просто стал перед ней на колени. Маша рассмеялась, звонко и победно. И от этого смеха больно стало Потапову. Но он не мог отвести глаз от ее прекрасного лица.

— Ты зачем так оделась, прелесть моя?

— А зачем ты меня сюда пригласил? — она уже заметила Потапова. Но позволила себе лишь очень короткую запинку. И все. И снова торжество необыкновенной победы!

— Как ты сумела, Машенька?..

— Меня, кажется, приглашали сюда на шампанское при свете звезд… — она бросила быстрый взгляд на Потапова. Потом положила руку Севке на голову. — А сумела… иногда нам везет даже с такси…

— Как же ты шла по лесу в этом своем кошмаре? — Сева с удивительной легкостью взял ее на руки, поднес к костру и усадил на потаповскую телогрейку.

— Почему шла, — ответила она так, словно ничего не произошло, — я ехала. — И улыбнулась в сторону Потапова, который, надо сказать, чувствовал себя неважно. По идее ему следовало бы смотаться. Но сразу как-то неловко — получится, что он слишком уж «догадлив». А может, наоборот — лучше ему как раз остаться, чтобы им спокойно пойти на дачу?.. Наконец он сердито сообщил себе, что это все рассуждения на уровне семиклассника.

— Машка! Что ты выдумываешь! На чем ты ехала?!

— На такси.

— По лесу?!

— Он говорит: где вас высадить? — Маша улыбнулась. — А я отвечаю: везите пока сможете.

— И он тебя вез? Во глупый! Неужели не понял, что ты из шайки! — на этом он, однако, не мог успокоиться. Он еще что-то орал, совсем не подходящее для леса и для тишины. И Маша, словно прочитав мысли Потапова, протянула руку — на пальце сверкнул драгоценный огонек — и просто закрыла ею Севке рот. С болью и завистью Потапов понял, до чего же Севка блаженно замолчал!

Затем она, продолжая держать руку на Севкиных губах, повернулась прямо к Потапову.

— Здравствуйте, Саша! — сказала она голосом важного ребенка. — Не совсем ловко приглашать вас к вашему же костру. Но пожалуйста, присаживайтесь!

— Простите, что не поздоровался с вами, — сказал Потапов, подходя, — перебить этого типа просто невозможно. А здороваться между прочим с такой женщиной, как вы, — это уж лучше совсем не здороваться!

Так он довольно неожиданно для себя объявил ей о своих мирных намерениях… Мирных?! А как же лишь минуту назад ты весь шипел, прямо-таки исходил паром от презрения!

Но комплимент уже был сказан, и наступила та самая ситуация, когда воистину слово не воробей!

Севка, с губ которого были наконец сняты Машины пальчики, сделал глубокий вдох и начал фонтанировать. И было просто невероятно себе представить, что всего час или два назад он говорил об этой женщине вполне спокойно. Ну или по крайней мере в его душе существовали некие весы с двумя чашами (ее вина — моя любовь), на которых он мог хоть как-то взвесить, а затем соразмерить свои чувства, действия. Теперь же все это полетело в тартарары или куда-нибудь еще поглубже.

Ну и правильно, что полетело, подумал Потапов, а у меня бы вот не полетело! Я бы все так и вешал… аптекарь!

Маша слушала беззаветную и цветастую Севкину болтовню… Наверное, впервые Потапов увидел, как женщина слушает комплименты (ну, или то, что им сродни). Комплимент ведь дело почти молниеносное: сверкнул, потом сверкнуло выражение лица, и кончено. Да еще обычно бываешь сам ослеплен своим необыкновенным ловкословием. Так что вообще ничего не удается заметить.

Сейчас процесс этот длился во времени вполне реальном — в секундах… нет, уже перевалил за минуту. Можно было вести наблюдения и делать выводы.

Конечно, Маша улыбалась. Без этого и быть не могло. Улыбалась чуть скептически, потому что невозможно слушать без хотя б капли скепсиса, когда о тебе говорят такое. В то же время ее улыбка была поощрительной и одобрительной: то, что говорил Севка, Маша в принципе считала правдой. И улыбка на ее лице ни на секунду не гасла. Словно в костер, Маша подбрасывала в нее дрова эмоций.

Но все ж самое невероятное состояло в том, что Маша слушала Севку совершенно серьезно, внимательно, едва ли не переживая каждый оборот речи, так мы, прилипнув к цветному телевизору, переживаем каждое движение, па и каждое падение знаменитых фигуристов.

Наконец Маша поймала на себе взгляд Потапова. Так ловят комара, который воспользовался твоей задумчивостью.

Но в глазах Потапова она не увидела осуждения или насмешки. Только любопытство — исследовательский, так сказать, интерес, и не поняла, что бы это такое значило. На всякий случай она прервала Севу, опять закрыв ему рот своими пальчиками. И Севка замолчал, как грудничок, которому в середине плача вставляют в рот пустышку.

— Помнится, был разговор о шампанском, — услышал Потапов смеющийся и кокетничающий Машин голос.

С этим шампанским происходили все же странные дела. То не пьешь его по году. То вдруг дважды чуть не за неделю. И оба раза при таких вот странных обстоятельствах.

— А что, если нам закусить шампанское печеной картошкой? — спросил он неожиданно.

Наступила мгновенная пауза.

— Я вообще не уверен, что шампанское надо «закусывать», — довольно светским и потому противным голосом сказал Сева.

«Слушай! Иди ты к свиньям! Тоже еще специалист по бонтону!»

Это хотел сказать Потапов, но не сказал, потому что в Севкиных словах слышалась некая пародия, насмешка-Маша, глядя на Севку, качала головой:

— Эх ты! Только что в любви объяснялся — и такое холодное пуританство. Какой скучный… Молчи! Даже если ты пошутил, все равно плохо… Саша, вы не могли бы его вызвать на дуэль?

— Пожалуй, на дуэль вряд ли. Убить, впрочем, могу…

— Ну пусть так.

Чувствуя, что играет в каком-то не очень хорошем спектакле, Потапов взял бутылку, как берут пистолет, прицелился ею в Севку. Потом деловито ободрал золотце, открутил проволоку (недавний опыт был на его стороне). Снова приметился Севке прямо в грудь. Они стояли в трех шагах друг от друга. Их разделял только костер. Как барьер.

Потапов и Сева смотрели друг другу в глаза. И каждый, казалось, чувствовал, слышал, как пробка, микрон за микроном, вылезает из шампанского дула.

— Ну, хватит, — сказала Маша, стараясь быть спокойной. И в то же время сказала торопливо, чтоб Потапов успел отвести удар. Но при этом не двинулась с места.

— Нет уж, пусть будет, как было! — сказал Сева, не отрывая своих глаз от глаз Потапова. — Стреляй, чего ж ты, испугался?

Но этот выстрел не зависел от Потапова!

Он еще сильнее сжал бутылку. И казалось, кончиками пальцев услышал, как пробка продолжает медленно-медленно вылезать, готовясь к смертельному прыжку. Перед самым выстрелом успею, подумал Потапов. И не поверил себе — не поверил, что сумеет поймать это мгновенье. Представилось, как некрасиво он сейчас дернет рукой…

— Ну, ты, убийца! — крикнул Севка.

Пробка ударила. Густая, толстая струя, ломаясь, упала в костер. Зашипело с треском, и странный аромат почувствовал Потапов — кипящего шампанского! В то же время он стаканом сумел поймать вторую половину летящей струи, стакан сразу стал полон через край… Мгновенье, одно мгновенье… Маша невольно протянула руку — не то к струе, не то к стакану. Севка сделал шаг навстречу огню, качнулся и упал навзничь, в темноту.

Сердце за все эти события успело удариться в груди Потапова всего раз или два… А говорят, что мы мало живем!

— Сева! — испуганно сказала Маша. Перешагнула огонь, загребая подолом горящие угли. — Вы что ему сделали?!

Потапов стоял с бутылкой в одной руке и полным стаканом в другой. Господи, нелепость какая! И деть это все было некуда! Хоть сам пей!

— Сева… Ну, Севочка! — голос ее стал совсем иной, не тот, что раньше. И понял Потапов, что тот голос предназначался только для Севки, а не для постороннего Потапова. — Ну ты что? Перестань шутить.

Она стала на колени, спрятанная от Потапова темнотою и неверными бликами, отсветами и какими-то красными змеями.

И долго не было слышно ни звука…

Потапов тихо наклонился, поставил проклятую бутылку и столь же проклятый стакан. Потом шагнул в еловую непроницаемость — уж очень он был тут лишним.

Его никто не окликнул. Это было и справедливо и… немного обидно. Он шел по лесу, как-то ни о чем не думая. Дорога нашлась довольно легко.

Он пришел в дачу, поднялся «к себе» наверх. Сел за стол у окна. В окне видна была дорога, по которой должны были вернуться Сева и Маша.

Он долго их ждал, не решаясь ложиться. Задремал, опустив голову на руки… Проснулся он как раз вовремя.

В первых-первых рассветных сумерках Потапов увидел Севу и Машу. Маша сидела на велосипеде, но не как обычно сидят девчонки, которых везут на танцы, а как-то по-иному — словно амазонка, как-то значительно. Сева вел велосипед за руль.

Так рыцарь, наверное, вел под уздцы коня, на котором восседала его Прекрасная Дама.

Приятное и неприятное

Назавтра он получил Валино письмо.

Его поразила обыденность обстоятельств, при которых произошло это чудо. Он пошел после обеда проводить Севу и Машу «до уголка»: метров двести, триста — и улица Ломоносова делает поворот, сосен больше не видно. Как бы граница Севиного ареала обитания.

А когда он вернулся, то совершенно машинально заглянул в почтовый ящик. И там было письмо!

Потапов хотел тут же, у калитки вскрыть конверт. Но что-то его удержало. Он пошел на террасу, однако и здесь не открыл письма. Постоял, услышал тишину, почувствовал, как тихо стало после Севы. «Я на даче один, мне темно за мольбертом, и дует в окно…» Сева любит… любил говорить так — раз пять сказал за их житье. А Потапову неловко было спросить, откуда это. Вроде однажды обмолвился: из какого-то стихотворения Бунина… Письмо он держал в руке — белый, чуть обтрепанный за дорогу конверт без всякой картинки.

Он знал, конечно, что не дает ему открыть письмо — вчерашние Севины слова: «Тебе передавать ничего не просила». Потапов элементарно боялся, что в письме что-то плохое. И тогда он не сможет работать… А в таком состоянии, как сейчас, смогу?.. Он поднялся к себе, поставил письмо на подоконник, сел за работу. Письмо стояло перед ним — очень ровный, можно сказать, старательный Валин почерк. Буковки плечом к плечу, как торжественное построение в суворовском училище.

Примерно час он работал и чувствовал, как некие теплые лучи от письма падают ему на лицо и руки. За час он сделал почти столько же, сколько за утренние полдня. Письмо стало его союзником.

Даже если хорошее, все равно не открою: разволнуюсь, не смогу работать. Открою, когда все сделаю… Ты что, с ума сошел? Через неделю?! Да, дней через пять.

Я уверен, она бы не обиделась на это!.. А ты сам — не обижаешься за это на себя?.. Нет, не надо его открывать. Снова поставил письмо на подоконник, покачал головой.

Но работалось ему просто удивительно с этим письмом. Он решал, вгрызался, легко прорубая целые просеки. А в голове жило четырехугольное и такое летучее слово: письмо.

Так продолжалось до шести часов, и продвинулся он небывало.

Но вот, прорубая просеку в незначительном лесочке задач, он вдруг увидел огонек решения дальней, значительно более важной проблемы. Огонек этот подрагивал в нескольких километрах от места потаповской теперешней работы. Но Потапов его видел ясно, как в подзорную трубу. И тогда он вознесся над своей не очень трудной работой и устремился туда.

Однако дело в том, что примерно половину его души занимал некий аккуратист, который страшно не любил оставлять после себя всякие охвостья и недоделки… Да успокойся ты, сказал ему Потапов, в поезде поеду — дорешаю эту дребедень… Тут его словно кольнуло. В каком поезде, спросил он сам себя, куда поеду?

Он еще делал вид, что мчится над лесами задач к своему огоньку, а на самом деле стоял на месте, растерянно озираясь… Неужели так бывает? Неужели так может вылететь из головы? Ведь Сева сказал: звонила Элка — квартира — обмен — срочно…

Он отправился в сарай, взял Севин велосипед. Подумал: хоть на велике прокачусь! Звонить ему не хотелось до ужаса…

Теща была холодна и спокойна, словно за свою жизнь она невероятно намучилась с этим Потаповым и теперь наконец махнула рукой, поняв, что горбатого только могила исправит. Потапов не выдержал этого и язвительно попросил:

— Антонина Ивановна! Не говорите вы таким утомленным голосом.

— Утомленным, потому что я действительно утомилась!.. Элла бегает, ищет варианты. Я уж не знаю, сколько она там маклерам в ручку передавала. А ты хоть бы поинтересовался!

Потапову не хотелось объяснять, что он и знать ничего про это не знал. Он просто кашлянул в трубку, чтобы как-то обозначить свое присутствие.

— Хоть бы поинтересовался! — И сказала с трагическим торжеством: — Ты получаешь однокомнатную квартиру!

Потапов вздрогнул от невероятной реальности происходящего: ты… получаешь… однокомнатную… квартиру… Но тут же взял себя в руки. Действительно: стоит в телефонной будке этакий громила — едва поместился — и вздрагивает!.. Он разозлился. Это, собственно, и значило: взять себя в руки.

— Ты поедешь ее смотреть?

— Адрес какой?

Теща сказала. И прибавила: новый район, блочный дом, второй этаж, но очень прилично, зелено, до конторы на троллейбусе двадцать минут… Она, естественно, не сказала: «До конторы», а сказала: «До службы». Но что удивило Потапова — теща неожиданно стала с ним ласкова. Не так, как прежде, конечно, а по-новому, как с чужим человеком: вкрадчиво-ласкова. И Потапов, тоже впервые подумав о ней как о чужой, догадался: что-то ей от меня надо… Не дай бог пережить это разочарование, когда родной человек становится чужим. Ощущеньице — страшней страшного!

И еще минуту назад готовый что-то там выяснять и за что-то там бороться, он вдруг махнул рукой: да ну их!..

— Не поеду я смотреть, — сказал он. — Времени у меня нету.

Теща сделала паузу, видно обдумывая его ответ со всех сторон. Да не наколю я вас, не бойтесь, хотел сказать Потапов. Но вместо этого опять кашлянул в трубку — глупая, в сущности, манера!

— Видишь ли, Саша, — сказала теща, — дело в том, что те люди, с которыми вы меняетесь, им нужно переезжать срочно… В общем, Элла заказала машины на завтра… Тебе удобно завтра? Машины на полчетвертого дня. Других просто, понимаешь, не было.

— Хорошо, я смогу, — тихо сказал Потапов. — Буду дома… — А, черт с ним, раз уж вырвалось, пусть «дома»! — Буду дома завтра утром. — И повесил трубку.

Он что есть сил давил на педали, мчался по каким-то неведомым ему улицам. И все подгонял Севиного коня. Велосипед подпрыгивал на колдобинах, бренчал звонком. Вид у него был непрезентабельный. А зато ход легкий. Потапов это скоро оценил. И вспомнил само слово — «ход», которое применительно к велосипедам не употреблял, наверное, лет с пятнадцати.

Он забыл и какая это чудесная вещь. Одно из лучших занятий в мире. Чем чернее были мысли Потапова, тем яростнее гнал он. И тем прохладней и чище воздух летел ему навстречу. В ушах свистел ветер. На самом деле то был, конечно, не ветер. И этот неветер оказался намного прекраснее настоящего, обычного ветра. Он был то неожиданно тепел, то холоден и туманен. Он пах то дымом, то молодым березовым листом…

Ну вспомните же это ощущение: как вы несетесь в двенадцать лет по какой-то сельской улице. И слоистый чудный воздух летит вам навстречу. А вернее сказать, это вы летите ему навстречу. А самый-то воздух необыкновенно тих и молчалив, каким он бывает, наверное, только неуверенной недружной весной. Он тих, он боится и первую звезду вспугнуть, и последнюю зорьку потерять.

Скоро Потапов разгорячился от своей гонки, но продолжал беспощадно жать на педали… Неожиданно дорога сама дала ему передышку — горку. Теперь только держи покрепче руль и кати себе вниз… Мысли Потапова пришли в порядок. То есть вместо злых стали вполне человеческими… Ну если и есть в этом обмене что-то ему невыгодное — да шут с ним в конце концов. А потом, действительно: и с маклером сложности и квартиру — простую двухкомнатную, без всяких выдающихся лоджий и сверхвысоких потолков — обычно меняют просто на две комнаты. Или на комнату и однокомнатную — при хорошем раскладе. А вот Потапову без спора, без крика достается отдельная квартира.

Да если б я занялся этим, так удачно в жизни бы не поменял. А я бы никогда этим к тому же и не занялся. Всегда делаю в таких ситуациях презрительную рожу, а на самом деле просто не умею. У меня этого, что называется, и в заводе нет! Стало быть, все хорошо. Все хорошо, Потапыч! Развяжешься до конца…

Он опять принажал на педали, но уже не в злом, а в самом спортивном расположении духа, и очень скоро оказался дома.

Тем временем немного смерклось. Потапов стоял на террасе, блаженно остывая после гонки, и соображал, чем ему заняться: сразу идти ужинать или еще посидеть наверху часика полтора… Если начнешь ужинать, то ясно, что потом работать тебя не загонишь, сказал он себе благодушно, иди-ка, парень, наверх. Наверх? Сегодня переработаешься, завтра ничего в голову не полезет, тут же всунулся маленький человек. Ничего, ничего, сказал ему Потапов, завтра мне голова не понадобится.

Он сел за работу. Но уже не смог взлететь над перелесками простых задач, чтобы увидеть тот дальний огонек. И потому взялся за расчистку рядовых просек. И так махал топориком часа два, пока не почувствовал, что голову как бы распирает изнутри — ощущение, хорошо Потапову знакомое. Если перешагнуть через него, можно запросто схлопотать бессонницу. Как говорится в том анекдоте: чтобы уснуть, надо считать до трех, только до трех, ну в самых редких случаях… до полчетвертого. Такие вот вариантики… А ему хотелось выглядеть завтра хорошо.

