Наталья Мезенцева

Превратности. Повести и рассказы

На обложке – картина автора.

© Мезенцева Н. В., 2019

© ООО «Издательство Родина», 2019

Собака Хан и гомеопатия

Как-то разговорились с близкой мне по духу приятельницей о проблеме советских немцев в период их депортации из Поволжья и других регионов в Казахстан, в дальние районы Сибири, в Среднюю Азию. Оказалось, что у родителей Эммы были друзья-немцы, можно сказать, закадычные. Все жили в Москве. Отцы семейств – коллеги. Эмма ещё девочкой к ним часто ходила в гости и хорошо помнила начало войны и серьёзные тревоги в семье Ланге. Рассказала и забавную историю, которая выглядела солнечным зайчиком на том мрачном, тревожном фоне. Я дерзнула позаимствовать сюжет.

1941 год – началась война. Немцев, живших с незапамятных времён в России, стали высылать в самые дальние, не обжитые края страны, где многие, очень многие, погибали. Это могло случиться и с нашими добрыми знакомыми в Москве. Но судьба оказалась к ним милостива.

Семейство Ланге имело немецкие корни. Их предки работали в Москве ещё при Петре I. Это был поистине уважаемый род. Павел Иванович Ланге изобретатель, потомственный инженер. Был ведущим специалистом в станкостроении, удостоен наград. Его жена Дагмар имела немецко-голландское происхождение. Её дальние и близкие родственники были, в основном, медиками. Дагмар работала до недавнего времени старшей хирургической сестрой в московской больнице. Теперь, в войну, не была уверена, что ей разрешат остаться там. Их сыну Петеру было тринадцать. На лето в семью приехала племянница Павла Ивановича Ольга (наполовину немка, уже с русской фамилией). Она окончила школу в Новгороде и временно жила у родных в Москве. Хотела поступить учиться и быть медсестрой. А тут началась война.

В сентябре 1941 года шла депортация. Теперь быть немцем – значит, быть подозреваемым в предательстве. Павел Иванович был командирован в Челябинск, куда позже должен был переехать с семьёй налаживать работу завода. Он был высокопоставленным, особо ценным специалистом, на такие кадры депортация не распространялась. На время отсутствия главы семьи троим домочадцам пришлось затаиться на всякий случай, что стало возможным лишь с помощью верных, добрых друзей. Друзьям открывали двери по предварительно обговорённым звонкам-кодам. «Бережёного Бог бережёт», – говорила Дагмар.

У Ланге был ирландский сеттер Хан – добрейший и весёлый рыжий красавец. Ему четыре года, он уже не легкомыслен, как в юности. Такую собаку не скроешь от соседей и выводить на улицу надо. С ним продолжал гулять подросток Петер, кажется, единственный, кто не боялся возможной депортации. Взрослые чувствовали себя в опасности и ждали возвращения главы семьи – своего надёжного защитника. Надеялись, что тогда всё устроится и можно будет всем остаться в Москве или переселиться семьёй в Челябинск. Словом, время страшное, опасное – война.

Хотя Дагмар и служила официальной медицине, но доверяла и нетрадиционной. На себе испробовала целебную силу гомеопатии, лечилась сладкими, на вид бесполезными, даже легкомысленными, белыми крупинками. Как ни странно, свои хвори она успешно вылечивала, благодаря опытному гомеопату, тоже из немцев, доктору Штайну.

Уже начались трудности с продуктами. Карточки во избежание привлечь к себе внимание, решили не получать, пока не вернётся Павел Иванович. В семье было не до шуток, но Хан разряжал обстановку и нередко заставлял смеяться. Умный и явно с чувством юмора пёс приносил свою жестяную миску тем, кто заходил в их дом. Приветствуя, он вилял хвостом, ставил миску перед гостем и садился в ожидании приношения. Глаза Хана улыбались. Сначала домочадцы поражались сообразительности и необычному для собаки остроумию и смеялись. Потом испытывали некоторую неловкость перед друзьями, у которых и у самих лишнего не бывало. Хан веселил народ и часто получал за находчивость кусочек.

Как-то племянница нашла в буфете сладкие шарики в маленьких картонных упаковках и подумала, что ими можно угостить голодную собаку, вреда-то от такой мелочи точно не будет. Дала сначала немного, а потом, увидев счастье на морде Хана, щедро скормила ему содержимое трёх-четырёх коробочек. Она же не ведала о квантовых эффектах гомеопатии, не знала ничего о свойствах лечебных шариков. Душа Ольги была спокойна, а пёс радовался лакомству.

Рыжий сеттер с удовольствием наелся сладкой гомеопатии и стал необычно возбуждённым, его сознание явно претерпело изменения, и он превратился в игривого агрессора. На Гоголевском бульваре резвился и бегал кругами, даже лаял на птиц, чего с ним никогда не бывало. Подбежал к проходящему мимо мужчине в военной форме и цапнул его сзади за брюки (явно прихватил и часть тела), да так, что разорвал галифе. Военный импульсивно выхватил револьвер и погнался за псом и за мальчишкой, его хозяином. Подъезд оказался рядом, мальчик и собака вбежали в квартиру, за ними разъярённый вояка с оружием в руках и в спадавших с него штанах. И… тишина. С огромного кресла у окна встала величественная высокая женщина в длинном клетчатом платье, затянутом чёрным поясом на талии, и сняв очки, от неожиданности заговорила по-немецки, на что и сын отвечал по-немецки же.

– Was ist passiert?

– Khan war verspielt, stuerzte sich auf den Gentlemen und wie schien biss ihn…

– О, простите, господин! Это впервые произошло. Наш Хан всегда добрый и спокойный. Какой страшный инцидент. Нам нет прощения. Я помогу Вам. Будем искупать нашу вину.

– Ну что ж, хорошо, что я его не убил, я мог и выстрелить.

Дама (именно так хотелось её называть) громко позвала некую Ольгу:

– Ольга, принеси, пожалуйста, иголку и нитки. Неси ещё и аптечку, кажется, необходимо оказать первую помощь пострадавшему.

Вошла девушка со швейной коробкой и аптечкой, опустив глаза в смущении, сделала книксен. Старшая мадам представила девушку Ольгой и назвала себя Дагмар. Военный тоже представился, но довольно смущённо из-за несколько потрёпанного вида:

– Интендант 2-го ранга Владимир Андреевич Крюков.

Хозяйка попросила племянницу принести графин с водкой, солёные галеты, предложила кофе. Военный чувствовал себя сконфуженным, но положение было безвыходным, и он принял предложение выпить кофе после того, как его брюки починят. От стопки водки отказался, употребив её в качестве дезинфицирующего средства. Выйдя в соседнюю комнату, он обработал рану и уже одетым в зашитые брюки, вернулся пить кофе. Реставрация галифе прошла успешно, даже профессионально: шов не был заметен. К тому же, всё сделано быстро. Дагмар умела накладывать и не такие швы!

Пёс, забившийся после происшествия под массивный письменный стол, оставался там. Он чувствовал себя виноватым. Раскрасневшийся мальчик был взволнован и смущён. Лишь Дагмар, как настоящая хирургическая сестра, не теряла самообладания и всё делала рационально, точно, спокойно.

– Кажется, Вы всё поняли, кто мы. Сейчас мы обеспокоены возможной депортацией, даже карточки не получаем, прячемся, боимся показаться на глаза властям. Но от вас это скрыть не удалось. Думаю, что нас всё же не выселят, потому, что мой супруг ведущий инженер Павел Иванович Ланге. Он ответственный работник, его ценят, и он определённо принесёт большую пользу стране. Но я пойму Вас, Андрей Владимирович, если Вам придётся выполнить долг и сообщить о нашем семействе в органы. Время непростое.

Дагмар, хоть и была коренной москвичкой, но говорила с явным немецким акцентом, особенно, когда волновалась.

Тут Петя решился вставить слово:

– Ольга накормила Хана твоими таблетками, мама, что были в маленьких коробочках в буфете. Он и стал таким ненормальным. Пришлось вести его гулять не в обычное время. Он кидался на дверь, а на улице как взбесился, бегал, лаял.

– Так вот, в чём дело. Ну конечно, это от гомеопатических шариков. Ты, Ольга, не знала, что это не простые драже… Интересное действие на собаку они возымели, надо рассказать доктору.

Интендант еле подавлял смех, ему стало весело от того, что собака набросилась на него под действием гомеопатии.

– Мне очень неловко, что я так среагировал и достал пистолет, помчался за Петей и Ханом. Комичная ситуация, если со стороны посмотреть. Пожалуй, лучше нам всем забыть о случившемся и расстаться так, будто ничего не произошло, если Вы не против. А собака у вас отменная, охотничья. Я знаю в сеттерах толк, сам охотник, были у нас в семье сеттеры. И не его вина: сказалось действие гомеопатии. Я всегда был уверен, что эти сладкие крупинки совершенно не имеют никакого действия на организм и смеялся над теми, кто им приписывал исцеляющий эффект. Оказалось, влияют, да ещё как!

Вслед за Андреем Владимировичем рассмеялась вся компания. Хан вышел из-под стола и сел рядом с гостем, положив голову ему на колено: мир?

Казалось бы, так и должна была закончиться эта история: похоже, уже описан счастливый конец. Но нет, продолжение следует.

Военный был добросердечным, любил собак. Ему понравилась семья, он понял, что имеет дело с порядочными, очень симпатичными интеллигентными людьми, переживавшими вдобавок к войне ещё и личный не простой период. Через какое-то время он по условному звонку в квартиру (ему доверительно сообщили) сам принёс какие-то спецкарточки, по которым можно было получать паёк для собаки. Кто бы мог ожидать такого подарка!

В те дни решался вопрос о переезде в Челябинск, уточнялись даты и другие вопросы по отъезду. Павел Иванович был до глубины души потрясён этим благородным поступком интенданта. Посидели, вспомнили, посмеялись особым обстоятельствам знакомства. Хан сидел с ними и наверняка всё понимал.

К сожалению, о судьбе интенданта Крюкова ничего не удалось узнать после войны, след его был потерян. А жаль. Семья Ланге вспоминала этого благородного человека с теплом и благодарностью. И всегда посмеивались, рассказывая эту историю.

Болгария. Май 2018 г.

Потомок Нострадамуса

Две сестры-гимназистки замерли в оцепенении перед старым евреем-предсказателем. Стояли на пороге дома ни живы ни мертвы. Дверь открыл горбатый старец со спутанной бородой и лохматыми бровями. Увечная рука была невероятным образом изогнута, голова лежала на плече. Он быстро вращал глазами, шумно дышал ртом и едва мог стоять, пошатывался. Убедившись в ожидаемом эффекте (задрожали сестрички, прижались друг к другу, крепко держась за руки), старик улыбнулся и вмиг преобразился в добрейшего дедушку-сказочника. Он выпрямился, горб исчез, рука оказалась вполне здоровой, голова на широких плечах сидела ровно, бороду ловко привёл в порядок большой пятернёй, хитрющие и весёлые глаза сияли добром. Превращение было настолько внезапным, что сёстры переглянулись и нервно засмеялись. Придя в себя, сделали книксен и представились: Ксения и Александра Клярцевич. Произнесли ожидаемый старцем пароль:

– Не вернёте ли, Авид Самуилович, забытый нашим дядей картуз и жилет?

– О, сам давно хотел привезти забытые дядей вещи. Птички мои, проходите за мной. Темно тут в коридоре, держитесь за руки. Не очень я вас напугал? Люблю иногда подшутить над молодёжью.

Они вошли в большую комнату-мастерскую, заставленную вещами и потому казавшуюся тесной. Швейные принадлежности разложены на столе. Чугунная ножная машинка, наверное, только остановилась. Видно начатое шитьё и уже подготовленное для примерки. И множество книг. Грамотный еврей. Похоже, неординарная личность.

Тут же из-под высокой швейной машинки вылез шустрый кудрявый мальчишка.

– Мой сын. Удивлены?

У старика оказался пятилетний сынок.

– Знаете, кто мой предок? Учёный, доктор и пророк Нострадамус! Известно ли вам, что сей муж защитил диссертацию и получил докторскую шапочку? Ему торжественно вручили книгу Гиппократа и ещё особое золотое кольцо. Вот то-то и оно, ничего молодёжь не знает. Молчите… Он изобрёл лекарство, которым остановили эпидемию чумы. Да, занесло нас, потомков его, из Франции вот сюда, в местечко. А зачем, спросите вы. Чтобы не угас тонкий луч провидчества, переданный великим предком, и светил людям и в этой дикой стране. Будете своим детям рассказывать, что виделись со мной, его тайным последователем. А сейчас – никому об этом ни слова, не то несдобровать бедному портному.

Ну да ладно, посмотрим, что подскажет астрология и какие рисунки отпечатались на страницах ваших юных тел. Что смогу, прочту.

Казалось бы, к чему такие предосторожности, пароли, изменение настоящего имени? Всё просто. Портной Хайт, живший в черте оседлости недалеко от Орши, иногда предсказывал, но старался сохранять это в тайне. Но разве утаишь такой дар! Тем более что «по секрету» он сам сообщал некоторым клиентам о родстве с Нострадамусом – мистиком, астрологом, алхимиком. Пророчества Хайта были точны и всегда исполнялись. Нарушать Тору он решался в исключительных случаях. Не мог удержаться! Он, как все евреи, знал, что их религия оберегает души смертных, удалившиеся от Творца, и предписывает уповать лишь на волю Всевышнего, не заглядывать в будущее, верить, что всё свершается во благо.

Шмуэль Моисеевич принимал нуждавшихся в пророчестве в крайних случаях, и только по надёжной рекомендации. Вот и сейчас, в мини-спектакле он ловко изменил свою внешность и имя, будто предсказывать будет не он, а иной человек – Авид. Таковы маленькие хитрости для обмана божественных сил.

Ксения и Шурочка, девочки из обедневшей дворянской семьи, оказалась в тяжёлой ситуации. Поэтому решились узнать, как им жить дальше, что предпринять. Их отец бросил семью и сбежал из Орши с гувернанткой. Мама тяжело болела, и врачи полагали, что проживёт недолго. Две младшие сестры-близнецы были слабыми и болезненными, а их брат, легкомысленный юнец, не понимал серьёзности положения, жил в своё удовольствие. Вся надежда – на бабушку. Беата Карловна из обрусевших шведов, трудолюбива, строга и умна. Когда-то процветающее поместье принадлежало ей, но после смерти её мужа она пригласила жить с ней большую семью дочери. Постепенно хозяйство пришло в упадок из-за необдуманных решений зятя. И вот теперь после его исчезновения всё стало совсем плохо. Семья в замешательстве и просто на грани нищеты.

– Итак, попрошу вас, мадемуазели, назвать даты и время вашего рождения. Так я кое-что смогу о вас узнать. Потом прошу показать мне ваши ладони, почитаю линии. Затем вам придётся разуться и показать мне стопы. Попрошу вас продемонстрировать мне и ваши родинки. Стесняться меня не стоит, просто думайте о важном для вас, а я расскажу, что вижу, и ничего не утаю. Хотя, что же я, бедный еврей, могу увидеть из будущего? Я же не Нострадамус.

Шура сразу вспомнила свои родинки на груди и зарделась: ни за что не покажу. У Ксени всего-то штуки четыре было: на лице и предплечье. Старик внимательно разглядывал все линии на ладонях и ступнях, хмурился и задавал совершенно неожиданные вопросы:

– Куда выходят окна вашей спальни?

– Когда появился в доме высокий кактус в зимнем саду?

– Что делает Николай в свободное время?

– В каком месяце ушёл от вас отец?

– Что читаешь сейчас, Шура, и чем особенно интересуешься?

– Ксеня, зачем написала письмо гимназисту Владимиру? Не отсылай его.

Старик несколько минут молча быстро ходил из угла в угол, а затем начал говорить, почему-то смотря не на девушек, а в окно, словно там видел их жизнь:

– Достанется вам от судьбы, ой-вей! Всё-всё выдержите! Повторяйте в трудные времена: выдержим! Не всё я вижу, полуслепой старик…

Он часто вздыхал и повторял нараспев: яй-яй-яй-яй-яй… Нередко что-то шептал на идише, этого не могли разобрать сёстры.

Суть предсказания свелась к следующему: придя домой, надо сразу вынести из дома самый большой кактус куда-нибудь подальше и проветрить дом. Можно этого колючего монстра подарить, он не причинит вреда другим. От него большая опасность Николаю.

Мамы скоро не станет. Бабушку беречь, как драгоценность. Сёстры слабые, не долгожители. Коле всегда сопутствует удача, он счастливчик. Только про кактус, про кактус не забудьте.

Надо вам согласиться давать уроки музыки. Это поможет семье.

Ксеня в богатстве купаться будет, но всё разом рухнет, ничего не останется. Шурочка найдёт счастье в дочерях. Их любовь будет спасать её не раз. Любовь в жизни сестёр разная: у Ксени страстная, как огонь, у Шуры нежная, семейная. Богатства Шуре не видать, в бедности пройдёт жизнь.

Вдруг закрыл глаза и стал говорить про зиму снежную, про леса дремучие. Там, мол, среди лесов, Ксеня станет предсказывать простым людям. Сёстры переглянулись, подумав, что запутался старичок совсем. А он им:

– Что-то не разберу, где это, снег густой заметает моё видение…

Вытер слезу со щеки, открыл глаза и продолжил. Настоятельно рекомендовал пустить жильцов в дом, чтобы бабушка не отказывала тому, кто попросится, иначе трудно выжить будет. И чтобы об отце не думали, не вернётся, навсегда приворожила его разлучница. В конце тяжело вздохнул, будто посетовал, сказал, что много исторических событий свершится при жизни сестёр и их детей. Причитал при этом, головой всё мотал и искоса на сестёр посматривал, но больше ничего не стал говорить. Замолчал старик, загрустил.

– Вот и всё, птички мои. Радости вам, певуньи, и хорошо играть на фортепьяно, это очень пригодится. Кактус – с глаз долой, и быстрее. Зацветёт, зацветёт негодник.

Сквозь слёзы добро улыбнулся, превратился в портного и спешно выпроводил Шуру и Ксеню.

Так и закончился визит к провидцу. Как очумелые были сёстры. Вышли и разревелись обе. Сидели в палисаднике на скамейке, никак не могли всё сказанное уложить, разобрать. Чтобы не забыть, всё повторяли, друг друга дополняя. У обеих мигрень началась сразу, знобило от переживаний. Тяжёлым визит оказался. И мама, мама… Как же без неё прожить? Тут же закралась мысль: может, врёт старик, и ничего не исполнится? И Нострадамуса приплёл…

Приехали и обомлели: Коленька задыхался, бегал по дому, искал помощи. Сразу сказали бабушке, чтобы выбросила свой заморский кактус, на который вся Орша заглядывалась. Редкого сорта был могучий красавец, выписала его из-за границы в лучшие времена. Как только бабушка распорядилась вынести его подальше в сад и проветрить весь дом, Николаю стало легче. В тот день на кактусе впервые появился крупный бутон. Беата Карловна долго ждала чудесного цветка. Вредное для семьи растение с радостью забрала соседка. Если бы не предупредил старец, ни за что не догадались бы убрать колючее чудовище.

Девочки узнали, что бабушка не решилась сдать дом в аренду семье молодого юриста. Но, приняв доводы внучек, спохватилась, послала за претендентом на их усадьбу и договорилась о сдаче на год, а то и больше. Сами переселились во флигель. Надежда Стефановна умерла через месяц. Сёстры-близнецы, вскорости заболели скарлатиной и не выжили. Всё это происходило в самом начале ХХ века. Жизнь показала, что пророчества Хайта непременно сбывались.

Шурочка по любви вышла замуж, родила чудесных дочек. Переехали в Москву. По причине болезни не смогла окончить консерваторию. Потом пришла разруха в стране, жили в нищете и голоде, потеряв всё, что имели. Хорошо, что выжили. У Николая всё сложилось достаточно благополучно: женился, служил, потом преподавал математику в Москве.

После посещения Хайта сёстры долго ожидали обильных сказочных снегов и появления у Ксени способности предсказывать. Юным не терпелось необыкновенное увидеть… Не дождались. Посмеивались, вспоминая, как провидец в какой-то момент сбился и нафантазировал невероятные зимние картинки. Предположили, что необузданное воображение уносило потомка Нострадамуса в миры фата-морганы, где было место северному сиянию, холодной Снежной королеве, сверкающим снегам и бесконечным чудесам.

Ксеня вышла замуж за преуспевающего хирурга и жила на широкую ногу в Петербурге. Была счастлива. Потом овдовела. В её жизни было много страсти, любовных интриг, развлечений. Вышла второй раз замуж за успешного и состоятельного юриста-эстонца, переехала в Эстонию. Тем временем судьба готовила ей невероятный кульбит…

Советская власть, а затем война завершили её благополучную жизнь. Ксеня потеряла абсолютно всё: мужа, дочь, имущество, счастье. Антона расстреляли, а дочь пропала. Ксеню сослали на пятнадцать лет в Сибирь. Вот там-то она и вспомнила про видение старика. Вьюги, снега, морозы. В сибирской ссылке у Ксени неожиданно открылся пророческий дар. Благодаря этому, она смогла пережить самую морозную и голодную зиму, когда многие ссыльные не выжили. Местные селяне в благодарность за её прозрения давали продукты, помогали. Способность предсказывать так же внезапно пропала, словно это было спасительным подарком свыше, и лишь на самое тяжёлое время.

Шмуэль Хайт ещё долго портняжничал. Изредка толковал сны и предрекал события. А для души занимался мистификацией. Его род продолжился. И уже в наше время, по словам очевидцев, Мишель, потомок Хайта и самого Нострадамуса, удивляет народ своими эпатажными выходками. Его остроумные шутки становятся анекдотами. На этот театр одного актёра съезжаются поглазеть и прислушиваются к предсказаниям. Когда приходит особое настроение, тот переодевается бродягой. Перевоплощается, даже голос меняет. Бродит по окрестностям Орши под иным именем, кого смешит, кого удивляет. Аудиторию всегда держит восхищённой. Особо доверенным лицам демонстрирует золотое кольцо с плохо различимыми латинскими буквами и сообщает по секрету, что кольцо передавалось в роду по мужской линии от знаменитого пращура – французского прорицателя, астролога и алхимика. Род Нострадамуса жив.

Москва. Сентябрь 2018 г.

Цыганка

Я работал в Плевене в службе автотехпомощи на дорогах. Как-то раз шикарный новый «мерседес» ехал по плохой дороге сразу после сильнейшего ливня и урагана, и воздушный фильтр захлебнулся водой. Пришлось транспортировать его в небольшой городок К. километров за 120 от Плевена. Хозяевами машины были молодые цыгане. По виду очень богатые. Цена для них не вопрос, договорились сразу, на расценки службы даже не взглянули. Поехали. Довёз до поселения, остановился по их указанию около богатейшего трёхэтажного дома. Ребята сразу вышли из машины и разошлись в разные стороны, не заплатив. Я остался в машине. Подумал, вернутся, захватив деньги. Жду полчаса, час. Никого. Дом ограждён мощным забором, сплошь покрытым зеркалами. Всё блестит, светится и отражается. Прошёл в открытые ворота, покричал, есть ли кто. Тишина. Дом был открыт, я вошёл. Это оказался настоящий дворец с высоченными потолками и заставленный вычурной, с претензией, мебелью. По стенам зеркала. Обои золотистые, мебель с золотом, обита бархатом. Широкая лестница под красным ковром вела наверх. Мне показалось, что вот-вот вниз снизойдут звёзды киноэкрана, защёлкают кинокамеры, потянутся к артистам руки с микрофонами… Я опять воззвал в пустоту: есть ли кто живой. Молчание. Пошёл в следующую комнату, где было всё застлано узорчатыми коврами и заставлено мебелью в стиле барокко. Люстры сияли, отражаясь в зеркалах, на стенах во множестве бездарные картины в широких золочёных рамах, тяжёлые шторы с кистями, громоздкие канделябры, обилие хрустальных ваз всевозможных размеров – всё пестрело богатством и дурным вкусом. Словом, цыганский кич, но чрезмерно дорогой. Никого. Тишина.

Пошёл по коридору дальше. Откуда-то слева шёл запах дыма – значит, там кто-то есть. Я открыл дверь и оказался в маленькой комнате. Прямо на полу тлели угли небольшого кострища. Рядом по-турецки сидела старая цыганка, одетая традиционно во множество каких-то одеяний, не поддающихся моему описанию, и чистила ёршиком и ножичком свою курительную трубку. И это происходило в доме-дворце. Казалось, все её пальцы были в золотых кольцах, в ушах золотые тяжёлые серьги. В комнате не было ничего: ни мебели, ни штор. Я окаменел. Старуха не взглянула на меня, не сразу и спросила, зачем пожаловал. Объяснил, что довёз парней на «мерседесе», они услугу не оплатили, ушли, не возвращаются. Хотел бы их найти. Она спросила:

– Сколько?

Я сказал.

Старая стала рыться в юбке или в кофтах, зашуршала чем-то (всё это не выпуская трубку из рук), достала толстенную пачку денег, перетянутых резинкой, и пробурчала:

– Возьми сам, сколько надо.

Пока она возилась, доставая деньги, я разглядел её морщинистое лицо и понял, что женщина на вид строга, неулыбчива, как-то безучастна. Я решился спросить, не барона ли это дом. Она посмотрела на меня пристально и сказала: «Не твоё это дело». Показалось, что живёт старуха в хоромах, а душа её где-то далеко отсюда, на воле.

Я отсчитал сумму, поборов сильное искушение взять больше, оставил ей квитанцию, которую она, не глядя, бросила в тлеющие угли. Она молчала, углубившись в тщательную очистку чубука, на меня и не взглянула. Поблагодарив и простившись, я ушёл.

Поражённый этой невидалью (костерок внутри хорОм цыганского барона), я решил зайти в местное кафе перекусить, а заодно расспросить об этом доме, о цыганской семье. Хозяин мне охотно рассказал о Богдане, владельце палаццо, и о его престарелой матери – Раде.

Потом я часто вспоминал историю этой старой женщины и живо представлял, как она разводит огонь в пустой комнате, открывает окно в сад и перемещается в пространстве и времени в далёкую кочевую молодость. И тогда оказывается, что она находится не в перегруженном дорогими вещами дворце сына-богача, а сидит на траве у настоящего, жаркого, высокого костра в окружении вечно странствующих соплеменников. Рядом бегают неугомонные цыганята под окрики матерей, вокруг разбиты палатки, слышны громкий говор, ссоры, смех. Ветер развивает чёрные волнистые волосы её тринадцатилетней дочери, открывая золотые серьги-кольца и раздувая длинную с оборкой, небесно-голубую юбку девочки. Роза стоит руки в боки и, широко улыбаясь, переговаривается с парнем. Мать уже знает, за кого та выйдет замуж, но почему-то хмурится, старается не смотреть в их сторону. Её средний сын ушёл от цыган, где-то в городе, по слухам, работает и даже учится. К своим сородичам не наведывается. Старший удачно женился, и дела его успешны. Теперь устроить семью должна младшая, любимица Рады.

Юной Розе предстояло выйти замуж по воле своего отца и вопреки желанию её матери. Мать-то чувствовала, что быть горю в молодой семье, поэтому не хотела выдавать за Романа дочь, но Бойко настоял: хорошая партия для Розы. Вышло всё, как предвидела мать: Роза забеременела и в пятнадцать умерла в родах, ребёнка тоже не смогли спасти. После смерти дочери Бойко горевал, сам прожил ещё два года и ушёл вслед за ней. Осталась Рада вдовой и без любимой Розы. Замкнулась, редко с кем разговаривала. Долго отказывалась переезжать к сыну. Богдан в жизни преуспевал, будто всегда удачу в руках держал. Уважаемый. Настоящий авторитет. Все на поклон к нему приходят. Матери выпала доля с ним жить: так следовало по закону. Не хотела в этот дворец селиться, но пришлось: за старыми родителями сын обязан хорошо смотреть, содержать их в таком же достатке, каким обладает сам. Не по нраву Раде заборы, этажи, оседлая жизнь.

Попросила в придачу к большой спальне дать ей маленькую комнату внизу и ничего туда не ставить: там будет место для огня. Больше ей ничего не нужно. Здесь разводила небольшой костерок, закуривала и без помех погружалась в переживания, вспоминала смерть обожаемой ею Розы, корила себя, что не смогла воспротивиться роковой свадьбе. Жизнь удалась лишь частично: только старший из её детей успешный. Среднего – упустила, не досмотрела, потому и ушёл. Не сумела и дочь уберечь. О ней больше всего и печалилась. Да и сама вдовой рано стала.

Мечта была у Рады: последние дни провести окружённой цыганской суетой на воле, где-то в горах или в лесу на большой поляне, и там же умереть. Попросила сына именно так устроить конец её жизни, чтобы под открытым небом смогла уйти в другой мир. Говорили, что поклялся, но это, возможно, слухи.

Иногда Рада ходила по шикарным чертогам сыновнего дворца, трогала богатые вещи, переставляла местами хрусталь и бронзу. За сына и за большую его семью была спокойна. Но всё ей было чужим в этом закрытом забором царстве. Это она настояла, чтобы зеркалами украсили ограду – оберег надёжный от завистников, от врагов. Сын понимал, о чём тоскует его старуха-мать, но не мог отпустить её продолжить обычное для цыган бродяжничество. Она всё же престарелая и уважаемая мать знатного цыгана!

Многие их соплеменники, жившие оседло, обычно весной снимались с места и на машинах с палатками отправлялись кочевать до осени. Прошлой весной, когда совсем занемогла Рада и передвигаться самой ей стало не под силу, умолила сына позволить ей, наконец, уйти с цыганами. Богдан дал ей такую вольницу: отпустил под присмотром двоюродного брата. И выздоровела ведь на природе, не умерла, как задумала, а вернулась через два месяца бивачной жизни помолодевшей, окрепла и телом, и духом. Даже снова запела, когда гости на юбилей её сына собрались.

Потом через короткое время опять загрустила старая Рада и взялась за своё: разводила небольшой костерок в комнате, сидела там и днями, и ночами, трубки свои любимые всё курила. Одну курит, другая, очищенная, отдыхает, третья ждёт свой черёд. Раньше мечтала, чтобы подарили новую хорошую трубку, теперь и это ей не интересно. Одна радость и осталась у старой: покурить у огня. Никого не хотела видеть, ни с кем не пускалась в разговоры: всё уже переговорено, сказать ей людям нечего и узнать от них не рассчитывала ничего нового. Так и ожидала Рада теперь тех счастливых последних дней жизни, что проведёт, как ей обещано, на свободе под высоким небом, на ветру, глядя на уходящее за горизонт красное солнце. А они, эти счастливые дни, всё не приходят, как ни зови.

Болгария. Май 2018 г.

Отречение

Моя подруга почти оформила все документы на продажу дачи и заболела. Остался буквально заключительный момент, и её старая дача через неделю уйдёт к новым хозяевам. А пока Даша попросила меня помочь разобрать и выбросить всё, что найдётся на чердаке. Она сказала, что там только никому не нужный хлам, много раз всеми просмотренный. Фотографии оставлены или совсем выцветшие, или не знакомых ей людей – всё сжечь. Чердак (новые жильцы его называли мансардой) покупатели собирались сразу же отремонтировать и устроить там мастерскую главы семьи – художника. Вот я и освобождала пространство. Не удержалась, решила просмотреть старые фото прежде, чем вынести всё в огонь. Глядя на одну из них, вспомнилась история, когда-то поразившая моё воображение.

Высоколобый красивый мужчина средних лет с густой, богатой бородой – фотография обрезана примерно по плечи, поэтому не видно всей фигуры. Лишь угадывается тяжёлая цепь поверх одеяния. Теперь ясно, кто это. Это отец Михаил – священник из Сибири, откуда происходила родня Даши по отцовской линии. Когда-то опасно было иметь даже фото, свидетельствующее о родственнике в сане, вот и обрезали крест священника, чтобы избежать лишних вопросов. Сразу вспомнились давние Дашины сомнения, двойственное отношение к судьбе деда. Рассказали ей о нём только однажды, по секрету, шёпотом, иначе о том и не говорили. А противоречивых и тревожных мыслей родилось много, на всю жизнь хватило раздумий. Она поделилась ими в юности только со мной. Да уж, не часто услышишь семейную тайну.

Отец Михаил по натуре был непритязательным, скромным, добрым человеком, умел с неподдельной искренностью общаться с людьми всех сословий. Служил дьячком в сибирском селе Пепелище. Несмотря на молодость, был очень уважаем (даже больше, чем сам настоятель церкви отец Пётр), много помогал всем в округе. О нём говорили: как святой. Ему ничего не надо было, кроме добрых дел. Утешал приходящих, делился едой с неимущими, детей любил и опекал насколько средства позволяли. Хоть молод был, а всем казалось, что мудр не по годам. Да и как-то по-особому светились радостью глаза. Любил читать в свободные от забот часы. Родители его погибли, когда Михаилу и братьям было от тринадцати до семнадцати лет: утонули в апреле при переправе через Тавду – река начала внезапно вскрываться, не смогли спастись, погибли все. Сибирь для сильных. Край необыкновенной красоты таит в себе великую мощь и такую же опасность. Братья были дружными и самостоятельными – так их воспитали. Старший женился, остался в селе, жил с семьёй рядом с Михаилом (он средний), а младший переехал в город Тавду и нередко приезжал проведать братьев, помогал с огородом Михаилу – любил он это дело, а в городе не было такой радости.

Михаил давно обратил внимание на очень милую прихожанку соседнего села. Катерина Лепёхина поглотила все его мысли, хотя он беседовал с девушкой всего несколько раз после службы, видел, как она смотрела на него любящими весёлыми глазами, потом осмелился признаться ей в любви. Она сначала зарделась, потупила взгляд и тут же радостно, искренне, видно, от всей души, улыбнулась в ответ. Так всё стало понятно обоим.

Екатерина Алексеевна была из знатного купеческого рода, известного на всю Сибирь. Алексей Петрович и Вера Ивановна Лепёхины (оба из купеческих семей) имели свой лесопильный завод в селе Журавлёво, успешно торговали, занимались лесом. У них было двое детей: Тимофей и Екатерина. Вера Ивановна от своего отца-купца унаследовала усердие к работе и научилась вести расчетные книги, чем облегчала работу супруга.

И вот теперь незадача: посватался к их Катеньке пономарь, дьячок Михаил. Влюбилась в него дочь. Не хотели родители отдавать её небогатому дьячку, хоть знали, что умён, добр и честен, и люди отзывались о нём лучшим образом. К дочке сватались многие из зажиточных семей, видные женихи, хорошую партию могли бы составить. Но Катя всё же настояла, упросила, а ей отказа никогда не было. Не то что сыну Тимофею – тот в строгости рос. Дочь холили, ублажали, ей не откажешь: была нежной, умной и очень сердобольной. Вот теперь плакала мать, вздыхал и всё больше молчал отец. Работы у него было много на своем заводе, а новый зять явно не помощник в лесном промысле. Алексею Ивановичу приходилось полагаться на помощь своего сына Тимофея и брата Ивана. Ясно, что каприз дочери не будет способствовать прибыли в их крупном и пока доходном деле. Сейчас Михаил в дьячках ходит, но видно, скоро станет священником: слишком стар и плох уже настоятель отец Пётр. Ну что взять со священнослужителя? Благословение и отпуск грехов – вот и всё, пожалуй. Жильё скромное, доходов практически никаких. Хорошо ещё, что Михаил новый сруб поставил с помощью братьев на месте старого отцовского.

Поехал Михаил к родителям Екатерины Алексеевны свататься. Знал, что он не пара, о которой мечтает семья Кати, очень волновался, надежды было мало. Не имея родителей, испросил благословения у отца настоятеля. Просил у четы Лепёхиных руки Екатерины и неожиданно для себя получил их согласие.

Сыграли свадьбу в октябре. Катерина быстро освоилась в роли жены. Стала вести хозяйство, оставалось время, чтобы и в церкви помогать, сдружилась с односельчанами. Ей нравилось на новом месте: дом светлый, ещё лиственницей пахнет, вид на Тавду прекрасный, лес хвойный, богат ягодами, грибами – в общем, привычно, красиво, всё похоже на её родное село.

В августе появился их первенец Фрол. Ребёнок был здоровым, быстро рос. Через год – появление Анастасии. В семье царил мир, светлое солнечное настроение, в общем – счастливы были. Оба неустанно благодарили Бога. Как и раньше, Катя и Михаил помогали бедствующим – в этом находили радость и видели своё предназначение.

Михаила Иконникова рукоположили, когда пришла пора сменить совсем старого и немощного настоятеля отца Петра. Екатерина Алексеевна рада была новому сану супруга. Любовь и уважение всех прихожан только крепли и увеличивались. Отец Михаил стал настоятелем храма Святителя Николая Чудотворца в Пепелище. Все понимали, что второго такого доброго, внимательного, глубокой души и ума человека не сыскать. Отец Михаил слыл бессребреником, искренне верил в Бога, умел дарить страждущим радость, успокоение, вселять надежду.

Настал потом тяжёлый период у Иконниковых: за три года умерли двое новорождённых. Это было большим испытанием для семьи. Задумалась и Екатерина о том, за что такое горе, но не нашла ответа. Страшно было помыслить о рождении следующего ребёнка. Но Бог милостив. По прошествии времени родились Николай, Ольга, Андрей – все были здоровы, слава Богу. Семья снова счастлива. Род Лепёхиных продолжился – сам лесозаводчик радовался внукам и счастью дочери, втайне от отца Михаила помогал их семье. Узнай об этом отец Михаил, воспротивился бы. Бабушка, Вера Ивановна, иногда гостила у дочери, помогала воспитывать внуков.

Всё казалось благополучно в обеих семьях. Но тут свершилась Великая Октябрьская революция, и всё кругом начало трещать по швам и разрушаться. Общество погрузилось во тьму. И только неверующие и глупцы радовались. У имущих отнимали силой то, что они заработали своим трудом. Такое дармовое богатство шло в руки ленивых и неумелых само, без каких-либо усилий. Грабежи и насилие накрыли страну. Настало тревожное и опасное время. До Сибири доходило всё новое не сразу, но слухи доносились, что переселяют народ на сибирские земли, что идут гонения на богатых, на церковь. Люди жили в тревоге и ожидании беды. И бедствие не миновало район Тавды.

В Сибирь пришли коммунисты. Разнузданные отряды неотёсанных хамов гоняли женщин нагайками, избивали мужчин, глумились над старыми и больными, отбирали силой скот и занимали любые дома по своему желанию. Беспредел воцарился по всей области, судя по всему, и далее. Отец Михаил, произнося проповедь, старался удержать народ в вере и в мире. Просил не поддаваться на провокации и молиться Божией Матери и Спасителю – они помогут и в самой тяжкой беде. Укрыл в своём доме двух зажиточных, на жизнь которых покушались обезумевшие от алчности. Слава Богу, их удалось спасти от расправы.

Но настал момент, перевернувший не только жизнь семьи отца Михаила, но и жизнь всего селения и его окрестностей. К отцу Михаилу шли люди из соседних сёл и деревень, жаловались, искали его совета, заступничества. Как мог, утешал, дарил надежду и просил затаиться, переждать злое время. Не секрет, что в сёлах, деревнях не все имущественно были равными. Именно те, у кого шатки нравственные устои, не зрелый ум, превалирует алчность и злоба, приводящие к ненависти и агрессии, активно поддержали большевиков, проповедовавших всеобщее равенство за счёт насильственного перераспределения: передачи всего нажитого богатыми бедным. С азартом и жестокостью хищников эти люди объединялись и шли грабить. Если же кто-то вставал на их пути, они беспощадно расправлялись, чтобы достичь своей цели: награбить, восторжествовать над состоятельными и зажить жизнью, обеспеченной за счёт полного обнищания, часто гибели, других семей. Алчных завистников, одичавших в слепой злобе головорезов набралось немало и в районе Тавды. Подхлёстываемые активными действиями красных, рьяными выступлениями агитаторов, они у своих же сельчан отбирали зерно, включая даже запасы семенного фонда. Под горячую руку попадались попы, противостоящие грабежам, к тому же оберегавшие церковные ценности. Пришёл такой отряд и в Пепелище, да там и своих хватало из этой породы – они объединились, как сходятся в стаю промышляющие безродные псы. Сначала, как водится, отобрали зерно, запасы, затем решили завладеть имуществом храма. На их пути встал настоятель отец Михаил. Вот тут и начали глумиться над ним и его семейством. Силой вывели отца Михаила из церкви, приволокли в его двор к колодцу. Из дома выгнали всю его семью, включая младших детей. Когда-то при строительстве нового дома отец Михаил позаботился о колодце: сам сделал новый колодезный домик, украсил его резьбой – в этом был большой мастер. И вот теперь семья и односельчане стояли во дворе под издевательскими насмешками грубой, безжалостной, оголтелой от ярости оравы. Их главарь высмеивал Бога, плевал в сторону церкви и угрожал поджечь храм на глазах у всех, если отец Михаил не отречётся от веры. Священник сказал, что такого не будет, перекрестился, попытался вслух прочесть молитву, но был сбит с ног и оплёван. Его подняли, поволокли к колодцу и объявили, что сначала его утопят, а потом всех членов его семьи ждёт та же участь, если не отречётся: «Нам не жалко этого выводка, как котят слепых, потопим, а бабу – сам знаешь, как используем. Отрекайся!». Дети – в плач, жена стала их обнимать, хотела убежать в дом с маленькими, её тут же пинками вернули на место, детям угрожали. Они плакали, держались за мамину юбку, звали папу. Народ собирался к дому, несколько мужчин взяли вилы и пошли на защиту священника. В них стреляли, нескольких ранили. Женский вой поднялся в толпе, гнев и страх обуяли народ. Священника связали, двое стали опускать в колодец. Когда тот уже захлёбывался, его вытаскивали за волосы и бороду, бросали на землю и требовали отречься. Отец Михаил видел детей и жену, увидел, как та упала недвижима. Его опять бросали на верёвках в колодец и держали там. Потом вытаскивали, угрожая гибелью семейства. Соседи подняли Екатерину Алексеевну, привели в чувство, пытались загородить собой детей, чтоб те не видели издевательств, но их растолкали истязатели, чтобы дети смотрели на пытку. Издевательство повторялось под дикий гогот солдат. Кто-то из них вынес иконы из дома батюшки и порубил в щепки, другие приволокли из церкви крест-Голгофу и изобразили, что распинают на нём обессилевшего священника. Потом разрубили и Голгофу топором. Еле живого отца Михаила опять погрузили в колодец. Уже стали брать одного за другим детей и подносить к колодцу. Жена в панике бросалась на извергов, женщины – вслед за ней. Но живодёры их остановили. Отцу Михаилу дали прийти в себя. Взяли за ноги младшего Андрея, угрожая бросить в колодец. Спросили его отца: «Отречёшься?» Не помня себя, жена закричала: «Да!». Из толпы в главаря шайки бросили кол и ранили его. Часть мучителей кинулись покарать виновного. Маленького Андрюшу стали опускать на верёвках в воду, тот кричал, потом замолк. Опять один из мучителей крикнул священнику: «А теперь-то отречёшься или всех утопить за твоего Бога?» Не выдержал, сказал: «Да». Младшего полуживого вытащили и бросили всё ещё связанного, захлебнувшегося, к ногам матери. «Ну вот и отпразднуем сегодня отречение батюшки. Погорят иконки ваших заступников, посмотрим, как Бог защищает своих верных». С гоготом стали покидать двор, направляясь к церкви, где уже встали мужики с топорами, кольями на её защиту.

Так произошло отречение отца Михаила. Дети и жена уцелели, остались живы. Отец Михаил в полуживом состоянии. Он молчал, только слёзы потоком лились из закрытых глаз его. Крестился, когда мог. Лежал, встать был не в силах.

Вокруг церкви было побоище, даже из Тавды прискакали усмирять бунт в защиту храма. Иконы в дорогих окладах похитили, над иными надругались. Унесли серебряную крестильную купель, кресты. Нагулялись, наглумились, а потом и след их простыл, видно, продолжили бесчинствовать в других местах. А те пепелищенские, что были своими в селе, как же у них-то рука поднялась на такое? Где же их вера была? Ведь раньше ходили в церковь, крестили детей своих, отпевали умерших, на Пасху христосовались… Сейчас ошалелой бандой носились по своему родному краю.

Известно было, что зимой священнослужителей постигала ещё более изощрённая пытка. Делали две проруби в реки. Священника обвязывали верёвками, концы верёвки протягивали подо льдом, мученика опускали в прорубь и тянули его из одной в другую. Это называлось «продёргивание подо льдом». Мало кто выживал после такого. Вот таковы нравы…

Что было дальше с семьёй? Даша знала одно: Михаил Андреевич стал учителем в сельской школе, где проработал совсем недолго и скончался, всё ещё уважаемым сельчанами, несмотря на позор отречения и унижение. Сам себе не простил предательства. Родные помнили, что он часто повторял слова из Евангелия: «Сберегший душу свою потеряет её; а потерявший душу свою ради Меня сбережёт её». После пережитого сильно заикался, дома говорил мало, но оставался до конца добрым и ласковым с домочадцами и местными жителями.

Линия священников Иконниковых всё же продолжилась: младший Андрей (кого пытались утопить в колодце) стал монахом, по окончании школы ушёл в чудом уцелевший монастырь по благословению своей матери Екатерины. Екатерине Алексеевне Бог послал дожить до глубокой старости в окружении внуков. О её родителях Даша ничего не знала.

Даша всегда хотела понять, как же отнестись к поступку Михаила Андреевича. Считать ли его вероотступником и предателем веры, как обычно трактовались подобные отречения. Или понять мотив и смириться, зная, что на самом-то деле он не предал Бога, а только лишь произнёс требуемые извергами страшные слова. И кого считать страстотерпцами, мучениками за веру? Принято уважительно вспоминать только тех, кто не отрекались, несмотря на пытки и угрозы жизням их родных. Их причисляют к святым. Нередко упорство истинных верующих приводило не только к их собственной гибели, но и к гибели других людей. Считалось, что Бог к ним особо милостив и уготовал им истинный свет, блаженство. Библия учит отречься ради Христа от жизни своей и жизни близких, родных, от отечества во спасение своей души. Кто не жалеет жизни земной ради Бога, получает потом награду – жизнь вечную, душа его не погибнет. Ради этой-то награды люди жертвуют всем. Всё непросто. Можно ли назвать мучениками таких, как отец Михаил, тех, кто после отречения страдал весь остаток жизни и за себя, и за членов своей семьи, считавшихся вероотступниками? Отречение-то было мнимым, не отрёкся от Бога отец Михаил, это же ясно. Не был он вероотступником. И семья продолжала верить, молиться, хотя и тайно. Рассказывать о таких семейных историях считалось позорным из-за устоявшихся взглядов в обществе.

Множество вопросов, толкований породила эта история. Не раз мы с подругой Дашей возвращались к этой теме, спорили и о поругании веры, и о предательстве, и о духовенстве, и об идеалах… Проблема мнимого отступничества не давала покоя, она бередила нашу совесть, заставляла возвращаться к проблеме. Помню, Даша задавалась вопросом: чем могла помешать приходу всеобщего благоденствия, обещанного большевиками, вера людей в то, что они созданы высшим разумом? Вера в Бога сама по себе не должна была вредить большевикам, если судить именно по объявленным ими высоким идеалам. В творениях пришедших к власти «классиков» вред самой веры не объяснялся. Я на этот вопрос ответа не имела, мне виделось, что борьба шла не с верой, а с теми, кто имел духовное влияние на верующих: с церковниками. Новые вожди, вопреки их заявлениям, были кровожадными и лживыми. И средства в достижении провозглашённой цели, мягко говоря, не соответствовали идеалам равенства, справедливости и братства. Это потом, много позже описываемых событий, уже после войны, большевики поняли роль веры в защите всего нашего отечества и прекратили так рьяно глумиться над верой. Священников уже не уничтожали как класс и церкви не взрывали. Вот в зрелые годы мы и сошлись во мнении: была сотворена чудовищная несправедливость по отношению к вере людей. Бессмысленная и жестокая. С годами у нас с Дашей обнаруживались новые ракурсы в обсуждении, открывалось то, чего ранее мы не понимали.

Фотографию отца Михаила я взяла себе на память. А кому после меня она достанется – Бог знает.

Болгария. Июнь 2017 г.

Ружьё

Адам Полонский, молодой криминалист, получил степень доктора юридических наук в Варшавском университете, и теперь шведский университет в Уппсале пригласил его преподавать. Мия училась там же, в Уппсальском университете, на последнем курсе по специальности филология. Они познакомились в библиотеке. Адам стал приглашать Мию на свидания. Они много гуляли, иногда ходили в кино, обсуждали прочитанное и некоторые случаи из судебной практики Адама. Обоим казалось, что у них много общего, это притом, что характеры были разными, даже противоположными. И что же могло их объединять, кроме молодости и готовности влюбиться? Приятели Мии задавались вопросом: что привлекательного она видит в Адаме. Если Мия – нежная, умная, ценит юмор, компанейская, то Адам – с виду чёрствый, нелюдимый высокомерный гордец, казалось, никого, кроме себя, не любит. Он вызывал уважение как профессионал и интеллектуал, но как человек не был симпатичен. Хотя порой сентиментален, и тогда открыт, но лишь одной своей избраннице. Он читал ей сонеты Шекспира, интересно рассказывал о Польше, размышлял о Наполеоне – своём любимом герое. В такие моменты Мия видела его истинную душу, совсем не чёрствую, а тонко чувствующую, одинокую. Она полюбила его именно таким, каким он представал в редкие минуты откровений. Скрытые черты его натуры она прозревала через цитируемые Адамом стихи, которые он знал в огромном количестве. Такой не романтичный и вдруг наизусть читает поэмы – потом выяснилось, почему. Юная Мия, конечно же, ожидала горячих признаний в любви, пылкости и восхищения, как обычно бывало с другими ухажёрами. Но в этом случае шло всё иначе. Она даже обижалась, а он ей в ответ – сонет Шекспира:

Её глаза на звёзды не похожи,

Нельзя уста кораллами назвать,

Не белоснежна плеч открытых кожа,

И чёрной проволокой вьётся прядь.

С дамасской розой, алой или белой,

Нельзя сравнить оттенок этих щёк.

А тело пахнет так, как пахнет тело,

Не как фиалки нежный лепесток.

Ты не найдёшь в ней совершенных линий,

Особенного света на челе.

Не знаю я, как шествуют богини,

Но милая ступает по земле.

И всё ж она уступит тем едва ли,

Кого в сравненьях пышных оболгали.

Он был неординарным – и её это интриговало. Не делал комплиментов, не объяснялся, был деликатен и держал дистанцию. О себе говорил мало, да и о ней не расспрашивал. Такая прохлада удивляла и заинтриговывала. Мия была на редкость обаятельной, сразу располагала к себе молодых людей, к тому же умела слушать, проникаться душевными тревогами собеседника, сочувствием и глубоким пониманием – редкое качество для юной особы. Адам понял: на эту женщину он сможет положиться и открыться ей. Раньше он не испытывал ни к кому такого чувства и понял: она – своя! Это не любовь и не влюблённость – тяготение, чувство доверия и желание поделиться сокровенным, как с самым родным по духу человеком. Это он, Адам Полонский, хочет с кем-то поделиться – такого не бывало и вряд ли ещё будет! Пожалуй, на этот раз он не ошибается в выборе спутницы. Мия его привлекала как женщина, и ещё он был уверен в её порядочности. В людях он разбирался. Пусть даже она не раз ошибётся, но точно не сделает подлости, поступит по совести. Своей матери писал: «Встретил миловидную шведку из добропорядочной семьи: оба доктора преподают историю. Я был несколько раз приглашён на обед. И Хелли, и Ян производят впечатление интеллектуалов и сердечных людей. Впервые за много-много лет чувствовал себя в семье свободно и даже легко. Из-за отца у нас никогда не бывало тёплой атмосферы. Переживаю о тебе, мама. Хотелось бы вас с Мией познакомить, она тебе понравится. Пока не решил, сделаю ли ей предложение. Это сложно для меня, следует многое обдумать, взвесить за и против. Если решусь, напишу».

Встретив Мию в Ботаническом саду около университета, Адам неожиданно для себя разоткровенничался и рассказал о том, о чём никогда не любил говорить посторонним людям – о своей семье, об образованном, но бесчувственном отце, о любящей детей, но несчастной в замужестве, матери. Мия вела себя тактично, как он и ожидал, хотя он боялся этого разговора: впервые говорил о сугубо личном, о том, что его беспокоило. И нашёл достойного слушателя.

– Мне было шесть. Отец дал задание выучить длинное и сложное стихотворение и сказал, что проверит вечером. Я постучал в дверь кабинета, вошёл. Отец, не поворачиваясь ко мне, ответил, что занят и проверять не станет. На следующий день был выходной, отец был свободен. Я попросил послушать выученное наизусть. Он даже не посмотрел на меня, усмехнулся и ушёл. Больше отец не вспоминал об этом. Само же стихотворение я помню по сей день. Наверное, буду помнить до конца жизни.

– А мама вступилась? Попросила отца выполнить обещанное?

– Нет, у неё не было на то дозволения. Отец запрещал ей вмешиваться в его методику воспитания и тем более – защищать сына. Она жалела меня тайком от отца, когда тот бывал ко мне несправедлив.

– Перед отъездом в Уппсалу я пришёл к отцу попрощаться, уверенный, что через год вернусь домой. Кстати, будучи студентом, я подрабатывал, снимал комнату, не жил с родителями. Он же мне сказал: «Надеюсь, ты уже получил от меня всё, что надо, теперь можешь жить самостоятельно вне дома. Прощай». Год тут прошёл, как неделя. Мне было комфортно. Вот я и решил не возвращаться в Варшаву. Только маму жалко. Хотя я с ней и переписываюсь, понимаю: этого ей мало. Ей не хватает родной души рядом. В отличие от отца, она в том очень нуждается.

Адам регулярно, раз в месяц писал матери письма, никогда не спрашивая об отце. Забегая вперёд, надо сказать, что мать прожила не так уж долго, он понял это через несколько лет после переезда в Австралию, получив пачку своих нераспечатанных писем обратно, но от отца – ни одного, даже сопровождающего письма не было. Вряд ли, однако, кому другому пришло бы в голову таким образом дать знать Адаму, что не стало его матери и писать больше нет смысла.

Мия догадывалась, почему её молодой человек старается отгородиться от мира панцирем высокомерия, никого не подпускает к себе. Ей же хотелось, чтобы знакомые приняли Адама таким, каким он виделся ей. С возрастом, когда Мия стала опытной и начала уже хорошо разбираться в людях (нанимала на работу персонал), она объясняла замкнутость и другие особенности характера и поведения Адама не только безрадостным детством, но ещё и некоторой психической аномалией, возможно, переданной ему от отца. Эти догадки пришли не сразу, а намного позже. Сейчас она чувствовала, что к этому непростому мужчине надо найти верный подход. Адам был так устроен: шкатулка, которую требовалось кому-то завести, чтобы услышать мелодию, но ключ был потерян или спрятан, и никто не пробовал подобрать новый. Он сам должен был этого захотеть. Умён, одарён, горд, одинок. И только Мия знала цену Адаму и, как ей казалось, понимала его. Она сочувствовала ему, знала, что его детство было не таким приятным и светлым, как её, что ему не хватало ласки, любви, дружбы. Она восполняла всё это с лихвой. Адам ей был благодарен. Когда оставались наедине, даже говорил об этом. На людях никогда не хвалил её. Его называли холодным аристократом, что казалось Мии поначалу даже романтичным. Холодность она объясняла ледяными отношениями отца к сыну и безответной первой любовью в юности. Он несчастен – надо помочь обрести счастье!

Однажды в том же саду Линнея около университета, где Адам откровенно рассказал об отце, он упомянул о своей несчастной любви к актрисе Агнешке. Красавица недолго встречалась с влюблённым в неё юношей и легко его оставила. Он же с горечью вспоминал безответную любовь к своей первой женщине. Считал, что Мия должна об этом знать. Чтобы избежать продолжения темы, завершил её стихотворением Мицкевича:

Несчастен, кто, любя, взаимности лишён,

Несчастней те, чью грудь опустошённость гложет,

Но всех несчастней тот, кто полюбить не может

И в памяти хранит любви минувшей сон.

О прошлом он грустит в кругу бесстыдных жён,

И если чистая краса его встревожит,

Он чувства мёртвые у милых ног не сложит,

К одеждам ангела не прикоснётся он.

И вере и любви равно далёкий ныне,

От смертной он бежит, не подойдёт к богине,

Как будто сам себе он приговор изрёк.

И сердце у него – как древний храм в пустыне,

Где всё разрушил дней неисчислимый бег,

Где жить не хочет бог, не смеет – человек.

Мия посочувствовала и конечно, пожалела его, любящего и покинутого. Как-то она не сразу разобралась в молодом человеке, хотя иногда его высказывания её настораживали. Наверное, романтические ожидания будущего на Зелёном континенте заслоняли, не давая распознать скрытое в натуре Адама. Так и смысл процитированного дошёл до неё значительно позднее, когда она уверилась в отсутствии ожидаемой ею от Адама любви. В одном из романов Мии встретилась мысль, созвучная её ситуации: если тебя не любят так, как тебе хочется, это не значит, что тебя не любят всей душой. Она была согласна, тем не менее, ждала взаимности, именно такой, как ей представлялось: нежной и открытой любви.

Адам родился 24 декабря – в день рождения Адама Мицкевича. Отец нарёк сына в честь ценимого им поэта. Позже заставлял Адама учить стихи и поэмы и читать их ему наизусть – порой совсем неожиданно, в неподходящее время. Явное проявление тирании, которую впоследствии Мия испытала на себе. Многие стихотворения мальчику были чужды, ещё не понятны, но он учил, как того требовал отец.

Мия была из состоятельной интеллигентной семьи, пропитанной атмосферой взаимной любви. Её родители – историки, увлечённые наукой и преподаванием. Детство и юность Мии были счастливыми. Впоследствии, уже в Австралии, воспоминание об отчем доме, письма родителей – всё, связанное с семьёй, помогало ей и согревало в самые тяжёлые периоды.

Молодые люди мечтали уехать в Австралию. Им хотелось верить, что там всё иначе и жизнь намного привлекательнее, чем в Европе. Оба готовы были к переменам, экзотике, новшествам, хотя мало знали о жизни вообще. Мия была настолько окрылённой мечтами, что хотела ускорить их переезд на далёкий и не знакомый ей континент. По окончании университета она получила благословение родителей на свадьбу с Адамом. Кажется, холодный аристократ-юрист понравился родителям девушки. После свадьбы молодые уехали в Мельбурн.

В Мельбурне Адама приняли на работу в довольно знатную частную юридическую фирму. Работа ему показалась не интересной. Для другого иностранца это было бы просто началом карьеры с очевидной перспективой, но не для Адама. Он год превозмогал себя, ходил на ненавистную ему службу, затем ушёл на другую, тоже не устраивающую его. В это время жена работала гувернанткой в семье врача и обучала немецкому и игре на пианино семилетних девочек-близнецов. Она вполне была довольна. Семья врача ей нравилась и немного напоминала её собственную. К тому же доктор принял участие в жизни Мии, помог на том этапе. Жили с Адамом раздельно, но встречались часто в его квартире на Коллинз-стрит. Через два года стараниями доктора Адам получил работу в Канберре. Уже лучше, но опять не то, к чему стремился. Ещё год провели в столице. На самом деле, Канберра нисколько не походила ни на какую столицу Европы. Это было объединение земель в один, довольно большой по площади современный город, без истории, но с идеей: это должен был быть город-парк. Парки, река, горы, новые административные здания и претензия на первенство в стране. В общем, они были рады покинуть его и обрести работу в Маруне – маленьком городе на океане.

Теперь Адам работал старшим юристом в хорошей конторе, что его вполне устраивало. Мия – в отделе персонала в известной в Австралии энергокомпании и часто выезжала в короткие командировки на два-три дня, что было ей как раз по характеру: она не домоседка. Хотя полюбила купленный ими через пару лет новый и удобный дом с большим садом, необычным ландшафтом. Умудрилась оформить необычную террасу на возвышающемся участке сада и высадить там разнообразные кустарники и цветы. Уголок получился оригинальным. Мия привыкла к красивой обстановке дома и приобретя свой, хотела создать уют. Не тут-то было. Оказалось, Адам признавал интерьеры без излишеств, к которым относил картины, занавески, скатерти, декоративные подушки и прочие легкомысленные аксессуары. Он предпочитал минимализм. Всё должно быть функционально. И что же? Стиль их дома потакал хозяину и не делал уступок хозяйке. Лишь на своём трельяже Мия создала свой маленький мирок, расположив там милые и памятные вещицы: её фото с родителями, фото трёх закадычных подруг юности (и теперь они переписывались), красную деревянную лошадку Дала (память о шведском детстве) и подарок родителей: инкрустированную перламутром шкатулку с изображением изящных бабочек. Над своим креслом всё же повесила шведский пейзаж маслом – красный домик с белыми ставнями и цветником. Эта солнечная картина с голубым небом напоминала их шведский, полный радости, загородный дом. Адам не возражал, похоже, самому нравилось. А в остальном строгость: светло-бежевые и желтоватые стены, неплохая для не так давно живущих в стране библиотека, строгая, но дорогая мебель и прекрасная аудиосистема. Адам и Мия – оба себе не отказывали в увлечении музыкой. Здесь они были едины.