Уже готовый залечь, он сходил наверх, взял с окна Валино письмо — оно чуть заметно белело в слабом ночном свете. Сказал себе: знаешь что, только ты не строй из себя, пожалуйста! Однако положил письмо под подушку и с тем уснул.

Элла Николаевна Соловьева

Он вышел на перрон Ярославского вокзала. У всех, кто торопился рядом с ним, была постоянная и понятная дорога: на метро, а может, на трамвайчике (но больше, конечно, на метро) до места работы, где в подавляющем большинстве и проходит жизнь человеческая: случаются крупные и мелкие счастья, несчастья, любовь и все тому подобное. Потапов же ехал не жить. Он ехал трепать себе нервы и разменивать бывшую семейную квартиру, в которой было прожито восемь или девять лет…

Разменивать — собираться… Испокон веку все сборы были Элкиной епархией… Ничего страшного, стал он себя убеждать, ничего страшного. Зато мы неплохо знаем, как собираются другие, по рассказам, понаслышке, по Джерому Джерому в конце концов: «Когда Джорджа повесят, самым дрянным упаковщиком в мире останется Гаррис».

И вот, успокаивая себя, он начал, неисправимый ученый, перебирать различные варианты и схемы. Чемоданы, корзинки, контейнеры… Наконец он воскликнул: эврика! И так обрадованно улыбнулся стоящему напротив парню, что тот даже попятился. Вернее, попятился бы, если б в переполненном вагоне метро было для этого место.

Идея, возможно, была и не столь нова. Но для Потапова она была вполне самостоятельной и в высокой степени остроумной.

Укладка — тара. Железная логическая связка. Но никакой тары, кроме походного портфеля и маминого чемодана, у него в наличии нет. Зато есть молочный магазин напротив, там горы картонных коробок. Таким образом проблема решена и элегантно и с наименьшими затратами, то есть, иными словами, весьма эргономично!

Чуть ли не бегом он припустил к молочной. И тут сообразил: а какие, собственно, вещи ты думаешь собирать, милый? В твоей дурацкой научной голове сложилась ситуация: переезжает некая семья, надо упаковывать вещи в лучшем виде.

Но семья не переезжает, а разъезжается. Разваливается… Он почувствовал себя брошенным, бессмысленным фантазером. Подошел к дому, поднялся по лестнице. Некурящее сердце его билось спокойно. Только ныло. Открыл дверь. Комнаты уже имели полуразоренный вид. Все будто бы стояло на своих местах и в то же время уже стронулось, уже сделало движение к выходу. Под окном, где у них обычно оставалось свободное пространство, чтоб Таня могла разложиться на теплом полу у батареи со своими кукольными делами, теперь горой навалены были узлы и свертки. Всю эту компанию охраняли три незнакомых Потапову чемодана. Один был новенький, магазинный. А два других — уже пожившие, поработавшие, но оба молодцеватые, хорошей кожи… Потапов не мог оторвать взгляда от них, от этого очевидного доказательства…

Ну-ка хватит! Большого труда стоило ему не пнуть их в бок. Однако прошел мимо… Только не в спальню. Отправился сперва на кухню. Здесь была та же замаскированная разруха. Приоткрытые дверцы, недовыдвинутые ящики разных там полок и шкафчиков.

Вдруг он услышал, как захлопнулась дверь. Ветер… Но тут же раздались Элкины шаги. Ну, поверни же голову, поверни, сказал себе Потапов, и спокойно посмотри на нее!

Она была в незнакомом плаще и в незнакомом платье. Она была бледна, но не той бледностью, про которую говорят: «Плохо выглядит», а лишь бледностью волнения. Она как раз была хороша. Губы чуть-чуть подмазаны, и глаза чуть-чуть подведены — только чтобы выделялись на бледном ее лице… Да, она готовилась к этой встрече. А Потапов совсем не готовился. Быстро вспомнилось, как он брился наспех, как шагал в нечищеных ботинках по мокрой траве. На мгновенье он почувствовал досаду: вот, мол, какой он стал запущенный. Но тут же: а чихать мне! Она готовилась — вот и отлично. А я совсем не готовился! Мне это не важно, понимаете?

Для верности он тихонько хлопнул себя по внутреннему карману, где лежало Валино письмо. Письмо приветливо хрустнуло в ответ. Элка слегка нахмурила брови, посмотрела на него с вопросом и несколько деланной тревогой:

— У… у тебя сердце?

Наверное, она не возражала бы, чтоб у Потапова от встречи слегка прихватило сердце. Он улыбнулся и покачал головой.

— Тебе сигарета нужна? — Это все она продолжала реагировать на его похлопывание по карману. Говорила она, кстати, своим обычным свежим контральто. И Потапов невольно, прежде чем ответить ей, прокашлялся. Получилось это несколько тяжеловесно — он раза два-три кхекнул в кулак и затем сказал:

— Не курю.

Элка теперь уже по-настоящему удивилась. Она села за их кухонный столик, достала сигареты.

— А может, все-таки закуришь?

Это был «Ротманс», отличные английские сигареты. В пачке не хватало штуки три или четыре — как раз столько, чтобы выглядело естественно… Все-таки Элка готовилась к этой встрече. А чего она мне, собственно, хотела доказать?

Потапов сел напротив своей бывшей жены… и невольно усмехнулся. Он ждал этой встречи. Но вот видишь как — перехотелось. Говорить было совершенно не о чем. И не из-за Вали, нет! Из-за себя самого. Больно болело, да хорошо зажило. Все!

Даже будто стало неловко от молчания, как неловко бывает с не очень знакомым человеком. На языке вертелся какой-то банально-обычный для таких ситуаций вопросец вроде: ну как дома? Элка медленно курила, все еще ожидая какого-нибудь значительного разговора. Наконец она решила его как бы подзадорить, сказала с неким намеком на бывшую теплоту:

— Ты даже квартиру свою не посмотрел…

Действительно, это было необычно для… для нормального человека. В сущности, это был рудимент переживаний по Элке. Так что она пустила шар правильно. Только опоздала. Вчера — да, еще попала бы, а сегодня, после этой вот встречи, уже мимо ворот!

Поэтому в ответ Потапов только пожал плечами:

— А где, кстати, ключи?

— У мамы! — сказала она чуть обиженно. — Если бы ты дослушал ее вчера… — Тут она открыла сумочку. — Вот твои ключи, я привезла тебе их!

Она подержала их секунду в руке — два ключа на веревочке. Потапов не двинулся с места, и Элка положила ключи на стол.

— Естественно! — Элка пожала плечами, словно хотела сказать ему: вот видишь, я правильно от тебя ушла, если ты мне даже ничего не можешь сказать!

Он поднялся, и Элка спросила:

— Ты давно видел Таню?

Показалось Потапову, она хочет его задержать. Но это был разговор, которого не избежишь. Потапов снова сел.

— Таню я видел четыре дня назад. Собираюсь видеть ее впредь. Собираюсь участвовать в ее воспитании!

— А почему так агрессивно?

— Просто излагаю свою программу. Надеюсь, ты отнесешься к ней с пониманием.

— «С пониманием», — повторила Элка, — ни дать ни взять — дипломатический термин!

Потапов снова поднялся: тихо! Про Танечку в таком состоянии нельзя говорить. Это ж, в самом деле, не подмандатная территория. Вот когда посажу ее на невслона, тогда и поговорим. Тогда и посмотрим, милая мама, что ты нам ответишь!

Зазвенело в прихожей. Потапов напряженно обернулся. Кто же там стоял сейчас, за запертой дверью?

— Подожди, — быстро сказала Элка. — Это ко мне.

Потапов остался на кухне. Путь ему теперь был отрезан. Может, она специально держала его здесь для каких-то своих планов? Элка между тем открыла входную дверь.

— Эллочка! Здравствуйте! — услышал Потапов. — Страшно рад вас видеть!

Далее в кухню прилетел звук сдержанного дружеского поцелуя. Потапов почувствовал вдруг, что краснеет. Он снова сел, не зная, куда девать глаза. Довольно тупо уставился в окно…

— Здравствуйте, Вадим! Хорошо, что вы приехали.

Наконец они появились на кухне. Потапов снова встал… хотя сейчас он встал к месту.

— Это, — сказала Элка, указывая на Потапова, — это… ну, в общем, это Александр Александрович Потапов.

— Захаров Вадим Васильевич!

Несмотря на джинсы и нестрогую куртку, человек этот имел удивительно ухоженный, какой-то успевающий вид. Пожимая Потапову руку, он тряхнул ее хорошо поставленным движением, как это сделали бы… ну, где-нибудь на приеме.

— Мужчины, садитесь, — сказала Элка со светской дружелюбностью.

— Верно. — Вадим Васильевич с удовольствием сел. — Это дело надо перекурить.

Он трыкнул «молнией», извлек на свет божий «Мальборо». Элка опять положила на стол свой «Ротманс».

— Не курю, — сказал Потапов.

— Бросил, — пояснила с улыбкой Элка.

Вадим Васильевич очень мило улыбнулся.

— Считаете, что рационально? — Он покачал головой, он был просто невероятно расположен к Потапову. — Я знаю эти истории — завязал, потом развязал… Нет, это не для меня: развязал, потом завязал. Вся жизнь как в узлах! — И засмеялся, довольный своей шуткой.

В таком же духе они потрепались еще некоторое время. То есть трепался, собственно, Вадим, Элка поддерживала его смехом, а Потапов просто сидел. Теперь бытует такая якобы интеллигентная манера: при всех обстоятельствах делать вид, что ничего не произошло. Жена уходит к любовнику и при этом говорит: «Конечно, мы останемся друзьями?» Какими там, к чертовой матери, друзьями!

У Потапова горько и пусто было на душе, словно с похмелья. Он встал, произнес, как бы отвечая на их вопрос:

— Да, собираться пойду…

Элка крикнула ему вслед:

— Чемоданы на месте, я их оставила тебе.

Она продолжала держать курс на «останемся друзьями». Зачем ей это надо? Мода, наверно.

Он вошел в большую комнату, закрыл дверь. Но этого ему показалось мало. Все слышались их голоса и запах заграничного дыма. Перешел в спальню и тоже закрыл дверь. На него всеми своими раскрытыми дверцами и выдвинутыми ящиками смотрел платяной шкаф. Потапов сидел на кровати и смотрел на этот шкаф, а шкаф смотрел на него. А между ними лежал раскрытый пустой чемодан.

Наконец он догадался: Элка уже собрала свои вещи — методично из-за каждой дверки. И где собрала, оставляла ящик полувыдвинутым… Условное обозначение. А я теперь буду собирать свое и ящики задвигать на место. Тоже условное обозначение… На секунду ему захотелось плюнуть на все, немедленно уехать.

Пестуя свою мысль о демонстративном отъезде, он стал снимать с вешалок рубашки. Хотел сперва класть хоть до какой-то степени аккуратно. Однако он этого не умел. Стал бросать как придется: носки, пиджаки, трусы, майки, свитер, домашняя ковбойка. Вдруг в одном из ящиков он наткнулся на постельное белье. И остановился пораженный. Она оставила белье… ну да, она ведь не может с этим… новым человеком спать на тех же самых простынях. Но и мне их в таком случае не надо!

И вдруг прямо-таки ужас одолел его, мистический ужас перед всем тем громадным комплексом забот, которые теперь обрушивались на него: магазин «Галантерея», прачечные, химчистки, мытье посуды, завтраки и ужины. Он еще не представлял, как это трудно на самом деле, он только обозначил комплекс задач.

И тут она вошла, бывшая супруга, молча остановилась в дверях. Потапов обернулся, все еще держа в руках стопку белья… О чем же они переглянулись сейчас?

О том, о чем словами так никогда и не скажут друг другу до конца жизни, которой и тому и другому осталось еще немало…

А зря мы все это затеяли, зря!

Но не было уже пути назад.

Тотальный сбор вещей — дело долгое. И муторное. И нервное. Все тебе кажется, что укладываешься ты не так, что места не хватит. Да еще едва ли не за каждую вещь ты цепляешься душой, вспоминаешь всю ее жизнь в этих стенах… Вот, скажем, жалкий графинчик. Олег специально стащил его в каком-то провинциальном ресторане и принес им: «Я человек холостой, бездомный. Так пусть это будет моя личная коновязь у вашего семейного очага…» Помнится, они тогда очень душевно выпили из этого самого графинчика!

Не возьму я тебя, подумал Потапов, к богу в рай… Словно вина Олега распространялась и на этот графин.

Так у Потапова по ходу сборов скопилось, кстати, довольно много «лишних» вещей. Он их складывал в большой картонный ящик (ящики он все же принес — пригодилось изобретение!).

Элка ушла и не появлялась уже часа два. В одиночестве Потапов чувствовал себя много лучше, ходил по квартире. И даже заметил раз, что напевает что-то… А потом опять замирал над какой-нибудь мыльницей, которая случайно осталась жива с той далекой поры, когда они впервые поехали вместе на юг. За Элкой это, кстати, водилось — покупать удивительно неломкие вещи. Хоть Потапов в свое время и взял ее белоручкой, однако в душе-то она всегда была прирожденная хозяйка.

Наконец, примерно в половине второго, когда Потапову показалось, что он собрал все, пришла Элка. На этот раз без своего стража. Молча постояла в дверях большой комнаты, посмотрела, как Потапов увязывает свои коробки. Между прочим, для нее вообще было очень характерно останавливаться именно в дверях… Об этом подумал сейчас Потапов впервые за двенадцать лет их знакомства. Экая значительная поза, усмехнулся он. Наверное, слизала у какой-нибудь киногероини.

— Ты что так смотришь? — спросила Элка. — А, Сан Саныч?

Не хотелось Потапову рассказывать, чего он смотрит и что думает об этой вот ее позе, интонации.

— Видишь коробку? — сказал он. — Тут вещи, которые я с собой не возьму. Погляди там… или я их просто выкину.

Элка кивнула, подошла к коробке, присела перед нею на корточки. Она не похудела и не пополнела с тех пор. Потапов отвернулся, стал снова увязывать свое барахло. Слышал, как Элка перебирает вещи.

— А графин-то этот чем провинился? — она держала в руках Олегов графин. Ну да: она же ничего не знала!

— Нужен тебе — забери.

— Все, что мне нужно, я уже забрала. Кстати, извини, что я это сделала первая.

Потапов усмехнулся:

— Извиняю.

Несколько минут прошли молча. Наконец Потапову уже решительно нечего было увязывать. Он поднялся. Элка снова стояла в дверях!

— Не пойму, — сказала она, — чего ты все время усмехаешься!

— Да ничего, просто так. Кончил дело, гуляю смело.

— Нам еще надо поговорить…

— Ни о чем нам больше не надо говорить!

— …поговорить о мебели.

Наверное, взгляд его показался Элке, довольно-таки обалделым. Она улыбнулась:

— А-а… ты чего?

— Нормально, нормально. Ничего!

А ведь, честно говоря, он совсем забыл про это. Забирать мебель было для него так же дико, как забирать… стены или забирать здешний воздух.

Медленно Потапов обвел взглядом комнату… В правилах современного хорошего тона записано, что муж должен воскликнуть: «Да ничего мне не надо!»

— Я возьму стол, четыре стула, полки с книгами и диван.

— А ты не мог бы… взять кровать вместо дивана?

— Нет, не мог бы!

— Но… пойми, мне это…

Он сдержался и ничего не ответил.

— А я бы тебе могла отдать кухню. Там у тебя помещение кухни не очень большое, но все уставится… Только холодильник я думала поделить…

— Поделить?

— Тот, кто его возьмет, половину отдаст деньгами… Или, если хочешь, книгами. Нам надо еще книги… И перестань, пожалуйста, бледнеть. Просто я об этом подумала, а ты не думал. Как и всю жизнь! Понимаешь? Как и всю жизнь!.. И о размене я подумала. А ты, естественно, пребывал в гордом самолюбии.

— Иди ты к чертовой матери! — раздельно сказал Потапов. — Благодетельница моя. Бери что хочешь и катись.

Что-то ему необходимо было срочно сделать, подвигаться. Он схватил коробку с вещами, осужденными на выкидку. Ногой вышиб дверь… Чтоб вам всем пусто было!.. На лестничной площадке он остановился — перехватить треклятую картонку поудобнее. Внизу за окном он увидел мусорный закуток, отгороженный бетонной стенкой. Оба огромных бака были почти полны. И Потапов вдруг представил себе, как выкинутые им вещи будут лежать там вместе со всякой дрянью, в кислом и рвотном запахе помойки. Что-то в его предполагаемом поступке было от предательства… Он взял ящик, подошел к двери в квартиру, но не открыл ее, поставил ящик на пол и быстро пошел вниз по лестнице.

Элка ждала его, сидя на неподеленном диване и глядя на полки с книгами… Все разделит самым тщательным образом, думала она, только кричит много. Оскорбленный рыцарь, скажите! Тут она заметила, что занимается сейчас тем, чем частенько занималась за долгие годы замужества, — ссорится с ним в мыслях, а когда Потапов придет, она уже спокойна, логична — ему и крыть нечем. Да он был, в сущности, довольно сговорчивый мужик… Она достала сигарету, но почувствовала, что не хочет курить. Сунула ее обратно. Вспомнила слова Стаса: «Я просто не понимаю людей! Четыре рубля за пачку. Как они смеют драть такие деньги! Двадцать копеек сигарета!» — «Ну так не бери, — сказала Элка. — Мы вообще с тобой почти не курим». — «Да не могу я, — ответил Стас, — чтобы Вадим Захаров курил «Мальборо», Инга Соколова «Данхил», а моя жена какие-то «Столичные»! Просто нам с тобой надо… — он сделал паузу, улыбнулся, — чуть поэкономней их расходовать».

Он был не то чтобы мелочный, но… просто не такой широкий, как Потапов. Этот в чем-то оставался еще мальчишкой. Стас же был мужчиной — серьезным, заранее продумывающим свое поведение в любой будущей ситуации… И я стану такой, подумала Элка, а иначе жизнь не получится.

Однако Потапов что-то долго не шел. Элка приоткрыла дверь, выглянула на площадку, увидела ящик с вещами, увидела в окне внизу полные почти доверху громадные помоечные баки. И поняла Потапова. Вернулась в большую комнату. Но куда же он убежал? А шут его знает. Он куда хочешь может убежать. На вешалке остался его плащ. Но это не было гарантией, что он вернется. Элка взяла потаповский плащ за полу, отвела в сторону, к свету. Она обнаружила то, что и предполагала, — общую такую холостяцкую его замызганность. И на поле какое-то странное, похоже смоляное, пятно, словно он сидел в этом плаще среди елового или соснового леса.

Среди какого еще леса? Как он живет теперь? Элка закрыла дверь на ключ и оставила его в двери, чтоб никто не мог открыть с той стороны. Сняла плащ с вешалки… Но что же она хотела сделать? Сама не знала. Так и стояла с огромным потаповским плащом в руках. Вспомнилось, как она ему говорила: «Какой ты здоровый, Сашка, прямо невозможно!»

Да, Стас, ее новый муж, был совсем другим.

И с Таней ей теперь…

Нет, не надо думать, что все ей очень легко обошлось! Ее осуждали! Хотя — по-человечески разобраться — у нее не было иного выхода. Что она, в самом деле, должна была жить в этом замужестве, как в средневековом застенке? Как в замке Иф?

Но отец тем не менее с ней не разговаривает. Не в смысле дуется, а просто избегает встреч… Ее даже мать осуждает!

И с Таней теперь… Дважды Элка была в этом загородном садике. И оба раза Таня как-то слишком внимательно смотрела на нее. Словно сдерживалась. Словно мать не мать ей, а переодетая марсианка (о чем Элка читала недавно в фантастическом романе).

Она всегда хотела, чтобы Таня была похожа на нее. Таня такой и вырастала — тайной красавицей. Но в последний раз на Элку смотрел маленький Потапов… Хотя она не знала никакого маленького Потапова! Даже фотографии его детские видела всего раз или два — в редчайшие свои визиты к свекрови.

Вспомнилась ей вдруг вот эта же квартира (но будто бы совсем не эта!), конец апреля, теплынь, она выходит на балкон: «Таня, Саша! Обедать!» И снизу — две счастливые рожи…

Элка еще раз проверила дверь — заперто. С плащом в обнимку пошла на диван, села. Словно сами собой из глаз ее выползали слезы. Она очень хорошо представляла себе, как это может выглядеть: слезы, тушь, припудренные щеки.

Слеза капнула на потаповский плащ. И появилось еще одно пятно. Но Потапов, конечно, его не заметит. Он и этих-то своих пятен не знает. Почти непроизвольно Элка залезла в его карман, достала платок — довольно-таки неопрятный, высморкалась в этот знакомый, купленный ею самой платок и заплакала еще сильнее. Но подняла глаза на книги и подумала: не могу я так сидеть, надо же разделиться.

Дележ книг был нетрудным делом. Во-первых, потому, что их собралось в потаповской семье не слишком много. А во-вторых, потому, что все они стояли систематизирование, в полках. В полках их можно было и перевозить.

Поэзия ему не нужна, думала Элка, он поэзию сроду не читал. Детективы тоже: без конца над ними острит. Пускай берет тогда Герцена. Это как раз его мать нас подписывала… Секунду она припоминала свою свекровь. Что-то не очень ласковое ей припомнилось. Наверное, это обычно: свекровь есть свекровь, а невестка есть невестка.

Потом ей попалась книжка про Есенина: очерк о жизни и творчестве и плюс какие-то воспоминания. Ее Элка так и не прочитала, но часто рассматривала фотографии: Есенин в армии, Есенин с сестрами, родители. Ее подарил Элке Потапов, привез как-то из командировки, о чем имелась соответствующая надпись. Сейчас она взяла эту книжку и сунула ее за томики Герцена, словно мину заложила. Пусть когда-нибудь найдет ее и…

Но все было разорвано окончательно. Стас хотел, чтобы у них был ребенок, и это… и это правильно!.. Она взяла потаповский плащ, отнесла его на вешалку, вернулась к полкам. Так она и провела этот час: плакала и возилась с книжками, плакала и возилась с книжками.

А потом… стоп! Времени без десяти три. Сейчас Вадим должен прийти, любезный и внимательный помощник. Друг их новой семьи… Она умылась перед неснятым еще зеркалом, попудрилась, подкрасилась. И стало ничего не заметно.

Квартира на втором этаже — это он откуда-то знал… Ну, да, правильно — теща сказала. Он вошел в парадное типичнейшей блочной пятиэтажки. Было тут темновато и чем-то припахивало — бельем не то капустой. Потапов стал подниматься по лестнице, невнятное приветствие прошуршал ему мусоропровод. Потапов остановился у двери, стал подбирать ключи. Дверь была обита клеенкой, в середине глазок. Это сразу не понравилось Потапову, хотя чего уж тут особенно плохого: глазок и глазок, клеенка и клеенка.

Он открыл наконец дверь и вошел в крохотную прихожую. Она была совершенно пуста и при этом все же производила впечатление крохотности… Ладно, подумал Потапов, у тебя, что ли, лучше было… Из коридорчика этого выходило три двери: в комнату, в кухню и в разные там «удобства». Ну что, типичная современная блочная квартира. Кубик, а внутри него сидит человечек.

Заглянул на кухню. Пусто, подметено, пол выстелен линолеумными квадратами — желтыми и голубыми. Довольно-таки дикое сочетание. Но Потапов твердо знал, что ничего, конечно, переклеивать тут не станет. В окне между узеньких свинченных рам какой-то паук-невезун свил паутину. Нашел крохотную щелку, пробрался и свил. И наверное, долго сидел в надежде, что в ту же щелку пролезет какая-нибудь дура муха и попадется в его тенета. Но видно, так никто к нему и не попался, и паук окочурился. А паутина осталась. Да неужели я когда-нибудь это развинчу, подумал Потапов, да никогда в жизни! Так оно и останется. Комната была продолговатая, с большим окном и узеньким подоконничком. За стеной заводили Рубашкина. Студент, что ли, подумал Потапов, кто ж еще в два часа дня не работает?.. Единственной мебелью здесь был телефон на длинном шнуре. И еще сам Потапов, который неподвижно стоял посредине этой комнаты… чужого жилья. С потолка свешивался хвостик электрического шнура с голым патроном на конце — лампочку хозяева вывинтили… чужое. Как же я тут буду жить?

Он подошел к окну, увидел верхушки молодых березок и рябин. А за ними расстилался строительный пустырь, но уже поросший травой, завоеванный жизнью, мальчишками. В самой середине его была сейчас покинутая хоккейная коробка. По борту выведено: «ЦСКА хорошо, а ЖЭК-17 лучше!» Вот и ясно, куда за мастерами ходить, в ЖЭК-17.

Да, это была типичная блочная квартира современных умеренных интеллигентов. В совмещенном санузле свободная кафельная стенка обклеена веселыми девицами. В кухне над газовой плитой пристроены переводные картинки — разные там «роллс-ройсы», «ягуары», «феррари» и прочее. Жарил себе тот полуинтеллигент яичницу на крестьянском масле и, глядя на «феррари», мечтал о кандидатском минимуме.

Потапов достал из кармана ключ и попробовал счистить какую-то там «вольво». Не тут-то было. Картинки эти имели рекламное значение и так просто не отдирались… Да и пусть остается, подумал Потапов. Паутина меж рам, девушки в прозрачных купальниках, глазок в двери, эти шикарные автомобили, Рубашкин за стеной — слишком уж многое придется переделывать! Пусть все остается… чужое жилье!

Неожиданно зазвонил телефон. Потапов вздрогнул. Трень, пел телефон, трень, трень… Потапов наклонился, хотел взять трубку, но не взял. Кому он и что должен сказать?.. Он даже номера не знает этого «своего» телефона!

Последний звонок вылетел и пропал. И тогда Потапов догадался, кто это звонил. Он присел на корточки, набрал номер.

— Але, это ты звонила?

— Я.

— И что?

— Хотела сообщить тебе, что все за тебя уже сделано и ты можешь спокойно возвращаться. Кстати, и машины придут через полчаса.

Потапову нечего было ответить.

— Это все? — сказал он.

— Нам еще надо поговорить о разводе.

— Подавай заявление, детка. В суд. Поскольку у тебя ребенок… А я возражать не стану, ты не беспокойся.

Тогда она положила трубку. И Потапов положил трубку. Ногой задвинул телефон обратно в угол… А почему, собственно, ногой? Глупо это, нервно.

На улице он почти сразу поймал такси. Сел, отвернулся к окну:

— На старую квартиру.

Какое слово странное вдруг у него нашлось: «на старую»… Машина, однако, стояла.

— Почему не едем, шеф? — спросил он довольно резко.

— Адрес нужен! — шофер равнодушно чиркнул спичкой, пошире отвинтил стекло…

Вдруг Потапов открыл дверь, вылез, быстро пошел прочь.

Таксист догнал его буквально через пять шагов. Крикнул:

— Ты что, заболел? Я же счетчик включил!

Потапов снова сел в машину.

— Извините, шеф! — Давненько он так не срывался.

— Ладно!.. — таксист опустил на баранку тяжелый кулак. — Чего мы только за день не навидаемся! — Они помолчали. — Ну так что? Скажешь адрес-то?

— Сейчас скажу.

И потом уснул

И вот все осталось позади — переезд, финальное объяснение… Он проснулся на даче, в своей светелке. С окном, в которое неслышно стучались зеленые лапы сосны, а это хорошо, знаете, хорошо!

Он лежал в самой первой утренней рани, когда кругом несказанная тишина, когда только птицам разрешается петь да еще старому Севиному дому вздыхать и поскрипывать после чуткой ночной дремы. Как же хорошо, что я здесь, подумал Потапов, как же хорошо!

Он не хотел вспоминать вчерашний день и не мог его не вспомнить. Громадный, словно товарный состав, день грохотал мимо Потапова, грохотал, грохотал. И ему оставалось только одно: закрыть глаза и отвернуться, чтобы поменьше острого сору летело в лицо.

Он встал. И нарочно потянулся слишком сладко и подпрыгнул слишком пружинисто — делал вид, что он и думать забыл про тот грохочущий поезд… Ну что, слабо тебе побегать, Потапыч? Мне? Ничуть не слабо!.. Он облачился в беговой костюм, сделал для боевитости несколько наклонов влево-вправо, вперед-назад. Но не удержался, все-таки заскочил наверх, к столу, где лежали его бумажки. Буквально две минуты посмотрел — тоже, можно сказать, для забывания того грохота.

Что-то остановило его… Что-что? Не пойму никак… И, не додумав, побежал. Но какая-то штука в голове застряла. Причем непростая штука, не мелкая. Он как бы держал ее в руках, только не мог развернуть из шуршащего вороха, словно это был подарок из-под новогодней елки.

Кругом между тем все распускалось, расцветало. Весна, будто в пропасть, рушилась в бездонное лето. Но Потапов ничего не видел этого. Сейчас ему нужны были карандаш и бумага — вот что ему сейчас было нужно: вполне конкретная математика, и необходимо посмотреть варианты… Варианты чего, черт возьми?

Вдруг он услышал, что сердце его лупит в грудную клетку, словно боксер по кожаной груше, а воздух сделался шершавым и липким. Я же слишком быстро бегу, понял наконец Потапов. Чего это я несусь как сумасшедший?

Ему стало смешно. Сам того не понимая, он бежал быстро, чтобы скорее закончить положенный ему маршрут, то есть добежать до сломанной березы и рвануть обратно. Между тем, если уж так неймется работать, можно было бы просто повернуть к дому. Но ему, профессиональному спортсмену, это и в голову не приходило — сойти с дистанции даже и по уважительной причине.

Он добежал до своей березы, вымотанный, довольный, размышляя теперь о вещах отдаленных — о Новом годе, о елке, о Танюле в наряде снежинки. Потапову даже хватило терпения проделать водные процедуры. Но завтракать уже не было сил!

С мокрыми волосами, весь электрический от бодрости, с чудесным, легким, голодным желудком он сел к столу и принялся за дело. Это было как бы ответвление от основного пути. Хотя, может быть, такое ответвление, которое только сокращало дорогу. Но главное: там где-то впереди виднелся один странный пункт, в существование которого Потапов не очень пока верил, уж больно странным он казался. Полжизни бы, кажется, сейчас отдал за то, чтобы встретиться с кем-нибудь из той комиссии по расследованию его злополучных испытаний.

Он работал до двенадцати дня, а потом бросил. Он сказал себе, что иначе, без еды, башка будет болеть — не остановишь. Спустился, поставил на плиту чайник и сковородку для яичницы… Но на самом деле знал, что дело все-таки не в голоде. Просто он уже, можно сказать, докопался до того, что сегодня утром казалось ему завернутым в тайну новогодним подарком.

Это бывает иногда, бывает. Это как раз то самое, что называется: шел в комнату, попал в другую.

Он съел яичницу, ощущая, как она необыкновенно вкусна после голодовки… А обычно говорят: когда волнуешься, не замечаешь вкуса еды. Вранье! Просто надо несколько раз как следует не поесть!

Он налил себе чая. Но тут же забыл про него, сходил наверх, взял свои странички, сел за кухонный стол, отодвинул развалины завтрака. Тут заметил, что забыл карандаш. Отправился за карандашом и сообразил, что мог бы здесь, наверху, и заниматься, раз завтрак окончен, раз чая не хочется. Э, да не все ли равно!

Еще раз все внимательно просмотрел. Сомнений не было. То есть у кого-то они, наверное, были бы, потому что здесь существовали пока не строгие доказательства, а лишь обрывки, наметки. Но для самого Потапова это не имело значения. То, чего не было на бумаге, было у него в голове.

Он шел к своему открытию, к формуле своего великого «Носа». По пути ему попался промежуточный финиш, частный случай чего-то не очень значительного, один из тех рядовых солдат, который никогда не будет стоять на параде потаповской будущей статьи. Но именно этот солдат, оказалось, решает судьбу своего генералиссимуса.

На тех прерванных испытаниях Потапов своею волей начальника разрешил произвести соединение их «приборчика» и не полностью кондиционной выхлопной трубы. Потапов счел, что это не страшно, что просто отстают ГОСТы и рекомендации министерства. А вышла неудача.

Причина?

Ее должна была копать (и копала сейчас) комиссия. Но причина-то для комиссии в принципе была ясна: некондиционность трубы. И сейчас, наверное, они на самом деле ничего там не копали, а только скорее хотели доказать свою правоту.

Но причина была совсем в другом. В неожиданном.

Вот как это примерно выглядело. Скачет вперед наука. За нею конем-тяжеловозом тащится практика, складывает на воз прибыток, открытия. Приспосабливает их к своему домашнему хозяйству. Скажем, наука сконструировала модель атома. Практика построила атомную электростанцию.

Все знают: модель атома неточна… Что там на самом деле творится — одному богу известно… пока. Однако практика игнорирует такое положение вещей. И сколько можно применяет открытие в своих целях. Появляются атомный реактор, атомная бомба. И практику, извините за тавтологию, практически не интересует, как там выглядит на самом деле эта модель. Не интересует до тех пор, пока не случается что-то непредвиденное. Пока практика (вольно или невольно) не вылезает за очерченные границы знания. И тогда может случиться… да в принципе что угодно: непредсказуемое, чудо. Именно это и произошло в случае с Потаповым. Он сконструировал «Нос» — прибор для определения состава газа, выделяемого их «приборчиком» при известных, не будем говорить каких, условиях (примерно так было сказано в авторском свидетельстве). И «Нос» действительно определял и определяет. И все заинтересованные лица в принципе знали, как он работает, прибор Потапова. И этого было достаточно… до поры до времени.

Но вот однажды условия изменились: труба стала не та. И тогда «Нос» вдруг заработал по-иному. Его чувствительность увеличилась на порядок. Он стал унюхивать то, чего вовсе унюхивать не должен был. И вот, пользуясь старым своим кодом, он выдал сигнал: «Опасно! Надвигается авария!»

К этому пришел Потапов, когда решил заняться теорией «Нового Носа», куда простой «Нос» входил составной частью. Между прочим, выскочили и еще кое-какие побочные явления, которые можно было ожидать от маленького «Носа» при соответствующем изменении условий.

Потапов отбросил карандаш, хлебнул остывшего чая… А прав был все-таки мудрый ПЗ. То есть он был совершенно не прав. Не в трубе и не в приборе дело. Так что его техническое чутье — липа. Но вот чутье на аварийные ситуации — это извините! Гений! И говорил ведь: не надо. А Потапов все-таки уперся.

И погорели испытания. Теперь-то ясно, что их можно было бы продолжать. Но поди это знай!.. Приостановлены. Больше чем на месяц. А это же убытки, убытки, план вверх тормашками.

Стоп, елки-палки! Срочно звонить. Чтоб хоть сегодняшний день отыграть! Он вскочил и тут же сел… Что ты доложишь и кому? Вот эти разрозненные хвосты и кусочки? Нет, милый, ты должен сесть и все как следует описать. А после уж докладывать. Он собрал свои бумаги, отправился наверх. Сколько здесь работы? Часа на три? А мы еще и поднажмем!

Оказалось, однако, что не на три, а на все шесть. И когда Потапов отвалился, полуживой, но весьма собою довольный, времени было уже половина восьмого… Ну и чему ты, парень, радуешься, говорил он себе благодушно, «мы сами копали могилу себе» — вот что ты сейчас делал, понятно?

Однако эта вполне справедливая мысль прозвучала для него совершенно не страшно. Главное, что Потапов теперь знал этот вопрос вдоль и поперек, мог лекции читать желающим… Ладно. Пора ехать. Звонить.

Он погнал Севкиного коня, пришпоривая и пришпоривая его. Велик послушно бежал, сам собою бренча на колдобинах звонком. Народ расступался перед ним беспрекословно. А еще бы, когда на тебя летит двухметровый детина — попробуй-ка не расступись!

Он затормозил у почты, выхватил из кармана свои листы. Почта просто оказалась на замке, а уличный автомат сломан.

Не раздумывая, Потапов снова вскочил на велосипед: в Москву или куда-то, но позвонить!

Вдруг некое короткое замыкание произошло в нем. Он бросил крутить педали. Велосипед побежал медленнее, все замедляясь. Тут ему под ноги лег небольшой уклончик. Велосипед окончательно пошел своим ходом… Больно ты здоровый, говорил себе Потапов, и больно ты импульсивный. Так не бывает. Здоровые мужики, они должны быть спокойными. Слыхал ты об этом? А иначе угодишь в лечебницу.