Маруна по преимуществу город одноэтажный, дома окружены красивыми и не похожими один на другой, садами. Многие разводили небольшие огороды, цветники, чем радовали себя, копаясь в земле после основной работы. Как почти повсеместно в Австралии, город был окружён бушем, а кое-где буш вторгался в город. Там водились валлаби и кенгуру. Они свободно заходили в сады и в огороды, чем наносили ощутимый ущерб садоводам. Раньше поголовье кенгуру не регулировалось властями, и местные жители сами решали, когда им пора выходить на охоту. Иначе все посевы, цветы, ценные растения будут погублены этими травоядными. Тогда и разрешили приобретать оружие. Адам не охотился и не собирался, хотя был хорошим стрелком и в студенческие годы имел награды. Он знал, как обращаться с оружием и купил ружьё, как многие другие – на всякий случай. Иногда выходил в буш и стрелял по жестяным мишеням, чтобы не забыть давние навыки. Ружьё хранилось в старинном резном сундуке, подаренном соседкой – старой одинокой эстонкой, привязавшейся к соседям. Ни одного кенгуру Адам не лишил жизни. Он был равнодушен к животным, к природе, и только изредка ходил на рыбалку.

Шли годы. Семья Адама и Мии не увеличивалась. Жили по-прежнему вдвоём в любимом доме. У Мии складывались хорошие отношения с коллегами, были у неё и подруги. Адам считал окружение ниже себя во всём и не поддерживал ни с кем дружбы, поэтому слыл в Маруне нелюдимым и гордецом. Казалось, единственное, с чем Мия не смогла смириться за всю жизнь с Адамом – это его безразличие к людям. У него даже в студенческие годы не было друзей. Он не позволял жене приглашать гостей. Она почему-то поддалась его требованию, хотя мечтала готовить яства и щедро угощать большие компании. Их дом не знал шумных праздников с гостями, застолий, хотя их самих нередко приглашали в гости. Лишь Руперт, священник из англиканской церкви, удостоился внимания, даже доверительных отношений с Адамом. Но и они через несколько лет знакомства всё же не поладили из-за разногласий в трактовке личности Наполеона. Поляк-Адам возносил до небес Наполеона как гения, блистательного военачальника, в общем, боготворил его. Англичанин-Руперт считал Наполеона умнейшим человеком, но авантюристом, отзывался о герое как о выскочке. Разгорелся спор. Мия и Полли слышали завершающую часть их диспута.

Руперт:

– Наполеон для французов не принёс настоящих благ. Свободу во Франции просто задавили, благодаря ему. По-моему, для Франции лучше бы его не было. И войн можно было избежать. Кстати, в 1815 году после окончательного разгрома Франция имела территорию меньше, чем до начала революции. Причиной тому – Наполеон.

Адам:

– Ты мыслишь узко, а эта персона требует глобального подхода. Бонапарт – крупный мыслитель, новатор. Его идеи в области права и военного дела живы до сих пор. Наполеон – выдающийся полководец, гениальный военачальник. Он разработал тактику боя, использовал огромные армии, каких не было до него, он применил новые принципы во многих армейских сферах, трудно все перечислить. Вспомни Аустерлиц – это же классика быстроты, проницательности военного гения. Бонапарт был государственно мыслящим человеком. Ещё в те далёкие времена он считал, что информация – это власть. А к этой мысли пришли значительно позже. Придумал специальные отчёты, которые поставлялись ежедневно, и он был в курсе всего, чем жила страна. Благодаря этому никогда не мог быть застигнут врасплох. Эти достижения на века.

Руперт:

– Я не приму легенду о Наполеоне, которую ты подпитываешь и лелеешь. Личная власть, более того, беспредельная – вот цель Наполеона. Не отрицаю его вклад в юриспруденцию, Кодекс Наполеона – его изобретение, обогатившее мировую сокровищницу. Бесспорно. И всё. Остальные заслуги, хотя и значительные, – плод его авантюрной натуры. Он великий шулер, манипулятор. Он тактик, но никак не большой стратег. Его усилиями началась война между Америкой и Англией, так ослабившая Англию.

Адам:

– Это в тебе говорит англичанин. На самом деле, воля, храбрость, сила духа и ответственность – вот основа всех побед Наполеона. Он показал и научил будущих последователей, как побеждать. И заметь, имея обострённое чувство собственного достоинства, он умел ценить это качество в подчинённых, уважал солдата. Изумлялся, кстати, как англичане прилюдно подвергали унизительным телесным наказаниям солдат. А своим офицерам категорически, под угрозой казни, запретил поднять руку на солдата. Заметь – первым в истории человечества!

Руперт:

– Допустим, это и верно, он против телесных наказаний. И всё же, ты слишком идеализируешь образ того, кто насадил своих родственников и военачальников королями в завоёванных европейских странах с Францией. Чем и сгубил прогресс Европы. Это ли национальный герой? Да нет же – обычный агрессор, завоеватель, ничего более.

Адам:

– Да, были такие ситуации, но как временные. У него не было более подходящих кандидатур – это же политика. Но взгляни и на другие особенности натуры Наполеона: нередко при его слабости по сравнению с противником он мог виртуозно оказаться сильнее его, изобретательнее. Ты говоришь: шулер! Кто ещё мог так молниеносно ориентироваться? Даже при крупных итоговых поражениях, когда он один противостоял, можно сказать, всему миру, он демонстрировал победы в серьёзных атаках. Одни разработанные им преследования чего стоят и по сей день! А то, как он продумывал все детали действий на случай поражения? Теоретик и практик ведения войны – он гений, настоящий гений! Британии же просто повезло, что на поле Ватерлоо первым ворвался Карл, а не маршал Наполеона Груши. Веллингтон ведь уже распорядился трубить капитуляцию, его же спасло неожиданное появление австрияк на поле боя.

Руперт:

– Так возвеличивать личность Наполеона – это в тебе говорит польская кровь. Вы хотели с помощью Франции восстановить независимость Польши. Вы как нация боготворите этого антигероя.

Адам:

– А ты не согласен с гениальностью Наполеона потому, что для англичан Франция была конкурентом, англичане боялись утратить роль монополиста. К тому же англичане не могут простить план Наполеона вместе с русскими вышибить англичан из Индии. Вы просто его ненавидите как удачливого соперника вашему прежнему господству в мире. А я считаю Наполеона величайшим политическим деятелем в истории, наравне с Хаммурапи.

Руперт:

– С кем, с кем? Хаммурапи? Это кто такой?

Адам:

– Ты что, никогда не слыхал этого имени? Основатель государства Вавилония.

Руперт:

– Право, первый раз слышу это имя…

На этом спор закончился. Замолчали. Победителей не было, обиженных и разгневанных – двое. Адаму этого было достаточно, чтобы охладеть и отстранить от себя несговорчивого собеседника. Жене он потом признался: не о чем говорить с таким недоучкой, который имя Хаммурапи впервые услышал от меня.

Он был раздражён и не планировал встреч с приятелем Рупертом. Продолжал заниматься судебными делами, дома проводил время за чтением и подготовкой к судам. И всё же благодаря стараниям и некоторой хитрости обеих женщин со временем Адам смягчился и возобновил общение. Их приятельство продолжилось, хотя поначалу и без былого расположения. У обоих была общая страсть к музыке, могли часами слушать Рахманинова, Моцарта, Бетховена, Чайковского. Молча, что спасало от споров и размолвок. Мия с Полли обсуждали в это время цветоводство и вопросы образования. У Полли и Руперта было трое сыновей. Для их семьи вопрос образования был первостепенным, особенно с учетом последующего обучения в Мельбурнском университете. Мия предложила помочь младшему сыну по немецкому языку, у того не ладилось с иностранным. Эндрю заметно улучшил немецкий и получал хорошие отметки. Мия гордилась своим достижением и готова была обучать иностранным языкам других сыновей. Она рада была общению с детьми. К языкам у Мии был особый талант, она осваивала их так легко и говорила почти без акцента на семи. Этим была хорошо известна в Австралии, её часто приглашали в другие города для проведения разных мероприятий, для переводческой работы, что было поистине моментами духовного подъёма, можно сказать, счастья. Она любила быть на виду, много и увлечённо работать с людьми.

Ещё повезло Мии: она получила разрешение супруга обучаться шотландским танцам. Удивительно, как он позволил ей в течение многих лет ходить каждую неделю на занятия, где были не только женщины, но и мужчины – для ревнивца представлявшие собой потенциальную угрозу его спокойствию. Некая весёлость этих танцев Мию сразу подкупила, она относилась к ним с юмором, иначе не могла. В жизни ей не хватало лёгкости, а здесь Мия находила её и получала удовольствие. Сначала было немного смешно, когда мужчины в килтах грациозно подпрыгивали, быстро и изящно на лету выбрасывая то одну, то другую ногу, как в балете, сохраняя при этом серьёзность. Бальными, хайланд, кейли, – всеми видами шотландских танцев увлеклась по-настоящему, потом танцевала вполне профессионально, выезжала с их группой на конкурсы. Побеждали. Была музыкальной, да и вообще способной, как оказалось, довольно интересной натурой. Даже в местную газету писала регулярно и неплохо. Мию хорошо знали в городе и любили.

Так шли их годы в Маруне, где жизнь проходит монотонно, если только сам её не разнообразишь. Адам не вёл дневников, но имел привычку с юности ежевечерне обдумывать прошедший день, фиксировать, что смог выполнить из запланированного, что осталось его недоработкой, долгом самому себе. Будто делал корректуру текста: внимательно просматривал, отмечая все промахи и удачи, вёл чёткий анализ каждой фразе, жестоко казнил себя и особо жестоко – других. Переживал прожитый и опять планировал в деталях следующий день, в котором не было места лёгкости и улыбкам, на первом и единственном месте всегда стояла серьёзная работа. К понятию «работа» относилась и его увлечённость писательским делом. Он издал два криминальных романа («Джокер» и «Прыжок в неизвестность»), в Польше поставили фильм по первому. Адам писал постоянно, никогда ни с кем не обсуждал написанного, рукописи никому не показывал, а по выходе книги в свет давал читать Мии и Руперту и всегда посылал экземпляр с автографом в Варшавский университет. В Польше чтили автора. Однажды направили в Маруну своего корреспондента, который записал для польского телевидения двухчасовое интервью с Адамом. Всё это льстило писателю и давало повод для ещё большей гордыни.

О чём мечталось теперь, чего не хватало Адаму и Мии? Не было у них уже общей мечты, как раньше: построить свой дом и иметь достойную работу. И то и другое давно осуществилось. Теперь ему хотелось быть ещё более известным и успешным, слыть на всю страну самым профессиональным и принципиальным юристом (таким и был на самом деле). Мия радовалась своей работе, прекрасным отношениям с людьми. Но ей по-настоящему не хватало радости материнства, домашней сутолоки младших и старших – любимых и любящих детей, если не своих, то хотя бы родственников. Ещё она хотела, чтобы приходили гости, как в родительский дом в Уппсале, где собиралось по двадцать человек, где всегда было интересно, весело. После застолья танцевали, играли в карты, придумывали разные поездки, пикники. Это невозвратно ушло. Адам последние годы стал совсем нелюдимым. Раньше кое-кто из знакомых хоть изредка захаживал к ним, а теперь лишь Руперт. И то хорошо.

Недалеко от Адама и Мии была ферма, где они брали свежие яйца и парное молоко – это напоминало Мии детство, когда они с родителями уезжали в пригород и проводили время на природе в деревне. Семья фермеров, особенно Лиз, молодая, но уже многодетная мать, была симпатична Мии. Иногда при встрече женщины разговаривали, вспоминали счастливое детство с любящими родителями, печалились, что эта часть жизни ушла навсегда. Лиз – сирота. Её родители – хирург и медсестра – летели в Перт в непогоду по вызову на срочную операцию, и самолёт потерпел катастрофу. После их гибели она жила с бабушкой, которая рада была сбыть с рук внучку, выдав её за фермера, как только та стала совершеннолетней. А девушка мечтала о другой жизни.

Лиз большей частью горевала о своей судьбе, но иногда и радовалась не столько супружеской жизни, сколько материнству, она любила своих детей. Так и прожила тринадцать лет, непрерывно рожая и заботясь о малышах. Она устала рожать одного за другим и вести большое хозяйство. Ей стало неинтересно и тяжело так жить. Родив шестого ребёнка, она заболела. Узнав, что послеродовая лихорадка сулит ей скорую смерть, Лиз молила Бога не о себе, чтобы выжить, а о том, чтобы дети оказались под присмотром доброй и умной женщины, и чтобы Дин не спился.

Дин – хороший хозяин, фермер, но не ровня жене: он даже читал редко, не то чтобы размышлять о возвышенном, как Лиз. Ни в библиотеке, ни в музее не бывал отроду, как, впрочем, и другие земледельцы и скотоводы. Он из рода фермеров, где основное – это земля и скот. Этим жили несколько поколений уже более ста лет и хорошо умели вести своё хозяйство. Его родственники тоже трудолюбивы, бережливы, в общем, о них ничего больше не скажешь, даже если захочешь найти нечто выделяющее их из своей среды. И Дин – обычный труженик, как будний день с рутинными делами – такой, как все, только выпивать любит больше других. Он хорош собой – первый парень на селе – так бы характеризовали в округе. Высокий, статный, светловолосый, голубоглазый. Его жену считали везучей: лучший парень достался, да ещё и дети все в него пошли. И вот теперь он вдовец с таким детским садом.

Мия, узнав о трагедии в семье фермера, сразу пришла помочь. Поспособствовала получить муниципальную помощь, о чём Дин и не подумал бы сам. Стала навещать детей, так сильно страдавших после смерти мамы. По-прежнему покупала у Дина молоко и приносила детям гостинцы. Адам поначалу нормально принимал такое участие жены в горе семьи, но позже, когда визиты Мии стали чаще обычных, он забеспокоился и потребовал закончить столь тесное общение с фермером и его детьми. Мия не восприняла его слова как серьёзное предостережение и продолжила ходить на ферму, лишний раз не упоминая об этом. Она уверяла себя, что ходит именно к детям, Дин, их отец, тут ни при чём. Дин ей был, пожалуй, приятен, но она им не увлеклась по-настоящему, хотя между ними была взаимная симпатия мужчины и женщины – может быть, довольно опасная в такой ситуации.

Мия всегда хотела детей, но Адам был против, имел на то основания: некие генетические предрасположенности настораживали его. Жена приняла его доводы, согласилась, но тяжело переживала бездетность. Теперь Мия была счастлива тем, что даёт шестерым детям любовь, и тем, что они её не просто любят, а превозносят, боготворят. Она успевала в короткие визиты поиграть с ними, что-то интересное рассказать, и конечно, угостить. Жаль, что надо было скрывать эти сердечные отношения от мужа. Она частично заменяла им мать, хотя и виделись всего-то раз или два в неделю на короткое время, но душу она вкладывала в каждого, и дети её ждали, обнимали, целовали. Как тяжело было расставаться с весёленьким детским роем и бежать через буш обратно домой, не делиться радостью с мужем из-за его сложного характера и недовольства её связью с этим семейством. Но и Адама можно было понять: чувствовал опасность потерять свою жену, ревновал. И оказалось не напрасно. По прошествии нескольких месяцев после ухода из жизни Лиз Дин стал оказывать особые знаки внимания Мии. Мия пребывала в таком счастливом состоянии близкого общения с детьми, что не заметила сама, как стала отвечать Дину взаимностью. Наверное, ощутила давно желанное чувство полноценной семьи, любви к детям и их ответного искреннего чувства к ней. Начался роман. С её стороны не страстный, скорее, это был ответ на его нежные ухаживания, а к такому душевному теплу она не привыкла. Дин был поистине разгорячён страстью к давно желанной им женщине. Она не только восхищала его красотой и весёлым нравом, но привлекала как хорошая мать и жена – в этом он всё больше убеждался. Так прошло три месяца влюблённости, когда Мия начала прозревать и понимать, что такие отношения следует прекратить. Всё же это был совсем не подходящий ей человек, к тому же ей просто стыдно. Нашла слова, подключив разум, и поставила Дина перед фактом: будет приходить только к детям, а он пусть найдёт себе женщину, благо желающих заполучить такого парня было много. И, кажется, получилось. Со временем Дин восстановил отношения с давней подружкой, а Мия спокойно продолжила навещать детей – та напасть, точнее, дурман быстро рассеялся.

Мия шла через буш с корзиной гостинцев для детей. Приготовила сама мясные пироги, клубничное варенье и собрала ягоды в своём саду – эти гостинцы дети обожали. Тропа была ей хорошо знакома – вдоль ручья, куда часто приходили напиться кенгуру. Мия сейчас и сама напоминала осторожного зверька: оглядываясь, пробиралась тайком, чтобы никто её не видел. Она никогда не ходила к Дину через город, всегда тайными безлюдными тропинками. Не дай Бог, муж прознает про её продолжающиеся посещения детей. Он же предупреждал, чтобы не ходила. Адам ревнив и в ревности способен на страшное.

Уже у самого дома Дина ей повстречалась знакомая и пообещала позже заглянуть к Мии за цветами. Так и сделала, только вот Мия ещё не вернулась. Приятельница, не по злому умыслу спросила Адама, не пришла ли Мия от Дина. Адам виду не показал, что удивлён, ответил вежливо и ушёл в дом.

Мия, ничего не ведая, вернулась в прекрасном настроении и увидела в гостиной Адама с ружьём, нацеленным на неё.

– Встань к стене. Клянись, что никогда не пойдёшь к фермеру и его детям, поставишь точку в своём «шефстве». Будешь жить со мной прежней замужней жизнью до конца дней.

– Адам, у меня нет отношений с Дином, и их никогда не будет. Но я жалею детей, привязалась к ним. Позволь мне иногда их навещать не тайно, я буду тебе всё рассказывать.

– Я не верю тебе и терпеть твои бесстыдные двусмысленные визиты к вдовцу не намерен. Клянись, или ружьё выполнит своё предназначение.

– Я не буду клясться. Стреляй!

– Э, нет! Если ты думаешь, я тебя убью, ты ошибаешься. Не выполнишь требования, пеняй на себя. Я убью детей, а ты будешь весь остаток жизни винить только себя в гибели невинных деток. Мне терять нечего, я и в тюрьме смогу думать, а больше мне от жизни ничего не надо. Решать тебе. Я своё обещание сдержу, ты меня хорошо изучила.

– Твоя взяла. Согласна. Клянусь, что не буду ходить к фермеру и его детям. Как обещала, проведу оставшуюся жизнь с тобой.

Ружьё было отправлено в сундук, муж и жена разошлись молча по комнатам. Жизнь продолжилась уже в другой тональности. Мия попросила ту же приятельницу – виновницу инцидента – всё в деталях рассказать Дину. На этом закончились её посещения сирот. Но каждый раз, выезжая в другие города по работе, Мия посылала посылки и денежные переводы семье Дина, писала детям открытки к дням их рождений и другим праздникам. Это оставалось в тайне от всех: на посылках Мия указывала чужие адреса.

Регулярная помощь, забота Мии о детях длилась года четыре, пока старшие братья-близнецы не стали подрабатывать и помогать отцу. Тогда же к ним приехала из Манчестера двоюродная сестра Лиз. Она стала вести хозяйство и воспитывать детей. Это всем облегчило жизнь: дети хорошо приняли свою тётю Мэри, выглядели ухоженными, вновь почувствовали женскую ласку и любовь. Семейный уклад приходил в норму. Мия, наконец, испытала облегчение.

Дома же всё оставалось, как было. Ружьё покоилось в резном эстонском сундуке. Наверное, ждало своего часа. Этот сундук с его грозным содержимым был, как часовой на посту: не допустит чужого вторжения в личную жизнь, предотвратит опасность, ответит на удар, если понадобится. Он стал необходим Адаму особенно после первого покушения на благополучие его семьи со стороны фермера. Так до сих пор он считал: фермер покушался на его Мию, а она, добрая душа, не понимала серьёзности намерений «захватчика».

Прошли годы. Дети Дина повзрослели и разъехались, обзавелись семьями, некоторые стали родителями. Пишут письма Мии, посылают открытки к праздникам, помнят и любят её, несколько раз приезжали в Маруну на День Матери и виделись с ней в кафе.

Оба супруга: Адам и Мия – уже на пенсии. Временами на Адама находит какое-то болезненное состояние. То ли это приступы шизоидной психопатии (такой диагноз поставила Мия, которая последние годы много читала о душевных болезнях), то ли связано с припоминанием ревности и давним желанием отомстить, то ли ещё какой-то аномалией, Мия не знала. Но такие моменты повторялись примерно раз или два в год. Тогда Адам вынимал ружьё, долго смотрел на него, будто беседовал, поглаживал и потом целился в Мию. Она стояла недвижима, готовая ко всему. Оба молчали. Целился долго, наводил мушку, играл с затвором. Затем он улыбался и прятал ружьё в тот самый эстонский сундук. Мия никогда не знала, заряжено ружьё или нет. Ключ от сундука хранился где-то в тайнике Адама. Она просто смирилась, причём давно. Если раньше Мии казалось, что она любит Адама, то после первого инцидента с ружьём и ультиматума она распрощалась с чувством любви и жалости к мужу навсегда. Они просто вместе жили, делили дом, общались мало. Уйти от Адама Мия не могла. Таков был роковой уговор: оставаться только с ним и до конца, не видеться с семьей Дина, иначе убьёт детей, даже повзрослевших. Она верила в угрозу и решила оставить всё как есть. Иногда думала: если бы не клятва, ушла бы. Впрочем, по натуре она не была решительной, смирялась с ситуацией, пасовала в ответственные моменты жизни и часто полагалась на решения более сильных, волевых людей. Потому и продолжала быть покорной супругой даже теперь. Эта пара сумела продержаться вместе почти пятьдесят лет на удивление знавшим их. Никогда не расходились, не разъезжались, несмотря на сложные отношения. И только к концу жизни она стала признаваться себе в своей унизительной рабской покорности, и более того: возненавидела это низкое чувство подчинённости. При её вполне самостоятельной и обеспеченной материальной жизни она была, словно овца, всегда следовавшая за пастухом. Почему это рабство проникло в её плоть и кровь? Говорят, такая натура, таков характер. Видимо, раньше её это устраивало, раз не сопротивлялась. Сейчас же ей представлялась совсем иная жизнь: вдали от Адама, с другим спутником, возможно, с любимыми детьми. Она досадовала на свою, ничем не оправданную, духовную зависимость от Адама. Ей мнилось, что муж смог подчинить её не просто своей сильной волей, а возможно, гипнозом. Она была полностью в его власти, не раздумывая, соглашалась на предложенные им варианты, даже не желала сопротивляться ему, когда это казалось единственно правильным.

Изредка вспоминала студенческие годы, свидания с влюблёнными в неё молодыми людьми, которые хотели на ней жениться и всячески старались ей понравиться. Она некоторыми увлекалась, быть влюблённой ей очень нравилось. Как все молодые девушки, она представляла свою будущую жизнь, грезила о счастье, благополучии. И всё же по прошествии многих-многих лет она не жалела о своей связи с Адамом – человеком неординарным, всегда высоко ею ценимым. Не было никого, кто бы мог сравниться с ним в интеллекте и своеобразии суждений. Вот только романтической любви не получилось. И вообще, была ли любовь с его стороны? Многие подруги, с которыми она продолжала переписываться, а две из них даже прилетали в Австралию, вышли замуж при романтических отношениях. Казалось, будут очень счастливы, но развелись, оставшись одинокими мамами. Её жизнь не была прозрачна для окружения и потому многим казалась не благополучной из-за тяжёлого характера супруга. Но самой Мии виделось иначе. Адам единственный из её знакомых студенческой поры был достоин внимания. К тому же и родители его высоко оценили. Потом, правда, сожалели, когда поняли, что он сумасброд (они не догадывались о повреждении его психики). Ну что ж, это был её выбор, и она всегда могла изменить свою жизнь, только не захотела. Всё не просто, противоречиво, неоднозначно – попробуй разберись … В одной из книг ей встретилась мысль, почему-то зацепившая её внимание: если ты превратил своё сердце в оружие, то в конце концов оно обернётся против тебя самого.

Теперь ей часто вспоминался последний день их совместной жизни. Это было её полным, но поздним, освобождением. Она свободна, но лишена привычного и, оказалось, нужного ей противовеса.

В очередной раз, когда Адам, к тому времени уже старый, во многом зависящий от опеки жены, вытащил ружьё из сундука и, улыбаясь, его поглаживал, а Мия стояла в обычном своём смирении у стены, он сначала направил ствол к ней, потом медленно повернул его к себе, оперся на ствол подбородком и… нажал на курок. Оглушительный выстрел и ядовитый запах пороха заполнили их гостиную. Адам упал с оружием в руках. Мия подошла и поняла, что он был мёртв. Она позвонила своим друзьям-соседям и в полицию. Полиция признала причину смерти: суицид. Мия не плакала.

Болгария. Май 2017 г.

Белые тюльпаны

В мае в нашей редакции три дня рождения подряд: у ответсекретаря Акимыча, у меня и у Леши Шкетова. Что дарить – вечный вопрос. Договаривались что-то недорогое – денег у нас, журналистов, никогда не водилось. И тут неожиданно узнаём от секретарши, что Акимыч просто бредит старыми виниловыми пластинками. У Лёшки идея: на даче пылятся пластинки в разваливающейся коробке. Родители хотят выбросить, а он, любитель старья и хранитель старины, не разрешает. Там и ценные могут быть.

– Поехали, Наташка, давай, сгоняем быстренько. Поможешь выбрать?

– Я как раз сдала в номер заметку, могу, пожалуй.

И помчались в Николину Слободу на его старой тарантайке. Лесной участок, старый дом с красивым крыльцом. А рядом с крыльцом нас встречают три белых тюльпана. Они только выпустили бутоны, собираются зацвести, набирают силу. Волшебство! Редкость-то какая! Нет, он не сорвёт: мамаша не разрешает, трясётся над ними. Был один, вот теперь три, она должна увидеть, как распускаются. В доме нашли ту самую коробку со старыми пластинками в разномастных, уже потёртых конвертах. Сидели около этажерки на коленях, выбирали. Лёша включил проигрыватель, слушали. И сидя так, взялись за руки и покачивались в такт песне, будто танцевали. Выбрали лучшие, с песнями Шульженко и Бернеса. Лирически ностальгическое настроение накрыло нас, и Алексей сказал:

– Знаешь, а я скоро уйду.

– Место нашёл получше?

Ухмыльнулся, глаза опустил.

– Не знаю, насколько оно лучше, но чувствую, что уйду. Хотя, возможно, и не так уж скоро, надо будет написать о каком-то теракте, где дети. У этой треклятой войны ещё продолжение будет. Так я увидел во сне, а сон-то был вещим. Как тот, помнишь? Вот больше ничего и не скажу тебе, а стоило бы…

Поняла, поверила ему на все сто. Ему и раньше пару раз снились вещие. Сначала об Афганистане перед его незапланированной командировкой. Потом он увидел, что его ранят в нелепой ситуации в первую же командировку на первой чеченской войне. След от раны скоро украсил его плечо, Лёха гордился. Мы дружили, он мне многое рассказывал, любил со мной поболтать.

– Кажется, хватит на войну ездить. У тебя посттравматический синдром начался, это уже заметно. Пора завязывать с командировками, может, перейти куда-то?

В этой связи я и вспомнила июнь 1995 года – Будённовск. Захвачены заложники, два штурма больницы потерпели неудачу, потом велись переговоры. Наконец удалось освободить людей. Но сколько жертв! Всё это время шли репортажи от Алексея. Даже мы в редакции не знали покоя, ночи не спали, за людей болели и за наших коллег волновались. Алексей очень активно себя проявил и бесстрашно, мы им восхищались. А когда он вернулся, был в тяжёлом психическом состоянии. Очевидная реакция на страх за пленников, которых на твоих глазах могут уничтожить, на постоянную опасность. Ему дали неделю прийти в себя. Отсиживался на даче. Мужики к нему заезжали, говорили, что в больницу ему надо, а не пить и курить на даче в одиночку. Не послушался. Вышел на работу, опять ездил на войну.

В ту пятницу вечером мы отмечали юбилей Акимыча. Счастлив он был подарку, как маленький. В понедельник на очереди мой День, а во вторник – Лёшин. Пришла утром пораньше, принесла кое-что угостить сослуживцев. На столе уже стоят три белых тюльпана. Те самые, Никольские, уже раскрылись, крепкие, красивые! И записочка – смешной стишок в Лёшкином духе. Постскриптум-вопрос: «А символику-то белых тюльпанов знаешь?». Видно, в воскресенье после отъезда родителей с дачи Лёха сорвал все три белокрылых, не удержался. Завтра его день. Придумаю что-то, порадую вояку. А тут весть: Лёша уже по дороге в аэропорт, досрочный вылет. Я волновалась, мне особенно не давало покоя его предчувствие скорого ухода. Хотя предупредил, что это будет позже. А когда, никто не ведает своей судьбы. Слава Богу, через неделю вернулся живым-здоровым. Сдал материал и две фотографии к нему. Хитро мне подмигнул:

– Посмотри материал, там для тебя кое-что.

– Материалы твои всегда читаю и перечитываю, ну ты же в курсе. Я жду не дождусь их, как и тебя из страшных твоих поездок.

В разрушенный город они с фотографом Степаном вошли вместе с сапёрами-омоновцами. Те зачищали, разминировали, находили немало растяжек. И что особенно страшно, чеченцев-то уже нет, а в засаде сидит другой, но тоже наш, ОМОН – вон на солнце то и дело отсвечивают то ли винтовки, то ли бинокли. Запросто могут подстрелить, не разобравшись. К счастью, обошлось, все живы. Зачистка. Кто не знает, знайте: это страшная вещь. Во вторую войну уже не разбирают, кто из местных чеченец, кто русский. Раньше русские в Чечне встречали своих хлебом-солью, и солдаты знали, что мирных, ну, каменщиков, скотоводов стрелять нельзя. Теперь, во вторую, солдаты знают одно: раз на вражеской территории живёшь – ты враг. Дан приказ, уничтожай. Ожесточаются на войне, особенно когда много своих теряют и становятся свидетелями чудовищной жестокости. Обходя дома, омоновцы выламывали двери, а то и взрывали без особой на то нужды, хотя часто оставшиеся там соседи готовы были сами открывать, показывать. Входили в дом, сразу кидали одну гранату в подпол, вторую на чердак. Потом нередко поджигали дом, просто так. Идут дальше, уставшие, опустошённые. А наши коллеги фиксируют, фотографируют то, что осталось в результате боя и зачисток… Мечеть без крыши. Вместо купола с затейливым орнаментом – голубой купол неба. Повсюду груды щебёнки, покорёженная арматура, вместо окон провалы. И вообще нет ни одной целой вещи, всё разорвано, разбито, искалечено. Бензоколонка спалена, стены домов изрешечены пулями. Если валяется кукла, то без рук, головы, машинка – без колёс, и так везде. Увидишь уцелевшие окна, будь уверен, это ненадолго. Их выбьют или расстреляют – солдаты тренируются, шумят. Стреляют из миномётов, пускают осветительные ракеты. А местные люди, где они? Алексей и Степан проходят по безлюдному городу. После ОМОНа Лёша в дом вошёл, слышит слабый шорох или дыхание. Поворачивает голову, а в платяном шкафу чуть приоткрыты дверцы и видна большая немецкая овчарка в ошейнике. Сидит – не шелохнётся и на него смотрит: выстрелит или нет? Ушёл, конечно, а сердце защемило. Следующий дом без стены – там на полу в разбитой вазе – нежные белые тюльпаны. Такая вот фотография получилась – специально для Наташки. Кто-то и в Чечне любил эти цветы… Наташка наверняка ничего не разузнала о символике белых тюльпанов, а зря, пора бы уже понять… Что-то сердце прихватило, рука болит. Завтра он уже вернётся в Москву, сдаст материал и начнёт вольную жизнь волка-одиночки. Жениться нельзя, никто не стерпит с ним делить такую жизнь. Но войну не бросит, пока не закончится. Будет об этом писать. И есть, кого за неё винить.