Ну куда ты кинулся? На улице вечер, ночь. В институте одни сторожа. А испытания под твое честное слово все равно не начнутся — это уж ты мне поверь!

Домой он вернулся пристыженный, присмиревший. Сел на террасе, включил транзистор, из которого сейчас же выскочили излишне бодрые ребята с радиостанции «Юность». Не меньше часа они мотыжили потаповский интеллект. После этого Потапов лег спать и спал всю ночь как убитый.

А действительно — кому же звонить?

Теперь, утром, когда к его услугам были и автомат и телефон на почте, он вдруг замучился сомнениями.

А в самом деле, кому? В контору — значит, Порохову. Новый Генеральный, может быть, мужик неплохой. Но знакомы они неблизко, совсем не так, чтобы по телефону можно было решать такие важные вопросы.

Значит, в министерство? Но там, в кругу административных ученых, еще более в цене был доклад, а лучше — докладная записка. Тут и за неделю не обернуться!

Неуверенно как-то, словно прося самого себя, Потапов подумал: Сереже бы Николаичу позвонить! А что, бывает ведь такое везение: может, Луговой именно сегодня на денек заехал из санатория домой — кардиологические, они все больше под Москвой. Потапов звонит, а Генеральный сам снимает трубку — ситуация в принципе реальная… Ну что ж, попытка не пытка, как говорил один инквизитор.

— Слушаю. (Голос женский… Это еще что такое?.. Из глубин памяти Потапов извлек некую сестру Лугового, которая живет, кажется, в Саратове… Стало быть, сестра. Что бы это значило?) Слушаю!..

— Нельзя ли поговорить с Сергеем Николаевичем?

— Он на службе.

Потом выжидательная пауза, потом короткие гудки. Потапов половил немножечко воздух, приходя в себя от радости…

Телефонистка, томная девушка с большими зелеными глазами, смотрела на него с некоторой надеждой на кокетство… Дает Лужок!.. Положил на блюдечко перед телефонисткой пятнадцать копеек и стал набирать институтский номер Лугового. Но почему-то не прямой.

— Ленуля! Привет. Потапов.

— Саша! — она была рада по-настоящему. И в то же время — вот же секретарская натура! — он уже не был ее начальником. Он был подчиненным ее начальника. Поэтому теперь и в помине не осталось никакого «вы» и никакого «Сан Саныч». — Куда же ты пропал на столько времени? Обещал звонить…

Этот поток надо было прервать. И Потапов вклинился довольно жестко:

— Луговой у себя?

— Да.

— Он давно на службе?

— Четвертый день.

— Соедини-ка меня с ним.

— Там у него вообще-то Порохов.

Потапов ничего не ответил.

— Ну хорошо. Сейчас постараюсь…

— Да, — сказал Луговой, — слушаю.

— Привет! — закричал Потапов, и телефонистка, которая с интересом слушала его разговор, вздрогнула. — Вы как себя чувствуете, Сергей Николаич? Дико рад вас слышать!

Так он продолжал некоторое время, пока не заметил наконец, что Луговой с ним довольно сдержан. Тогда и Потапов остановился. Как черная кошка по разговору их прошла пауза.

— Ну, чем занимаешься? — спросил Луговой весьма сухо.

— Чем занимаюсь?.. — Потапов не умел скрыть обиду. — Ковырялся — чем же еще!

Это было их студенческое слово. Хотя Луговой учился на несколько курсов старше Потапова, но слово существовало и при том и при другом. Оно значило то же, что в других человеческих компаниях значат слова: вкалывать, ломить, ишачить. Особенно его привечали в НСО, научном студенческом обществе. Теперь Потапов совершенно непроизвольно выпустил из дальней памяти это словцо.

— Ну и чего ж ты наковырял? — спросил Луговой уже несколько иным голосом.

— Все-то рассказывать будет долго, — ответил Потапов, продолжая быть в обиде. — Ну а самое на данную минуту важное: я узнал причину… неувязочки моей. Насчет «приборчика» и этой трубы… — Он оглянулся налево-направо, все пусто, а телефонистка явно не была иностранной разведчицей…

— Ну я понял, о чем ты, — прервал его Луговой. — И что за причина?

Сразу стало не до обид! Хотелось побыстрее растолковать то, что он нашел. А там посмотрим, останется ли еще у Лужка скепсис или весь испарится.

Его открытие (открытие своей вины), на одну отделку которого Потапов истратил чуть ли не целые сутки, разместилось в этом телефонном разговоре всего-навсего в двух-трех минутах интенсивного монолога. И вот, неожиданно исчерпавшись, Потапов замолчал.

— Ты уверен в том, что ты сказал? — спросил Луговой, и в голосе его Потапову послышался какой-то подвох. — Уверен?

— Ну… Не пойму чего-то… Конечно, уверен!

— А я тоже в этом уверен!.. — Луговой улыбался. — Ты опоздал, Саша. Уже получено заключение комиссии. Вывод тот же. Со вчерашнего дня испытания возобновлены. В среду комиссия докладывает результаты. У нас в конторе! — Тут Луговой сделал паузу, и Потапов догадался о ее значении: Лужок гордился собой — вот, мол, вернулся, и опять контора — центр мироздания.

— Понимаю вас, — сказал Потапов.

— Твоей судьбине, однако, не позавидуешь… Заезжай-ка, посоветуемся… Да и вообще пора тебе на работу, дружок.

Лишь секунду Потапов размышлял:

— Нет, Сергей Николаевич, не смогу, извини. Прямо на комиссию подскочу, ладно?

Луговой молчал. Было ясно, что совсем не одобрительно. Когда пауза слишком уж затянулась, он сказал глуховато:

— Не понял тебя.

— Ну… ковыряюсь тут… На час не могу отойти!

— Ты что там, эксперимент ставишь, что ли?

— Ну почти.

Генеральный опять замолчал. И Потапов понял, что Луговой испытывает те же чувства, которые он сам испытывал в первые дни знакомства с Севой, когда без конца ему казалось: ох загибает мальчик!

Неужели я так изменился за этот месяц? — подумал Потапов. Ничего себе, родной Лужок не узнает.

— Сколько у тебя отпуска осталось?

— Да вроде еще дней десять…

— Ну ладно, гляди сам. — И положил трубку.

Естественно было бы предположить, что Потапов отправится домой в глубокой задумчивости и долго будет взвешивать все за и против. Ничего этого, однако, не происходило. Он гнал свою велоконягу крупной рысью и размышлял только об одном: успеет он или не успеет. Комиссия в среду. Это значит в запасе пять дней. Считая сегодняшний… Так успею я или не успею?

А почему он, собственно, должен успевать, что за спорт?

Ну… Валино письмо прочитаю. И комиссии буду спокойно смотреть в глаза… А при чем здесь комиссия? К испытаниям это отношения не имеет. Срыв испытаний — это твой волюнтаризм, твои начальственные телодвижения, за которые и ответь! А «Нос» — научная работа. Так что совершенно разные плоскости. И никак они не совпадают.

Но тут он усмехнулся. Эх ты, химик-технолог! Совсем ты геометрию подзабыл. Две плоскости, если они не параллельны, уж обязательно где-нибудь да пересекутся…

Нет, он не хотел оправдаться перед комиссией, не хотел смягчить ее удар. Но в то же время и хотел оправдаться — перед собой, хотел смягчить удар, который наносил себе сам.

С такими не очень ясными мыслями, но зато готовый работать упорно и неустанно, как целая артель сизифов, Потапов вошел к себе наверх и так хищно сел за стол, что, казалось, все неразгаданные проблемы просто упадут перед ним на колени.

Однако этого вовсе не случилось. Когда перед вами два куба чурок, которые надо развалить, можно сколько угодно кричать, что, мол, берегись, зашибу, — работы от ваших боевых кличей не убавится и не увеличится. То же самое происходит и с теоретическими вопросами.

В этом Потапов убедился очень скоро. Во время обеда прикинул свою среднюю скорость продвигаемости к заветной цели. Конечно, это скорее было шуткой. Потому что он понятия не имел, как она выглядит в окончательном виде, его заветная цель, и что принять за единицу скорости. Все же он вычислил что-то и, поглощая перекипевший суп из пакетика, разделил примерное количество оставшихся трудностей на среднюю скорость. Получилось время, часы: пятьдесят пять с небольшим часов чистого рабочего времени. Расчет был простой. Больше одиннадцати — двенадцати часов в день все равно не прозанимаешься. А дней как раз пять. С этим он завалился спать, потому что ему слишком хорошо было известно, что после обеда его голова не работница.

И он уснул — как бы в приказном порядке. А потом работал: без роздыху, забыв, что когда-то его тянуло к папиросе и он должен был делать приседания, чтобы выбить из себя эту дурь. Уже ничего для Потапова не осталось. Только эти листы и бесконечный разговор с самим собой.

Вдруг стало темно. Что за черт, гроза, что ли?

Он включил лампу, посмотрел на часы — без десяти десять. Ничего себе! И снова продолжал работать.

Через какое-то время он почувствовал, что больше не может. Наверное, то же самое чувство возникает у электромотора перед тем как перегореть.

Потапов встал… Вроде надо было что-нибудь поесть. Но вместо этого подошел к постели, разделся кое-как, лег и уснул.

Проснулся чуть раньше шести. Но встать в ту же секунду не было сил — сон еще висел над ним как туман. А чего это я, подумал Потапов, чего это я вчера бессонницей не мучался? Сам же себе объяснял, что от переработки у меня бессонница, и сам же за одну секунду уснул… Он размышлял некоторое время над этой столь серьезной спросонья проблемой. И решил: наверно, когда по-настоящему наковыряешься, тогда уж не до бессонниц!

Встал, оделся, пошел наверх. Подумал: до завтрака малость подзаймусь… Про бег и зарядку не возникло у него и полумысли. Это все осталось в позавчера, в курортном житье.

Так он занимался почти до обеда. И потом сон снова свалил его. Чтобы не ходить вниз, он лег на двух старых пальто, висевших в углу словно бы специально для Потапова…

Проснулся, доел остатки вчерашнего супа. Посидел на кухне, глядя в окно. Но не видел там ничего. Не видел, как спешат, наливаются гроздья запоздалой сирени у лавочки. Как их много, как чудно они распустятся буквально через несколько дней. А то и завтра!

Потапов думал о своем, только о своем и ни о чем другом! Встал, сунул руки в карманы, пошел наверх, не замечая того, что разговаривает вслух…

И все же эти первые полтора дня были только началом испытания. Вечером он всерьез почувствовал, что надрывается, что производительность труда быстро ползет к нулевой отметке. Но продолжал работать, продолжал заставлять себя.

На самом позднем закате он вышел немного пройтись — хотя бы вокруг дома, хотя б по дорожке… Ну что? С очевидностью надо признать, что это вот самое и есть работа на износ. Ты говоришь: всего пять дней, ни черта не случится. А я думаю, что эти пять дней могут тебе шарахнуть по мозгам очень неслабо! Ты делаешь сейчас, может быть, самое важное дело в своей жизни, а тебя тошнит от работы. Ты ею так объелся, что из ушей полезло. Куда же это годится, человек!..

Он открыл калитку и стал смотреть на Севины сосны, которые медленно-медленно уходили в темноту, словно куда-то вдаль. Надо было идти работать. Или можно было отправиться погулять… Погулять. И маленький человек уже почти праздновал победу. Но победы испытать было ему не суждено.

«Делать!» Приказ этот был так же силен, как приказ сжиматься сердечной мышце и работать легким. Он шел из глубины, из подкорки. А кора лишь пыталась его привести в божеский, логически удобоваримый вид.

Ненасытное вдохновение беспощадно жрало потаповский мозг: «Скорее! Еще! Еще! Хочу знать все, до конца!»

Он закрыл калитку, со звяком накинул щеколду, чего обычно никогда не делал, и отправился в дом.

С этого момента и на протяжении оставшихся до срока трех суток он только работал. Такого с ним никогда не бывало Раньше он обязательно так или иначе щадил себя, останавливался. Но не сейчас. Будто у него сломались тормоза и он летел, летел с какой-то горы. И ясно, что летел в пропасть. Только гора была достаточно длинной, и поэтому он все еще жил, а не превратился в лепешку из мяса и тряпья.

Когда наступало ощущение перегретого электромотора, он ложился спать здесь же, на старых пальто. Потом вставал и снова садился за работу. Есть ему совсем не хотелось. Он и не помнил, ел он что-нибудь за эти семьдесят два часа. Наверное, ел.

Мысль его работала точно и без перерыва. Проснувшись, он уже знал свой следующий шаг по пути к «Носу».

Так, сегодня последний день, сказал он себе однажды… Время растянулось для него в огромный тоннель, где иногда мелькают полуосвещенные участки, а иногда несешься в кромешной тьме. И вот сейчас был участок с полусветом.

Чувствуя, что он отлежал себе до деревянного состояния правый бок и руку, Потапов приподнялся, сел. Подумал: ну буквально как в ночлежном доме! За окном в небе была какая-то неясная серятина, от которой сделалось вдруг тоскливо Потапову. Хотя какое ему дело до погоды? И все же было обидно. Он продолжал глядеть в пасмурное окно и чувствовать, как в правой руке его и в боку гнездится целая куча иголок. Да, вот и выдохся Потапов… Работать не хотелось совершенно.

Так прошло несколько тоскливых минут.

Серое небо за окном стало меняться. Светлеть, светлеть, а потом посинело. На нем, оказывается, не было ни облачка! Потапов проснулся в тот момент, когда солнце еще не успело выйти из-за горизонта и пепельное небо кажется пасмурным.

Сразу вслед за солнцем пробежал ветерок — легчайший, тот, который в старину называли зефиром. Сил его хватало лишь на то, чтоб едва-едва шевельнуть березовые листы. Но зато он полон был необыкновенной свежести. Собственно, то вообще был не ветер, а одна только свежесть в чистом виде.

Потапов поднялся, оцепенение отпустило его. Нет, это неправдой было бы сказать, что он почувствовал некий прилив энергии, просто он понял, что снова может работать. Вот и все.

Я ведь где-то совсем недалеко, сказал он себе, совсем недалеко от места назначения. Надо идти и идти вперед. Все мне понятно, дорога прямая. Лишь бы не упасть. Но я не упаду. Сил у меня хватает.

Он еще несколько раз нырял в сон и выплывал на поверхность, где была его работа. Но вдруг около пяти часов вечера он остановился перед совершенно запертой проблемой. Потапов это сразу понял, отложил карандаш. Сердито и напряженно смотрел на бумагу. Вот она, стена. За нею сундук, в сундуке заяц, в зайце утка, в утке яйцо, а в яйце та самая игла, на конце которой Кащеева смерть… Все ясно! Но стену было никак не преодолеть.

Я просто отупел малость, подумал Потапов, устал и отупел. Он положил голову на руки — словно перечеркнул всю свою работу. Закрыл глаза, прислушивался к себе. Но задача оставалась все такой же запертой… Вроде и спать ему не хотелось. Но делать-то больше было нечего. Он лег на свое ночлежное ложе, отвернулся носом к стенке, чтобы не мешало солнце. А солнце в тот день светило вовсю… Лежал. Сердце, прижатое к полу, стучало слишком заметно.

Сколько же я так собираюсь лежать?.. Он и сам этого не знал. Вообще не знал, что ему делать… Собраться, вот что! Столько всего придумал, такой огромный путь прошел, а перед последней задачкой помирать, что ли? Ерунда какая!.. А тайно все прислушивался к себе, карауля, не появится ли в голове какая-нибудь идея.

Так он пролежал еще несколько минут в полной тишине. Только ветер шелестел березами. И наверное, он все-таки был усталый, потому что уснул, прижав свое сердце к жесткому полу.

Но и во сне продолжал работать. Ему увиделось, как он сидит и пишет на листе бумаги какие-то формулы. И в то же время стоит у себя за спиной и хочет посмотреть, что же такое он пишет. Но не видел этого… Нет, было не темно, а как-то расплывчато перед глазами… Но вдруг этот сон начал таять и сбиваться. Потапов понял, что это сон, потому что ему стало сниться, что над ним наклонился Сева.

— Сан Саныч! Миленький, ты чего спишь? Ты не заболел?

— Сева, не мешай мне, я решаю очень важную задачу. У меня завтра комиссия.

Тут он увидел Машу. Она почему-то сидела на диване в их старой квартире, перед закрытой дверью в спальню. Она сидела молча. Но Потапов слышал ее голос.

— Да не мешай, Сева, пусть он спит. Заботься о том, кто тебя просит!

Нет, это не сон, подумал Потапов, не могут быть во сне такие длинные фразы. Они наяву, а я сам во сне… Он увидел опять тот лист бумаги с формулами… с решением задачи. Но написано было как-то нечетко. Тогда Потапов стал протирать стекло. Или не стекло, но что-то невидимое, как в замороженном трамвае протирают окно, чтобы разглядеть, где ты едешь сейчас: уже у Комсомольской площади или еще только на Каланчевке… И так он протирал, протирал, но ничего не мог увидеть.

Тогда он вернулся к началу своего сна. Сказал, что надо посмотреть все с самого начала, и стал смотреть. Вот он сидит за столом и пишет на листе бумаги. И вот он же стоит у себя за спиной и заглядывает через плечо себе — в формулы и знаки… Но опять не видит их! И тогда тот он, который сидел за столом, взял этот лист, обернулся к нему, который стоял за спиной. Так впервые Потапов взглянул себе в лицо. Он смотрел на себя очень серьезно, спокойно. Без всякой, даже дружеской улыбки.

Потом он взял этот лист. Это были какие-то странные записи. Это была словно бы карта местности, по которой ему предстояло пройти. Таких обозначений по-настоящему в математике нет. Но Потапов смотрел на них и понимал. Это действительно было как карта: коричневый цвет — горы, зеленый — низменность.

И еще он понял, что задачу эту можно решить. И он ее решит, сегодня же. Вот сейчас проснется и решит.

Но тут снова ему стал мешать Сева. Он бродил где-то по крыше и разговаривал со своей Машей. Потом он хлопнул шампанской пробкой. Но получилось слишком гулко… Это дверь, он дверью хлопнул, сообразил Потапов. Стало быть, он все-таки приехал.

От этих стуков, голосов и шагов лист снова пропал. Но ведь я помню план, сказал Потапов. Он взял чистый лист, и постепенно под его взглядом на листе стала снова проявляться, словно на фотобумаге, та самая карта. Потапов аккуратно свернул ее, положил в карман пиджака. А теперь, он подумал, можно и поспать по-настоящему. Раз все решено!

Но поспать ему не удалось.

Именно в это мгновенье он и проснулся.

Сразу встал и пошел к столу. Пусть у него был план математической местности. Но ведь эту местность еще предстояло пройти. Он сунул руку в карман пиджака… Вернее сказать, попытался сунуть, потому что был он не в пиджаке, а в свитере. Потапов усмехнулся, покачал головой… Что-то еще ему там снилось. Ах, да. Вспомнил… Он прислушался — нигде в даче ни звука. «Сева, — крикнул Потапов, — Севка! Ты здесь?» В ответ снова ни звука… Господи, надо же быть таким идиотом. Совсем я с ума сошел.

Но подумал об этом без раздражения, а скорее даже с удовольствием. Потому что в голове его сверкающими крупицами, брильянтовыми зернышками проявлялся план математической местности, по которой ему предстояло пройти. Опять наступило такое знакомое по этим четырем дням состояние оцепенелой сосредоточенности.

Мельком он взглянул на часы. Времени было начало девятого. Ну, вперед!

Да, у него был хороший план местности. Но одно дело план, а другое дело — сама местность. Если, скажем, ты даже знаешь, что сейчас должна попасться река, это отнюдь не избавляет тебя от необходимости ее переплывать. А там еще и горы, и надо заниматься скалолазанием, и джунгли, где приходилось работать мачете за милую душу.

И вот наконец наступило знакомое состояние перегретого мотора… А черт с ним, подумал Потапов, на износ так на износ! Ему уже не надо было беречься для завтра. Он знал, что сделает все сегодня. Должен! И пусть перегорает — больше не понадобится… А там починим!

Он продолжал идти вперед… Вся душа его была сведена как судорогой — от постоянного, беспощадного к себе усилия. Но задача решалась, и дорога с каждым шагом становилась короче.

И вот он сделал последний шаг.

Сначала как бы не понял этого. Метнулся мыслью вперед, в сторону. Он стоял на вершине. И дальше — это уже была совсем иная дорога, с другими средствами, и с другими ресурсами, и с другими идеями. А внизу была пропасть.

И тут как раз — на краю той пропасти, но на вершине! — Потапова обуяла невероятная радость и гордыня, что он сделал это. Он хотел было вскочить и заплясать. Хотел устроить себе пир горой, вообще дать такую раскрутку, какую только в юности давали.

Но вместо этого он просто доплелся до своего ложа и упал — впервые имеющий право спать спокойно, спать долго. Спать.

Он лег на спину и подумал: да, все-таки я гений! Потянулся. Свет от непотушенной лампы лез в глаза. Но уже не было сил подняться. А ведь можно было бы пойти вниз, лечь на нормальную постель. Даже и пожевать что-нибудь…

Вместо этого всего он, как в прошлый раз, повернулся на левый бок, притиснув сердце к полу…

Да, гений ты, гений, товарищ Потапов.

И уснул.

Обед с начальством

Когда он проснулся, солнышко уже встало. Потапов лежал, закинув руки за голову, — такая типичнейшая поза никуда не спешащего человека. Он лежал и глядел, как у потолка, в дуновении не ощущаемого отсюда ветра, тяжело колышется одинокая и толстая от старости паутина.

А за окном опять было тихо и погоже, словно природа извинялась за ненастное начало весны… Тут его удивило кое-что… Лампа была погашена… А может, перегорела?.. И стул как-то странно был отодвинут в сторону.

Потапов поднялся. Бумажки его лежали совершенно в том же виде, что он оставил. Он придвинул стул как было — как удобно сидеть. А лампа перегорела, да и все. И подумав так, включил лампу. Она бледно засветила навстречу утреннему солнцу. И странно сделалось Потапову. Он представил себе, как кто-то поднимается сюда, а он, Потапов, спит в углу, словно пьяный, и лампа горит на столе.

Тихо ступая босыми ногами, он сошел по лестнице вниз. Что-то неуловимо здесь изменилось… И запах папиросного дыма… Он тихо открыл дверь в Севину комнату. И так остался стоять на пороге.

Они оба лежали — Сева и Маша. Лежали, тесно прижавшись друг к другу. Было в их позе что-то почти истерическое, какой-то надрыв. В то же время лица их были спокойны, даже безмятежны, какие бывают у заснувших усталых любовников. Во всем Севкином обличий чувствовалась легкость, сейчас никто бы не дал ему тридцати трех лет. Какое там — двадцать, ну, может быть, двадцать два или три… Маша была прекрасна. Это сразу становилось понятно, с единого взгляда. Она была красивей Элки и Вали, красивей всех женщин, каких Потапов когда-нибудь видел!

Он тихо и быстро прикрыл дверь, вышел на террасу. Увиденное стояло перед глазами… Наваждение! Он снова вспомнил, как они лежат, боясь хоть на секундочку отпустить друг друга.

И понял Потапов, что никто и никогда в жизни не станет его любить так, как вот эта прекрасная и неверная Маша любит Севу… А зато… зато у меня есть «Нос». И еще у меня есть письмо от Вали… Так он поспешно крикнул себе, словно спасаясь от чего-то.

Но письмо это… Чем дольше лежало оно в потаповском кармане, тем труднее было его открыть. Последние пять дней Потапов его и вовсе не доставал.

А зато я сегодня гений, понятно вам? Да, гений! Ну так радуйся же, чудак-человек!.. Но не чувствовал радости. Облегчение — да, но это и все.

Нет уж, ни черта подобного, ты будешь радоваться, будешь, как миленький будешь! — сказал себе Потапов. Он вывел велосипед, пришпорил его как следует: а ну пошел, а ну быстрей, конь, к магазину!

И совершенно не учел, сколько сейчас времени.

— Надо же, как запыхался, — сказала продавщица. — Что, не можешь терпеть?

— Не могу! — ответил Потапов весело.

— Ничего-ничего, потерпишь, — сказала продавщица, — потерпишь до одиннадцати, будь уверен.

Ведь даст, подумал Потапов, душу вымотает, а потом даст. Чего бы ей сказать такое? И начал плести историю про друга с Кольского полуострова, у которого самолет и которого надо проводить… Оригинальное изобретение. А главное, очень новое…

— Что ж ты такой нескладный? — продавщица покачала головой. — Уж сказал бы честно, что дай, мол, Наташа, опохмелиться. И то бы лучше подействовало.

— Дай мне, Наташенька-спасительница. Дай ты мне, пожалуйста, опохмелиться.

Продавщица повернула к нему удивленное лицо:

— Я ж тебе сказала, с одиннадцати… Такой интеллигентный, думала. Всегда: здрасьте, спасибо. Думала: ну прямо научный работник. А он — пожалуйста: дай, Наташа, опохмелиться! — Продавщица и сердилась и смеялась одновременно. И оба эти занятия делала от чистого сердца.

— Вот же шут тебя знает, что за баба! — сказал Потапов. — Про товарища толкую — не верит. Опохмелиться — опять ей плохо… Ну товарищ, ты понимаешь, у-ез-жа-ет!

— Опохмелиться! Уж врал бы одно.

— Ну подумай сама, шампанским кто-нибудь опохмеляется?

Продавщица была, видно, озадачена.

— А вам… — она запнулась на секунду. — А вам чего ни дай, все хорошо. Лишь бы выпить.

Потапов протянул ей деньги.

— Только за рубль восемьдесят две нету, имей в виду!

— Да шампанского мне, пару бутылок! — засмеялся Потапов.

— Чего? Правда, что ль, друг? — изумилась продавщица.

— Ну, врать я тебе стану…

Он улыбнулся ей и ушел. И всю дорогу до дому улыбался, вспоминая их разговор. А слоистый утренний воздух летел ему навстречу.

С черного хода и по возможности тихо он пробрался на кухню. Достал стаканы. Заглянул в холодильник — столько еды он уже давненько не видел.

Он пожарил яичницу. Жуть, конечно: шампанское с яичницей! А что поделаешь, делать-то все равно нечего! Подрезал вареной колбасы. Отнес все на террасу. Ну теперь уж пора будить. Опять представил, как они там спят. Да кто же посмеет их будить?! Яичница стыла катастрофически!

Но ему везло в тот день. Дверь открылась, и на террасу вышла Маша в синем, довольно легкомысленном халатике. Потапов невольно покраснел. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Причем Маша удивленно. Наконец она улыбнулась, давая понять, что пора бы ему произнести обычные утренние слова.

Однако язык Потапова сделался свинцовым.

Но ему везло в тот день! Почти тотчас вслед за Машей на террасу вышел Сева. Он тихонечко отодвинул Машу и пошел к Потапову. Сразу и безоговорочно было понятно, что Сева рад его видеть.

— Привет, Робинзон! Смотрю, совсем тут рехнулся. Ты что, вчера у нас… того?..

— Уже месяц в рот не брал!

— Ну понятно. — Севка кивнул на стол. — Шампанское на завтрак. В девять утра!

Маша засмеялась.

— Кончайте вы, борцы за нравственность. Я кой-какую работенку кончил. Я сегодня гений.

— О! — сказал Сева. — И выражаешься прямо как Блок.

— Почему Блок?

— А это же его крылатая фраза. Когда закончил «Двенадцать», то в дневнике написал: «Сегодня я гений».

Однако Потапову сейчас не хотелось ни на Блока походить, ни на кого другого. Он крикнул:

— Граждане, яичница стынет! Машенька! — и стал открывать бутылку.

— Неужели правда будем пить? — удивился Сева.

— Конечно, будем! — ответила Маша.

Потапов невольно засмеялся: она была все-таки восхитительная женщина. Но состоять при ней Севкой… Минуй меня чаша сия!

Уселись за низенький, в сущности говоря, журнальный столик. И так весело им было есть яичницу и вареную колбасу. И запивать это шампанским. Стрельнув, пробка отлетела на дорожку, в зеленую траву. Ах, как весело им было сидеть, как непринужденно…

— Ну что, Сан Саныч. За тебя. За твой осуществленный гений!

— Простите мою нескромность. — Потапов улыбнулся. — Машенька, простите вдвойне. Вынужден этот тост принять.

Они чокнулись.

— А чего все же ты придумал, Саш?

Потапов лишь безнадежно махнул рукой.

— Чего? Долго объяснять? — спросил Сева с оттенком агрессивности. — Ну понятно! Ты меня можешь читать, обсуждать, хвалить, ругать — по своему усмотрению. А я тебе должен верить на слово… Объясните мне, господа хорошие, почему все понимают в футболе и литературе — особенно в детской? Все решительно!

Маша на протяжении его тирады рассеянно смотрела в сад. Потапов же в это время ел. Нет, ел — это слишком слабо сказано! Мгновенно исчезла яичница, колбаса. Маша подложила ему еще со сковородки. А потом и Севину порцию, к которой тот не притронулся…

Вдруг Сева быстро вынул из кармана клочок бумаги и ручку. И остановился:

— Да нет, не стоит… Так не забудется. Роман я, Сан Саныч, собираюсь писать. Про тебя!

Потапов неловко проглотил последний, но все такой же вкусный кусок яичницы.

— Про тебя, про тебя! — сказал Сева с шутливой мстительностью. — И про Марью-искусницу и про Текстильный.

— Про что? — Маша подняла бровь.

— Да неважно…

— А ты разве это все знаешь? — спросил Потапов.

— А я все напишу про себя. А вам скажу, что про вас. — Здесь надо бы улыбнуться, но Сева почему-то не улыбнулся.

Маша, как бы вспомнив, тронула его за рукав:

— Слушай, мы совсем с ума сошли, да?.. Мы же должны Саше сказать, что…

Валя, сразу подумал Потапов.

— Вам звонила…

Валя!

— …секретарь вашего… ну, в общем, начальника. Она нигде вас не могла доискаться. И потом, видимо, через Эллу, — Маша сделала выразительную паузу, — узнала наш телефон…

Итак, Ленуля его отыскивала по Севиным координатам. Что там опять стряслось?

— А она не говорила, что за срочность такая?

— Вам, кажется, сегодня надо в город? — Они встретились взглядами, и Потапов кивнул. — За вами сюда пришлют машину!

Она снова посмотрела на него. И Потапов рассмеялся. Теперь ему стали понятны ее взгляды. Ну да: это же весьма и весьма престижно, когда за тобой на дачу присылают машину. И Маша хотела понять, рассмотреть, что такого особенного в Потапове, почему за ним пришлют машину. А он сидит на чужой старенькой даче и питается геркулесом. Что все-таки ошибка — машина или геркулес? Или между этими двумя вещами есть какая-то естественная связь? Теперь ведь все такие оригинальные…

— А почему вы засмеялись? — Она смотрела на него уже с напряжением.

— Машенька, простите сумасшедшего! Это я совершенно не про то… А она не говорила, во сколько эта машина придет?

— В половине первого.

Потапов машинально выпил несколько глотков и потом с запоздалой поспешностью отставил стакан: явится на комиссию, а от него несет как из винной бочки — хорош!

Вообще он вдруг застопорился в своем веселье: комиссия ждала его, и надо было хотя бы отчасти подготовиться, хотя бы подумать, как оно там будет все происходить. И зачем Луговой заставил Ленулю обзвонить пол-Москвы, разыскать адрес берлоги, в которой скрывается Потапов?.. Заседание в два. Так у них заведено издавна: до обеда работаем, а уж после обеда — ладно, позаседаем.

Лужок посылает за ним машину, чтобы… Чтобы что?.. Потапов приезжает к часу, то есть к обеду, то есть на виду у всего института. Затем, по всей вероятности, они вместе идут обедать. А там, в их директорской столовой, явно будут и члены комиссии. Официально Сереже Николаевичу за Потапова заступаться неловко, поскольку он как бы и за себя тогда заступается. Но показать, что, мол, танки мои стоят у Потапова за спиной — это он сделает.

До чего сразу жить-то легче! Потапов резко встал. Сева и Маша остались где-то внизу — его семьей, его уютными домашними заботами, которые могут подождать. Сейчас ему надо было думать о предстоящем сражении. Радостная тревога охватила Потапова. Хотелось наверх, сесть одному и все обдумать.

И неудобно. Сам же зазвал людей на торжественный завтрак.

— Ну так что? Двинул? — сказал Сева. И это было удивительно, как он почувствовал состояние Потапова и тотчас постарался выручить его.

— Правда, пойду. Надо малость расставить в голове шахматные фигуры…

— Важная научная тайна? — спросил Сева с улыбкой. — Нам не понять?

Потапову очень хотелось пожать ему руку. Но, конечно, это было нельзя, этого и сам Сева не одобрил бы, что еще за телячьи нежности! И не глянув даже, он быстро ушел.

А Сережа действовал по полной программе!

Без десяти двенадцать у линялого Севкиного забора остановилась «Волга». И это была не просто одна из институтских «Волг», это была персональная машина Генерального конструктора.

Иван Григорьевич Баринов, персональный шофер этой персональной машины, сделав на старомодный лад прогазовочку, заглушил мотор, вылез, пошел по дорожке к даче — сам на вид никак не менее замминистра. Он ничуть не сомневался, что идет правильно и через минуту увидит Потапова.

— Здравствуйте, здравствуйте, Александр Александрович! Давненько вас не видел. Как поживаете?

Старая лиса! Все-то ты знаешь: и как я поживаю и как мне по шеям давали.

— Поживаю слава богу… Чайку на дорожку не желаете?

— Спасибо, нет, — ответил он твердо и тут же пояснил: — Сергей Николаевич просили быть несколько ранее часу. Поедемте, если вас ничего не задерживает.

Он так всю жизнь говорил — будто по печатному тексту. С оксфордскими обертонами, как шутил Олег. Имена и отчества выговаривал всегда полностью, будто на панихиде. Никаких Михалычей, Санычей для него не существовало. Только — Михайлович, Николаевич, Александрович и так далее. Удавиться можно было от тоски. Особенно при частом общении. Луговой, однако, этого почему-то не замечал и принимал своего Баринова в любых дозах.

Сева и Маша пошли проводить Потапова до калитки. Иван Григорьевич не замечал их. Он не признавал никакого другого деления на свете, кроме деления на простых и начальников. Причем его начальники (Лужок, Потапов, Стаханов, Олег… но главное, конечно, Сережа?) были ответственней и солидней других начальников — так он самоутверждался. Был он одинок и ни жены, ни семьи, кажется, никогда не имел.

Он открыл калитку, чтобы пропустить Потапова, а затем пройти самому. Но Потапов взглядом пригласил Машу, за нею и Сева прошел, за Севой Потапов: А уж потом Иван Григорьевич. На лице его, однако, не отразилось и блика: раз «оне» так считают, значит, пусть так и будет, — начальство… Впрочем, Потапову было сейчас не до этого.

— Ну… покедова, Сев…

Он ведь так Севе ничего и не рассказал.

— Тот случай, когда надо говорить ни пуха ни пера?

Потапов кивнул.

— Когда приедешь? В принципе-то ключ где обычно…

— Если я не приеду, то дам телеграмму.

— А я… — Он, видно, хотел сказать что-то хорошее Потапову на прощанье. — А мне за очерки про Текстильный премию дали!

И тут Потапов не выдержал, быстро обнял Севу и быстро сел в машину. Опомнился, уже плюхнувшись на заднее сиденье:

— Машенька! До свидания и большое вам спасибо!

Григорьич, который понимал толк в таких вещах, сейчас же газанул, и «Волга» покатила прочь…

Когда сидишь рядом с шофером, то почти обязательно начинается разговор. У Григорьича же всегда садились Сзади. Так было заведено Луговым, который в машине любил молчать. Он вообще до разговоров был не большой охотник.

Словом, теперь Потапов на заднем сиденье остался как бы сам с собой… Промелькнул магазин, станция с прицеленным в небо шлагбаумом, пустынная железная дорога.

Вот и кончилось, подумал Потапов. А что именно, он точно и сам не знал, не мог сказать словами. Он сидел, засунув руки в карманы, глубоко задумавшись. Машина между тем вырвалась на трассу и полетела навстречу Москве.