Тогда и ушёл он из газеты, стал независимым, к чему и стремился, на войну продолжал ездить. Писал репортажи для радио, для печатных изданий. Вещий сон сбылся: это был Беслан – страшный теракт с детьми 1 сентября 2004 года. Шкетов вылетел моментально. Он работал там, многое узнал и бился за то, чтобы СМИ освещали правду о реальном положении дел. Кстати, и позже ездил туда, не оставлял эту тему. Ему удалось кое-чего добиться для пострадавших семей. Без помощи Алексея не было бы проведено настоящего расследования событий в Беслане. Благодарных ему жителей Беслана мы потом встретили, когда уже Лёши не стало. Везде настойчиво твердил о том, что на войне с террористами переговоры необходимы, их надо вести хоть с чёртом, хоть с кем, только бы вытащить людей, сберечь жизни.

Материала собрал за годы на хорошую книгу, но не было сил писать. И его можно понять. Только рассказывал другу, а тот копил аудиозаписи, обещал обработать. На страницах газеты на эту тему не особо можно рассуждать, и места мало, и шоры, запреты установлены. А потом, может, друг издаст, народ узнает, что происходило. Время, время должно пройти, или прийти.

Он умер, сердце не выдержало. Сон оказался и вправду вещим. Скорбели, вспоминали. Издадут его книгу – Чеченскую войну Алексея Ш. Её прочитают в интернете, возможно, и в бумажном варианте. Как говорят, всему своё время.

Тюльпаны на его зимние похороны не распустились, а вот в мае ко дню его рождения всегда приношу букет белых в память о том рыцарском жесте Лёши. Это было красиво, трогательно, оказалось и символично. Теперь доступны тюльпаны любых цветов, сортов, а тогда белый тюльпан был редкостью, как и чистые чувства Алексея. Он же намекнул в записке на язык цветов. Тот дар символизировал нежную, чистую, искреннюю любовь. Я и мечтать об этом не могла. Казалось, он просто мне симпатизировал.

На молодой ярко-зелёной майской травке стоит в воде мой свежий букет белых тюльпанов. Это тебе, Лёшка, с любовью, с нежностью. Будь спокоен, у нас уже мир.

Ереван. Январь. 2018 г.

Маяк

Маргарита разрушает стереотипы о старости, оставаясь внутренне молодой, даже озорной, бесподобно стареющей женщиной в летах. Не пытается молодиться. Не стесняется морщин, не унывает по поводу изменений фигуры. По сути, остаётся совсем как в те юные годы, когда молодёжь собиралась дома вечерами выпить вина и поговорить о самом главном. Танцевали, заводили невинные романы, пили вино и опять говорили, говорили о смысле жизни, о целях, о том, как выйти за пределы обыденного, как узнать Бога… И сейчас она так же подвижна и легка, перемещается по дому с быстротой, которую нелегко воспроизвести иному пожилому человеку: то в комнату за альбомом, чтобы показать ту самую картину, о которой только что говорили, то на кухне быстро хватает сковородку и в мгновение ока уже готов омлет с помидорами и сыром. Всё, как тогда, когда накормить надо было ораву молодёжи, без изысков, чем Бог послал.

Она прекрасно знает о капканах и ловушках для стариков. Об этом пришлось давно задуматься: у неё не было детей. Беден или богат – каждый из вариантов может стать для одинокого старика роковой западнёй, надо ухо держать востро. И ещё есть проблема, уж точно свойственная в основном старости: как превозмочь боль. Практически этого не удаётся без лекарств, да и с ними – тоже. Можно немного отвлечься, если не сильно болит, или сделать над собой гигантское усилие и показаться более или менее здоровой. Но это уже театр одного актёра. Зато зрителям приятно и самому актёру тоже. Она не актриса, поэтому данным рецептом пользуется только когда нет выхода.

Одной из удач в её жизни была любимая работа: интересно, увлекательно, там сконцентрировалось всё то, что она любила. Летела на работу, а не плелась, как другие, проклиная очередные служебные проблемы. Фильмы (документалистика), фоторепортажи – её конёк, иногда и писала. Фильмов создала немало. Это уникальный кладезь жизненных ситуаций, научных, природных и социальных явлений. Где её родной город, какой национальности она? Это оказалось совсем не так важно, как для иных. Она была совершенно свободна и выше подобных привязок.

В молодые годы, когда работала фоторепортёром и носилась по разным уголкам Земли за новостями, сенсациями, ловила объективом страшные моменты боевых действий, смерти, ранений, людских мучений, страданий, она примеряла всё увиденное на себя, переживала всё так, будто это касалось лично её. Перенапряжение душевных сил – результат такой работы. Восстанавливаться пришлось в госпитале после страшного военного эпизода в одной из Восточных стран, когда она сняла взрыв на улице и гибель прохожих. Это было совершенно неожиданно, просто камера, как обычно, была при ней. И вот потом ей понадобился длительный отпуск. Больше она не снимала войну. Шли её репортажи с рыболовецких судов, из азиатских и африканских стран, где страдали люди, где ещё жили в дикой природе животные и птицы, занесённые в Красную книгу. Последние годы она отказалась и от дальних поездок. Ей посчастливилось, благодаря её репутации, самой выбирать то, что было достойно съёмок. Репортажи продолжали оставаться интересными и пользовались спросом. Утихомирившись и уйдя на пенсию, ей захотелось делать фотографии, благо материал был под рукой, никуда не надо летать. Так получилось несколько выставок, две из которых имели интересные последствия.

Первая – «Руки»

Это редко встречающийся ракурс: человек раскрывает себя только через свои руки. Необходимо, чтобы они говорили в кадре, а ещё лучше – рассказывали.

Старые, печальные, молодые, активные, спокойные, деятельные… Волнуются, ласкают, работают, теряют… Эта серия была самой неожиданной для зрителей. Никто не думал, что эффект будет таким пронзительным. Серию Маргарита создавала два года. Руки матерей, музыкантов, работяг на самой тяжёлой работе… Руки, побеждающие, доказывающие, радостные, опустившиеся в отчаянии, мудрые, бесшабашные – все они раскрывали характеры, давали представление о моменте. Выразительные и подчас неожиданные жесты. И это было снято талантливо. Несколько удивительно живых кадров удалось подловить: стремительные, импульсивные движения, как крылья птицы в полёте, смазано на лету – они оказались на редкость эмоциональными.

Обычно фотографы передают характер через взгляд, а в этом случае был дан иной акцент, что удивило. Удивило настолько, что её попросили предоставить данный фотоматериал и написать свои комментарии для планировавшегося толстого альбома «Человек».

Вторая – «Старый город»

Конечно, в первую очередь архитектура города, потом – места, любимые коренными жителями, их обычно не посещают туристы. Много любопытнейших кадров укромных уголков, которые были свидетелями зарождения города, необычных и забытых всеми деталей, оказавшихся теперь такими значимыми. Она нашла старинные барельефы, медальоны с вензелями хозяев дома, частично сохранившиеся каменные городские лестницы, красивейшие кованые решётки… Нашлись живописные старые-престарые деревья, им приписывали свидетельство многим историческим событиям. Но в основном, героями были горожане: на парковых скамейках, в очередях, дома, в больнице, идущие по улицам, в транспорте, в кафе… Лица, характеры, походки, фигуры. Много стариков в старом городе, это нормально. В отзывах читала и слышала чаще всего слово «мудрость». Как хорошо, что именно это упало в осадок, а не жалость, скорбь, грусть от неизбежности старости, увядания. Как оказалось, в глазах стариков отразился мир внутренней глубины, раздумья, часто невесёлые мысли и тяжёлое состояние, но также нередко мудрая улыбка и серьёзное понимание сути прожитого. Везло, если встречались не утратившие юмора и самоиронии старики. Хорошо, что победила мудрость. Пока делала эти фотографии, о чём только не думалось.

В процессе отбора подходящего материала рождались ассоциации. Одна из них: сходство некоторых стариков с маяками – они светят тем, кто блуждает и нуждается в подсказке нужного направления, они успокаивают, дарят надежду. Так и пришла идея создать фильм о маяках.

Эти устаревшие сооружения тоже отжили свой век и остались величественными памятниками ушедшей огромной эпохи, точнее, многих эпох. Они светили и предупреждали об опасности. Теперь некоторые из них модернизируют, делают современными, но смысл остаётся прежним, их не только не забывают, но и находят применение в новых условиях. Маяки обладали магическим притяжением к себе, манили романтиков, влюблённых, поэтов. В них есть сила привлекать, даже привораживать. Потом ей поведали сюжеты, когда влюблённые пробирались на смотровую площадку маяка и делали предложение руки и сердца, некоторые клялись именно на маяке, им казалось, это усиливало клятву. Подобные истории подпитывают иллюзии.

Она была рада возможности снова поколесить по миру, обнаружить интересные маяки и сюжеты, с ними связанные. Оказывается, в ней ещё жива неугомонность. Не так-то легко состарить увлечённого работой фотографа.

Собирая материалы о маяках, Маргарита ездила по Англии, Испании, Италии и Греции. Эти морские страны она посещала по работе и ранее. Но настоящего общения с морем не получалось. Осуществиться мечте суждено было лишь в зрелые годы, чему помог проект о маяках. Стихия воды, как никакая другая, манила её с юности. В молодости она прошла курс яхтсменов, получила сертификат, чем тогда гордилась и рвалась в море. Видно, не судьба. Теперь же накопилась масса интереснейших морских фото– и кинодокументов, много сюжетов о маяках. Очевидно, что собранного вполне достаточно и на фотовыставку, и на документальный фильм. Видеоряд и текст идут в унисон и рождается рассказ о живых созданиях – маяках. Стоит разуверить людей, думающих о романтичной жизни маячника. А таких заблуждающихся оказалось просто уйма. Они ничего не знают о тяжёлой профессии, об особенностях жизни на маяках. Так и продолжает бытовать эта иллюзия, а для иных мечта – работать на маяке.

Служить смотрителем маяка совсем не так притягательно и возвышенно, как думается юным мечтателям. Это труд тяжёлый, по вкусу разве что отшельникам, аскетам. Надо уметь быть с собой и с миром в ладу, уметь уживаться со стихиями и при этом быть порядочным, часто жертвенным и всегда верным долгу человеком, готовым идти на риск, спасая попавших в крушение, в беду. Даже сам образ маяка сродни такому человеку. Одиноко стоящий на стыке стихий: воды и земли, находящийся во власти стихии воздуха и огня. Отважный спасатель с горящим сердцем и высоко поднятой головой. Они тоже стареют. Настало время новых изобретений, которые оставят маяки лишь как памятники о старине. В эти музеи будут ходить романтики с буйным воображением. Они захотят увидеть шторм и почувствовать то, через что проходили служившие там сильные люди. И это тоже одна из черт старости – принятие новой смены, передача опыта, подготовка к уходу в вечность…

За полтора года Маргарита создала фильм и фотовыставку. Фильм был очень успешным и показан в тех же странах, маяки которых стали его героями. В Греции по окончании фильма и после её выступления она познакомилась с австралийцем – бывшим смотрителем маяка. Он многое рассказал о любимой работе, показал фотографии, которые всегда возил с собой по миру. В молодые годы он был механиком на торговом судне, много видел стран. Потом был списан на берег и устроился смотрителем маяка. Через 10 лет маяк закрыли, он уволился. Делать нечего, только жить воспоминаниями.

Рита и Том подружились. Ей пришла идея, и она поделилась ею с Томом: сделать гостиницу в его бывшем доме смотрителя, а на том самом маяке организовать музей. Вся эта затея даст и бывшему маячнику, и маяку вторую жизнь. Только для этого придётся выкупить маяк, а местные власти, кажется, пойдут на это охотно. Маргарита придумала план «реинкарнации» маяка. Если же всё пойдёт как намечено, то можно подумать о новом бизнесе. На удивление австралиец загорелся этой мыслью и пообещал держать её в курсе дел по возвращении в Австралию.

По прошествии года Том пригласил приятельницу посмотреть на результат его труда. Ему не хватало её творческого подхода к затее, ведь это её идея, ей и следить за воплощением. К тому же, нужна была профессиональная реклама для привлечения туристов, а в этом Маргарита точно преуспеет.

Так фильм послужил фундаментом новой интереснейшей жизни и старого маяка, и потерявшего смысл в жизни его бывшего хранителя. Теперь для них открывались перспективы.

Маяк назывался Роковым по имени залива. Он из гранита, по соседству когда-то был гранитный карьер. Такому сооружению стоять и стоять. Тридцатиметровый – один из самых высоких на всём континенте. В серьёзной сигнальной, навигационной системе была большая нужда из-за бесконечных кораблекрушений, но как только в XIX веке маяк воздвигли, море в том районе не поглотило ни одного судна, хотя гранитные рифы никуда не делись и оставались очень опасными. Бывало, на кораблях просили специальных слухачей определять, где скалы по звукам, которые издавали залегшие на скалах морские львы: часто был слышен громкий рёв самцов.

В наши дни взамен гранитного красавца был построен новый маяк в открытом море – так посчитали будет безопаснее для мореходов, да и персонал не потребуется: процесс полностью автоматизирован. Роковой стал просто пенсионером, крепким, всё ещё сильным, смотрящим в море.

Кроме старого маяка, рядом было два коттеджа для семьи маячника и для служителей (техник, механик), да две небольшие хозяйственные постройки. Вот и всё поселение, к сегодняшнему дню пришедшее в явный упадок. Теперь – пора преображения. Два домика стали уютными отелями (там же поселился Том). Сам маяк помолодел, косметика пошла на пользу, а крепок он был от рождения.

Том, ещё работая на маяке, бережно хранил приборы, всё оборудование, старинные вещи, оставшиеся ещё от первых смотрителей. Сохранилась коллекция буёв и плавающих маяков. Керосиновые горелки, старые морские часы, карты с незапамятных времён – вся экзотика будет выставлена в музее.

Маргарита предложила свои фотографии европейских маяков с её же текстами. И главный презент – тот самый фильм о маяках. Похоже, с такими дарами музей должен получиться на славу.

В одном из писем мне, её подруге, Рита писала:

«Я старуха – так себя называю, когда злюсь на себя больную и нуждающуюся в чьей-то помощи. А вообще я дама в летах – это в сносном состоянии. Вот и сегодня болят суставы, трудно ходить, трещит голова и неймётся всему моему организму. Душа томится в такой клетке и рвётся наружу. Но выпустишь её – и останешься никем, или ни с чем. Душе – свобода, телу – смерть, но не всегда настоящая, просто бессмысленное существование, лишённое каких-либо мыслей и понимания – такого нам не надо. Душа, пребывай там, где положено, и в таком старом теле. Можешь заняться воспоминаниями о лучших днях, там есть что вспомнить. Вот мечтать уже не о чем, хотя, почему нет? Можно, к примеру, о том, как прекрасно быть в хорошем настроении, в творческом экстазе: вкусно готовить, обдумывать новые планы, писать, рисовать, или создавать ландшафтный дизайн своего или соседского сада… Теперь есть новое занятие: маяк. Надо помочь сохранить его и поддержать родившуюся идею».

Мы часто касались темы старости с подругой. Сейчас, живя в разных городах, приходится больше переписываться, чем встречаться. Мне понравилась её неожиданная ассоциация старости со страстью:

«Есть созвучие в словах старость и страсть. Кажется, эти понятия никак не могут соседствовать – но нет, могут! Конечно, это не та физическая буйная потребность в ответном чувстве. Это страсть, сублимированная, ближе к духовной. Примеров масса. Нередко пожилые увлечённо пишут или наговаривают на диктофон мемуары, рисуют, увлекаются музыкой, танцуют, фотографируют, записываются на курсы ци-гун и иных практик, занимаются любимым делом со страстью, увлечённо и ничто им не мешает, отчего становятся очевидно моложе. Они свободны, а это великий дар, к которому надо было идти всю жизнь. Наблюдала, как старость уживалась со страстью. И не всегда эта страсть эгоистичная, часто она проявляется в заботе и помощи внукам, детям, друзьям. Эти пожилые нужны и знают это, а потому не дряхлеют в бездействии, а трудятся, как позволяют силы, и уходят из жизни, как альбатросы: умирают в полёте, в деятельной, так необходимой их близким, жизни».

Главным своим достижением она считала то, что нашла средство от безысходности и хандры: ключ в свободный, построенный по её желанию, мир. Она то и дело открывала ключиком ту дверь, когда на неё нападала серость. Научилась «прижигать» на корню нежелательные, негативные мысли и притягивать положительное, желанное. Словом, одолевала серость. И теперь она ещё раз одолеет временную апатию и полетит в Австралию. Кроме маяка, у нее появилась хорошая возможность создать австралийский цикл фотографий, а возможно, и фильм. Она уже договаривается о встречах и планирует свои поездки и морские походы, задумала любопытные маршруты. Желает только одного: сил больше накопить, энергию не растратить, ведь поход предстоит любопытнейший. «Я благодарна Тому за приглашение приехать на старый маяк и провести австралийское лето во время нашей зимы. Надо успеть до наступления «зелёного сезона» ливней и штормов на Большом рифе. Собираюсь в путь через три недели. Рассматриваю фотографии обновленного маяка и думаю, как можно сделать жизнь там более насыщенной, удобной и даже прибыльной. Много работы мне предстоит и по исследованию континента. Но главное – походить по океану, насладиться синей прозрачностью воды, увидеть коралловые рифы и их обитателей. На родине уже с нетерпением ждут австралийских фоторепортажей».

Она приехала на мыс Рока ночью в дождь и шторм. Маяк предстал перед ней как актёр на сцене: снизу освещённый софитами и приветствуемый аплодисментами – волнами бушующего океана. Фоном гремел гром и сверкали ярчайшие молнии. Зрелище величественное, в то же время несколько печальное: теперь свет шёл не изнутри маяка, как тогда, когда он работал, а снаружи, но освещение было щедрым, ярким. Это выглядело знаком почтения к его возрасту и большим заслугам.

Ветер с ног сшибал, брызги волн смешивались с ливнем, минут за пятнадцать созерцания бури Рита промокла насквозь. Пришло, наконец, долгожданное ощущение единения с водой. Поддавшись этой стихии, она словно перенеслась в иное бытие, в неведомую реальность и ощутила, будто в ней бурлит река, готовая к созиданию. Воды обновлялись и дополнялись ливнями и водопадами. Очищенные и щедрые, они мощным потоком рождали новые русла и свидетельствовали об энергии, о силе. Теперь уже ясно, что открывалась заветная дверь в мир водной стихии. Кому интересно – милости просим.

«Уже писала тебе, что познакомилась с отличной командой морского катамарана. Капитан профессионально занимается подводными съёмками, что меня особо радует, самой это делать давно не под силу. Собираемся утром уйти из Брисбена в Куктаун с заходом на острова. Цель – Большой барьерный риф. Очень надеюсь на подводные кадры, конечно, сама погружаться не стану, а вот с маской поснимаю рифы и живность. Планируем путешествие совершить за две недели. Пришлю итоги, когда вернусь на базу – маяк».

Пока это письмо последнее, а прошло уже более двух месяцев. От Тома тоже вестей нет. Может статься, он пошёл на катамаране с ними. Моя подруга словно растворилась в привлекавшей её стихии – воде. И почему она так грезила водой, стремилась в открытый океан подальше от берега? Упивалась ливнями, бушующим морем, огромными волнами. Никогда не понимала моего страха перед мощью и коварством стихии. Есть надежда, что уникальная природа тех дивных мест заставила подругу изменить первоначальный план и продлить поход, а сообщить об этом не удалось. Можно было бы представить себе и романтичный финал этой истории, но принимая во внимание её преклонный возраст… Я верю в благой исход морского путешествия, но внутри так неспокойно, так тревожно…

Постскриптум.

И вот вчера письмо от Тома. Невероятно, какая-то мистика. По настоянию Риты (ей перечить – себе дороже), они подошли к одному из маленьких необитаемых островов Вонамби (в переводе это Радужный змей) – самому загадочному месту рифов, известному как второй Бермудский треугольник. Обычно туда не заходят ни туристы, ни дайверы, это и для местных издавна табу: там таинственным образом пропадают люди, лодки. Никто не знает, что с ними происходит и никогда не находят никаких останков. Всё шло на редкость хорошо: и солнечный день, и море спокойно и приветливо. Капитан, превозмогая страх и рискуя, ненадолго погрузился и снял потрясающие кадры. Рита порадовалась такой удаче и с аппетитом позавтракала, внимая страшноватым рассказам команды о необыкновенных случаях вокруг Вонамби. Кое-что записала в блокнот. Развернулись, чтобы больше не отклоняться от намеченного пути, и спокойно пошли дальше. Риту с тех пор никто не видел.

Болгария. Август 2016 г.

Чабан Митко

В полутёмной маленькой комнатке на узкой кровати лежал старый болгарин-чабан Митко. Он впервые в жизни так сильно занемог, что не вышел пасти стадо. Просто утром не смог встать. Промучился ночь то в ознобе, то в жару, бредил, в голове колотил молоток, мешал спать. По утрам он обычно умывался во дворе, а сосед спозаранку приветствовал его – это была их давняя традиция. Но сегодня Тодор не дождался соседа, заволновался и пошёл проведать. А дальше что – оповестил кого надо, чтобы нашли замену чабану, сварил кофе для Митко и пошёл к себе.

А Митко думал, что уже умер – ан нет, то был провал в беспамятство, наверное, а теперь трясёт, тело ломит, головы будто нет. Укрыться бы чем ещё. Да некому помочь. Лежит, вспоминает, хотя ему и вспомнить-то нечего: жизнь простая, не интересная, серая, пустая, вот как эта комната, где только печь, стол с лавкой и кровать, а оконце маленькое, всё некогда ветки сливы срезать, они загородили свет.

В последние два года вот только нового, что русская появилась на краю села. Дом они купили. И так повелось: когда мимо её дома Митко гонит стадо, она иногда выйдет с фотоаппаратом, с чабаном поздоровается за руку, угостит яблоком или ещё чем, а сама радуется, фотографирует ягнят, козлят. Златко – козёл-предводитель всего стада – любимец её. Он как заметит её, ни на кого не похожую, бежит и становится на задние ноги, будто служит ей. За это получает хлеб. А ещё она его научила, как собачку, «лапу» ей подавать. Ну чудная! А сама всё щёлкает фотоаппаратом и чабана не забывает. Он попросил своё фото. Так она запомнила, на следующий год привезла. Вон три снимка висят на стене – только это и есть украшение в доме.

Жарко-то как. Нет воды рядом, кофе глотнул. И провалился куда-то. Уже всё слилось: и стадо, и жена-покойница… Вот солнце взошло, солнце село, кругом степь, ровная, как стол… А больше не было впечатлений. Что было, то и видит сейчас. Никуда из Болгарии не уезжал, да и по Болгарии из своего села никуда не пришлось ездить, это вот сын теперь разъезжает: то в Варну, то в Софию, а сам под Бургасом живёт, шофёр на грузовике. Редко видятся: всё некогда сыну.

Ох, как прихватило: лихорадит его всего и что-то не так с головой, будто там стреляют. Попить бы… Просил ведь старую, чтоб не умирала раньше его. Нет, всё по-своему всегда делала, вот и ушла – ей так удобнее, а ему каково теперь одному?

Апрель в этом году холодным выдался. Хотя первого всё равно выгнали скотину. И он тепло оделся. Сам, как баран, в тёплом тулупе, да плащ-накидка в мешке за спиной. Дождь со снегом идёт почти каждый день. А русская-то приехала. Опять подошла поздороваться. Если бы помнил русский, поговорил бы (в школе учили), да и она его не понимает: зубов-то у него уже не осталось, вот и шамкает. Стесняется её. Она красивая, весёлая, добрая. А он? Чабан деревенский, старый. Улыбнётся и сразу вспомнит, что беззубый, засмущается. А Златко уже рядом с ней. Как в цирке, то «лапу» ей даёт, то встанет на задние ноги, а передние ей на плечи поставит. Потом встанет в позу напротив неё, да как топнет со всей силы, мол, хлеб давай. Она смеётся, угощает его. Ну чудная такая. Что ей эта скотина, разве ж интересно это фотографировать?

Ну всё, видно не подняться ему больше, не увидеть эту улыбающуюся странную русскую с фотоаппаратом, не ходить больше по степи в холод и в жару со стадом… Дверь скрипнула, шаги, идёт кто-то. Вот и Тодор. А с ним сестра его – Багрянка. Небось, опять проведать брата из города приехала. Сунула градусник – а там уж сразу под сорок. Тяжко. Она анальгин, что ли, дала: городская, они всё знают, всё по-своему. Потом чай из трав заварила – все болгары так лечатся, затем и мёд у него разыскала, намешала в чай. Заставила выпить, переодела в чистое, вытерла всего. Дай Боже ей здоровья самой. Добрая душа, она и за братом присматривает, как остался он вдовцом. Полотенце положила рядом вытирать пот. Оставила хлеб с овечьим сыром, банку с отваром из трав рядом поставила. Ну всё, ушли. Спать тянет.

Чуть успокоился, лучше стало, кажется, поспал. А вот опять худо, не легчает. Может, это последнее, что он испытает, а потом уйдёт туда, к жене. Кто придёт на поминки, кто вспомнит его, кроме соседа? Чабан все дни в поле с овцами, козами. Ни друзей, ни коллег, как у других бывает на обычной-то работе. Чабан один всегда. Ходит туда-сюда по степи, стадо гоняет. Хорошо, что собачка есть маленькая, Бошко, помогает пригнать в отару самых шустрых, далеко отбежавших, или слабых, отставших. Размером-то он немного больше кошки, а гоняет баранов и коз, будто овчарка, лает, а если что – за ногу чуток прихватит для острастки, боятся его, слушаются. Так вот ляжет Митко на траву, прикроет лицо кепкой и может спокойно спать: знает, что отара в порядке будет, Бошко присмотрит. Вот Бошко, наверное, и есть его друг. Всё. А ведь были когда-то друзья в школе, на работе. Давным-давно. Он же хорошо учился, аж до восьмого класса дошёл, не всем удавалось. Потом не поехал в Добрич продолжать ученье, как другие, потому что отец умер, пришлось матери помогать по хозяйству. Стал работать в колхозе. Так поначалу друзья приезжали, звали поступать в училище, дивились ему, мол, что он так вот сидит в селе, мог бы получить профессию и найти нормальную работу. Года через три и они разъехались, всего-то их трое из класса осталось в селе. Женился на своей однокласснице Цветанке, родили сына. После увольнения из кооперации (уже под пятьдесят было) работу чабана предложили, он и согласился. Почему способный мужик пошёл овец пасти? Не поверите. Оказывается, чтобы время было книги читать. И правда, книги-то поначалу брал в читальне, таскал с собой в мешке, читал много, с интересом, даже дома жене пересказывал. Он как-то услышал, как Цветанка на вопрос соседки, почему в пастухи супруг подался, ответила: «Он мечтать любит, а там свобода, мечтай, сколько хочешь». Со временем он тускнел, мало общался с людьми, знай, бродил себе с утра до вечера со стадом. Казалось, полинял под солнцем, разленился, постепенно и читать перестал. Тогда стал таким, как все чабаны.

Вот и вспомнить теперь нечего. Глаза закроешь – только пастбище да стадо.

Пастбище в их селе – это бывший сельскохозяйственный аэродром – по-болгарски летиште. В восьмидесятых аэродром ликвидировали за ненадобностью. Всё травой поросло. Степь ровная, хорошо там стада пасти, просматривается на километры во все стороны до самой лесополосы перед полями. Одна бетонная взлётная полоса осталась в память о прежнем аэродроме. И та уже стара, трещинами покрылась, травой зарастает. Как и жизнь самого Митко: ровная, серая, длинная, однообразная, заброшенная, и тоже никому уже не нужная. Если по взлётной полосе можно было набрать скорость и взлететь, то жизнь его осталась без полёта, даже не смог разогнаться как следует, хотя полоса-то всегда была под ногами…

Болгария. Май 2016 г.

Земля Горшечника

Давит стал стар и чувствовал, что смерть рядом ходит, поэтому решил направиться в Акелдаму – там пусть его похоронят в Земле Крови. Об этой священной Земле он узнал от пилигримов. Земля Горшечника, или Поле Крови, или Акелдама – место, известное с того трагического дня, когда Иуда, предавший Спасителя, возвратил 30 сребренников старейшинам и повесился. Первосвященники не могли положить деньги в сокровищницу храма, потому что это были «деньги крови». Посовещавшись, решили купить на них землю горшечника, чтобы впоследствии хоронить там странников. Давит странствует. Пора пришла завершить жизнь, он понял это. А в конце жизни вспоминается многое из детства, юности.

Давит родился в Хевроне в христианской семье. Он старший, а младше его было два брата и три сестры. Выучился у отца обувному делу и помогал тому, пока не женился. Потом завёл семью, открыл свою лавку. Двоих сыновей тоже обучил обувному делу. Дед их хвалил: способные. Жена Давита умерла при третьих родах, и дочь с собой увела… Так и остался вдовцом, не женился. Был по натуре общительным и весёлым, женщин любил, за что косо на него смотрели сыновья после смерти их матери, осуждали за слишком вольный нрав. Может, так и дожил бы до старости, окружённый всегда липнувшими к нему женщинами, а потом и внуками, но решил пойти странствовать, ни от кого не желал зависеть. Много хотел пройти пешком и увидеть мир своими глазами, знать обо всём не понаслышке. Был в Назарете, в Кесарии, в Самарии…

Мать ему рассказывала святые истории про Спасителя. Ещё она говорила, что в их родном Хевроне в незапамятные времена обитали Рефаимы, великаны, что рождались от них особенные люди, что мир был раньше другим… Мальчика это впечатляло, он всё ярко себе представлял и немного боялся, что увидит выжившего огромного Рефаима.

Любил он свой Хеврон. Иногда садился под древний дуб Авраама, как делали паломники, и представлял, как три ангела явились здесь Аврааму, и он так вот просто, видя в них обычных путников, предложил отдохнуть под дубом. Это и была Святая Троица. Он вспоминал, как мать водила его и братьев к пещере недалеко от Хеврона, где, по преданию, жили Адам и Ева, там будто и были похоронены, там же и останки святых Праотцов. Давит тогда ярко видел все эти картины древности, словно был им свидетелем, – так на него влияли правдоподобные рассказы матери.