Ну вот, а теперь пора… Он вынул из кармана Валино письмо. За те десять дней, что оно прошуршало в его пиджачном кармане, письмо заметно истерлось по углам и сделалось еще тоньше, примялось. Почему-то Потапов не испытывал сейчас радости. Он лишь знал, что должен это сделать, и сделал — очень осторожно надорвал конверт по краю, вынул сложенный вдвое листок, показавшийся отчего-то на редкость белым. Он был вполовину того, каким обычно пользуются машинистки. И все Валины слова легко уместились на одной его стороне.

«Здравствуйте, Александр Александрович! Я получила Ваше письмо, за которое спасибо. Я все читаю его и думаю, что же Вам ответить. Но самое главное — я очень и очень рада, что Вы сделали открытие. Хочу пожелать Вам самого большого успеха. Крепко Вас целую на прощанье. Валя». И внизу, отдельно от всего письма, стояла приписка: «Скоро выхожу замуж».

Знал ли ты, Потапов, что будет именно так? Не отвечай, молчи. Но слишком уж долго ты не открывал этого конверта. Тогда чего же теперь спохватился расстраиваться?

Он вставил листок обратно в конверт, а конверт отправил на место, в боковой карман пиджака. За окном бежали разномастные дома какого-то подмосковного городишка. А потом опять начались поля, зеленые от весны. Огромными прыжками улетали назад одноногие столбы.

На все это и на другое, что неслось им навстречу, Потапов смотрел с невероятным равнодушием. Он не испытывал сейчас ни горечи, ни досады, ни ревности. Одно только сильнейшее разочарование. Машина затормозила у светофора, где в широкую реку их шоссе втекала другая речка, помельче. Потапову с необыкновенной остротой захотелось вылезти из машины и пойти куда-нибудь прочь. Он приоткрыл дверцу и сразу захлопнул ее. Иван Григорьевич обернулся.

— Зеленый дали, — сказал Потапов.

Шофер кивнул, и машина снова поехала. Никуда выйти он не мог. Была работа, был Луговой, который доверял, надеялся. Было еще много всего, и в том числе совесть, партийный билет, дисциплина. А то, что там у него творилось в душе, было лишь фоном его работы. Явлением природы, которое происходило за плотно закрытыми окнами. Приходилось быть деловитым и хладнокровным. Только вот сделаться веселым он себе приказать не мог. Он сидел не шевелясь, все так же засунув руки в карманы. И голова его (когда-то залихватски черная в контраст с синими глазами, а теперь почти сплошь седая) была низко опущена.

Машина между тем уже пробегала последние прединститутские улицы. Давненько тут не был Потапов. В другое время он бы глядел по сторонам и волновался, но теперь сидел, ничего не замечая. Пропустил он и тот важный момент, когда машина остановилась перед тяжелыми воротами и коротко, требовательно гуднула. Стальные ворота сейчас же разъехались.

Машина стала посреди двора, на самом виду. На самом народе, который уже тянулся в столовую. Потапов все сидел.

— Приехали! Александр Александрович!

И Потапов очнулся. Отставить настроения! Вышел из машины, улыбнулся — в общем, никому и в то же время всем — своему институту. Затем он наклонился в раскрытое окошко к Ивану Григорьевичу, словно давал какие-то распоряжения. На самом деле он всего лишь сказал:

— Спасибо большое, Григорьич. Отлично доехали.

А Григорьич, возможно включенный в игру самим Лужком, эдак значительно наклонил голову: мол, вас понял, будет исполнено!

Он пошел совершенно уверенной походкой. С ним здоровались, ему уступали дорогу. Ему, наверное, оборачивались вслед… Нет. Без всяких «наверное» — ему оборачивались вслед! Все знали, что он запорол испытания. Да, он их запорол. И отправлен был в отпуск, в ссылку. И кое-что (большой привет от Ленули!) просочилось об Олеге. И даже, видимо, кое-что об Элке…

«Как человек грохнулся, с какого пьедестала!» Это доброхоты говорили злорадные, которые всегда существовали на белом свете, во все времена и во всех учреждениях.

Но теперь, выходит, что-то странное произошло! Вот он явился такой загадочно-уверенный… Ну допустим, половина — это наигранное, допустим. А вторая половина? И потом эта всему институту известная «Волга»…

Но больше, конечно, было тех, кто здоровался с ним от чистого сердца. Потому что его любили, Потапова: мужик толковый, честный. Хотя он и не был так называемым добряком. Но тот, кто поумнее, наверное, понимал, что на его должности добрым быть невозможно. Когда раз за разом решаешь судьбы миллионов рублей и тысяч людей, в такой ситуации точность — вот твоя высшая доброта.

Ленуля встретила его лучезарной улыбкой, Ленуля одна из тех, кто действительно был ему рад. Они расцеловались.

— У себя? — спросил Потапов.

— Прежде чем войти в кабинет директора, постучите плиткой шоколада по столу секретарши!

Это была чистой воды шестнадцатая полоса «Литературки». Но Потапов рассмеялся со всей возможной чистосердечностью. Вот и его моральная шоколадка. Лена осталась довольна.

И потом наконец произошла главная встреча! Потапов остановился у длинного стола, за которым в положенные часы рассаживались члены директората. А Луговой сидел за своим столом, в своем тронном кресле. Прошла секунда, две, три. Они как бы рассматривали друг друга. Затем Луговой поднялся. И стало заметно, что он еще малость погрузнел и седины поприбавилось. И даже сквозь санаторский загар было видно, что выглядит он не сказать, что блестяще.

Неожиданно эту самую фразу вслух произнес именно Луговой. Он пошел к Потапову, как обычно несколько по-утиному переваливаясь, сказал:

— Что-то выглядишь ты не блестяще…

— Так ведь… — Потапов развел руками, — ковырялся.

— Ладно, сойдешь и так. Здорово! — Они обнялись. — Ну давай рассказывай. — Они сидели за директорским столом не друг против друга, а рядом, как любил Луговой. — Да ты чего это? Кури! Я пока еще на инвалидность не собираюсь.

— Бросил я…

— Вот как! — Луговой удивленно мотнул головой. — А я смотрю, чего-то от тебя табаком не пахнет… — Он нахмурил лоб. — Ну а я тоже, естественно, бросил… Естественно… И надолго ты решил бросить?

Потапов пожал плечами.

— А я, наверно, навсегда… Поработать еще хочу, понимаешь?

Потапов не знал, что тут ответить, лишь махнул рукой, мол, будет тебе…

— Да нет, я… все в норме… Тут я с одним человеком лежал. Так он говорит, что инфаркт не болезнь, а факт биографии. А у меня это уже второй… факт… Ну все, все! Сейчас пойдем обедать. Надеюсь, ты голодный?

Потапов в ответ неопределенно дернул плечом.

— Надо, понял? Это надо! Надо, чтобы ты был голодный. Надо, чтоб пришли, порубали, пошутили. — И добавил уже мягче: — Ну ты все сам понимаешь.

Потапов кивнул.

— Теперь так, — продолжал Генеральный, — на комиссии помалкивай. Только заключительное слово. Придумал, что говорить?

— Ну, в общем…

— Надо, чтоб знал!

— Да я знаю! — И в эту секунду он окончательно решил, о чем будет говорить. И в эту же секунду ни с того ни с сего Валино письмо встало перед глазами. И до того грустно сделалось Потапову! Не замечая себя, он опустил голову, закусил губу.

— Ну хватит, ладно. — Луговой положил ему руку на плечо. — Знаю, что знаешь, и знаю, что скажешь как надо. Пощады от них, конечно, за просто так не жди. Но и они пусть на наш летальный исход не надеются. Согласен?

Потапов кивнул.

— Тогда пошли обедать. — Луговой встал. — Так… погоди-ка. Больше нам поговорить один на один не придется. Так что говори сейчас… Нечего? Так-так-так! И поговорить тебе с начальством не о чем! — Он улыбнулся.

Неожиданный поворот

В два часа началось. Ровно в два, без единой минуты опоздания, как это было заведено в системе их министерства. Коротко поторговались, кому где сесть, и Краев, председатель, сел в Сережино кресло. А Луговой на стуле у окна, там он сидел как раз в тот день, когда у него случился инфаркт. Потапов встретился с ним глазами, и Луговой громко сказал:

— Иди сюда, Сан Саныч. Местечко есть.

На самом-то деле «местечек» было полным-полно.

— Ну что ж, начнем, товарищи, — сказал Краев и посмотрел на Лугового. Тот кивнул. Это все было, конечно, из ряда вон — и то, что заседали у них в институте, и то, что при слове «начнем» председатель посмотрел на Лугового. Это все говорило об одном — об огромном Сережином авторитете.

Кроме членов комиссии здесь присутствовали наиболее влиятельные люди из их директората: Коняев, главный инженер, секретарь парткома Стаханов, еще кое-кто. И конечно, Олег. Он сидел в самом конце директорского стола, прямо напротив Краева. Этим как бы подчеркивалась некая значительность его положения. Быстро, в несколько ходов он изучил собрание. Увидел Потапова рядом с Луговым. Но никак не отреагировал, лишь задержался взглядом на полсекунды дольше. Еле заметно кивнул Потапову. На лице его было скорее всего равнодушие и чуть-чуть сожаления. Ему теперь было все равно, утопят Потапова или нет. Выгоды здесь Олег не имел ни в ту, ни в другую сторону. Он проиграл свою игру в тот момент, когда не стал и. о. Генерального. Ну а все остальное уже не имело для него значения.

Кто тут еще присутствовал из знаменитых личностей? Порохов, который теперь, конечно, выдвинулся, побыв на месте Лугового, Панов Николай Николаевич, Генеральный конторы по выхлопным трубам, ПЗ, уверенный и спокойный… как танк. Кстати, единственный среди всех, кто поздоровался с Потаповым за руку. Остальные считали это для себя неудобным, что ли. Впрочем, Панов весьма дружески подмигнул ему… когда увидел, что Потапов сидит рядом с Луговым. Был тут и сам Петр Григорьевич Сомов. Даже председатель комиссии Краев был у него в подчинении — не шутка! Краев — молодой, подающий надежды… службист. Говорят, вроде талантливый был. А теперь — черт его разберет! На министерских хлебах, на этих бумажках и циркулярах, когда к науке ты имеешь отношение только руководящее…

С ним рядом сидел Илюша Белов, зам. И еще Потапов заметил молодого инженера, совсем парнишку. Подумал: раз сюда взяли, значит, толковый. Или говорить умеет что положено.

— Позвольте мне зачитать заключение нашей комиссии. А затем прошу высказывать свое мнение, — сказал Краев суховато.

Далее он зачитал бумагу, составленную хорошим инженерно-литературным слогом. Собственно, не бумагу, а семь страниц машинописи, с которыми все присутствующие здесь были знакомы. Но таков уж существующий порядок: заключение должно быть обнародовано, что называется, официально. Это был в самом деле толковый документ и абсолютно объективный. Лишь в начале назывным порядком фигурировали фамилии Потапова, ПЗ и Лохова Евгения Ильича, и. о. директора Озерновского завода. Того самого Лохова, который представил все дело в невыгодном для Потапова и в выгодном для Олега свете. Теперь и ему досталось на орехи в золотых бумажках!

Дотошная комиссия выяснила, что соединение «прибора» и выхлопной трубы произведено было с недостаточной тщательностью. Утечка получалась в общем-то чисто теоретическая. Но все ж была, и Лохова за это грели — Потапов мог праздновать хоть и пиррову, а все-таки победу!

Однако он ничего не праздновал. Теперь, когда всеобщее внимание уползло с его физиономии, он опять остро ощутил свою печаль. И усталость. Он был словно старый овин, который вроде все крепок-крепок, но вот шел мимо пьяный мужик, выбил плечом подпорку, и стал овин кособочиться, съезжать. Будто еще стоит, а сам все валится да валится.

Вот и он так, Потапов… То есть, конечно, совсем не так! Однако ж подпорки не хватало. И вот он кособочился, скрипел. И что ни порыв ветра, то все больше и больше валился на бок.

В некоторые моменты он заставлял себя собраться и тогда отчетливо слышал, что говорили на этом очень важном для его судьбы собрании. Они говорили все об одном — о мере ответственности Потапова за случившееся. «Нос» — это был его прибор. И вторая подпись под документом о начале испытаний тоже была его подписью. Неприятности же, которые последуют (и уже следовали) за столь непоправимо прерванные испытания, исчислялись целыми армадами грозовых туч. И сколько там было молний, в тех тучах, — это просто уму непостижимо. Все их обрушить на Потапова не было никакой возможности. Многие, очень многие огненные стрелы должны были грянуть на голову Панова, и ПЗ, и Сомова, и других, кто здесь сидел.

Но существовал некий психологический нюанс. Если бы сейчас они решили осудить Потапова на всю катушку, то большая часть молний, предназначавшаяся им, вышестоящим и «рядомстоящим» товарищам, вообще бы не грянула. Потому что уже создался бы эффект сурового, принципиального наказания. И возникала бы та известная ситуация, про которую поется: «Это стрелочник, это стрелочник, милый стрелочник виноват…»

К тому и шло их собрание, с некоторыми полемическими отклонениями, но шло. И Потапов понимал, что в этом было даже не столько чувство самосохранения, сколько объективный подход к делу. Такие испытания — это вам не пяток бракованных деталей, их не спишешь, сказав, что, мол, бывает, дело житейское, в данном случае никто не виноват, даже и бедный интриган Лохов, который недоприказал сохранять при соединении трубы и «прибора» особую тщательность.

Здесь невозможно ссылаться на непредвиденность происшедшего, невозможно сказать, что, мол, срыв произошел в связи с обнаружением нового явления природы, потому что сейчас же ответят: «Да вы что, да кто же вам такую бумагу подпишет?! Новое явление? Значит, надо было его учесть — сперва открыть, а потом уж заниматься испытаниями. На то вы и научные работники».

Исторически известно — наука невозможна без ошибок. Так оно и называется даже: метод проб и ошибок. Но в интересах дела необходимо было сказать, что ошиблась не наука, а отдельный научный работник, не метод, а его частная методика…

И вот все высказались наконец.

— Какие будут предложения, товарищи?

И наступила пауза. Сейчас им надо было решать человеческую судьбу. Все они здесь, люди, так или иначе облеченные властью, не раз уже испытывали это чувство, когда необходимо расставить знаки препинания в предложении: «Казнить нельзя помиловать». Они понимали отлично, что от их слов многое может измениться в жизни Потапова. И они молчали. Вернее, даже лучше сказать: было слышно, как они молчали… Но не потому, что боялись ответственности, а потому, что осознавали ее в полной мере.

— Тогда позвольте мне, — поднялся Сомов Петр Григорьевич. Он был здесь самый старший и по возрасту и по занимаемой должности. Потапов его недолюбливал. За излишнюю, может быть, осторожность, за неумение красиво рискнуть и выиграть. За то, если говорить честно, что Сомов недостаточно был умен для занимаемой им должности. А Сомов как человек действительно осторожный и очень… конкретный, видимо, исповедовал апробированный столетиями взгляд на человечество: как ты ко мне относишься, так и я к тебе. Потапов его недолюбливал, и он недолюбливал Потапова…

Итак, Сомов встал. Но заговорил не сразу — выждал секунду, как делает человек, чувствующий себя начальником, а точнее, как человек, испытывающий к себе уважение.

— Товарищи! Поскольку здесь находятся уважаемый Борис Парфенович и еще несколько товарищей из партбюро данного НИИ, то, я думаю, мы можем говорить об этом прямо. Я полагаю, что выговор с занесением в учетную карточку Потапов Александр Александрович получит заслуженно и обязательно… Это что касается партийной линии, хотя это и не наша компетенция. Теперь что касается административной…

Так он и продолжал в том же духе — основательно, весомо, словно дубовую мебель расставлял: дело непростое и дело физически тяжелое. Но при сноровке справиться можно.

Он выдвинул на обсуждение следующую альтернативу: либо гнать Потапова из института к чертовой матери, либо отстранить его от занимаемой должности и перевести на должность…

Завлабораторией, подумал Потапов.

— Старшего инженера, — сказал Сомов. И в этом был, наверное, определенный элемент застарелого недоброжелательства. Хотя, может быть, Петр Григорьевич просто реально оценивал обстановку.

Сомов сел, и тогда молодой и способный Краев спросил, будут ли у товарищей другие предложения. Товарищи молчали. И председатель сказал, что так он и думал, потому что Петр Григорьевич нарисовал исчерпывающую картину возможных…

Экзекуций, подумал Потапов.

— Вариантов, — сказал председатель. — Что касается партийного взыскания, то наше собрание, естественно, не вправе принимать какие-то определенные решения. Партком института сам решит… — Тут он посмотрел на Стаханова, и тот кивнул. — Теперь ставлю на голосование два предложения. Одно из них, принятое нами, будет передано на рассмотрение коллегии министерства и…

Утверждено, подумал Потапов.

— И… ну, словом, вы сами знаете эту процедуру… Голосуем один раз за то или иное предложение. Воздержавшихся у нас тут быть не может. Итак…

— Позвольте мне сказать… По ходу ведения нашего собрания! — Это встал Стаханов. И создалась такая странная ситуация, совсем не подходящая для столь важного заседания, когда два человека одновременно стояли.

Председатель смотрел на Стаханова, ожидая, когда тот скажет: «Извините» — и сядет. Но ничего подобного не происходило. Они стояли и смотрели друг на друга.

— По ходу ведения собрания, — повторил Стаханов веско. Это были, конечно, абсолютно самоочевидные слова. Ну ясно, по ходу ведения собрания — как же иначе? Как же еще выступают люди? По ходу вращения планеты Земля, что ли? И он бы никогда не позволил себе эдакой лабуды, если б, опытный боец, не знал он, что именно эти слова и подействуют — позволят ему взять слово в самый неподходящий и потому в самый решающий момент сражения.

— Ну… — Краев развел руками, — если по ходу ведения… — и сел. А Стаханов остался стоять.