Повзрослев, он часто знакомился с паломниками, молился с ними, приглашал их в дом. От них узнавал удивительные истории, о которых много думал. Презирал однообразие, всегда куда-то стремился, хотел всё узнать. Научился читать. Один из странников возвращался домой из паломничества в Хеврон, а путь его далёк был. Заболел, лежал два или три дня под старой оливой, где и нашёл его Давит. Обессиленный, исхудавший, он не мог сам идти. По настоянию отца сыновья принесли его в дом. Вот и прожил с ними месяца два старец Савва из монастыря в Вифании. Выздоравливал медленно, а в благодарность за гостеприимство обучал Давита грамоте. И по сей день с горячей признательностью вспоминает о нём в молитвах Давит.

Несколько лет он странствует по Иудее, Самарии, Галилее. Идёт по жизни ровно, иногда прихватывает его хворь, а порой чувствует, что всё хорошо. Повстречал странника Евсевия. Тот был намного старше, делился своим молитвенным опытом старца. Шли долго вместе, разговаривали. Как-то Евсевий спросил Давита, что знает он о счастье. Давит не знал, что сказать. Ведь жена его умерла, много обиды он вкусил от сыновей своих, с женщинами не всегда поступал по вере, а теперь болел часто, совесть мучила его порой. И решил рассказать путнику, что узнал он ещё в детстве радость – это когда мать ему всякое рассказывала и водила его в чудесные места в округе, где всегда что-то новое открывалось мальчишке. Потом узнал свою Гилу, и радовался каждый день, живя с ней. Уже после её смерти находил радость и от других женщин. Потом стал радоваться каждому новому дню, когда ни с кем не ссорился, когда светило солнце и он пел за работой. Затем долго был в печали и разговаривать ни с кем не желал, думал, как ему жить, хотел быть подальше от сыновей и их семей, быть независимым, не на виду. Додумался, наконец, и радость переполнила его, когда решил стать свободным и уйти странствовать, искать ответы на вопросы, зародившиеся в нём ещё в юные годы. И ушёл, и до сих пор рад своему решению, но всё ищет что-то, недостаёт ему ответов, мало знает, а хочет докопаться, изведать тайное, что казалось, было рядом в детстве. Что есть счастье, он, пожалуй, не знает, но чувствует иногда его рядом. Может так быть? Евсевий смотрел на спутника и улыбался. Ответил так: «Счастье с тобой всегда, хотя для тебя оно невидимо и потому призрачно, но оно диктует тебе. Ты убегаешь, а оно – за тобой. Так и идёте по жизни, это оно заставляет тебя учиться, всё узнавать, иметь цель докопаться до сути. Вон оно, за спиной у тебя, ты несёшь его на плечах своих, оно не тяжёлое, радостное. Подумай об этом». Они рассуждали и о грехах. Евсевий поделился своим опытом с Давитом: как искренне раскаиваться и больше не совершать тех же ошибок, как прощать. Посоветовал не мучить себя угрызениями совести после раскаяния, не смаковать обиды и свои проблемы. Евсевий был уверен, что надо просто жить по совести, к душе прислушиваться, которая всегда мудра и знает, что верно. Легче стало Давиту, когда понял, что не стоит изводить себя прошлым. Подружились они, но потом пришло время расстаться. Грустно стало Давиту, он чувствовал себя молодым и защищённым рядом с седым добряком Евсевием. Но всему приходит конец, чтобы началось новое. Вроде так говорил старец. Поверил ему Давит, и легче стало ждать этого нового.

Давит сорвал пальмовую ветвь и продолжил свой путь. Настроение поднялось, и давно утраченную бодрость ощутил: есть цель. А пальмовую ветвь взял, потому что давно заметил этот обычай у паломников, их легко было узнать по веткам в руках. Уставшие, а не бросали, несли, иногда прикрывались от солнца. И смысл был в этой ветке: будто встречали так самого Иисуса Христа при входе его в Иерусалим. Давит шёл и думал о том времени, представлял себе жизнь Христа, Апостолов.

Теперь он бредёт один, временами думает, что счастье-то рядом с ним, просто не видно его за плечами. Вот опять мысли серые одолевают, гонит он их, как учил старец, а заменить на светлые не получается, тоска в душе, одиноким себя чувствует последнее время, о смерти думает, когда один идёт. Так и шагает с мешком, посохом и пальмовой ветвью. И вспоминает слова Евсевия, как душу слушать надо, и прислушивается. А душа говорит: иди в Акелдаму, иди…

Недавно он в изнеможении упал прямо на дороге уже вдали от города, в который заходил за милостыней, за снедью. Ему повезло тогда, был праздник и его щедро одарили. Но чувствовал он себя плохо, заболевал. Щемило сердце, в висках стучало, руки дрожали. Внезапно туман стал застить дорогу, а может, это ему показалось. Потом он ничего не помнил. Очнулся в повозке. Добрый путник поднял его, потерявшего сознание, и положил на солому, накрыл мешковиной, дал напиться, когда тот пришёл в себя. Так и довёз его до маленького городка, где высадил на площади. Вот тогда-то и созрело твёрдое решение, где закончит он жизнь свою. «Чувствую, приближается Она. Пора, пожалуй, уже в последний путь. Не поспешу, так могу не успеть, настигнет в дороге, лучше уж там Её подожду, сколько надо будет. Она уважаемая, не любит шуток, Ей лучше не противиться, пусть заберёт, когда срок придёт», – так думал Давит. И побрёл в сторону Иерусалима в Акелдаму. Пилигримы говорят, что там хоронят христиан-паломников, странников. И не просто в ров сбрасывают, а в пещеру тело кладут.

Ночи стали холодными, Давит простудился, кашлял, хрипел, но шёл, не останавливался. Теперь холод и мрак ощущал на душе и в теле – беспросветно всё от болезни и одиночества. Озноб, какие-то странные видения перед глазами. Слышал, что в пустыне бывают миражи, может, и ему привиделись миражи. Болен – теперь уже ясно. Один, никто не встречался ему уже несколько дней, будто не стало странников, караванов не видно. От помощи не отказался бы сейчас, совсем тяжело идти. А думал, что уже позади сильные хвори, даст ему Господь спокойно дойти до Земли Крови, нет, видно, не отпустят его болезни. Ещё немного пройти, и будет в Иерихоне, а там уж и Иерусалим недалеко, дня три идти. Сейчас вот сядет под деревом, хлеб ещё остался и немного воды есть. А дальше… Спать хочется, устал. И провалился в беспамятство или в беспокойный сон. Будит его кто-то. Открывает глаза: три путника над ним склонились, думали он умер. Вот радость, теперь хоть не один. Напоили, накормили, дали какое-то снадобье, растёрли мазью спину и пошли все вместе. Уже второй раз за недолгое время он так болел, что терял сознание. Выжил в этот раз тоже. Если Бог будет добр к нему, найдётся и для него гробница в Акелдаме, негоже так вот в пустыне умереть.

Пусть Смерть возьмёт его подготовленного, на святой земле в Иерусалиме, может, в усыпальнице на Земле Крови найдёт он покой. Теперь только там желает остаться навсегда. Хватит бродить, сил-то нет более, и сон видел вещий, значит, правильно чувствует конец. Приснились родители совсем молодыми и счастливыми. Они были так рады встретить сына, что не хотели его отпускать и заставляли остаться, говорили, что там, где они обитают, счастье, его всем хватает, нет обездоленных и больных… Упрямец всё же вырвался из материнских объятий и убежал. Куда, зачем? Вот и мается теперь, видно, время тогда ещё не его было.

Наконец пришли с добрыми попутчиками в Иерусалим. Давно здесь не был. Поклонился городу, помолился, входя в него, возблагодарил Искупителя, что привёл его в святой город. Успокоение пришло. Обошел Храм потихоньку, с остановками, и то не весь пока, лишь поклонился Гробу Господнему. Все святыни – потом, когда силы накопит, сейчас слаб ещё. Постоит у Голгофы. Теперь сел на ступени передохнуть и задумался.

Он вспомнил мать и жену. Их любил он по-настоящему, глубоко. И след они оставили в его душе. Может, тогда и был счастлив. Заплакал. Наверное, место здесь особое, что так пробрало его, для души это встряска. А она, душа, гнала его зачем-то сюда…

Кто-то тронул его за плечо, назвал по имени. Это был Иосиф, сосед-ремесленник из Хеврона. Оба обрадовались такой нечаянной встрече, поговорили. Иосиф рассказал, что семьи сыновей потеряли надежду получить вести от Давита, думали, что его уже и не увидят, переживали. Сыновья многое поняли за прошедшие годы, стали мудрее, говорили, что зря отпустили отца, очень горевали и мечтали его вновь увидеть дома. Теперь Иосиф передаст им добрую весть, что Давит жив. Потом стал уговаривать приятеля идти с ним обратно в Хеврон. Вдвоём веселее, и помогут друг другу в долгом пути. А какой радостной будет встреча с родными, только представить себе можно. Давит не мог оправиться от случившегося, сказал, что не готов он к жизни, пришёл в Акелдаму за смертью. Теперь же ему нужно время всё осмыслить. Иосиф и не спешил, у него было пристанище для паломников здесь, он предложил вместе пожить какое-то время в Иерусалиме, а там уж всё решится само, как Бог даст. Ведь никто не знает своего часа…

Долго Давит приходил в себя после неожиданной встречи. Вспомнил, как душа звала его сюда. Думал смерть уже пришла за ним. А может, одна жизнь закончилась и начинается новая, о которой Евсевий говорил? ЧуднО всё как-то.

Пожил в Иерусалиме, молился много у святых мест, думал. Казалось, что окреп и душой, и телом. На Акелдаму издали смотрел, и слёзы текли, и текли. Все последние дни ему надо было быть одному, и Иосиф понимал это, не мешал. Поборовшись с собой, поразмыслив, принял Давит решение вернуться к сыновьям, уж больно сердце его потянуло в родные места к своим кровным. И простил, и в мыслях попросил прощения. Легче стало. Чувствовал, что переполнен жизнью, есть о чём ему подумать и рассказать. Пора делиться накопленным, иначе зачем оно…

И пошли они с Иосифом в Хеврон. Будто в душе Давита цветок расцветал, веяло весной. Счастье, что пряталось у него за спиной и только чудилось ему, оказалось теперь впереди, он увидел его. Вот как бывает: искал смерть, а нашёл жизнь. Это ли не воскресение?

Небо какое высокое, чистое – на нём можно жизнь писать…

Болгария. Май 2016 г.

Цыгане

Не хотела трогать эту тему из-за её обширности, многоплановости, сложности. И не буду. Только коснусь кистью, совсем чуть-чуть, лессировка много времени не отнимет и никого серьёзно не затронет, потому что всё легко и поверхностно. Уж простите за неброский эскиз.

Как любила я в юности это необычное сообщество: цыган. Видимо, влияла моя мама. Ей, натуральной и очень красивой блондинке, не было шанса пройти незамеченной при встрече с цыганами. Она притягивала к себе женщин этого племени, словно магнитом. Они рассказывали ей такие сокровенные истории из её будущего, что она сначала шарахалась в сторону, а потом… всё сбывалось. Часто и денег с неё не брали, просто всё выливали, как видели, и много! А она им верила, потому что ни разу они не ошиблись, о многом предупреждали. На меня же никто и не смотрел, я спокойно, как все, ходила мимо, легко отказываясь от ненавязчивых предложений предсказать будущее.

Когда в начале семидесятых мы с мамой отдыхали на Чёрном море в Сухуми, туда приехал цыганский театр «Ромэн» из Москвы. Мы купили билеты сразу на два концерта и два вечера смотрели и слушали их, как заворожённые. Красота, грация, ловкость, сила, темперамент, звучные голоса, душевные, переполненные страстью цыганские песни, зажигательные танцы. Они живые, своеобразные, сильно отличаются от нас. Бегающие и колющие пронзительные чёрные взгляды, презрение к судящим их строго, полная независимость и кое-где нахальство – там было всё. А как притягивало это сочетание дикости, неординарности и в то же время видимости их ассимиляции. Будто, как все, но не такие на самом деле.

От них, от обычных, бродячих, ожидают чего? Жульничества, воровства, лжи, коварства, жестокости – словом, девиантного поведения. А мы растаяли, смотря на московскую творческую элиту цыган. Они – иные, не такие, как все. Вспоминаются русские писатели, не равнодушные к цыганам: Пушкин, Достоевский, Толстой, Горький… Русские аристократы и купцы любили оживлять свои пиры обществом цыган. И неспроста: музыкальность, яркость, страстность во всех проявлениях их сути манили, гипнотизировали.

Хорошо известна магическая сила цыган. Народ склонен к мистицизму, колдовству. Некоторые цыгане легко подчиняют лишь взглядом волю другого человека. Чем и пользуются мошенники-цыгане в крупных городах. И люди доверяют, попадаются на эту удочку. Многих притягивают магические способности…

Люди, тесно общавшиеся с цыганами или временно с ними жившие бок о бок, утверждают, что те не любят долго тосковать и стараются не концентрироваться на неудачах, на тяжёлом, мрачном. Песни и пляски, как и любой азарт – их настоящее спасение от печали, от уныния. Как только что-то случается негативное, они не остаются надолго погружёнными в мрачные переживания, а подключаются к источнику энергии. Вот, кому известно, что уныние – грех! Наверняка им кажется, что пойти на рискованное воровство лучше, чем пребывать в меланхолии. Так и живут, иначе пропали бы.

Сейчас немногие кочуют, в основном, они оседлые. Чаще так: зимой – оседло, летом – кочевать. Нередко можно встретить цыган-лудильщиков, жестянщиков (у болгар – калайджии, у румын – кэлдэрары). Останавливаются на своих машинах в поле рядом с селом и раскидывают палатки. Раньше им приносили чайники, самовары и прочую утварь на починку. Теперь не знаю, кому это нужно. Они собирают металл, торгуют автомобильными деталями. Живут как-то!

В Испании нам довелось наблюдать караван из современных белых домов на колёсах (трейлеры) – так цыгане путешествуют в Европе. Живя в Болгарии, я ежедневно наблюдала цыган на телегах, запряжённых лошадкой, непременно украшенной красным бантом или пышной красной кистью. Видно, что они особо хотят выделить свою лошадь и украсить, конечно же, красным. Не упитанность или ухоженность животного здесь важны, а декор, яркость.

В 1971 году был принят флаг цыган. Верх синий, низ зелёный. Красное колесо или чакра (кстати, такая же и на флаге Индии) – посередине. Я присмотрелась: катится! Сами взгляните.

Типажи так и просятся запечатлеть их в фотографиях или на холсте. Интереснейшие портреты.

Вот Данила. Кстати, в Болгарии все имена после 1985 г. – болгарские, а цыганские и турецкие – неофициально. Обманщик, жулик, его все в селе знают, никто не доверяет. Глаза огромные, раскосые, серые, брови в разлёт – красив по-своему. Кожа тёмная, почти чёрная. Жилистый, ловкий. Злой! Кипит, аж искры из глаз, если не доволен. Я видела. Он обманул меня, работу не доделал, деньги взял, потом ещё стал просить денег «на хлеб». Я возмутилась, всё ему высказала. Вот тогда искры и посыпались из его красивых злющих глаз. Теперь мирно здороваемся, он улыбается, видно, силу уважает.

Цыганка-гадалка. Маленькая, ей лет 50, ладненькая фигурка, неулыбчивая особа. Не в юбках, а в легинсах ходит или в брючках. Я слышала, как она общается с большой семьёй: это же война! Визг, громкая ругань, пугает всех своим напором, а те затихают, не осмеливаются на равных в агрессивный диалог вступать. Садится, конечно, по-турецки и отвечает на вопросы посетителя, мысленно к кому-то обращаясь: транслирует. Всё точно (или почти). Деньги-гонорар от вопрошающего в руки не берёт, надо положить на пол у её ног. Проводит клиента, вернётся, тогда и заберёт. Кстати, живёт в двухэтажном добротном доме, соседи завидуют.

Старик. Всё на телеге ездит, гоняет своего худого коня, украшенного красным. Волосы седые, длинные, чёрная кожа, лицо, словно высечено из гранита. Острые, рубленые черты. Красиво очерчены скулы, рот. Лоб в живописных морщинах. Он весёлый. И шапка на нём лихая, под стать характеру, так и хочется попросить позировать. Надето на него и в жару много всякого, а чего – не разобрать, но живописно.

Без детей картина, конечно, не полная. Ну не скажу, чтобы грязные или чумазые – не то время на дворе. Нормальные ребятки. Но черны и глаза так ярко блестят и быстро-быстро бегают – оценивают прохожего и ситуацию: что поиметь с него можно прямо сейчас? Соображают мгновенно эти малолетние психологи. Они научились нескольким простым фразам на русском, английском, немецком – на языке тех, кто поселился в их деревне. Катаются на старых великах. Выглядят нормально. Им дарят иностранцы то, что самим не нужно. Некоторые по-прежнему не брезгуют мусорными контейнерами. Старые цыгане ежедневно проверяют там наличие пригодного для них. Теперь все дети учатся в школе. Объяснение простое: государство выплачивает некую сумму за каждого посещающего школу цыгана его родителям. То же – за рождение ребёнка. Болгары рожают мало, рождаемость невысокая. А получают хорошие деньги те, кто рожает много – цыгане. Так что теперешние ромалэ живут не так бедно, как раньше. Права свои знают хорошо. От обязанностей ловко уклоняются – иначе какие они цыгане?

И всё же в них сохраняется и теперь этот дух особый, несмотря на то, что и выглядят более цивильно, и на работу многие устраиваются, и дети учатся.

Нация без определённой территории. Люди объединены не общей страной, а духом – романипэ.

Ромалэ – это СВОБОДНЫЕ В ПРОСТРАНСТВЕ И ВРЕМЕНИ люди. Такими и хотят они оставаться. А другие пусть будут зависимы и от времени, и от пространства.

Болгария. Август, 2014 г.

Зонтик

Сергей Сергеевич Калиакров был художником и большим жизнелюбом. С юности он нашёл себя и в профессии, и в увлечении. Портреты обнажённых красавиц прославили его на всю Европу. Коллективная выставка в Питере принесла немыслимые деньги: француз и голландец скупили не только все его выставочные портреты, но также и студенческие работы, за исключением тех, которые, как водится, успело присвоить училище. Успех был настолько завидным, насколько и неожиданным. Признание таланта ещё можно было предвидеть, но вот деньги – никак. Он сам привык быть щедрым и одаривать других: дарил любовь, картины, эскизы, а главное – идеи. Уже в школе у него появились прилипалы: как к корпусу корабля они во множестве липли к нему – не отдерёшь. Но в отличие от корабля, Сергей не сбавлял скорость, не лишался манёвренности, лавировал с обычной удалью, так что прилипалы не могли потянуть его ко дну, сколько бы их ни было.

Профессия и увлечения легко ладили, не конфликтовали, а дополняли друг друга. От натурщиц не было отбоя – одни красавицы, прелестницы. Сергей на полученные от француза и голландца деньги сразу приобрёл маленькую, но удачно расположенную мастерскую на чердаке (прошу прощения: в мансарде, конечно!) старинного дома на Гагаринской. Праздновали бурно и долго. Деньги закончились сразу, влез в долги, но скоро выплатил их играючи.

Училище в Соляном переулке (позже, конечно, Академия) уже позади, работы навалом – словом, счастливая молодость! Он сгоряча поступил в аспирантуру и занялся написанием диссертации, но через год понял: ни к чему и не его это дело. Устроился на студии анимации. Сам весёлый, думал там все рисуют, шутят и смеются, а там сидят, как приклеенные, к стулу и корпят, корпят, прорисовывают. Одна радость – рядом был настоящий профессионал-аниматор, у него учиться – счастье. Уже через два года Сергей стал художником-аниматором – громадный прорыв в профессии. Всё же остаться в анимации не захотел, как-то скучно стало, ушёл на вольные хлеба, продолжил писать на заказ и брал подработку на студии, благо со всеми сохранились отличные отношения. Теперь он полагался только на везение, а не на зарплату.

Увлекался очень искренне красавицами, терял голову, но расставался легко и потом дружил. Девчонки его обожали за острый ум, доброту, очевидный талант и щедрость. А он как-то всерьёз влюбился в несостоявшуюся актрису по имени Лилия. К 1000-летию Крещения Руси ему дали большой заказ на историческую картину. Лилия позировала в костюме монахини, что очень шло ей. Во время сеансов преимущественно молчала и слушала его рассказы о будущей картине, об истории 17 века, о расколе в России. Решили пожениться. Родился сын Иван – копия Сергея. Жили, как и все их друзья, в коммуналке, не претендуя ни на что большее, но каждый мечтал пусть о маленькой, пусть вдали от центра, но об отдельной…

– Ты не слышишь меня, Сергей? Ты совсем не слушаешь, что я говорю.

– А ты всё время что-то говоришь. Вот я и не слушаю. Говори реже и по существу, тогда отвечу, что толку попусту болтать?

Раньше такого не было. Лиля опечалилась, задумалась: может, кто-то опять появился у него в мастерской? Надо неожиданно наведаться. А что, если застану? Нет, не стоит. Пройдёт.

Сергея стала раздражать болтливость жены, скорее, её пустословие. Она перестала читать, как раньше, не участвует в обсуждении важных для него и друзей вопросов, даже не интересуется, что нового в стране, в работе мужа. Вообще проблемы их круга стали для неё далёкими. Она сконцентрировалась на Иване, кажется, только он её и занимает. Скучно это. У Сергея Сергеевича уже почасовая работа в Академии художеств, преподаёт рисунок. Продолжает писать портреты обнажённых – это его конёк и неплохой заработок. Хобби, кажется, становится по-настоящему его страстью: он опять увлекается натурщицами. Почему-то имена их цветочные. То ли жена задала такой стиль, то ли сам садовник решил вволю наслаждаться цветущим садом. Рыжая Георгина, много старше его роскошная седовласая Маргарита, изящная брюнетка Гуля… И каждая хороша по-своему, и к каждой он искренне с любовью относится. Ну а жена, пусть цветёт тоже для него, но поменьше говорит. Странно как всё может измениться. Когда-то его пленила способность этой юной начинающей актрисы театра говорить разными голосами, копировать и мужские, и женские голоса, самые разные интонации. Она любила разыгрывать его и их приятелей, была королевой компаний, веселила народ и сама всегда в мажорном настрое. Это были радостные, незабываемые годы. Куда всё исчезает, почему тает любовь?

Родилась Вера, теперь у Вани сестрёнка. Лилия ещё больше погрузилась в быт и уже не задумывалась, что происходит в мастерской, почему Сергей куда-то уезжает «на пару дней» для выполнения каких-то заказов. Ну да ладно. И вот недавно сбылась мечта: они получили трёхкомнатную квартиру в пятиэтажке на пятом этаже в новом отдалённом районе. Счастье-то какое! Помог заслуженный художник. У Сергея появился маленький кабинет, где он обожал делать эскизы, писать и читать. Шестилетний Ваня иногда пробирался туда и устраивался играть в углу, куда сложил любимые игрушки для кукольного театра – это мама учила его ставить и играть пьесы.

Сергей Сергеич, несмотря на семейные обязательства и некоторые минимальные заботы о детях, чувствовал себя свободным, хотя и бескрылым для полётов, о которых иногда мечтал. Его крылья сложились в ожидании чуда: наскучивший семейный быт уже не оживить, а быть инициатором новых интриг на стороне как-то не хватало духу.

За чтением книги он задремал, а Ваня по обыкновению ставил какой-то кукольный спектакль и говорил за героев пьесы. Сквозь лёгкую дрёму Сергей Сергеич услышал (и конечно же вообразил) рассказ удивительного Зонтика, путешествовавшего самостоятельно по набережным, по скверам Петербурга, то есть по тем самым местам, куда с Ванечкой они ходили на прогулки. Судя по пьесе, Зонт заглядывал в окна, где слышал реплики, был свидетелем встреч друзей на улице, общался с собаками и птицами, да и просто летал себе в удовольствие. Вот как воспринял Сергей услышанные сюжеты.

Ветер поднял Зонтик и плавно перевернул его, как бы играя. Тогда Зонту открылось ранее не видимое: в вышине вырисовалось существо, похожее на прекрасного юношу, будто сотканного из полупрозрачного света. Он простёр над землёй руки, как бы оберегая всех, и смотрел на людей с любовью. В радости Зонт хотел позвать встречных взглянуть на чудо, но все шли, глядя себе под ноги. Наверное, на небе был именно тот, кому люди молятся и просят о благе. Так почему же они не видят его? Если бы они увидели и прониклись возвышенным чувством, то получили бы всё, в чём нуждались, они бы успокоились и обрадовались. Но нет… Зонт замер и один лицезрел открывшееся ему диво. А потом всё исчезло, он полетел далее, раздумывая о людских странностях.

Вот Зонт заглянул в мастерскую художника и увидел, как тот пишет портрет жены. Оба улыбаются и вспоминают, как познакомились. А потом замолкают и с любовью думают о детях: сыне и дочери. Зонту открываются их мысли.

В сквере встретились собаки: одна домашняя, счастливая, сытая, её спустили с поводка, она наслаждалась. Другая – бездомная дворняга, голодная, ищет чего бы поесть, обнюхивает урны, заглядывает в глаза прохожим, надеется, что кто-то бросит ей хоть кусочек печенья. Собаки встали друг перед другом, почувствовали симпатию и захотели подружиться. Только начали вести разговор, как хозяин спаниеля взял его на поводок и силой потащил прочь от бездомного. Дворняга было пошёл следом, но хозяин топнул и запретил тому следовать за ними. Так и не состоялась дружба. Зонт загрустил.

Теперь Зонт летает над дачным посёлком. Родители Вани стоят у сельского магазина и спорят о покупке двух раскладывающихся кресел. Сын ездит кругами вокруг мамы и папы и ждёт, когда перестанут пререкаться, проезжая мимо, дергает маму за юбку, папу – за рукав куртки.

– Ну зачем нам ещё два, когда есть нормальные три кресла.

– Вдруг гости заглянут, посидим в саду все вместе, не надо тащить скамейку.

– Послушай, сейчас не время транжирить. Мои работы пока не купили, денег в обрез.

Ваня поднимает голову и видит зависший над его головой Зонт. Не простой – глазастый. Зонт улыбается одними только глазами и подмигивает Ване.

– Смотрите, мама, папа, смотрите, это глазастый Зонт!

Родители в изумлении поднимают головы и улыбаются чуду.

Смеются, показывают прохожим на диковину, и все втроём возвращаются на дачу. Ваня машет рукой Зонту и приглашает его в гости.

Интересный мультфильм получится – подумалось дремлющему художнику. Он повернулся к сыну и спросил, готов ли тот поучаствовать в оживлении данного спектакля в картинках. Ваня подумал немного и согласился, попросив папу тут же нарисовать глазастый Зонт – он должен был проверить, соответствует ли увиденное отцом его представлению. Автор пьесы обрадовался совпадению взглядов. Сергей Сергеич с азартом тут же принялся рисовать всё, о чём говорил Ваня, ещё и добавил своё. Получился занятный видеоряд. Можно подать заявку на мультфильм, благо знакомства, крепкие связи в этой сфере остались. Когда вошла Лиля звать ребят на ужин, они в возбуждении наперебой стали ей рассказывать сюжет, смеялись и даже представляли в ролях диалоги. Лилия – актриса. Тут в ней проснулись подзабытые таланты, она подыгрывала своим мужчинам, говоря за героев разными голосами. Вечер оказался неожиданно весёлым. «Кажется, у меня растут новые крылья» – подумалось Сергею. Он созвонился с приятелями, написал заявку на новый мультик, набросал предварительный вариант сценария и, приложив спонтанно явившиеся эскизы, пошёл на студию. Конечно, он не брался сам писать добротный сценарий, это было лишь предложением для его друга – талантливого сценариста-мультипликатора, настоящего профессионала. Хорошо бы он согласился, хотя надежд маловато. Удача! Проект принят на ура. И более того, в авторы идеи записали Ивана Калиакрова. Родион Смехов стал писать сценарий, добавил некоторые сюжеты от себя – автор идеи не возражал, с ним советовались. На озвучку пригласили Лилию. Она была от предложения в восторге: глаза загорелись, щёки зарумянились, появилась прежняя гордая осанка. Эта Лилия вдруг расцвела, стала наряжаться даже в обычные будни и превращалась в дивный цветок, благоухающий весенними ожиданиями – красавицу Лилию.

Сразу началась работа, она шла успешно и весело целый год, возможно, уже через полгода будет завершена, но фильм ещё не вышел, работы много, все верят, что получится интересно. Тем временем Ваня уже сочиняет историю про домовых – похоже, выйдут забавные приключения. Глазастый Зонт изредка навещает это дружное и весёлое семейство.

По набережной Фонтанки, посетив мастерскую Сергея, идёт семья Калиакровых: впереди семилетний Ваня, уже школьник, с двухлетней сестрой Верой, позади – Сергей Сергеевич с супругой Лилией. Они снова счастливы, есть общие интересы, заботы. Радость, прежняя игривость и согласие вернулось в семью – всего-то и нужен был весёлый глазастый Зонтик.

Болгария. Апрель 2017 г.

Бачата

Ирма – красавица, ей двадцать шесть. Яркая, живая, сразу запомнится и к ней потянет, особенно мужчин. Блестящие, совершенно чёрные волосы и такие же глаза – жгучая брюнетка с красивой немного смуглой матовой кожей. Она стройная, подтянутая, фигура женственная, с резкой разницей между талией и бёдрами – секс-бомба.

Мне скоро сорок пять. Я высокая, фигура спортивная. От природы рыжая, волосы непослушные, немного вьются. Глаза зелёные (редкий цвет), веснушки имею, стесняюсь их и пытаюсь весной вывести. Иногда, когда коротко стригусь, крашусь в шатенку. Потом опять отращиваю волосы и становлюсь рыжей, как огонь. Такой цвет не унять: развеселившийся костёр – мужу нравится. Нет, раньше нравилось. А когда эта Ирма появилась, он обо мне забыл.

Бывают красавицы, но несимпатичные. Ирма кажется симпатичной – располагает сразу. Я сама попалась, дурочка такая. Встретила её в магазине, когда юбку мерила. Она даже принесла мне другой размер, потому что я выглянула из примерочной, чтобы попросить продавца принести другую юбку, а продавщицы поблизости не оказалось. Самой мне неохота было снова одеваться. И вот эта Ирма, выходя из соседней кабинки, предложила: «Велико или мало? Могу принести другой размер». Обменялись впечатлениями об обновках, разговорились о том, о сём (я позже поняла, о чём ей было интересно выведать) и, выйдя из магазина, дали друг другу номера телефонов. Я ещё подумала: вроде довольно молода, чтобы со старшими приятельствовать. Она позвонила через неделю и пригласила на фестиваль бачаты.

– Что, не слыхали, что это? Латиноамериканский танец.

– Как, никогда не ходите и не интересуетесь? Давно пора приобщиться к современным удовольствиям. Это красиво, музыка зажигает, весело и для вашей компании будет непривычно.

Она сама с партнёром танцует – стоит посмотреть. Полезно впустить в жизнь живую струю. Она уговаривала, и мне представилось всё очень привлекательным и совершенно новым.