— Товарищи, — сказал он, — прежде чем мы начнем голосование, я должен довести до вашего сведения следующее. — Он сказал это таким голосом, словно собирался сообщить некое высшее мнение. Все невольно насторожились. — Товарищи! Потапов виноват. И в этом все мы с вами совершенно правы. Но только, товарищи, давайте, как говорится, осушать болота таким образом, чтобы потом не пришлось обводнять пустыни! — Созданное им же самим напряжение вдруг лопнуло. Все засмеялись. И кажется, даже Потапов. А Стаханов выждал лишь одну секунду, лишь первые «ха-ха-ха». — Потапов отличный работник: он и руководитель отменный и научный работник самого высокого класса. Я не прошу за него, это было бы нелепейшим занятием. Я только говорю, что лишать его работы — это в высшей степени нерентабельно, негосударственно. — Он помолчал. — Я думаю, что строгий выговор по партийной линии Потапов получит. Но вот по административной я предлагаю… — и тут он, пожалуй, допустил ошибку: слишком многого захотел, — предлагаю поставить вопрос о материальном возмещении им части убытков, однако считаю возможным оставить его на занимаемой должности в данном институте.

По-видимому, всех особенно задело это «возмещение части убытков». Какое «части», когда-речь шла о невосполнимом — потерянном времени, об истраченных понапрасну усилиях людей и так далее.

— Какой Потапов руководитель, можно судить, кстати, и по разбираемому случаю! — послышался не очень одобрительный голос.

— Он способный — верно. Но одних способностей мало! — Это уже Панов высказался… И тотчас замолчал. И спрятался бы куда-нибудь, да некуда. Потому что способностей, за которые он укорял Потапова, сам Панов имел в весьма ограниченном количестве. И всем стало неловко.

Стаханов сел, чувствуя: сделал он далеко не все, что мог, — самым банальным образом переволновался, не собрал нервишки в кулак.

Потапов наблюдал за происходящим как бы со стороны. Да будь что будет, в конце-то концов! А уж что произошло, того, Валечка, не вернуть! Он улыбнулся и кивнул Стаханову, чего, по-видимому, не надо было делать. А впрочем…

— Тебе надо говорить сейчас! — шепнул Луговой. — У тебя есть что сказать? Потяжелее!

Потапов пожал плечами и увидел, что Генеральный побледнел и чуть прищурил глаза. Он негодовал сейчас на Потапова, не ожидал, что Потапов окажется такой небоец. Сам Лужок говорить просто не имел права. С одной стороны, к испытаниям он не прикасался и вообще не вел эту тему — ее полностью вели Потапов и группа. С другой, Потапов был подчиненным Лугового, и, защищая его, он как бы защищал и свой институт — себя. Что было, конечно, невозможно.

Единственно кто мог сражаться, это Стаханов. Но он свой патрон уже выстрелил.

Стали голосовать. И Олег, который все время следил за выражением лица Генерального, ошибся, неправильно сориентировался в этом сложном лавировании. Когда Краев сказал: «Кто за увольнение?», он чуть заметно дернул плечом и поднял руку. Он и Панов. И в следующее мгновенье до смерти хотел бы ее опустить, да было уж поздно!

Таким образом, первое предложение не прошло, а прошло второе, и Потапов спикировал в старшие инженеры, в подчинение к его же ребятам, к Женьке Устальскому, к Валере Булгарину, чего, конечно, практически быть не могло… Вот и открылась возможность махнуть в Текстильный… А где инженерить, не все ли равно! Можно взять какой-нибудь спецкурс в тамошнем пединституте…

Так он говорил себе, пока шло голосование. И понимал, что этого не может быть, что это просто дурной сон. Но это все было на самом деле! Черт с ними, с Олегами, пусть благоденствуют… А тебе, Стаханыч дорогой, счастливо оставаться. И тебе, Сереженька, спасибо за все и прощай! И все прощайте!

И тут вдруг он подумал: да как же я — сгину и не расскажу им того, что я делал? Пусть хотя бы узнают.

Между тем народ уже зашевелился, намереваясь поскорее отсюда уйти. Хоть и правое дело они совершили, да все равно: радоваться тут было нечему, палачом быть — сильно за себя не порадуешься. Только Луговой никуда не торопился, сидел, опустив голову: то ли что-то вспоминал, то ли думал, где найти толкового зама, и как его вводить, и сколько на это уйдет времени.

— Позвольте мне сказать несколько слов, — произнес Потапов. Такой зачин отдавал театральностью. Но никто, наверное, этого не заметил, кроме самого Потапова. Все были… неприятно удивлены — да, это, пожалуй, правильно: неприятно удивлены. Ну что за странное поведение? К чему эти заключительные речи? Словно что-то можно изменить! Тот самый случай, когда собралась барыня в ладоши хлопать, а музыканты уж проехали!

— Вы хотите что-то сказать? — Краев, как и все, был неприятно удивлен. — Я вас правильно понял?

— Да.

Потапов встал и, обойдя длинный директоратский стол, подошел к противоположной стене, где за раздвижными шторками висела доска и в желобке должны были лежать разноцветные мелки. Доской пользовались редко, и мелков могло не быть… Да, если их нет, значит, я пропал… Нелепо было бы посылать Ленулю за мелом и ждать на глазах у всех. «А в чем, собственно, дело-то, Александр Александрович? Может, вы нам своими словами расскажете?» Но, по счастью, мел оказался на месте. Он раздвинул шторки… С чего же начать? Пока вы исследовали мою вину, я занимался наукой — так ведь не начнешь.

Тут взгляд его упал на притулившегося в углу Лохова. Бедный интриган, заваривший эту кашу, он и знать не знал, что все так обернется, что его самого ждет выволочка с административными последствиями.

— Я хотел бы сказать по поводу соединения, которое вменяется в вину персоналу Озерновского завода, и в частности товарищу Лохову. Соединение было произведено, как я понимаю, грамотно, утечки самые мизерные. Мы бы и не знали об их существовании, если б в изменившихся условиях не заработал на порядок чище прибор «Нос»-один.

— Что значит «Нос»-один? — хрипловато от долгого молчания спросил ПЗ. — Разве существует какой-то «Нос»-два?

— Такого прибора пока нет, но принципиальная возможность его создания практически разработана. И я хочу рассказать вам о такой возможности.

— Это имеет отношение к нашему собранию? — спросил Сомов.

— Да, — ответил Потапов, — имеет.

Конечно, имеет. Коли он уйдет, должно же это на кого-то остаться. А тут сейчас собрались все решающие головы их отрасли… Ну если не все, то кворум по крайней мере есть!

Он знал, как нужно им рассказывать: кратко, потому что они все профессионалы высокой марки. Но в то же время и достаточно подробно: тема-то новая, на лету схватывать трудно. Сперва он коснулся принципов работы «Носа»-один, то есть простого «Носа». Потом пошел вперед, к своему открытию, как бы заново совершая его. Это было увлекательнейшим делом — читать им лекцию и видеть их лица — нет, не злые, не скептические, только удивленные, а потом все более внимательные… Лужок ушел со своего дальнего места, пересел к столу, стал что-то записывать, слушая Потапова.

Пожалуй, только Панов продолжал сидеть с выражением официальной скуки на лице. На самом деле он, наверное, просто не схватывал… Ну да шут с ним!

Жаль, что не видел он лица сердечного дружка Олега, который сидел почти за спиной у Потапова. Что же ты сейчас испытываешь? Как ты вообще живешь? Думаю, не очень тебе хорошо…

Потапов продолжал разворачивать карту своей математической местности. И его сопровождали все более внимательные взгляды… Пожалуй, лишь секретарь парткома Стаханов следил не столько за мелком и словами Потапова, сколько за лицами присутствующих. С наукой мы разберемся чуть позже, думал он, сейчас главное в другом, Ему хотелось понять происходящее чисто по-человечески.

В самой-самой глубине души он считал Потапова малость чудаковатым мужиком. Но всегда был на страже интересов Потапова, таких, как Потапов. Конечно, он бы хотел, чтоб Потапов был чуть… понормальней, что ли. Держался бы малость посолидней. Но где другого взять такого же классного «приборщика»? Они делали «приборы» лучше всех. И он, секретарь парткома Стаханов, был готов мириться с ними с такими, какие они есть. Отстаивать их интересы, смотреть сквозь пальцы на их причуды. Когда-то, лет шесть или семь назад, он был направлен сюда. И смысл его работы здесь состоял в том, чтобы растить и лелеять самое лучшее «приборостроение». И он действовал.

Сейчас, когда ему не удалось отвоевать Потапова, он немедленно стал думать, с кем и как он может связаться, чтобы все-таки повлиять на министерское начальство, и на кого из этого начальства персонально выгоднее будет выйти. Он знал, что Потапов лучший «приборщик» из первой пятерки живущих ныне «приборщиков», как, скажем, Луговой лучший Генеральный в данной области.

Итак, он уже начал строить свои планы защиты. Но здесь вдруг совершенно нелогично Потапов взял слово. И на секунду Стаханов засомневался в своем чутье. Ведь Потапов не должен был делать глупость. А он ее делал! Потапов должен был вынести все, получить по заслугам, а потом… а потом давай, брат, думать, как выходить из положения.

Но Потапов всегда делал не так — не так, как можно было предположить. И сейчас он сделал не так, а по-своему… Он талант, думал Стаханов, глядя то на Потапова, то на лица слушающих его людей, талант — вот и все дела! И совсем не аппаратчик! Но уж это я за вас, ребятушки, подработаю вопрос.

Луговой слушал Потапова с чувством и восхищения и некоторой досады. Да, что ж тут поделаешь, именно — досады. Он завидовал Потапову. И поскольку белая зависть существует только в эстрадных песнях, надо признать, что Луговой завидовал Потапову самой нормальной человеческой завистью. Он делал пометки, когда ему казалось, что потаповские доказательства не совсем крепко стоят на ногах. Но потом раз за разом зачеркивал свои вопросы и галочки, слушая следующие шаги объяснения.

Можно сказать, он уже знал, к чему это все придет. Но продолжал следить за красотой и неожиданностью потаповских ходов. И думал: а ведь до этого и я мог бы дойти. И даже говорил Сашке, говорил же: ищи, ройся, здесь что-то должно быть… Но сделал Потапов! Он прошел этот путь, кажущийся теперь таким блестящим и само собой разумеющимся — словно взятым прямо из учебника. Да, словно из учебника… Однако такое ощущение, знал Луговой, всегда возникает, когда ты воспринимаешь что-то очень естественное. А по-настоящему естественным бывает только большое открытие.

Так думал Генеральный, слушая Потапова, и снова делал свои пометки, и снова их зачеркивал: все, что говорил Потапов, была правда, красивая математическая правда. И Луговой сердился на себя. Он думал, что сердится на Потапова, а на самом деле сердился на себя.

А потом он перестал и сердиться и спорить сам с собой, он только слушал Потапова и говорил: ух ты черт, ух ты зараза, Сашка… А вернее, он и этого себе не говорил, это уж потом, когда он дома вспоминал, то ему казалось, что он что-то там говорил. На самом деле он сейчас только слушал. И впервые за последние два месяца не чувствовал, как бьется его сердце.

Наверное, и все присутствующие испытывали то же — испытывали, что они присутствуют при произнесении истины.

Прежде чем кончить, Потапов по стародавней привычке докладчика посмотрел на часы. Он говорил тридцать минут.

— У меня все, товарищи, — и сел на первый увиденный свободный стул. Так он нечаянно оказался рядом с Олегом. Была тишина. Все смотрели сейчас на Потапова… сквозь Олега. Никогда в жизни Олег Астапов так мало не существовал для аудитории, как в эти секунды… «Нарочно он сюда сел, что ли?» — подумал Олег. И с тоскою понял: не нарочно. Затянулся как можно глубже, хотя уже более двух лет запретил себе делать такие штуки. Он просто гений, Сашка, вот и все. А я не гений. Так что ж мне, убить его за это?

— Будут вопросы, товарищи? — спросил Потапов, словно это действительно был доклад на научной конференции.

— Скажите, Александр Александрович… — Это поднялся тот слишком молодой для таких совещаний парень, вначале не понравившийся Потапову.

А вопрос-то оказался интересный! Немножечко мальчишеский. И сформулировано так, чтобы в первую очередь самому покрасоваться. Потапов снова поднялся и с удовольствием, с хрустом разгрыз эту задачку. И слегка подкинул тому вопрошающему на орехи. И подумал: надо парня к себе тянуть, пригодится.

Снова сел. Наступила тишина. Больше вопросов не задавали. Тут Потапов увидел, что сидит рядом с Астаповым. Олег повернулся к нему. И надо было или улыбнуться в ответ на его улыбку, или послать его к черту.

К счастью, он не успел ни того, ни другого.

— Можно мне? — встал Луговой.

«Пожалуйста», — чуть не ответил Потапов.

— Товарищи! — очень торжественно сказал Луговой. — Мы присутствуем с вами при рождении совершенно нового направления в нашей науке. Об этом говорит многое. И необычность поставленных Александром Александровичем задач и необычность их решения… Нам с вами хорошо известно, наука наша имеет… ну, скажем так: большое прикладное значение. Мы этим даже гордимся… И вдруг в работе Александра Александровича она вырвалась на свободу, наша наука, вырвалась из пут прикладничества и технологий. Я уверен, она, конечно, пригодится и нам, в нашем деле, но она будет существовать и отдельно от наших специальных задач. Это, конечно, редкостная удача и… подвиг. Извините за столь странное слово, но так уж и давайте иметь в виду. Мы искали его вину. А он вместо того чтобы как-то защищаться, чтобы… интриговать, — тут Луговой качнул головой, — да нет, он бы и не сумел!.. Вместо всего этого Потапов работал! Мы его с вами выставили из замов. И так единодушно… потому что, в сущности, у нас не было иного выбора. Но теперь я даже согласен с этим решением! Из замов? Гнать его! Ему необходим свой абсолютно самостоятельный участок работы! И полагаю, присутствующие понимают это не хуже меня.

Сам не зная зачем, Потапов встал. Он не мог говорить от напряжения. Но ему и не надо было ничего говорить.

— Заседание нашей комиссии окончено, — неуверенно сказал Краев.

Стали медленно подыматься, словно чего-то еще ожидая.

Потапов все не мог стронуться с места.

— Сашка! — позвал Луговой. — Са-ша!.. Ну что ты здесь стоишь? Иди домой. Пиши про все это докладную.

Осенние дни

Лето миновало и половина осени. И за это время много чего изменилось в жизни Александра Александровича Потапова.

Вместе с выговором, вместе с приказом об отстранении от должности Потапову было предложено представить докладную о новой своей работе по «Носу». Это Потапов сделал за несколько дней.

Но потом дело пошло не так скоро. Один за другим надвигались на потаповскую идею то ученый совет, то коллегия министерства, то обсуждение в Академии наук. И каждый другому не доверял и себе-то не доверял: потому что слава вилась за Потаповым лихого человека. И вот родилась на свет рецензия одна, рецензия вторая, рецензия Техэнергохимпрома, рецензия из Новосибирского отделения, рецензия из НИИ ОПИК. К тому же и в институте он был на положении каком-то неопределенном: инженер Потапов и ни грамма больше! Группу передали Женьке Устальскому — это было законно.

Луговой имел с ним разговор сразу, в то первое утро, когда Потапов явился со своею докладной.

— Значит, вот что, Сан Саныч, — сказал Луговой, глядя не совсем на Потапова и не совсем мимо него. — Назначаю тебя на должность инженера при Генеральном конструкторе. Задача: вводить Порохова в курс дела. Задача вторая: работать над статьей, над диссертацией, над чем хочешь. Расположиться приказываю в комнате восемнадцать. Короче, пока министр без портфеля. Не обижайся и не расстраивайся.

Потапов постоял еще секунду, подождал, не скажет ли чего Сережа Николаич, и вышел. Даже обедать они стали порознь, в директорскую столовую Потапову ходить стало неловко: разные у них стали компании…

Теперь поговорить с Пороховым, которого оставили замом Генерального. Надо честно сказать, это была неплохая замена. А может быть, и лучшая из возможных.

Потапов позвонил Порохову. Надо бы зайти, но он позвонил.

— Славик, привет, Потапов. Велено ввести тебя в курс дела.

— Знаешь, Сан Саныч… это… — отвечал Порохов с обычной своей медлительностью, — я тут за месяц пристрелялся в принципе-то. Ну а если чего понадобится… У тебя какой телефон?..

Он сидел в восемнадцатой комнате, крохотной комнатушке — стол, стул и окно. И еще стул при входе. Здесь обычно устраивались разного рода командированные, если надо было исследовать какую-то документацию, или свои просто забегали перекурить с глазу на глаз. Теперь эта комнатка стала его кабинетом.

Порохов не звал. Вернее, вызвал однажды за двумя не очень ловко придуманными справками — наверное, Луговой попросил. А Слава — мужик без задних мыслей, без хитростей.

Сижу тут как сыч, думал Потапов, и черта ли лысого я высижу? Раза два или три он писал сам себе заявление об уходе. Но не уходил. Наверное, в глубине души все-таки верил, что резина эта должна прекратиться.

Лето входило в самую свою пыльную московскую силу, но Потапов не мог ехать к Севе, потому что не хотел показываться такой вот тенью отца Гамлета. Надоело быть несчастненьким. И он был просто несчастным: одиноким, бессмысленно глядящим телевизор в новой полупустой, не желающей обживаться квартире или вдруг замечал себя бредущим по улице с засунутыми в карманы руками. Мама писала из Крыма руководящие письма, Таня уехала с дедом в военный дом отдыха куда-то под Сочи.

И наконец раздался этот звонок.

— Слушай, Сашка! — Голос у Лугового был и радостный и какой-то еще, с примесью досады, что ли, не поймешь. — Слушай, из Совмина тебя Гусев ищет. Запиши телефон.

Не раздумывая и секунды, Потапов набрал этот номер, словно кто-то за ним гнался…

— Александр Александрович? Здравствуйте. Я ваш телефон взял по справочнику, а оказалось, вы теперь сидите на другом номере… Не могли бы к нам заехать?.. Да, если можно, то сегодня… Да, я буду на месте, буду вас ждать…

Такие визиты не откладывают, и через полчаса институтская «Волга» причаливала к подъезду известного всем здания напротив гостиницы «Москва».

Из коротких слов Гусева Потапов узнал, что сейчас ему предстоит визит к… Предупреждать же надо, елки-палки! Идя по широкому, абсолютно пустому коридору, он пытался собраться, подготовиться. Но оказалось, он готов! Как готов был бы, наверное, беседовать о своем «Носе» с самим господом богом.

Потапов и раньше встречался с этим человеком. И всякий раз у Потапова оставалось ощущение некоей приподнятости. Сразу становилось ясно, что к разговору с ним готовы досконально, что его хотят выслушать самым внимательным образом и хотят высказать свое мнение, а затем выработать общую точку зрения.