– Приходите с подругами и непременно с мужьями. Они будут упираться, но вы их уговорите, не пожалеют, я точно знаю.

В её пластике, в жестах, в мимике есть что-то завлекающее. Она ходит, плавно покачивая бёдрами и пропуская мимо вожделенные взгляды парней, мужчин. Случайно встретились около её дома, она затянула меня к себе «ну хоть на пять минут». Ирма сходу продемонстрировала, что может танцевать под любую музыку так, будто репетировала специально, а может закружиться и делать очень интересные движения и без музыки: то ли сальса, то ли самба – в общем, необходим партнёр. Она-то его и ищет. Для танцпола он есть, и не один, а вот для обеспеченной и красивой жизни партнёра не хватает – она намёком дала понять. Я убежала.

Ей подходят именно латиноамериканские танцы, никакого вальса. Мы в этом убедились на фестивале бачаты. Она создана для этого сексуального танца: очень темпераментна. В бачате обязателен тесный контакт, и не только физический, но и эмоциональный. Партнёры доверяют друг другу, иначе не возникнет такой слаженности в довольно рискованных па. Мы поначалу даже почувствовали неловкость: так откровенны, интимны их движения. Она обнимает его за шею, а невидимые нити связывают их (хотела сказать «сердца», потом раздумала). В общем, танцующие прижимаются и наслаждаются взаимным горячим темпераментом – такова эта бачата.

Никто из мужчин старшего поколения, за которыми она охотилась, конечно, и понятия не имел о таких эротических танцах – это веяние пришло позже их молодости, тогда танцевали другое. Они смотрели на движения девицы с изумлением и тайным томлением: возбуждала. Она ходила на занятия три или четыре года и танцевала в клубах. Можно сказать, профессионал. Как Ирма вообще попала в наше немолодое общество, а главное, как там задержалась? Это всё из-за меня…

Ирма легко доставала нашей компании билеты и контрамарки на все лучшие премьеры, включая Большой. Часто пропадала на месяц-другой, потом являлась с предложением сходить в театр. Как-то после спектакля в театре Маяковского полил страшный ливень. Она была не на машине. Стоять и ловить – бессмысленно. А мы живём ну просто напротив театра, в Хлыновском тупике. Пригласили, она и пошла с нами, осталась на ночь. Это была моя наивность и глупость – пустить малознакомую в свою квартиру переночевать. В общем, утром она уехала и пообещала позвонить насчёт Большого театра – там намечалась скандальная опера «Дети Розенталя».

До оперы она пригласила нас с подругами (без мужей) на открытие нового модного кафе и познакомила со своим парнем – не партнёром по бачате, а с любовником. При нём заявила, что если бы нашла себе «спонсора» на продолжительное время, то вышла бы замуж за Артура. У них денег нет, есть только чувства. Циничная, вдобавок к тому, что нахальна. И имя ей под стать – Ирма: вызывающее (это мне сейчас так кажется).

Гремучая смесь: в страстной любви может и задушить в объятиях. Я это почувствовала, когда она танцевала бачату. Берегитесь, мужчины! И женщины… Таких, как я, она в расчёт не берёт, нас – нет. Мы честные, любящие, доверчивые жёны – совсем не интересные для мужчин, особенно для тех, кто уже привык в супружестве к спокойному благополучию. Её цель – наши партнёры, с годами обретшие кто высокое положение в обществе, кто недвижимость, хороший капитал, или всё это плюс перспективы. В жизни таких успешных, как уверена Ирма, не хватает только её. И вот она – в расцвете лет. Кто устоит? Покажите мне его.

Первым она соблазнила моего мужа. Он в нашей компании самый наивный, поддался чарам и пропал. Совсем пропал. Как приворожила, иногда дома не ночевал. Таскался в свои сорок пять по клубам – подумать только, он же доктор наук! Смешно. Я не знала, как поступить. То ли мудро переждать, авось, пройдёт этот период, как у многих. То ли надавить и попытаться воззвать к разуму и напомнить о приличиях… Мне было трудно переживать унижение. Я делилась с подругами, они утешали, что-то советовали, согласно своему опыту. Вот и решила поговорить и поставить традиционный вопрос ребром: я или она. И напрасно, нельзя это делать в момент пылающей страсти, когда мужчина не способен контролировать себя, разум у него уходит. Он выбрал её. Я была не готова. Задавала вопрос, уверенная, что выберет меня, с кем жил семнадцать лет и был счастлив. Потом, правда, остыл и сказал, что это было в пылу, не думал. И что на него нашло, сам не понял. Рассвирепел от моего прямого вопроса. На самом-то деле, только меня любит. Я не поверила. Начались мои мучения и бессонные ночи. Работа полетела прахом. Сплошные неприятности из-за полного отсутствия концентрации, ошибки в документах. К тому же мы работаем в одном институте, наверняка кто-то что-то пронюхал. А дома – тихо. Виталий, конечно, не съехал, ведёт себя на редкость деликатно и выглядит виноватым. Изредка уезжает в командировку дня на два в наш филиал (не верю). Иногда появляется голодным, как зверь в период гона, потом долго спит. Может, его отравить? Сразу становится легче, как представлю: жестокое наказание, он мучается и раскаивается, но поздно, яд подействовал. Или благородно собрать вещи в пару чемоданов и подождать, когда заберёт? Продумать интеллигентную речь с предложением вернуться, когда придёт в разум и осознает, кого променял на шлюху? Всё не то…

Надо учесть аппетит этой дамочки: ей квартира нужна, капитал, а не бездомный мужик. Квартира, кстати, его родителей-скрипачей, напротив консерватории, где оба и работали. Мы поженились, я переехала сюда. Жить в самом центре Москвы – мечта. Я-то из Меведкова. Там в пятиэтажке у нас трёхкомнатная была – получили в те далёкие шестидесятые. Шикарно казалось, пока не увидела эту роскошную. Я отличница, мной родители гордились. Закончила Финансовый институт (уже давно это Академия), работаю бухгалтером в академическом институте на Профсоюзной. Виталий Геннадьевич в нашем институте был самым молодым доктором наук, в двадцать восемь лет стал заведовать отделом. Мы познакомились в нашей столовой: обедали каждый в одиночку уже поздно, перед самым закрытием столовой. Он подсел за мой стол, разговорились. Спросил, где живу. Я пошутила: мол, в Медведково, где медведи жили. Рассмеялся так заразительно, и я сама стала смеяться и чуть не подавилась. Он говорит: да не медведи там жили, а медведки – вредители садов и огородов: крупные жуки с панцирем. Я обомлела. А он сказал, что тоже пошутил, это он так думал в детстве, когда увидел страшного жука медведку в саду, а потом побывал у родственника в этом далёком районе Москвы и подумал, что их там должно быть много. На самом деле, он точно знает, что название пошло с XVI века от имени владевшего этими землями боярина, его прозвище было Медведок. Он сразу рассказал мне и о других интересных названиях столичных районов. Он всегда увлекался историей Москвы, ещё в школе организовал кружок, а сейчас на общественных началах в ВООПИК (охрана памятников истории и культуры). Пригласил на очень редкую экскурсию по Москве с известнейшим историком и автором прекрасной книги о столице. Я не то что пошла, побежала, еле дня этого дождалась. Так и начались наши редкие встречи. Встречались два года, потом поженились. Жили хорошо, весело. У него друзья все интересные. Мои подруги совсем не дуры, но попроще. За годы знакомства с друзьями Виталия, с учёными, часто бывая у нас дома, подруги как-то изменились, будто лоск приобрели, острые углы убрали, научились иногда молчать, а не так, как в молодости – что хочу, то говорю. И всё же любим иногда собраться одни, обойтись без нудных разговоров о научных проблемах, похохотать, как раньше, выпить вина, покурить. Мой Виталий не курит, пить не любит, и друзья подобрались такие же. Спортом очень увлекается, в походы приходилось и мне ходить, хорошо, что сейчас поутих его интерес к байдарочным и пешим походам. Его лучший друг-байдарочник уехал работать в Америку, развалилась их байдарочная компания. Я не грущу, я радуюсь этому. Люблю ездить в Перхушково в наш старый дом, там и лето всегда с радостью бы проводила, ни заграницы, ни моря мне не нужно. Эта дача принадлежала дедушке Виталия Геннадьевича. Я многое там привела в порядок, очень полюбила уютный дом и сад. Родители Виталия рады были, что дом ожил в моих руках: я работящая по натуре, вкус тоже не плохой. Все-таки мама была костюмером в театре оперетты, меня многому научила, привила вкус к красивой одежде и развивала как могла. У нас хоть и не большая квартира была, но мама её очень оригинально обставила, смастерила сама ширму и торшер, повесила необычные шторы, сама обила мебель – сделала интерьер театральным, все удивлялись. Одно время я театром увлеклась, в студию ходила, потом забросила, потому что слишком много времени приходилось на учёбу тратить и второй язык учить – мама настояла, чтобы ещё и немецкий знала. Как он пригодился мне в поездках с Виталием! Он только английский знал, а я – два языка, причём, оба хорошо. Иногда переводила ему статьи с немецкого. Вообще я способная, мне бы с детства в хорошую компанию попасть, так цены бы не было. Но у нас в округе мало интеллигентных семей жило. Наша и то выделялась. Отец мой заведовал троллейбусным парком, очень спокойный, не пьющий, весёлый. Я довольно начитанная и любознательная, за что и любил меня муж (ох, в прошлом). Ко мне на работе приходят консультироваться, с радостью делюсь тонкостями налогообложения и бухгалтерии, знаю такие детали, что многим специалистам нос утру. Мне не хватает общей эрудиции (так муж говорил), хорошего языка, хотя я вполне грамотна. Проигрываю в сравнении с Виталием. Тот, когда рассказывает – заслушаешься. К тому же, в любой компании умеет себя вести. Я же тушуюсь, замолкаю (Виталий считает, что это совсем не плохо). У меня, как говорят друзья, комплекс неполноценности из-за семьи мужа. Надо было мне немножко попроще супруга найти, чтобы рóвней чувствовать себя.

Так вот о моей новой приятельнице. Я с двумя подругами побывала на фестивале, куда она пригласила, – и мы все притащили мужей. Мужчины, включая Виталия, сначала порывались уйти, а потом их затянуло это зрелище, они шутили, обсуждали каждую пару. После представления мы, конечно, поблагодарили Ирму, выразили восхищение увиденными танцами, но на её приглашение присоединиться к мастер-классу отказались: не в том возрасте, мол. На что она парировала:

– Так посмотрите Джинджер Роджерс, ей девяносто два, а танцует сальсу с правнуком, будто ей двадцать два!

Сравнила – ну не нахалка?! А мне шепнула:

– Вам надо приобщиться, а если увлечёт, то присоединитесь с подружками. Понятно, мужчины не хотят показаться не умеющими что-то делать, но их можно потом привлечь. Я вам подскажу, как.

После того, как мы насмотрелись на кизомбу и бачату, стало всем ясно, что это может станцевать ну очень темпераментная молодая пара. Тренироваться-то им явно доставит огромное наслаждение. Не нам же, кому по сорок пять, выделывать такое. Эти танцы для молодых, подтянутых и тренированных тел – должно быть видно каждое движение бёдер, груди. Стрейч, чинос, топы, очень короткие шорты, совсем короткие юбки с бахромой… Ясно, что Ирма всё это демонстрировала в расчёте на мужчин. Мы вообразили, что она хочет выиграть в сравнении с нами. Да и откровенные взгляды её говорили о том же. Мы обычные, и вдруг в будни наших мужей является она – такая дразнящая, горячая штучка. И мы не ошиблись, потом совершенно ясно стало, что эротика – её конёк, на котором она подъезжает к интересным для неё типам и завладевает ими, если им пороху хватает для интриги. Немного Кармен: уверена в своей неотразимости, сексуальна. Бывает то резкой и страстной, то ленивой, потягивающейся грациозной кошкой. В ней нет сахара, а только соль и перец – на любителя острых ощущений. Соблазнит любого: артистична, всегда играет. Всё это подтвердилось ещё и на том ужине, когда она познакомила нас с Артуром и ещё одной парой по танцам. Как водится у нас, у женщин, мы конечно же, промыли её косточки. Пришли к выводу, что девушка не нашего круга. Когда видит, что её выдумка, затея пройдёт, отпускает чувства на волю, не держит на поводке никаких эмоций. Забеспокоились за мужей, сразу представили себе варианты её отношений с ними и решили, что рисковать нет никакого резона. И так довольно много времени ей посвятили. Всё, баста.

Но тогда я ещё не знала о тайном увлечении моего супруга. И вдруг как снег на голову: она звонит и просит к телефону его. Нет, ну каково? Виталий объясняет мне, что ей срочно нужна юридическая консультация. Ирма просит встретиться, у неё что-то случилось. Ну ладно, думаю, бывает всякое. Больше она сама не звонила. Я ничего и не подозревала. Спросила только у мужа, как проконсультировал. Он рассказал что-то, и мы оба, как мне казалось, забыли об Ирме. И со знакомыми тоже её не вспоминали. Только через пару месяцев я стала замечать неладное в поведении Виталия. Но он молчал, ничего не говорил. И с тех пор началось это наваждение и длилось примерно полгода.

Что я только ни придумывала! В отчаянии записалась на курсы танцев латина. Позанималась там латиной-соло. Специально выбрала этот вид, чтобы обойтись без партнёра. Понравилось? Да, я стала увереннее, это немного отвлекло, но я там не задержалась: всё же возникало много ассоциаций, к тому же мой фантастически глупый план (я наметила отбить Артура у Ирмы) мне, конечно же, не пригодился. В тот самый период и в институте были неприятности, ночи не спала. Но одно поняла через какое-то время: тягаться с Ирмой мне не под силу. Положусь на судьбу. Первое, что сделала, – наладила всё в работе. Дома могла выть по-волчьи, а на работе – сама сдержанность. Второе – продолжила вести дневниковые записи, которые вела когда-то давно, сейчас вспомнила об этом. Всё накопленное хлынуло на страницы проливным дождём слёз, потом водопадом ярости, потом рекой жалости к себе. Я пишу лучше, чем говорю – так считали в школе учителя по литературе. Все свои фантазии насчёт отравления изменника я развернула почти в роман и остыла, стала успокаиваться. Каков эффект писанины – это надо учесть на будущее. Потом фантазировала о том, как я преображаюсь и отбиваю у моей разлучницы её дикого Артура. Записала всё подробно и даже повеселела. Я так увлеклась своими записями, что почти поверила в вероятность отмщения. Это развлекало, придавало мне силы и занимало свободное время. Пока муж где-то заседал или консультировал (всё врал, конечно), я предавалась писательству. Это был не просто дневник моих ежедневных дел и впечатлений, как раньше. Похоже, зарождался роман. Правда, всё сумбурно, не последовательно, очень эмоционально, не так гладко, как в книгах, конечно, но зато всё от сердца. Писала и не огладывалась, как бывало в школе, на мнение учителя, просто выгоняла тексты из своего нутра, гнала машину новой радости на высокой скорости и наслаждалась. Я уже в повседневной жизни меньше переживала, мне даже хотелось каких-то новых впечатлений на тему ревности, горестных слёз покинутой жены, раскаяний или наоборот – вызывающего поведения мужа, одуревшего от страсти к чужой женщине. Словом, мне стал необходим материал для дневника (или всё же повести?). Вот, до чего я дошла. Я дала волю своим переживаниям, слезам, всем чувствам, которые меня переполняли и отравляли. Полегчало. Если несколько дней не писала, то как будто голодала: писать стало моей пищей, это укрепляло меня. Мои подруги не знали, что я способна на такое, это же тайна. Неловко признаться в том, что веду дневник, да ещё в том, что нахожу утешение, описывая все эмоции, когда мужик гуляет на стороне. Бр-р-р-р, сама себе этого не могу представить!

И вот волна моего шторма сошла на нет. Всё как-то стало утихать, море успокоилось. Муж ежедневно ужинал дома, читал, работал. По библиотечным дням (доктора и кандидаты по средам и пятницам не ходили в институт) уже не ездил ни на какие собрания, встречи с редактором – они тоже завершились. И всё, как говорят, вошло в свою колею. Мы даже ни разу не упомянули имени Ирмы, оба будто забыли о ней. Наши друзья опять приходили к нам, а мы – к ним. О танцах ни слова. На всей этой «бачате», кажется, поставили точку. А мне-то интересно было до жути: что на самом деле между ними произошло? Мне это надо было знать, чтобы сложился мой рассказ, или повесть, или роман. Я и придумала несколько вариантов, чтобы завершить сюжет логически – надо было на каком-то остановиться.

На работе у меня настоящий всплеск успехов. Меня повысили до главного бухгалтера. Работать стало интереснее. Потому что было ново. А мне именно этого и не хватало. Я проснулась и умылась – вот так я себя чувствовала. Я посвежела, в отличие от мужа. Он выглядел серым, потерянным, будто ему дали от ворот поворот. Мне казалось, что вся «бачата» – приснившийся кошмар. Можно было не сочинять, рассказ сам завершился, пришёл, как говорится, к счастливому концу.

В общем, я вздохнула полной грудью, потом всё выдохнула и станцевала перед зеркалом латину-соло. За всё время моих страданий я убедилась в одном: именно в соло есть настоящая зажигательность, полная свобода, когда моя радость в моих собственных руках. Я танцую свою жизнь!

Болгария. Июль 2017 г.

Бледная поганка

Августа приходила в гости с картиной, как будто это был её спутник. Несла, нежно прислонив к левому боку, под рукой. Устанавливала на видное место для обозрения и восторгов, гордо и любяще смотрела на картину уже в новой обстановке, задумываясь, где той будет хорошо висеть. Настоящего спутника-то не было, она – вдова. Её мужа-сёрфингиста унесло громадной волной в море уже года три назад. Картину оставляла любимым друзьям в подарок. В квартире Полозовых набралось уже довольно много, они висели в ряд в коридоре напротив входа и в гостиной. Все были прекрасны. Выполнены в разной технике, сюжеты тоже не повторялись, были и абстрактные. Это настоящее богатство, потому что Августа была известна, её картины жили и в столичных музеях.

Красива? Скорее эффектна, привлекает оригинальной внешностью: зелёные глаза подняты уголками к вискам, рыжая, кудрявая – необычная. Августа была ирландкой по отцовской линии. В их семье чтили память предков. Однажды они с мужем и дочерью слетали в Дублин, посетили город Корк, откуда шли корни О’ Тулов. Город замков. Дочь Арин была под таким впечатлением, что задумала при первой же возможности уехать из Москвы и жить всегда в этом чудном месте. Она была начинающим художником-реставратором, о работе даже не беспокоилась: для неё точно найдётся. Когда не стало отца, поехала поработать в Ирландию по интересному проекту, предложив и маме пожить с ней, но мать отказалась. Через год Арин вышла замуж за художника-ирландца, и пока оба жили там.

После ухода любимого супруга что-то в Августе изменилось. И не только внутренне она стала иной: более сентиментальной, доверчивой, часто необдуманно щедрой. Были перемены и во внешнем облике. Раньше она одевалась как все. Теперь появился новый стиль: носила шляпы с полями, поначалу немного опускала поля, чтобы с прохожими не встречаться взглядом, её красивые глаза нередко были заплаканы. Может, и придерживалась классического имиджа художника: мужчины в беретах, а женщины – в шляпах. Разнообразные юбки-макси из дорогих магазинов: широкие, в сборку, многослойные, часто с этническими орнаментами – заполнили её гардероб. Последнее время она являлась, как со страниц журналов мод или из некоторых итальянских фильмов – там бывают броские, привлекательные типажи. Может, хотела таким способом избавиться от мрачного настроения, постоянной тревоги, а может, немного эпатировать публику: тогда, наконец, и жалеть её прекратят. Да, оригинальна, второй такой уж точно не встретишь. Личность! АвгУста – ударение надо было делать непременно на У – нетривиальна во всём, порой противоречива. Она, безусловно, интеллигентна, но иногда ругалась так, что детей-подростков не было смысла выставлять за дверь: это было не пОшло, а экстравагантно, не слишком грубо, скорее эпатажно. От неё, кстати, и научились детки Полозовых лагерному жаргону, хлёстким выражениям. Её отец сидел когда-то в лагере как политический, а родной брат отбыл срок в тюрьме за воровство. Умнющий рыжий красавец-атлет, он попался, когда в компании подвыпивших студентов воровал книги из букинистического магазина – воры-интеллектуалы! Эти родственники по выходе на волю щедро делились с восприимчивой художницей накопленным багажом. Брату эта судимость вышла боком: восстановиться на философском факультете не смог. И вообще в нормальный вуз после отсидки не поступить. Он стал спортсменом-боксёром, благо имел к этому хорошие данные, и только получив звание мастера спорта, смог поступить и закончить физкультурный институт. Впереди маячила лишь тренерская карьера. Артём имел хорошие связи, к нему тоже часто обращались, и он с готовностью приходил на помощь друзьям в разнообразных ситуациях – верный друг. Августа написала очень выразительный двойной портрет отца и брата и назвала: «Рыжие мои».

Если был праздник и гости позволяли себе выпить, Августа расслаблялась, брала гитару и пела. Хорошо – не то слово. Тогда слушавшие погружались в мир давно ушедшего, а может, и доселе небывалого. Откуда такие песни? А голос! Голос низкий, грудной, выразительные интонации, так эмоционально исполняла, что иногда комок в горле застревал. Наверное, если её не знать, а просто встретить на улице такую высокую, рыжую, яркую, в её не стандартных одеяниях, да ещё вечно с картинами или с большой холщовой сумкой через плечо, оставлявшую по пути комментарии и реплики, то можно принять за… ну если не городскую сумасшедшую, то просто за большую оригиналку. Умна, остроумна. Все обожали, когда она была в компании. Никто не скучал. Улыбалась красиво, чужим шуткам смеялась заливисто, везде чувствовала себя свободно, очень ценила юмор, острое словцо.

Её мужа в семье и друзья почему-то звали по фамилии – Ерёмин. Он боготворил свою супругу, восхищался её творчеством, рассказами историй, песнями. Это, впрочем, не мешало ему иногда ухлёстывать за кем-то на стороне, но не серьёзно, так, для тонуса. По профессии он был стоматологом-протезистом. Специальность, как часто бывает, никак не была связана с его главным увлечением, но прилично обеспечивала семью и его спорт. Августа привыкла к регулярным занятиям мужа этим рискованным видом спорта, ведь около тридцати лет он был в сёрфинге. По натуре экстремал. С друзьями организовывали раз в пять лет сёрф-лагерь в Австралии. Копили деньги на такие поездки, серьёзно готовились, тем временем занимались сёрфингом в более доступных местах. Бывали иногда и во Франции, где сёрфинг был что надо. Ерёмин сохранял отличную физическую форму. В определённом смысле он был фанатиком сёрфинга. На удивление легко поборол чувство страха в самом начале занятий. Со временем научился читать океан, с азартом, страстью готов был обуздать самую высокую волну. Общение с водной стихией увлекало, захватывало его полностью. С опытом, с накопленными специальными знаниями пришло понимание всех видов волн, течений, водоворотов, ветра. Как только он оказывался вблизи океана, земля его больше не интересовала, она уходила в прямом смысле из-под ног, а он выходил из обыденности в иную реальность, где правили природные энергии, не подвластные людям, но будто уважавшие их дух, смелость, интуицию. Он то играл с волной, восхищаясь её мощью и великолепием, то принимал вызов ветра и тогда показывал своё умение согласованных с ветром действий, предчувствие последующих направлений ветра. В тот день в Биаррице сила и скорость волны были идеальными. Никто не ждал появления её – волны-убийцы. Но именно она стала причиной гибели Ерёмина и двух его друзей. Закончилась жизнь сёрфингиста. Августа и Арин скорбели, друг друга утешали тем, что отец всегда представлял свой конец в активном возрасте, в бушующих волнах, а не в немощной старости где-то в больнице.

Года через два после гибели супруга Августа стала иногда приходить к Полозовым с девушкой по имени Эльвира. Тогда картину не дарила, видимо, подразумевалось, что спутница сама – тот ещё подарок. Той было примерно двадцать два. Невысокая, стройненькая блондинка, совсем не такая, о которой односложно говорят: «Блондинка!». Просто светленькая, бледненькая, худенькая – именно так: всё с суффиксом – еньк. Это беленькое существо было чужеродным элементом в компании старых друзей у Полозовых. Когда спрашивали Августу, кто эта её молодая приятельница, та отшучивалась и называла её роднёй мужа. Что интересно: девица могла приворожить своими необычными карими глазами. В них была нездешняя сила. Обычно, когда Эльвира играла роль скромницы, она опускала глаза долу, мило улыбалась – могла показаться даже симпатичной. Кстати, вовсе не глупа. Заканчивала дефектологический факультет педагогического университета, была даже востребованным, хотя и совсем молодым, специалистом. Бывало, рассказывала истории из практики, неплохо ориентировалась в современном искусстве, именно в современном, не глубже. И всё же, если просто смотреть на неё со стороны, то возникала антипатия – это отмечали все. Что-то менялось в атмосфере при её появлении. Похоже, люди временно подпадали под её влияние, не желая того. Некоторые начинали ей поддакивать, обычно находчивые, остроумные мужчины робели и терялись, не находили слов возразить, когда следовало. Женщины тут же прозвали её Бледной поганкой. По поверьям, если бледная поганка попадет в корзину с хорошими грибами, то может сделать их ядовитыми. На поляне, где нашли бледную поганку, считалось, что лучше не собирать и хорошие грибы, они могут стать несъедобными от такого соседства. Правда, наукой факт не зафиксирован. Вот такой была Эльвира. Дамы после одного случая попросили Августу эту поганку больше не приводить с собой.

Однажды гости прилично выпили, развеселились, даже танцевали. Бледная поганка – всё время с Аркадием Петровичем, генералом, мужем Ады. Ада не возражала. Вот только когда они оба куда-то исчезли, то забеспокоилась, появился вопрос на лице. Потом как ни в чём не бывало, словно и часа не прошло, Аркадий Петрович появился немного раскрасневшийся, рассказал пару анекдотов, был ласков с супругой, на Эльвиру не смотрел. Эльвира была оживлённой, разговорчивой, рассказала о предстоящей международной выставке детских рисунков. Она одна из кураторов, поведала любопытные истории об участниках из других стран. Заодно и пригласила всех присутствующих на выставку. Будто ничего не случилось. Ада была не в своей тарелке, почувствовала неладное, заспешила домой. Разошлись и другие гости.

Августа, как потом выяснили подруги, не просто отчитала свою подопечную за мерзкое поведение, но отлучила её надолго от себя и от общества своих друзей. Аркадий Петрович жене признался. Сказал, что сам не понял, как такое могло с ним приключиться, искренне каялся, ему было стыдно. Более того, он что-то рассказывал Эльвире и что-то обещал, но ничего не помнит – как память отшибло. Аде сочувствовали, её мужу, как ни странно, – тоже. И даже предположили, что девица-то владеет гипнозом. Потому как и ещё один из собиравшихся у Полозовых гостей, пострадал от общения с Эльвирой примерно за полгода до известной выходки генерала. Игорь, прекрасный гитарист, вдовец, как-то пригласил эту милую девушку домой послушать диски так нравившегося ей испанского гитариста. Они немного выпили вина, потанцевали, всё было мило и невинно. Потом оказалось, Игорь подарил гостье дорогущий браслет с сапфирами (его покойная жена ценила браслет и хранила для дочери, которая последние годы работала за границей, но ждали её возвращения). Хоть убей, он как отключился, ничего не помнил о браслете, хотя не был пьян, был в полной норме. Только потом через несколько месяцев у Полозовых увидел на запястье Эльвиры старинный браслет своей супруги. Он стал задавать девице вопросы, причём, при всех. Оказалось, как она уверила, он сам подарил, она отказывалась, он настоял… Августа была вне себя, то краснела, то бледнела, извинялась и несла чепуху. В общем, хватило этих двух эпизодов, чтобы отказать Бледной поганке от дома. Надя предположила, что та обладала гипнотической силой. С тех пор целый год о Бледной поганке никто ничего не слышал, казалось, она исчезла. Не исключали, что кто-то из неосмотрительных ею отравился.

В следующий раз Августа пришла к Полозовым и попросила прощения за поведение Эльвиры и, наконец, рассказала их семейную тайну. Только тогда все друзья поняли, кто и откуда появилась эта молодая «подружка». Оказалось, что Ерёмин познакомился на фестивале сёрфингистов в Брисбене с некой сёрфингисткой Алевтиной, тогда ему было тридцать. Влюбился-не влюбился, но сблизился на время их пребывания в Австралии. В Москве через положенный срок Алевтина сообщила о рождении их общей дочери. Близкие отношения сёрфингистов закончились сразу же после Австралии, но как порядочный человек Ерёмин принял участие (материальное) в судьбе девочки, но не общался ни с ней, ни с её матерью. Через десять лет мать девочки погибла там же, в Австралии. Эльвиру воспитывала её тётя. И конечно, Ерёмин был оповещён о гибели Алевтины. Только по прошествии восемнадцати лет со дня рождения Эли он рассказал обо всём жене. Был скандал, они какое-то время не разговаривали. Августа подумывала о разводе. Вмешалась дочь Арин. Попросила родителей примириться со случившимся. Сказала, что всю ситуацию понимает и принимает как давно свершившуюся данность. Обоих родителей любит и никакого развода не допустит. А вот видеть этой девушки не желает ни-ког-да! И добавила: «Ещё неизвестно, сестра ли она мне, никто не доказал». Родители помирились. Один неприятный разговор всё же состоялся. Ерёмин просил Августу пообещать, что если что-то случится с ним, то она свяжется с Элей и поддержит её, если той нужна будет помощь. Может даже включит её в наследство. Он имел ввиду, как предположила Августа, Ильинское – дачу своих родителей. Но он и не говорил об этом прямо, просто предложил не забывать сироту. Августа была в бешенстве и ничего ему не обещала. Но вот как бывает: разговор состоялся в январе, а в сентябре он полетел во Францию в Биарриц – всё на тот же сёрфинг. Он приглашал и Августу присоединиться и немного отдохнуть в красивой и знакомой ей по прежним поездкам обстановке. Но у неё намечалась выставка в октябре, работы было много, она отказалась. Уже потом корила себя: а если бы согласилась и в тот роковой день они поехали бы куда-нибудь, и он бы не пошёл в море… Но так распорядилась судьба.

Вот тогда, только после гибели Ерёмина, появилась в жизни Августы Эльвира. Она сама позвонила Августе, выразила соболезнование и попросила о встрече. Договорились о свидании в парке, нигде в ином месте Августа не желала встречаться с этой особой. Вела себя девушка на редкость хорошо, показалась неглупой и тактичной. Ни о чём не просила. К тому времени была студенткой второго курса, жила по-прежнему с тётей. Всё. Прошёл год, и на годовщину Эльвира опять попросила о встрече. Арин уже собиралась в довольно долгую поездку в Ирландию, Августа чувствовала приближавшееся одиночество, а его она страшилась больше всего. Тем не менее, ехать с дочерью отказалась, хотя для этого были великолепные возможности. Так потихоньку эта незаконнорождённая втиснулась (или втёрлась, или пролезла) в отсутствие дочери Августы сначала в мастерскую, а затем и в дом к художнице. Сопровождала её на дачу, убирала там что-то, помогала с перевозкой картин на выставки – была даже полезна. Августа не была откровенна с Эльвирой, предпочитала держать её на расстоянии, чуяла явный расчёт в поведении той. Но Эльвира постепенно приучала её к своему ненавязчивому присутствию. Когда Августа наблюдала за девушкой со стороны, то чувствовала что-то отталкивающее, неприятное. Стоило встретиться с ней взглядом, заговорить, всё менялось: вполне симпатична. Но взгляд карих, глубоко посаженных глаз, говорил об опасности и в то же время приковывал к себе, собеседник как будто подчинялся взгляду. Что-то было в ней недоброе, чуждое, пока взгляды не встречались.

Вот так, уже несколько лет спустя после ухода из жизни Ерёмина всем стало известно о его незаконной дочери. Но совсем уж непонятным оставалась привязанность к ней Августы. Впрочем, сама Августа не могла своё отношение ничем объяснить и называла это наваждением.

Однажды Августа не пришла на всегда отмечавшиеся именины Нади Полозовой – день святых мучениц Веры, Надежды, Любови и Софьи. Это был ежегодный традиционный сбор друзей. Ведь обещала, накануне созванивались. Все заволновались. Оказалось, её отвезли в больницу с инсультом. Дома две кошки. Полозовы их взяли, конечно, к себе. Позвонили её дочери в Корк в Ирландию, та немедленно прилетела. Августе всё хуже и хуже. Из последних сил говорила, но можно было без труда разобрать её завещание. Распорядилась насчёт картин и прочего имущества московской квартиры и мастерской, упомянула своего брата и друзей. Сказала, что Надежда может взять себе на память всё, что захочет. Дневниковые и прочие записи, письма, бумаги – только для дочери Арин. Проведать болящую пришла и Бледная поганка – прознала откуда-то, почуяла запах наследства, значит, держала в поле зрения намеченную жертву. Была ласкова, гладила руки Августы, что-то шептала ей на ухо. Августа сказала только пару слов, что Эльвиру тоже не забудет и… И тут возникло затруднение в продолжении прерванного разговора: Августа потеряла голос, а писать не могла, рука не двигалась. А дело касалось, так все поняли из её последних слов, именно Эльвиры.

На следующий день Эльвира была первой, кто навестил больную. Что было между ними, никто не знает. Но когда подошла дочь и друзья, то уже обретшая голос Августа объявила, что намерена оставить Эльвире свою известную серию больших работ маслом «Сёрфингисты». Кто бы мог подумать, что эти нашумевшие несколько лет назад шедевры попадут в руки авантюристки-Бледной поганки? Дочь возмутилась, но под взглядом умирающей матери (та ещё и заплакала), осеклась и безропотно приняла волю уходящей в мир иной.

После девяти дней Арин улетела в Ирландию, а Бледная поганка, ещё не вступив в права наследования, постаралась завладеть не только обещанной ей серией картин, но, похоже, и квартирой в Гнездниковском переулке. Взяла ключи у консьержки, та её уже знала как родственницу Августы Александровны. Она несколько дней жила в квартире и потихоньку выносила кое-что оттуда. Надежда и иные друзья покойной возмутились, вызвали полицию. Полицейские, похоже, впали в столбняк при общении с Бледной поганкой: как пришли, так и ушли. Гипноз, явно гипноз – подумали близкие Августы. Тут же связались с Арин. Та недолго думая позвонила дяде, брату Августы, тому самому, кто сидел в юные годы за воровство, и попросила разобраться с наглой грабительницей. Артём так и сделал, что доставило ему несказанное удовольствие. Он так напугал эту «гипнотизёршу», что та вернула похищенное. Расставила в квартире все принесённые вещи по местам, сложила в шкатулку драгоценности (Артём проверял как мог, на память). Вымыла полы, вытерла пыль – всё под строгим наблюдением этого рыжего громилы. Тот чувствовал себя вертухаем. Сидел, развалясь в кресле, и помыкал Бледной поганкой, грозил страшными наказаниями, если чего из ценностей утаила или будет на что-то ещё претендовать. По-хорошему посоветовал вернуть на место и «Сёрфингистов». Смилостивился и разрешил оставить себе одну картину на выбор в память о доброй семье. При прощании уверил, что они с дружками (так и сказал) за ней продолжат присматривать и чтоб вела себя интеллигентно, об этой квартире и о семействе чтоб забыла навек. Артём был в полном порядке: к её гипнозу не восприимчив, к заигрываниям устойчив, а яд Бледной поганки на него не распространялся, он сам был с ядом.

Шесть из семи картин сёрфингистов были возвращены. Арин их выставила на аукционе. Деньги, очень приличные, пошли в фонд инвалидов спорта. Арин проконтролировала их использование по назначению. Вроде всё постепенно наладилось, все успокоились.

Артём при более тщательном обследовании добра своей сестры обнаружил пропажу их родового ирландского серебряного креста и зеркала в резной деревянной раме. Крест пришёл ещё с дедом из Ирландии, семейство берегло его свято. Старинное ирландское зеркало было антикварным, памятным.

И как он не вспомнил об этих семейных реликвиях в тот раз, когда заставил авантюристку всё вернуть? Теперь же его гнев на Бледную поганку вышел из берегов: как посмела его надуть? Тут же позвонил, потребовал принести краденое в Гнездниковский и припугнул.

Та явилась с извинениями, чуть не плача, сказала, что ей до боли не хотелось расставаться с этими предметами, она думала, что они совсем не важны ни для Артёма, ни для Арин. Да разве они ценность, такие старые? В процессе объяснений Бледная поганка вдруг показалась Артёму чертовски сексуальной, а в своих движениях несколько бесстыдной. Его мужское эго восстало и потребовало сатисфакции. Он набросился на Эльвиру с ярыми объятиями и неистовыми поцелуями, повалил на ковёр, и им обоим стало так… как они и представить себе раньше не могли. Оба вцепились друг в друга, как дикие, от нахлынувшей страсти рычали и стонали, пока не завершили эпизод общим глубоким выдохом – сцена, претендующая на Оскара. И вот ещё и ещё раз он продемонстрировал Эльвире, как он могуч и хорош в сексе – сам удивился своей силе. Ну всё же не остались в квартире, разошлись. Ни у неё, ни у него в тот момент не было партнёров, и они продолжили связь, чисто сексуальную, без душевных излияний, без объяснений в любви – её и в помине не было. Финалом этого плотского союза стал рыженький Антон. Артём никогда не имел детей, хотя жён было несколько, он и не желал такого бремени. А сейчас в свои пятьдесят четыре вдруг получил сюрприз. Нет, поганка, со мной такие фокусы не пройдут – как решил, так и сделал. Сына официально признавать своим не стал, но благородно пообещал выплачивать алименты, условием ставил свою полную от матери и сына независимость, никаких претензий в будущем и поползновений на иную материальную помощь.

Эльвира всё-таки проникла в это семейство – пусть и не вполне легально, но время ещё покажет… Она мечтала, чтобы её сын вырос таким же, как его отец. А ещё чтобы был похож и на её отца. Мечты и ей не были чужды.

Артём давно не занимался профессиональным спортом, а тренировал школьников по боксу. Замечал, что мысленно видит и Антона среди своих учеников. Изредка всё же его тянуло посмотреть, как растёт рыжий и кудрявый – явно проявилась их ирландская кровь. Тогда он подъезжал на машине и наблюдал через забор за мальчиком, играющим с ровесниками. Артём отмечал уже силу удара сына, когда того доводили до драки, и умение владеть собой: никакой агрессии, никаких капризов, истерик, слёз.

Что-то будет дальше?

Болгария. Июль 2017 г.

Клара

С заднего сидения машины слышалось бесконечное шептание молитв. И нам как-то неловко было разговаривать в полный голос: вдруг помешаем шептать? Сейчас мы с мужем везли Клару на квартиру родителей её нового мужа с некоторыми вещами, которые она не взяла при переезде. Клара крестилась, проезжая мимо многочисленных московских церквей, чем создавала неловкость для спутников, люди смущались. Наверное, она только этим наполняла свою жизнь: молилась о семье, крестилась. Оказалось, мы ошибались. Как обманчивы внешние проявления, однако. Мы с мужем не близко знали нашу соседку по ясеневскому дому, но помочь машиной были готовы. Она не рассказывала свою историю, почему ушла от мужа и сына, похоже, была сосредоточена на молитвослове. Мы и не спрашивали, чтобы не нарушить её душевный настрой. Даже странно было: такая набожная женщина оставила семью ради очередного замужества. Загадка. Вышло так, что мы познакомились с семьёй Владислава, её нового супруга (новым супругом она называла Влада), когда помогали переносить вещи. И тогда выяснилось, что мы с Владиславом оба работаем на телевидении, даже иногда видимся на профессиональных встречах. Значит наши коллеги точно уже в курсе дел, там не скроешь.

Родители нового супруга-журналиста довольно известные в кино– и театральных кругах. Оба очень милые и интеллигентные. Дмитрий Лукич – киносценарист, очаровательная Людмила Михайловна – актриса театра. Они хлебосольные хозяева, их дом знал множество гостей, весёлых застолий. Там танцевали, рассказывали анекдоты, играли на пианино, обсуждали новинки театра и кино. Всем было о чём поговорить, наметить творческие планы, а потом и воплотить их в жизнь. Семья творила, этим и жила. Их сын Владислав много лет был главным редактором областной газеты. Потом газетная суета и напряжение ему надоели, решил поменять профиль журналистики и заняться телепередачами. Вёл раз в месяц программу о жизни в Российской глубинке. Много ездил по стране, меньше, чем раньше сидел в редакции, что его устраивало. И конечно, продолжал публиковаться в газетах.

Влад был женат. Жена пианистка, преподавала в Гнесинке, двое сыновей. Семья хорошая. Но вот чёрт его попутал. Он познакомился с Кларой, когда готовил материал по Вологде и области. Встретились в Кирилло-Белозерском монастыре. Она так увлекла его (потом не мог вспомнить, чем), что он предложил ей сопровождать их в поездке в Вологду и в Ферапонтов монастырь. Клара собиралась креститься и решила с подругой посетить монастыри. Вот они теперь вчетвером и ездили. Чем плохо Кларе и Дине? Не пешком, не на автобусах и электричках, а на вполне приличной машине с двумя симпатичными тележурналистами. И конечно, гостиничные вечерние посиделки заканчивались разделением на пары – у них всегда было два номера. Словом, закрутилось что-то. И не сказать, что любовь. По возвращении в столицу Влад продолжал встречаться с Кларой у её приятельницы, тоже учительницы математики, как и Клара. Такая измена жене была первой в его жизни и затянула его, как и не предполагал. И что уж такого особенного было в этой женщине? Ну красивые вьющиеся тёмные волосы – да, он с ума сходил по брюнеткам, сам был ярким блондином с голубыми глазами. Она выглядела интеллигентной. Манеры мягкие, деликатные. Стройная. Кожа очень светлая, немного прозрачна, так что видны жилки у виска. Черты лица тонкие, глаза светло-карие, не большие, чуть-чуть вам улыбались, взгляд внимательный, хотелось его встретить. Но в глаза собеседнику она смотрела не всегда, точнее, редко, что наводило на разные мысли. Казалось, её что-то смущает, стесняет, или она утаивает нечто важное, что вам надо бы знать. Её жесты были спокойными. Если ей хотелось понравиться, то получалось это легко. Привлекательная особа. Хотелось узнать, что творится в её душе, что она задумала, наметила, а она непременно что-то замышляла. И вот о чём сразу не подумаешь: она оказалась невероятно сексуальна. С ней мужчина желал остаться наедине. Что и сделал Влад. Хотя ей нравились оба мужчины, чего она и не скрывала. Одинаково кокетничала с обоими, и каждый думал, что победа за ним. Так она умело вызывала ревность, поощряя лёгкое соперничество. Сама оставалась спокойной, немного игривой, с румянцем возбуждения. Привлекала? Нет, заманивала, завлекала голосом, особым тембром, как сирена. В ней можно было утонуть – только бы позволила. Она позволила. Влад утонул, не вынырнул, стал её собственностью. Вот надолго ли? Сумеет ли удержать этого мужчину? В ней была загадка, будто недосказанность во всём: во внешности, в суждениях. Она любила поэзию и много знала наизусть. В постели в паузах это спасало Влада: она их заполняла сама и получались довольно романтичные свидания.

Он стал мучиться, потому что не терпел вранья. Его коллега, свидетель знакомства, оператор Серж, советовал продолжить встречаться почаще, чтобы быстрее надоело, он был уверен, что тогда скоро всё закончится – судил по своему опыту. Серж сказал, что вполне понимает Влада, ему она тоже нравится: много в ней сексапильного, а с виду скромница. И всё-таки Влад не утерпел и всё рассказал жене. Ну и дурак – бранил себя, но было поздно. Жена на высокой ноте взяла аккорд и решила завершить счастливый период жизни: расстаёмся! Он не поверил, рассчитывал, что они будут скандалить, выяснять отношения, может, расставаться на короткое время, потом мириться. Но не вышло. И чего ему надо было? Зачем эта Клара втёрлась в его жизнь? Ведь у самой хорошая семья: сын Алексей заканчивал школу через год и, судя по её словам, великолепный муж Владимир, правда, уже несколько лет без постоянной работы, бедствует. Кстати, уже потом, когда узнал его фамилию (у них с Кларой разные), Влад вспомнил его. Оказывается, они пересекались ещё в газете. Владимир был одним из его авторов, хорошие материалы делал, да и казался симпатичным парнем Владиславу. Вот жизнь, чего только не случается. Корил себя Влад, ругал, всё шло не так теперь в его жизни. А дети? Что сказать им? Что будет с его женой? Клара же всё вмиг решила: переедем к твоим родителям, благо у них квартира позволяет всем разместиться, разведусь с мужем быстро, он всё делает, как я хочу, а ты потом разведёшься со своей, дети тебя любят, они всё поймут.

Вот так и развернуло жизнь Влада, явно это было аварией на его ровном и счастливом пути. В таких случаях говорят: судьба. Но он-то знал, что это его выбор.

После того, как оба развелись, Клара крестилась, стала истовой православной. Она хотела венчаться, он упорствовал, сопротивлялся. Влад не хотел венчаться не только потому, что равнодушен был к обрядам, ему было стыдно: всё же второй раз женится, детей оставил… Не поддался. Интересно, что после мучительного развода с женой (Вику любил, но иначе) Влад почувствовал к Кларе очень сильное влечение, почти любовь. В нём кипели юношеские страсти, он оживал, загорался при ней, а она этому способствовала – была очень опытной в любовных утехах, не то что жена Влада. Кстати, как потом вспоминал Влад, при первой их встрече она и к Сержу «подъезжала», а тот ещё удивился вовсе не платонической активности этой молитвенницы. Уж больно откровенно вела себя сразу с обоими. Ну да ладно, дело прошлое. Страсти её необузданные, не всем видимые, но теперь он один владеет этим источником наслаждения. Говорят, что семья хороша тогда, когда супруги днём забывают, что они любовники, а ночью – что супруги. В их с Кларой случае Влад беспрерывно думал о жене только как о любовнице. Да по правде говоря, какая это была семья, когда дети обоих жили с оставленными супругами, а эти двое наслаждались друг другом. Он и сам иногда жалел, что не остался с семьёй. Всё так скоропалительно получилось. Он, безусловно, виноват во всём. Но что поделать, бес в ребро.

Встречался бы с Кларой-любовницей, как почти все его знакомые делали. Но нет, она же поставила условие: отношения только в браке, иначе – грех.

Въехали на Сретенку в красивый дом к Громовым. Пока не было денег на покупку квартиры. Можно было и снимать, Влад подобрал нормальную квартиру, договорился, но Кларе захотелось пожить в семье, которой у неё не было. Родители Клары погибли в автобусной аварии, её воспитывала бабушка, жившая в селе под Рязанью. Ах, как она всегда мечтала, чтобы были мама, папа, чтобы все дружно обедали, обсуждали события дня… Влад уступил. Родители их приняли скрепя сердце, отдали гостиную. Всем было ясно, что это же временно, потом новобрачные (ну не подходит даже слово для них) обзаведутся жильём или снимут. Клара стала хозяйкой чудесной гостиной в сорок метров со старинной мебелью, картинами и зеркалом до потолка. Она сразу выгородила себе молельный угол, изуродовав красивую прежде комнату. Сняла со стены портрет известного художника: обнажённая в рост красавица стояла боком к зрителям, чуть прикрывшись шалью. Не гоже православным наблюдать бесстыдную наготу, когда в комнате есть иконы. Влад, конечно, поиздевался: что, святые не видели обнажённых, им стыдно? А как же в церквах голенькие ангелочки летают, обнажённые живут и на росписи Сикстинской капеллы? Он подшучивал, но в общем, всегда мирился с причудами супруги. Думал, что так бывает поначалу с некоторыми неофитами, потом всё войдёт в обычное русло. Она же по сути своей другая. Что-то здесь пока не складывается. Если религиозное наваждение не пройдёт, он подумает, что это психическое повреждение.

Развёрнутый спиной к окну книжный шкаф закрыл свет, гостиная стала тёмной, угрюмой. Одного окна было мало на сорок метров. На заднюю стену книжного шкафа молитвенница повесила множество иконок. На столике маркетри (он стоял ранее на виду, изящный!) разместила православные книги, свечи – чем не келья? И шептала, шептала… Пахло ладаном, свечами. В такую гостиную никто и не думал заходить. «Всё пропало, и сын наш пропал», – думали мать с отцом. Оба возмущались этой ситуацией, жалели первую жену Вику, внуков. Им неприятна была новая невестка. Она вела себя довольно нахально, хотя и тихо. Смело заполняла всё Громовское пространство и готова была всё менять по своему вкусу. При этом угодливо спрашивала: «Не правда ли, так намного лучше?» Но Влад её вовремя притормаживал. Теперь он брал её почти во все поездки, не хотел оставлять родителям такой сувенир, видел, что им тяжело мириться с этой женщиной. Клара в таких случаях просила свою коллегу и подругу Дину замещать её, что та делала с удовольствием: Клара ей приплачивала. Так больше года прошло. Влад стал спокойнее. Будто со стороны начал видеть ситуацию и прозревал.

Вскоре Дмитрий Лукич умер. Людмила Михайловна пригласила свою младшую сестру из Петрозаводска пожить с ней. Для неё всегда, а теперь особенно, младшая сестра была опорой и защитой. Мария Михайловна не позволяла новой невестке разгуляться, останавливала с виду невинные попытки тихо управлять семьёй. Клара именно этого добивалась, но исподтишка, осторожно, чтобы ни свекровь, ни муж не заподозрили её в попытке верховодить. Ох, и невзлюбила тётушку Клара! И как ждала, чтобы та поскорее уехала восвояси. Но Мария Михайловна не спешила, она-то свою наивную сестру в обиду не даст, даром что ли работала помощником прокурора в районной прокуратуре всю жизнь, знавала и не таких, как Клара. Сразу стала настаивать, чтобы Мила написала завещание на сына и на внуков, чтобы и Влад написал завещание. Но где уж там! Сестра наивна, Влад влюблённый болван – оба откладывали, тянули. Вроде черновик с Милой обсудили, но времени у них, видите ли, не было вместе сходить к нотариусу и всё оформить.

Знала Клара, что тётка Мария насквозь её видит, что оценила истинную и вполне тривиальную цель Клариного замужества: завладеть квартирой, дачей и всем добром, нажитым сценаристом и актрисой. Владу тётушка сказала о своих подозрениях, а тот только возмутился: «Как можно! Да она добрая, православная, молится и сиротам вот недавно свою премию переслала. Это тебе так кажется, привыкла с нарушителями закона дело иметь». Тётя Маша к слову и ввернула: «Не зря молодую жену сына раньше называли невестка, то есть не весть кто. Похоже, это именно такой случай. Ты и сам в ней не разобрался, как бы поздно не было»…

Людмила Михайловна продолжала играть в театре, ходила сама в гости к тем, кто раньше бывал у них дома. Там свои, можно было посетовать на жизнь, получить поддержку, сочувствие. Всем сразу Клара стала антипатична. Людмила Михайловна за глаза, когда возмущалась очередным фокусом невестки, называла её Вороной в кепке, потому что Клара обожала свою чёрную кепку с сильно вытянутым вперёд козырьком. Наверное, не понимала, что её и без того не маленький нос сильно удлинялся фасоном безвкусной кепки. Она и вправду становилась похожей на ворону, что вот-вот каркнет. И ведь каркала на свекровь. Наедине говорила той гадости, кстати, всегда сдержанно, не повышая голоса, тихо и зло, не встречаясь взглядом. И сразу уходила. Она точно знала, что отвечать артистка ей не станет в таком же духе, только строго посмотрит и повернётся спиной: на сцене сильна, а в жизни беспомощна. Клара любила между делом повторять своей свекрови пословицу: «Бог создал попа, а чёрт – скомороха». Тихо, почти шёпотом, будто для себя это произносила, и сразу уходила, иногда перекрестившись. Тогда думалось: и кто здесь актриса?

Влад ещё в Кириллове при знакомстве с Кларой поразился неким несоответствием в её поведении: она истово клала поклоны, покрывала голову платком при входе в церкви, вела себя, как монашка, а по выходе словно преображалась, освобождалась от наносного, становилась раскованной – собой? Могла сразу переодеться в довольно откровенное одеяние. Подумал, что не стоит обращать внимания на эту чепуху. Он по натуре был лёгким, весёлым. Привык доверять людям. Превращал неприятные высказывания собеседников в невинную шутку, так спускал на тормозах многие конфликтные ситуации. Его в редакции звали Миротворец-женолюб. Все знали, что Миротворец умён, добр, профессионален, неровно дышит к женщинам. В людях не понимает ничего, поэтому при приёме на работу нового сотрудника он полностью полагался на мнение своего кадровика по прозвищу Рентген. Тот насквозь всех видел. Потом, когда стали с Кларой жить вместе, Владислав был удивлён двойственностью её натуры. Клара прекрасная любовница, раскрепощённая, страстная. Даже бельё подбирала тщательно, чтобы было непременно очень соблазнительно, и знала в этом толк. Часто покупала новую и дорогую одежду, не экономила и на косметике. В то же время набожная богомолка. В церковь одевается так, что и смотреть тошно. Первый раз он подумал она так специально, для розыгрыша, ради забавы оделась. «Шутку» оценил, посмеялся от души. Смотрит, а она обиделась до слёз. Специально какую-то противную коричневую длинную юбку напялила, кофту старую откуда-то вытащила, голову повязала платком, как будто роль староверки играла. Сверху не пальто, а куртку – на улице шарахаться будут. Сказала, что так надо Богу молиться, быть скромной. Скромной?! Что-то здесь не так. Она же не глупая, современная. Ну иди в храм в обычной одежде, нет, надо наряжаться, но не красиво, а нелепо. Этот маскарад был для Влада просто чудовищным. Мама его тоже верующая, но нормально одевается в церковь, дома молится не на виду, а тогда, когда её не видят, и вообще это считается в семье делом личным, не обсуждается. Почему же Клара всё делает как-то напоказ? А потому, что неофитка. Пройдёт! А если она просто двуличная, и не пройдёт? Казалось, такая верующая женщина дома будет почтительна с родителями мужа, верна супругу, деликатна, скромна. Но нет. Она преображалась в смиренницу только идя в храм. До этого момента была иной.

Ещё до приезда грозной тётушки мужа Клара по праву супруги прописалась в квартире, мотивируя эту необходимость брать иногда больничный в поликлинике, что рядом с их домом, иначе ездить в Ясенево далеко. У неё нередко бывает высокое давление, врачи всегда рекомендуют побыть на больничном дня три. И жалко её делалось. Скромно, тихо говорила, чуть не плача, как сиротка. Ну разве устоишь? Дали согласие.

Она, освоившись, стала приглашать своего сына Алёшу погостить на выходные. Тот любил бывать на Сретенке, ведь сам с отцом жил далековато, ещё ехать от метро Ясенево. Так что Сретенка для него – центр, предел мечтаний. Почему-то дети Влада к нему не ездили, только он их навещал, хотя дедушкина и бабушкина квартира была их по праву, а не этого чужого отпрыска. Так обычно бывает, что мать оказывается ближе детям, её влияние более ощутимо. Только в этом случае отец остался с сыном, не Клара. Она лишь приглашала сына и по телефону часто говорила с обоими своими мужчинами. Женщинам казалось это не по-матерински бросить ребёнка на мужа. Влад был занят работой, теперь он вынужден был ещё и подрабатывать: мечтал купить свою квартиру, не чувствовать же себя вечно приживалом с новой женой в квартире матери. А ту, большую на проспекте Мира, оставил бывшей жене и детям. Тосковал… Мария Михайловна, повидавшая на своём веку многое и в людях разбиравшаяся, всегда говорила доверчивым, легковерным Громовым:

– Наивные, вы посмотрите на всю ситуацию. Владимир сразу, без борьбы, отдал свою супругу Владу, будто и рад тому был. Бывшие супруги в прекрасных отношениях и по сей день. Я слышу, как разговаривают по телефону, смеются, воркуют, договариваются о встрече в кафе. Клара и не заикнулась Владу о покинутом ею сыне. Не странно, что мать не корит себя за это? Как будто все сговорились и ведут игру, где ставка велика.

Ни Людмила Михайловна, ни Влад не могли представить себе такого сговора. Но после этих слов стали присматриваться и кое-что замечать. Даже если сговора никакого не было, всё выглядело странно.

Навещая своих мальчишек, Влад обращал внимание, что они отстраняются от него, уже не прислушиваются, как раньше, к его рассказам, советам. Перестали с ним шутить, делиться своими историями. Часто грубили или замолкали, когда он ожидал от них ответа, нормальной беседы. Обиделись на него ребята, и было за что. Он сильно расстраивался. Стал пить. Друзей всегда хватало, на телевидении и днём и ночью кипела работа. Коллег, которые не прочь были выпить, множество. Так что постепенно он переходил в разряд пьяниц, что грозило его карьере, репутации. Именно это взволновало Клару. Ни её страстные ночи, ни убедительные, с её точки зрения, речи никак не помогали наладить нормальную жизнь. Бессильно здесь воронье искусство! Она углубилась в церковное. Стала постоянной прихожанкой церкви Троицы в Листах, что на Сретенке рядом с домом. Искала новые связи, чтобы узнать средства, которые могут отвадить супруга от пьянства. Сначала ездила с Владом в Высоцкий монастырь в Серпухове. Там чудотворная икона Неупиваемая чаша. Молилась. Он тоже, но больше о сыновьях, чем о себе. Она не гнушалась поездок к каким-то бабкам, хотя это не приветствовалось верой. Подсыпала привезённый от них порошок мужу в пиво. У него же от этих колдовских средств стал болеть желудок, печень, а раньше был здоров, вообще к врачам не ходил. Когда кто-то из верующих что-то советовал, Клара сразу бросалась выполнять с фанатичной страстью. Хорошо, когда касалось акафистов святым, а если это были какие-то подозрительные обряды, то тут пиши пропало!

Мария Михайловна поехала на время к себе в Петрозаводск. Воспользовавшись её отсутствием, Клара решила начертить копотью церковной свечи кресты на всех дверных и оконных притолоках – спасти дом от нечистой силы. Так доселе радостная квартира её свёкра и свекрови превратилась в совершенно нелепую смесь мрачности древних катакомб и былой светской жизни. Эти чудовищного вида широкие кривые чёрные кресты пугали всех, кто входил к Громовым. Влад не придал этому значения, опять пошутил: мол, ерунда, прихоть неофитки. Сотрём! Клара: Боже упаси, нельзя, грех! Людмила Михайловна была в ужасе, просила оставить один крестик поменьше где-то на входе, но Клара сказала, что есть порча на её сыне, и бесы его одолели. Надо ликвидировать нечисть и помочь избавить любимого от страшного греха – пьянства. Та смирилась, а сама ждала приезда своей сестры Маши, но и немного опасалась: как бы дело плохо не кончилось, младшая не допустит своеволия на территории Милы, будет воевать. У Марии характер ого-го!

Клара верила, что все средства подействуют, вот-вот её супруг станет трезвенником. Ей стало не хватать бурных ночей, муж терял интерес к её эротическим фантазиям, к сексу. Её злили эти перемены. Она все-таки ждала, что вернётся прежнее счастье, воспламенится взаимный интерес. А потом ей надоело. Она перестала ждать этого и начала ждать иного: а поскорее бы муж с его мамашей ушли в мир иной. Пусть им там будет хорошо вместе с Дмитрием Лукичем, семья объединится. Нет, не грех так думать: и мать, и сын порочны, греховны. Людмила актриса, а это никак не поощряется верой, ведь Христос лицемеров порицал. Все актёры – лицедеи, лицемеры. Нет у них смирения. Гордыня погубит и Людмилу – таков был вердикт доброй невестки. Владислав стал пьяницей, а их, пьяниц, как известно из православных источников, ждёт вечная смерть, ибо они «не наследуют Царствия Божия». Сама же очевидно рассчитывала именно на царствие…

Скучно ей. Надо съездить на дачу в Валентиновку. Дом хорош, хоть и старый. Громовы поддерживали двухэтажный сруб в отличном состоянии. Ремонтировали вовремя, провели все удобства. Зимой можно жить, отопление прекрасное, тепло, комфортно. Дорого он сейчас стоит. Надо бы там почаще бывать, с соседями подружиться. Хоть Влад пьёт, но всё равно они будут по выходным ездить. Свекровь старой стала, дома ей лучше. А свекровь-то, действительно, резко сдала. Мила почти не играла последний год в театре, осталось лишь две небольшие роли, и то бывает трудно. И настроения нет уже. Сын всё портит своим поведением. Зачем он семью бросил, женился на Вороне зачем?

Людмила Михайловна звонила Вике, первой невестке, внукам. Они хорошо, мирно беседовали. Внуки очень скучали по бабушке, звали её почаще приезжать. Вот она и решила пригласить на обед бывшую семью сына, пока Клара была на даче, а Влад не смог поехать туда из-за субботней телепередачи. Как же им всем было тепло и уютно в квартире на Сретенке. Обед был традиционным, вкусным, с любимыми всеми блюдами. Разговорились, как в былые времена. Неожиданно Вика заплакала и вышла в кабинет тестя. За ней – Влад. Потом, видимо обговорив важное, оба вернулись к сыновьям и спросили, хотели бы они, чтобы опять мама и папа стали жить вместе, как раньше. Сыновья, переглянувшись, ответили утвердительно, и оба смутились. Людмила Михайловна от радости заплакала. Кухня, где обедали, солнцем озарилась. Расставались по-дружески, но немного скованно. Мила будто слышала радостный возглас своего умершего супруга: Молодец, жена! Ей стало спокойнее на время. С сыном ничего обсуждать и планировать не решилась. Надо подождать.