Беседы эти обычно не бывали длинными. Чувствовалось, что собеседник твой дорожит своим временем и понимает, что твое время тоже стоит недешево.

Они сели за так называемый разговорный стол, который стоял в углу огромного кабинета, в стороне от рабочего стола. Сесть за разговорный стол — это всегда считалось хорошим признаком… Когда-то Потапов, вырабатывая свой, так сказать, индивидуальный начальнический почерк, многое взял, вспоминая вот этого человека, совершенно седого, несколько астеничного, с коричневатым лицом заядлого курильщика.

Например, если он, Потапов, приходил в контору и поднимался к себе не на лифте, а пешком, значит, был не в духе. А если же сразу вызывал к себе Женьку Устальского для беседы, то все, значит, в порядке… ну и так далее. Кодовая система. Тот, кто такими штуками никогда не пользовался, просто представить себе не может, как это удобно, причем не только для тебя, для всех! Сколько она сил экономит и времени. Однако уж надо неукоснительно придерживаться раз навсегда принятой системы!

Как-то, года три-четыре назад, Потапов пришел в этот кабинет на довольно-таки опасную беседу. Хозяин кабинета, пребывавший в худом настроении, принимал Потапова за рабочим столом. Потапов решил рискнуть и улыбнулся, что называется, напропалую. Естественно, ответный взгляд был удивленным.

— Сейчас домой вернусь, — невинно сказал Потапов, — меня Луговой Сергей Николаевич обязательно спросит: ну, за каким столом говорили?

Хозяин кабинета засмеялся:

— Ишь вы какие вострые! Стало быть, раскусили старика? — Он поднялся, пошел за разговорный. — А вы не допускаете мысли, что я это все специально, а?

— Допускаю, — ляпнул Потапов не задумываясь. А уж потом только сообразил: ух ты, как здорово-то в самом деле!

Кстати, с тех пор явился между ними как бы некий тайный сговор взаимной симпатии… Они поздоровались.

— Прошу садиться… Вот окончательное заключение промышленности, а вот заключение науки… Академик Баландин подпускает здесь определенные шпильки… Нет, дайте другой экземпляр!

Гусев, который по мере необходимости вытаскивал нужные бумаги, снова раскрыл папку и протянул Потапову лист, на котором несколько строчек было подчеркнуто красным карандашом (тоже стиль: не фломастером, не шариком, а только карандашом, как было заведено искони).

— С документацией подробно вы ознакомитесь позже, ладно? А сейчас только подчеркнутое!

Потапов кивнул. Академик Баландин довольно желчно писал о том, что проблемой надо заниматься срочно и серьезно, «а не кустарными методами, когда один ученый (будь он даже и семи пядей во лбу) карандашиком пишет что-то на листе бумаги».

Никак не изменившись в лице, Потапов отодвинул листок с письмом…

— Вы понимаете, Александр Александрович, что такое в середине пятилетки, в середине года найти ассигнования… И однако же мы их найдем… Я это говорю вам только затем, чтоб показать, как мы доверяем вам и как на вас надеемся…

«Доверяем вам и на вас надеемся» — иными словами; смотри же, не опростоволосься опять. Свой шанс на прощаемую ошибку ты в этой жизни уже использовал.

— Я все понимаю, — сказал Потапов. — А как должно, по-вашему, выглядеть то, на что отпущены деньги?

— Это должно выглядеть, — спокойно сказал хозяин кабинета, — вот примерно так, — и назвал сумму ассигнований.

Очень бы хотел Потапов сейчас суметь остаться спокойным. Но левая рука непроизвольно и тяжело проползла по лбу, по щекам — словно паутину, сгоняя лишний жар.

На заседании комиссии Лужок кинул фразу, что Потапову необходим самостоятельный участок. Но мало ли что Лужок скажет? К тому же он, конечно, еще хотел и в пику всему честному собранию сказануть… Однако теперь, по деньгам, сколько мог судить Потапов, оно выходило… никак не менее института!

— Мы заинтересованы в том, — услышал Потапов, — чтобы все делалось быстро. Прошу вас через три-четыре дня представить нам свои соображения по структуре и характеру нового института…

Да, все-таки института, елка с палкой!

— Мы в свою очередь через ваше министерство подготовим технические и административные выкладки. Кстати, вы можете осмотреть и свое здание… Впрочем, вы его, наверное, знаете…

— Знаю? — удивленно переспросил Потапов.

— Да. — И затем вопросительный взгляд на Гусева. Тот быстро назвал адрес… такой знакомый Потапову!

Здание их собственного филиала, которое они с Луговым, Олегом и Стахановым и со всеми, со всеми столько времени вышибали, а потом лелейно строили. Переспрашивать не имело смысла. «Нос» необходим был срочно, а иного здания и иных незанятых денег для него в природе не существовало!

— Временно вам придется разделить помещение с Луговым…

И в эту секунду что-то изменилось в Потапове, он сказал голосом, которым Лужок, один только Лужок, умел разговаривать с начальством.

— Нет, — он сказал. — Это все бессмысленно будет тогда! Два хозяина — значит, ни одного!

— Уживетесь…

— Тесно! Уж прошу от меня или работу требовать, или уживчивость!

Страшно хотел добавить: «Извините», но удержался, сжигая последние корабли…

И это значило, что с первых же секунд своего начальничанья он обходил по кривой родную контору… бывшую родную. Но по-иному нельзя! Если и Луговой как бы расширится, и Потапову помещение как бы дадут, то уж еще одно здание прошибить — это только на морковкино заговенье. Проще на тот свет отправиться! Что тебе изначально дали, то у тебя и будет во веки веков! Аминь…

— Не знаю, Александр Александрович, не обещаю… — Он посмотрел Потапову в глаза. — В принципе я вас понимаю. Постараемся решить этот вопрос.

О чем он думал сейчас, закуривая новую папиросу? О том, что Луговой остается Луговым и их особое «приборостроение» в цене не потеряло. Но Потапов сейчас важней, сейчас главное — его выпихнуть на орбиту. Значит, придется прищемить Лугового!

Но Потапов на том не остановился!

— Раз все это срочно и раз подробно вникать будет некогда, я бы просил перевести мою группу…

— Всю группу?

— Я представлю список вместе с остальными материалами.

Список — это значит возьмешь себе лучших…

Ну а что же, мне худших брать?!

Конечно, вслух это произнесено не было. Они только обменялись взглядами.

— Ну что ж, в пятницу жду вас у себя.

Таким образом, он давал Потапову не четыре дня, а три.

Уже в машине он окончательно сообразил, что́ произошло с ним и как неожиданно быстро он вошел в свою роль. И какой сейчас тяжелый предстоит ему разговор с Луговым.

Сперва он подумал зайти к себе в келью номер восемнадцать и оттуда позвонить. А потом — да к чему это? И пошел сразу.

Лена его тотчас пропустила, улыбнувшись со значением. Луговой, видимо, ждал. Время самое приемное, а он был в кабинете один. И в предбанничке никого. Стало быть, Ленуля заблаговременно всех разогнала.

Луговой поднялся, пошел к нему навстречу.

— Ну? Поздравлять?

— Поздравлять.

— У самого был?

Потапов кивнул.

— За каким столом?

— За хорошим!

Потапов открыл портфель, протянул папку, подготовленную для него Гусевым. Они уселись рядом за директоратами стол, читали, перекидывая друг другу бумаги.

— Слушай, ну класс! — Лужок положил Потапову руку на плечо. И ему пришлось тянуться, невысокому Луговому, к гигантскому потаповскому плечу. — Значит, в Генеральные прешь?

— Не знаю… Вообще похоже… Не знаю, как оно будет называться. Может, директор…

Хотелось, конечно, иметь ему титул Генерального. И Луговой это понимал, они улыбнулись, глядя друг на друга.

— Дам тебе, Сашка, один совет. Для себя берег, да так и не воспользовался. Может, хоть тебе пригодится… Некий древнегреческий воин умел две недели не есть, две недели не спать и один сдерживал целую кучу врагов. Но никогда не стал военачальником, потому что от других требовал того же, что мог сам.

— Спасибо, постараюсь…

— Знаешь, с этим легко согласиться. Но помнить каждый момент очень трудно!.. Кстати, когда это все будет конкретно?

— К пятнице надо иметь прикидку.

— Да-а… — Луговой покачал головой. Тут словно тень подозрения его коснулась. — А… это самое… где, куда? На какие бабки?.. — он посмотрел на Потапова, тот молчал. Глаза Лугового как бы сами собой прищурились жестко: — Там?! — Луговой мотнул головой куда-то. Но оба отлично поняли, что речь идет о филиале.

— И ты согласился на это?!

Потапов пожал плечами.

— Ясно! — усмехнувшись Потапову в лицо, он быстро спросил: — А народ?

— Пока только Устальский и компания. О других еще не думал.

— А я как?

Потапов пожал плечами.

— Грабить не дам, имей в виду!

Потапов пожал плечами.

Некоторое время они смотрели друг на друга спокойно, по-новому, изучающе.

И было совсем неизвестно, как дальше сложатся их отношения, потому что они уже не принадлежали себе, они были теперь из разных кланов.

Потапов пришел в свою восемнадцатую… И что же будем делать?.. Сейчас Лужок, естественно, звонит в министерство, а там уже подготовлены звонком сверху. Но по секрету, наверное, сообщат Луговому, что мы-то, мол, хотели вам, Сергей Николаевич, хоть половину оставить, а он требует все! И требует народ по списку.

Им ведь тоже надо как-то перед Лужком выглядеть… Хотя идея передачи Потапову филиала явно исходит из кругов министерства.

Боже ты мой! Ну а если бы филиал строился не для Лугового, а скажем, для трубачей, для преподобного товарища Панова Николая Николаевича? Что бы ты, Сереженька, тогда сказал? Небось бы сказал: нормально, Сашка, действуй, дуй в гору, а с горы наймем! Значит, у тебя такие же частнособственнические инстинкты, как у меня… То же и с группой Устальского!

Так он еще спорил с воображаемым Луговым минут десять. Потом опомнился: что же ты делаешь-то, милостивец! Тебе за три дня надо горы своротить!

Он стал этаж за этажом представлять себе филиал, стараясь что-то распланировать и расставить, расселить народ… Надо того инженерика молодого взять, из комиссии. Который толковый вопрос задал… А как хорошо все-таки начинать с нуля, с нулевого цикла, с вселения в новый дом, со штатного расписания!

Какое это прекрасное, хоть и рисковое чувство — думать сразу за сотни человек. Давай, руководитель, руководи! Отвык там, на своем «научно-севинском» чердаке! Вспоминай, администрируй! Да я особенно и не умел никогда. Эх, зама бы толкового. Эх, сколько еще нужно всего… План, план давай-ка набросаем хоть какой-никакой. В этой стороне пишем общие проблемы, а в этой мелочи. Нет, лучше сначала все валить в кучу, а потом рассортировывать.

Зазвонил телефон.

— Слушаю, — сказал Потапов. Он был весь в своих проблемах.

— Луговой говорит.

Пауза.

— Зайдешь ко мне?

Пауза.

— Могу, — ответил Потапов.

Снова пауза. И Луговой сказал:

— Пожалуй, ты прав, не стоит… Хочу произнести следующее: твои решения в принципе понимаю. Нужен совет — дам… вот таким путем… Предупреждаю, что, наверное, все же один этаж будет мой. — И положил трубку.

Однако не получил Луговой этажа. И Потапов не ходил к нему за советом. Через полтора месяца началось вселение в новое здание, шуровали завхозы, гремел Женька Устальский, который был пока и. о. заместителя, и дел было до ужаса много, и сам он дневал и ночевал в своем институте, в своей «организации», так они стали называть ее с Женькой, потому что сначала попробовали говорить «контора», но контора — это было то, что у Лужка… Да, он дневал тут и ночевал, ночевал в буквальном смысле — а не все ли равно, где ему было переспать ночь: в неуюте своем однокомнатном с голой девушкой на туалетной стене (так и не отклеил после старых жильцов) или здесь, среди радостного, законного неуюта, на кожаном диване, в этом большом помещении, которое постепенно принимало очертания его рабочего кабинета.

Так отгремело лето и ровно половина осени. Сегодня было как раз пятнадцатое октября, пятница, вечер. Хорошо было сидеть Потапову в своем большом, погруженном в темноту кабинете. Лишь на столе у него горела лампа, и стол этот был словно остров, словно одинокая скала в океане.

А воздух был чист. Открытая форточка дышала немосковской свежестью: за окном, которое в полном соответствии со школьной гигиеной было расположено слева, пролетали бледные тени — крупные хлопья снега. Первого снега в нынешнем году. Потому и такой свежестью поддувало из открытой фортки.

Пятнадцатое октября. Потапов хотел перелистнуть на календаре прожитый день и остановился — он вспомнил… Свою приемную бабушку Аграфену Ивановну Глебовскую на том бесконечно далеком отсюда Трехпрудном переулке его детства… И как будто был такой же вечер, и полутемно… Телевизор, подумал Потапов. И ответил себе: да нет. Телевизоров тогда еще не было… Крупный снег пролетал за окном. Бабушка вздохнула:

— Ну вот — покров день.

— А почему покров? — спросил тогда совсем еще маленький Потапов.

— Землю покрывает, — ответила бабушка так легко, словно это разумелось само собой.

Вот и теперь покров день… Надо же, какая примета. Он повернулся от своего ярко освещенного стола к темному окну. Там, внизу, лежал институтский двор, охраняемый несколькими фонарями вдоль забора. Снег, прилетевший в ночи, не таял, как это, наверное, случилось бы днем. Двор казался таким нехоженым, как на картине, что висит в чьей-то столовой уже больше пятидесяти лет.

Вдруг сквозь двойные рамы он услышал слабый стук институтской входной двери. И увидел, что по этому белому двору идет человек. Его ботинки сразу продавили снег до асфальтовой черноты. Последний уходящий из потаповского института работник.

Посредине двора он остановился, оглянулся на многие десятки темных покинутых окон. И увидел единственное светлое — где еще работал Потапов.

Но видеть самого Потапова он не мог в полутьме обширного кабинета. Как и Потапов не мог различить, кто же этот последний. Самая, быть может, родственная душа во всем институте…

Тут он подумал, что несправедлив. Никто не обязан сидеть до половины десятого. А на самом деле гвардейцы у него хоть куда… И сразу вспомнил, что не узнал, провернули они там с Ростовом или нет: «Ростсельмаш» обещал поставить кое-какое железо… Надо Устальскому позвонить или Максимову Леньке.

Максимов был тем самым инженером из молодых да ранних, который задал Потапову толковый вопрос на комиссии. Был он технарь до мозга костей, но при этом из какой-то сильно искусствоведческой семьи.

— Сан Саныч, — сказал он как-то, — возможно, вам будет звонить моя мама, так вы, пожалуйста, не обращайте внимания. Вообще я ей запретил, но это дело совершенно не экстраполируемое. В таких случаях она всегда говорит: «Я мать!» Вы ее сразу узнаете.

Звали этого Максимова совершенно как для скороговорок — Леонард Всеволодович, говорил он высоким модулированным голосом и внешность имел как для конкурса имени Чайковского… Потапов сперва взял его с испытательным сроком, а потом и окончательно. Жаль, что на второго зама он не тянул по младости лет. Ну что ж, буду растить, думал Потапов.

И все-таки интересно, что там с железом-то?.. Он хотел что-то сделать, кого-то позвать, немедленно закрыть этот вопрос. И наконец окончательно осознал, что он абсолютно один сейчас в своем институте…

В кого же это я превращаюсь?

Что же это будет со мной?..

Он прошел по темному кабинету, по еще более темной приемной и оказался в коридоре. Стоял, держась за ручку двери.

В полутьме коридор казался шире и длиннее, чем был на самом деле. И если б в душе Потапова жило побольше поэзии, он, наверное, заметил бы, что коридор этот похож сейчас на канал, освещенный луной: паркетины отсвечивали тускло и расплывчато.

Не мог Потапов подумать про тот осенний и тусклый канал. Но почувствовал вдруг безотчетную грусть. Свое одиночество.

И понял он: слишком длинен коридор и слишком длинна дорога по белому двору и дальше, дальше… Служебная машина давно уже спит в теплом стойле, а веселый шофер Володя смотрит по телевизору художественный фильм…

Нет, не дойти ему до дому. Да и нечего там делать.

Он вернулся в кабинет, открыл стенной шкаф, где в специально для этой цели сделанном рундучке лежали простыня, подушка и одеяло. Даже успел достать простынку, стал расстилать ее по гладкой и холодной поверхности кожаного дивана — музейная вещь, но завхозы-друзья где-то сумели, раздобыли.

И здесь зазвонил телефон — мягко эдак, ненавязчиво — именно так, как Потапов попросил телефонистов его настроить.

Но сейчас этот звонок пропел для Потапова оглушительно громко… Вернее, оглушительно радостно… То-то же! А то, понимаешь, распустил тут нюни: одинокий, покинутый.

Телефон позвонил второй раз. И Потапов испугался, что третьего звонка может и не быть: решат, нету Генерального! Огромным прыжком он оказался у стола:

— Алло!.. Да говорите же!

В ответ проползла долгая тишина. Потом:

— Извините, молодой человек… Мне нужна Наташа.

— За молодого человека, конечно, спасибо, — сказал Потапов. — Вы не туда попали.

Он снял пиджак, распустил галстук… Была пятница, вечер, и, значит, Потапов никому сейчас понадобиться не мог.

До начала рабочей недели оставалось пятьдесят девять часов.

Content

Из жизни Потапова

Возвращение

На кухне в половине второго

В такси, ранней весной

Писатель

В даче номер двенадцать

Выходные дни

Телефонный звонок

Директорат

Олег

После работы

Плачущий Сева

Озерное на проводе

Тогда в Озерном

Что же мне делать?

Слушали, постановили

«Ты сам все испортил…»

День первый

Чем пахнет угар?

Три разговора

Непогожие дни

Жизнь на 127 вольт

День четвертый

Причина для расставания

К Тане

Большой и маленький

Письмо

Новый возраст

Хоть раз в жизни

Остров имени Маши

Приятное и неприятное

Элла Николаевна Соловьева

И потом уснул

Обед с начальством

Неожиданный поворот

Осенние дни