Вернулась с дачи Клара, посвежевшая, весёлая. Её подвёз Серж.

– Оказывается, он был на соседней даче у коллеги с телевидения. Так удачно вышло, не пришлось на электричке тащиться, в воскресенье народу битком. А ты знал, что Серж увольняется, уходит из твоей передачи? Оказывается, его пригласили на Мосфильм – повезло, по-моему.

Она тараторила и даже улыбалась, готовя ужин. Ни улыбок, ни вкусных ужинов уже месяца два не бывало. Владу стало всё ясно и на душе полегчало: вот оно, само всё и сложится! Молчал, думал о Серже. Да, коллега его сразу предупредил о намерениях Клары, о её лёгком отношении к интригам, это было ещё в Вологде. Забыл об этом Влад, не придал значения: он был обуян страстью. Если бы не обед с семьёй, то ему сейчас нужна была бы хорошая разрядка: что-то разбить с размаху, наорать на Клару, хлопнуть громко дверью… На Сержа зла не держал, его нрав был известен Владу, к тому же тот и другом ему не был. Сейчас сам себе удивлялся: как смог сдержаться и уйти. Ужинать отказался, пошёл работать. Хорошо бы забыть этот кошмарный сон, эту невесть откуда взявшуюся сексуальную одурь, помешательство. Так бывает обычно в юности, когда молодые всё пробуют, сами исследуют мир, никого не слушая, поддавшись инстинктам, бушующим страстям. Клару обижать никак не хотел, просто желал мирно развестись и вернуться к себе, к своим родным, которых любил. Он стал вспоминать, что никогда не признавался Кларе по-настоящему в любви, всегда говорил вместо «люблю» другие слова: млею, теряю разум, шалею, с ума схожу, восхищаюсь тобой, увлечён как мальчишка, вдохновлён, окрылён, сражён… Вике говорил всегда тёплое «люблю», «любимая моя». Может, не в словах дело. Но очевидно, что страсть завладела Владом и временно одержала победу. Он был побеждён и устыжён совестью. Но как чертовски соблазнительна была Клара. Как бушевали в обоих смешанные страсти, чувства плотского притяжения друг к другу, обоюдное желание быть спаянными в одно целое. В то же время они были по своей сути чужеродными, и каждый это знал. Как два разнородных металла: спаять можно, но их единство иллюзорно. Может, для одного из них среда оказалась более враждебной, он не выдержал первым. После электрического контакта друг с другом (а был контакт, точно был!) они начали коррозировать, но с разной скоростью. Это очевидный конец их спаянности. Явная несовместимость припоя с металлом. Хрупким вышло соединение. Надо закончить этот процесс скорее: он бессмыслен. Эти сравнения их отношений с пайкой металлов пришли на ум потому, что старший, двенадцатилетний Олег, начал обучаться паяльному делу, увлёкся, задавал отцу вопросы. Отец вспоминал и своё увлечение в этом же возрасте, а сейчас всё сводил к насущной проблеме взаимоотношений с женщиной. Подошли и аналогии с пайкой металлов. Сыну-то всё хорошо объяснил про пайку. Теперь бы и самому разобраться в себе.

Если бы всю буйную эротику их с Кларой связи собрать и разделить на прожитые одиннадцать лет с Викой, то получилась бы гармоничная супружеская жизнь. С Викой так было только первые года три, потом дружба и семейное тепло взяли верх, это была любовь с сексом, но без поглощавшей обоих страсти. Только сейчас начал смотреть на ситуацию со стороны, но до этого где была его голова, почему легко отключился рассудок? И потом, почему игнорировал слова Сержа? Как страус прятал голову в песок? Тот намекал и даже прямо говорил, будто свою совесть очищал перед Владом. Встречаются они, что ли …

Развод с Викой и женитьба – всё это не по-мужски. Так поступил слабовольный мужик, подпавший под дурман вожделения. Настал час расплаты.

Прошла неделя, он пил меньше. Клара вечерами ходила в церковь, службы были особенно долгими, даже слишком долгими… «Это же пост», – говорила она, как обычно, не глядя в глаза (к этому Громовы так и не привыкли). Серж и вправду ушёл с телевидения. Отводя глаза в сторону, попрощался с Владом, потом не звонил. Явно совесть не чиста. Влад дождался, когда они с Кларой остались дома вдвоём и сказал, что их отношения разрушаются, он видит, что именно она скрывает. Предлагает развестись. Он точно вернётся в семью. Клара должна со Сретенки съехать. Это было сказано спокойно, решительным тоном. Что тут началось! Это была ржавчина, грязь:

– Я жизнь свою на тебя трачу, молюсь, акафисты читаю, ты неблагодарный, как и вся ваша семья, порочный. Никуда не уйду, здесь есть и моя часть жилья. Да и на даче я силы тратила. Косилку купила, стены в мансарде привела в порядок – вы мне должны, и не только материально.

Ушёл.

Приехала Мария Михайловна. Кажется, вовремя, её тут не хватало. Она сама при закрытых дверях всё объяснила невестушке, рассказала о её правах при данном разводе и посоветовала убраться подобру-поздорову. Да и не забыть выписаться из квартиры. Никто ничего ей не должен. И косилку может забрать с собой. Вот так коротко, буднично.

И что же, всё зря затевалось Кларой? И когда он начал пьяным с работы приходить, она не ушла, а терпела, жила-мучилась. Ей нужна компенсация за потраченное здоровье, нервы. Она этого так не оставит. Вот увидите, на что она способна!

Ну и пусть, только бы ушла из его жизни. Где-то она права – так он думал. Он отдаст ей свой «Лексус» – единственную ценность, что лично у него оставалась. Он кругом виноват. И перед семьёй, и перед Кларой тоже: она ведь ушла даже от сына. Пусть ездит (она умела) на прекрасной машине и вспоминает их многочисленные поездки. Когда сказал о своём решении матери и тёте Маше, возмутились обе: «Одна глупость влечёт за собой другую. Лучше бы машину Вике подарил, а то возит сыновей на стареньком «Опеле». Влад сказал, что виноват перед всеми и для своей семьи заработает. Пить больше не будет, а на телевидении ему предлагают кое-что интересное. Главное, скорее завершить процесс развода и воссоединиться со своими детьми. И сделал всё так, как решил.

В клубе детского творчества сын Влада Олег сосредоточенно паял под наблюдением наставника. Он уже усвоил, что паяные соединения могут разъединяться и снова соединяться в отличие от сварных. Надо аккуратно, очень бережно обращаться с такими предметами, их прочность под угрозой разрыва. Младший, Вадим, внимательно смотрел на процесс пайки и про себя повторял: всё получится, всё получится. В пятницу была очередь Влада забирать сыновей после занятий. Ожидая в коридоре, он смотрел в окно. Мимо проехал серебристый «Лексус», из которого неслась разудалая музыка. Клара везла на выходные Алёшу и Володю в Кирилло-Белозерский монастырь и в Вологду.

Болгария. Август 2017 г.

Три эпизода

Эпизод первый. Стрелиция

Он встретил её у входа в Академию художеств. Как обычно, стоял рядом с левым сфинксом, смотрел на Неву, вспоминал и свои студенческие годы в Академии. Она вышла с букетом экзотических стрелиций, подаренным ей однокурсниками. Встала рядом с правым сфинксом, и он засмотрелся. Коронованный древний сфинкс и она, улыбающаяся, с оранжевыми цветами в руках. Чёрный костюм, золотистый длинный шарф – картина запечатлелась навсегда. Словно диковинные птицы, цветы по-царски гордо несли свои головные уборы – ярчайшие, тугие золотые хохолки – и поднимали к небу острые фиолетово-зелёные клювы. Длинные крепкие стебли растений были прямы и жёстки, как трость, но органично сочетались с экзальтированными соцветиями – тем нужна устойчивая основа. «Птицы» в своём великолепии словно желали соответствовать судьбоносному событию – дню свадьбы. Да, на славу постарались студенты-художники, удивили невесту экстравагантным букетом.

Она и сама сегодня немного похожа на трепетную птицу: не идёт – летит. Завтра свадьба. Давнему своему другу обещала встретиться после занятий накануне знаменательного дня. Оба знали, что потом их встречи будут редкими и уже совсем другими. Они всегда убеждали себя, что их связь дружеская, не банальная влюблённость. Правда, почему-то иногда целовались, когда оба неожиданно замолкали. Темы их бесконечных разговоров были неисчерпаемы, всегда захватывали и имели продолжение: они и дома искали ответы на возникавшие вопросы, а потом рассказывали друг другу, к чему пришли. Часто находились темы-загадки. Вдвоём им было интересно, как ни с кем иным. Эта магнетическая дружба вызывала ревность и у его жены, и у её жениха – тот был старше и знал, к чему приводит такая «дружба». Подходил конец их частым встречам. Идут, беседуя, по Университетской набережной через Благовещенский мост – обычный часовой пеший маршрут домой в Державинский переулок. На мосту Роман взял её букет, остановился. Ей показалось, он хотел помочь нести тяжёлые цветы. Посмотрев на них внимательно, тихо произнёс: «Какие холодные гордецы», – и с размаху бросил в Неву. Так и полетели южноафриканские красавцы в холодную воду северной реки. По привычке рифмовать, он ещё и добавил: «Как подстреленные птицы, в воду пали три стрелиции».

– Зачем ты это сделал?

– А ты зачем замуж выходишь?

Эпизод второй. Трое

Муж стоял на берегу и ждал, что она обернётся, а может, даже вернётся. Не говорил ей на прощание ничего, просто надеялся. Надежда крепла, перерастала в ожидание, а здравый смысл определил ситуацию просто: не выйдет ничего, уйдет, это логично и предсказуемо.

Она в ярко-красном платье так хороша собой, что обращает на себя внимание всех. Фигура – загляденье. Волосы каштановые, волнами ложатся на плечи, карие озорные глаза. Всё ещё моложава (или молода?) и очаровательна. Уходит. Точнее, её уводит тот давний друг, в чью «дружбу» он никогда не верил. Вот они уже на другом берегу. Паром причалил, мужчина сел за руль своей машины, а она всё ещё стоит у бортика и смотрит на тот берег, где остался он. Взгляды встретились, хотя расстояние большое, но чувствуют оба, что смотрят не отрываясь друг на друга. Он курит одну за одной, бросает под ноги, наступает на окурок и закуривает новую, а ведь не курил больше десяти лет. Нервничает. Она теребит шейный платок, снимает перчатки, кладет их в сумочку, будто даёт понять, что решилась на что-то. Подходит к машине и в открытое окно объясняет что-то мужчине, который уже готов был съехать с парома и там подождать её. Она меняет решение и остаётся на пароме, мужчина уезжает. Она вернётся к тому, кто ждёт, к нему. Надежда победила, оправдались его ожидания. Здравый смысл проиграл. Она будет через 20 минут в его объятиях. Если не передумает. Ну не будет же метаться на пароме вечно…

Он манил, притягивал к себе в молодости, и даже сейчас, когда уже далеко не молод. Силён духом и сам поддерживает тех, кто оказывается рядом. Он, как скала на берегу моря: мощный, красив суровой, дерзкой красотой, выносливый – все жизненные испытания пережил достойно и остался стоять. А волны и ветры по-прежнему штурмуют его, надеются, что покачнётся и отдаст морю часть своей плоти камнепадами, что сдастся наконец неистовым штормам, изменит горделивую осанку, или хотя бы склонит голову в знак поражения. Нет! Всем стихиям назло! Так и стоит непобедимый.

Она же, как парусник: под ветром расправляет паруса, мчится в море, но всегда возвращается в свою бухту к надёжной и любимой скале, от которой не хочется уходить, как бы ни прельщали другие берега, заливы, бухты.

Они опять рядом и им хорошо.

Эпизод третий. Прощание

Тёмное ноябрьское утро соответствовало мрачному настроению.

Она ушла из жизни неожиданно. Просто схватилась за сердце, сказала мужу, что больно и как-то трудно дышать. Он вызвал скорую, уложил её на высокую подушку, дал аспирин, распахнул окно, сел рядом с ней и про себя читал молитву, слова которой слышал от матери, но годами не вспоминал.

Она держала его руку в своей, как всегда, когда нуждалась в его защите. Закрыла глаза, ему показалось, что дремлет. Быстро приехала скорая, хотели увезти в больницу, но она отказывалась. Пока писали, уговаривали, она поцеловала мужа и с улыбкой закрыла глаза, теперь уже навсегда. Всё.

Роману сообщили о дне похорон. Для него эта потеря была смерти подобна. Рушилось всё, что было ему дорого. Весь каркас, на котором во многом выстроился его внутренний мир, в момент расшатался: вот-вот может рухнуть. А надо держаться.

Там, куда все пришли, было серо, холодно и веяло смертью. Это помещение знало только нескончаемую череду прощаний, слёз, скорби и вечного запаха цветов – тоже ледяного и всегда отталкивающего.

Он преподнёс ей три стрелиции и попросил прощения за ту давнюю дерзость на Благовещенском мосту. Теперь эти цветы-птицы могли взлететь ввысь вместе с её чистой и красивой душой. Внутри у него звучала органная музыка. Он неотрывно смотрел на ярко горящие, но совсем без аромата, величественные, истинно королевские цветы. И вспоминал её, взволнованную, улыбавшуюся, в чёрно-золотом рядом с египетским сфинксом.

Москва. Ноябрь 2017 г.

Букет и композиция

Цветы – спутники наши с рождения и до конца. У женщин – в большей, у мужчин – в меньшей степени. Рождается ребёнок – цветы. Уходит человек в небытие – цветы. Некоторые дамы знают символику и разбираются в языке цветов – тогда дарящим лучше не ошибаться. Мужчины не все разбираются в цветах, для многих это – роза и … «вот эти как называются?» Вообще это не мужская тема и писать стоит по-женски, то есть, припоминая незначительные, совсем мелкие эпизоды, которым мы, женщины, любим придавать значение.

Вот я предпочитаю цветы в их естественном состоянии – чтоб росли в саду, на лугу, в поле, в городе. Главное, чтобы на почве, а не в отрыве от неё. Ну конечно, они и в вазе борются за жизнь, пьют воду, но мне больше нравится, когда спокойно растут на воле. Свои садовые цветы срываю только когда их слишком много и они мешают друг другу. Но это дело вкуса, привычки, пристрастий. Я никогда не покупаю себе букеты и не жду их от мужчин. И всё же дарят…

Нам по пятнадцати лет. Договорились встретиться у скульптуры Мухиной «Рабочий и колхозница». Он подарил мне букет сирени и тюльпанов. Ну, явно сирень наломал с кустов поблизости, да и красные тюльпаны тут на клумбах ВДНХ растут неподалёку. Рисковал быть пойманным! Ну что ж, пусть так, а мне приятно – они же первые, подаренные мне молодым человеком. Принесла домой, ставлю в вазу, а мама мне: «Это Серёжа нарвал для тебя?». Ну вот и она туда же. Посмеялись с ней, порадовались. Парень-то симпатичный был, только мне не хотелось на свидания с ним ходить, я всего-то один раз и согласилась на эту прогулку по проспекту Мира. И то взяла с собой собаку – вроде встретилась с ним заодно, гуляя со своей колли. Много букетов потом мне дарили, а помню именно этот, сорванный самим дарителем и завёрнутый в газетку.

И еще один выдающийся букет запомнила – тот, что будущий муж подарил. Каких цветов там только не было! Ну всё, что возможно приобрести в середине семидесятых в цветочном магазине или на рынке. Какое-то чудо-юдо! И мне так весело стало, что рассмеялась. Не сказать, что со вкусом составлен букетик, но уж точно от души и щедро. Как я позже узнала, то была истинная композиция, а не тривиальный букет. Оказывается, в композиции задействованы цветы, которые редко используются вместе, это тоже букет, но более высокой сложности исполнения. Диво-дивное было подарено на вокзале при моём отъезде в Латвию. Мы с подругой поставили его в кастрюлю, что позаимствовали у проводницы (в банку не поместился), и привезли (не оставили в купе!) в пансионат на озере. Так он простоял все две недели, не завял. Мы его и передали администратору при отъезде в хорошем ещё состоянии. Определённо, этот сложносочинённый букет подарен был с огромной любовью, от чистого сердца. Его сравнить могу лишь с оркестром, где есть всё: скрипки, альты, виолончели, контрабасы, гобои, флейты, фаготы, валторны, кларнеты, трубы и множество ударных – уж забыла, что ещё… Если музыку написал гений, то музыка гениальна и прекрасно звучит при умелом дирижёре. Так вот и тот букет (букетище) жил, звучал, как большой симфонический оркестр. Мои аплодисменты, и мои же улыбки его составителю – читай: композитору. Пришлось выйти за него замуж.

Ну не знаю, какие композиции будут потом, в самом финале, но хочу им улыбнуться! И пожалуйста, не стесняйтесь открывать свои чувства. Веселее, господа, и смелее!

Ереван. Январь 2018 г.

Красные туфли

День похорон ей казался ирреальным: то ли одна заблудилась в непроглядном тумане и запаниковала, то ли пребывала в бесконечном кошмаре с самой ночи – именно тогда начался для неё этот страшный день, потому что не смогла заснуть, плакала, почему-то трудно стало дышать. Она не находила себе места в квартире и не представляла, как всё это будет происходить и выдержит ли.

Подруг она вечером попросила разъехаться по домам, хотя они настаивали, чтобы остаться с ней: не одной же быть в тяжелейший момент. Но она настояла на своём, ей казалось, что в изнеможении рухнет и заснёт. Не тут-то было, ни минуты сна.

Утром страшно было увидеть в зеркале заплывшие веки-подушки, как у аллергика в разгар приступа, к тому же, свет невыносимо резал глаза, она ещё больше щурилась и ничего не видела. Надо найти тёмные очки. Под руки попадались очки мужа, их было три или четыре пары, но все большие, они не удерживались и сразу спадали. Она нашла свои, но только одни и в красной яркой оправе – откуда они, такие модные? Не помнила, чтобы покупала. Ну что ж, сил нет искать, наденет, какие есть. Она дрожала, слёзы продолжали литься, болела голова, да всё тело и душа ныло-ныло-ныло… Оделась в чёрное с длинными рукавами, с воротничком-стойкой, облегающее платье – именно в то, в котором хоронила родителей много лет назад. Хотя ей казалось, что платье она давно отдала приятельнице… Что-то с памятью, наверное, стресс. Накинула на голову чёрное кружево шантильи. А туфли не могла обуть: ступни неожиданно распухли. Это случилось впервые в её жизни, непонятно, почему такое произошло. Она не пила ни спиртного, ни новых лекарств, ни воду, почти ничего не ела, тем более того, что могло вызвать отёчность или аллергию. Попробовала даже сапоги, хотя не сезон для них, – никак. Не пойдешь ведь в шлёпанцах. И не попросить у подруг, некогда, её ждет машина, да и не подумала об этом как-то. Что делать?

Наткнулась на красные туфли, видимо, забытые (откуда они?), шикарные, на высоких шпильках. В то время красивая обувь была редкостью, или как говорили, дефицитом. Туфли были явно велики, но сейчас на отёкшие ноги впору. Может, она их потому и не вспомнила, что они спрятались и тихо, не на людях, прожили много-много лет в дальнем углу шкафа… Не выходящие из моды классические лодочки.

В них и поехала. Нелепый наряд. Как ни странно, отёкшие ноги и поиски туфель немного отвлекли её от стучавшей молотком мысли: как выдержать, как преодолеть эту жуть, да и вообще, как жить. Что делать? Раньше на этот вопрос было кому ответить, теперь она одна, спросишь – в ответ молчание…

Как много собралось людей. Она многих не узнаёт, все они внимательны, искренне сопереживают, теснятся вокруг неё, стараются быть опорой. Всё выглядит не настоящим, как во сне. Может, у неё что-то со слухом и зрением? Как в тумане: приглушенно, расплывчато, слова не ясны.

Позже она ничего уже не замечала и не чувствовала, кроме невосполнимого: его отсутствия. Внутри паника. Его больше нет рядом, а раньше он был всегда. Проводы, речи, прощание, рыдания, потом нет слёз, и нет вообще ничего и никого, только вот дышать трудно. Тишина и всё серое, никакое, опять тот же кошмар, непроглядный туман. В сознании ли она, куда всё ушло, пропало? Где она, с кем, куда несут её ноги?

И это прошло. Сказали, что всё закончилось, к ней подходили, обнимали, говорили. Что это? Она смотрит на свои лакированные, не к месту блестящие ярко-красные туфли. И кажется, все тоже смотрят. Какая сцена… Работают два кинооператора, давние коллеги мужа по кино. Они хотят делать о нём фильм, попросили разрешения снять и этот день. Рядом стоявшие расступились, образовав полукруг так, чтобы она оказалась в центре, предоставив возможность операторам снять её, его жену, ставшую вдовой. Она очень высокая на шпильках, похудевшая, стройная. Изящное чёрное платье выигрышно оформляет красивую фигуру. И очки, в красной широкой оправе, так гармонирующие с красными лакированными лодочками, будто она специально подбирала столь вызывающий наряд, столь дерзко выделявший её в скорбной толпе, – её-то, труднее всех переносящую эту потерю единственно родного и самого близкого ей человека… Кадр может смотреться со стороны эпатажем – до неё в секунду дошло, что так нельзя, надо выбросить очки, разуться. Проходя через толпу, она слышала реплики:

– А как хороша! Ей идёт траур.

– Она никогда не была так эффектна.

– Стиль сохраняет даже на похоронах …

– Но нельзя же одеваться так ярко, это вызов.

Неужели прошёл этот страшный год? Не верится. Горе не уходило, оно было её постоянным тяжёлым шлейфом, от которого – никуда. Да ещё на «шлейф» то и дело наступают неловкие знакомые. И без того носить это тяжко, да тут терзают не известными ей деталями его прошлого… Время не справляется со своей задачей: не лечит оно, не лечит и не пытается даже. Зачем же все упорно повторяли, что время лечит, а она верила.

В Доме кино собрались отметить День памяти друга, представить и фильм о нём, который вот-вот выйдет на экран. О нём говорилось с душой, умно. И вот она увидела себя на экране. Та нелепость с красными туфлями и летними очками выветрилась из памяти, как незначительный эпизод. А тут, в фильме – она как актриса первого плана, которой нарочито надлежит выглядеть именно так: элегантной вдовой, создавшей стиль, будто специально над этим поработавшей. И не просто чёрное с красным, что было бы в норме и ожидаемо, нет. Весь облик соответствовал трауру, горю, если бы не детали, бросающие вызов обстоятельствам: радостные, смеющиеся алые туфли и экстравагантные тёмные очки в блестящей красной оправе – им бы солнце и море, а не хмурый, в слезах, день похорон. И на этом, конечно же, сделали акцент снимавшие – уж они мастера заострить эпизод. Сфокусировали всё на деталях, так противоречащих её состоянию души. Наездом камеры изменили соотношение чёрного и красного, крупным планом дали яркие детали. Ей, забывшей о тех мелочах, показалось, что операторы воспользовались её беззащитностью, тем, что она осталась без него.

Что было, то было, не исправить уже, не объяснять же всем про опухшие глаза и отёкшие ноги. Пусть каждый думает своё. А она – всегда с ним, уж он-то всё поймёт правильно…

И вдруг, как призрак из детства, возникла довольно страшная сказка Андерсена о красных башмачках. Девочку-нищенку взяли в богатый дом, выбросили старую одежду, заодно и красные ботиночки, которые были ей дороги. Прошло время и ей купили алые башмачки, похожие на те, в которых, казалось, она была счастлива, несмотря на бедность. Она, радостная, явилась в них в церковь, что было непростительным вызовом, и после этого уже ни за что не хотела их снимать: желала так легко обрести утраченное счастье. Потом, как говорят, впала в прелесть, даже забыла о причастии, о Боге, о сострадании. Башмачки взяли её в плен, стали ею управлять: по их воле она беспрерывно танцевала и к ужасу своему не могла остановиться. Мораль той сказочки ясна: не стоит полагаться на чудо, хорошо бы приложить свой разум, усилия для обретения счастья, нельзя давать миру вещей завладеть своей душой. Сказка скорее пугала, чем радовала, и в подсознании эта «страшилка» осталась. Может, и операторы, навязчиво показывавшие красные туфли, подпали под влияние прочитанного в детстве?

…Она ехала в такси домой, и всё мысленно прокручивала и фильм, и смерть, и сказку, и всё ехала, ехала, ехала… Долго и мучительно. И дышать опять стало трудно.

– Куда едем? – обращается к водителю, а на его месте стоят красные туфли. Смотрит вперёд – там пропасть. Кричит мужу: Лёня, спаси! – и тут же оказывается в его объятиях.

– Да проснись же! Что, кошмар приснился, что так кричишь?

– Это ты, Лёня, жив?

– Да что с тобой? Конечно, я, а кто же еще с тобой в постели? Ну ты и напугала меня диким криком. Всё хорошо, успокойся, родная.

– Мне снилось, что ты умер, а я в красных туфлях на похоронах…

Слёзы её лились, как летний ливень с радугой: щедро, мощно и радостно.

Москва. 2016 г.

Забытое

Я решила провести ревизию забытых всеми вещей на чердаке отчего дома. Среди старых журналов и этажерок обнаружила пару кукол, перевязанную верёвочкой коробку и мой альбом для рисования. Первым делом, конечно, открыла драгоценность из детств – альбом. У нас с родителями была игра: они рассказывали истории, меня же просили делать иллюстрации к былям – именно так я называла не выдуманные, реальные истории. Я прекрасно рисовала, а они хотели развить мой талант и заинтересовывали дочь как могли. В этом альбоме проиллюстрированы всего три рассказа. Куда делись другие альбомы, не ведаю. Мама и папа учились в одном классе и хорошо помнили происходившее в округе в то время. Иногда уличали друг друга в неточностях изложения, спорили при мне, и это было весело.

Первый рисунок цветными карандашами: индюк выпятил грудь, распушил хвост и важно вышагивает по площади нашего городка. Даже дома я узнаю сразу, а теперь на их месте другие. Всплывает в памяти мамин рассказ из её детства.

«Только-только закончилась война. Мне семь лет, я в первом классе. С ровесниками бегаем по нашему хутору, видишь, сейчас он называется городом. Мы всегда искали приключений. Играли с одноклассниками, и твой будущий папа был с нами. Что-то нас радовало, что-то пугало. Были случаи, когда взрывались оставшиеся в земле снаряды. Мальчишки получали ранения. Многое по сей день вижу ярко. Вот, например, индюк. Ты нарисуй его. Чёрный с зелёным отливом, с отблеском бронзы в богатом хвосте, с яркими «кораллами». Представь картинку. Он горделиво и неспешно вышагивает по нашему хутору. Никому и в голову не приходит, что он бомж (слова такого не было). Уж не знаю, по какой причине случилось, что он давно вёл самостоятельную жизнь и свободно разгуливал. То ли хозяев убили на войне, то ли потерялся. Неоспоримо одно: он независимая и очень строгая персона. Мы, маленькие дети, замираем в страхе, когда он топорщит перья, складывает хвост, надувает шею и ругается. Иногда он пускается за нами в погоню, а мы удираем со всех ног. Взрослые гадают, кто первым его поймает и съест: немцы или местные. Довольно долго индюк пользовался полной свободой. А потом исчез».

Вот зарисовки простым карандашом. Вся страница – длинная вереница пленных в сером, на боку каждого котелок. Лица тщательно прорисованы. Они угрюмы, печальны. Второй лист повеселее: парни играют в футбол. Портрет в профиль и в фас одного красивого игрока. Он хитро улыбается. А затем на нескольких страницах изображены довольно корявые самодельные деревянные игрушки. Видимо, моя фантазия. Таких игрушек не было, но по папиному рассказу я их представила себе. Это его воспоминание-быль.

«Когда привезли на хутор пленных немцев, все сбежались поглазеть на поверженных врагов. Те шли строем, невесело пели, а котелки, привязанные сбоку, гремели, создавая шумовое оформление. Мы стояли на обочине и молча провожали их взглядом. Среди зевак в первом ряду был и храбрый индюк. Ты его уже нарисовала, причём, похоже.

Прошло какое-то время, к пленникам местные привыкли, даже жалели, делились хлебом. Немцы строили дома, ты их видишь, они крепкие, даже симпатичные. После работы немцы играли в футбол. Мы, конечно, боялись их, но украдкой, чтобы нас не увидели, подползали к полю и наблюдали. Один из них всегда нас замечал и улыбался. Вынимал из кармана маленькую поделку и показывал нам. А после игры он оставлял фигурку, вырезанную ножичком, на краю поля. И только когда немцы уходили, мы мчались наперегонки за игрушкой, то есть за своей удачей, счастливым призом. В конце концов каждый становился обладателем сокровища».

Дальше меня веселят цветные рисунки базарных торговок с блинами. Тётки все улыбчивые, платки смешно повязаны ушками надо лбом. Блины явно удались: высятся горками, а затем тщательно прорисованный пористый дырчатый румяный блин на сковороде. Как же аппетитно выглядит! И правда, здорово я тогда рисовала. Этот мамин рассказ мы слышали много раз и потом, когда стали взрослыми, особенно на масленицу. Семья знала, что без этого эпизода обед не обойдётся. Вот так она рассказывала, вспоминая детали.

«Наше любимое место – базар. Там всё нас интересовало. Ещё и запахи были особо притягательными. Оторваться от созерцания съестного было выше наших сил. Любая еда для нас была вожделенной и чаще всего недоступной. Естественно, мы паслись возле горы чёрных блестящих семечек. Но не мы одни: туда прилетали и воробышки. Торговки, толстые нарядные украинки, выглядели необыкновенно колоритно в красном и белом. Привлекательным был их украинский головной убор. Хохлушки завязывали платок узлом спереди на лбу так, что уголки торчали весёлыми ушками и смешили нас. Позже, когда вышел фильм «Свадьба в Малиновке», я узнала в Трындычихе наших торговок семечками и блинами! И платок такой же, и характер похож: как разойдётся баба, не остановить. Когда мы подбирались к семечкам вплотную, Ганна сначала просто рукой махала, как на птиц, и произносила обыденно без злобы: «Кыш, голодранцы!». Но мы были настырными и надоедали ей, пытаясь стянуть несколько семечек. Тогда удостаивались по-настоящему театрального громкого скандала со специфическими словечками и пронзительными тирадами на украинском. Даже товарки Ганны со смеху покатывались.

По соседству с семечками продавались блины. Высокая стопка действовала на нас гипнотически. Но денег не было, мы только пожирали их глазами – и то нас отгоняли. Наша мама уже долго болела (видимо, последствия голода). Однажды с братьями собрали деньжат и купили один блин для мамы. Его пришлось завернуть в мою тетрадку. Новая, из жёсткой, грубой бумаги, ещё чистая. Развернули перед мамой блин и сказали, чтобы съела для выздоровления. Она же аккуратно разделила его поровну и дала каждому из нас. Мы отнекивались, а потом не удержались. Смаковали, растягивая удовольствие. Я запомнила этот вкус как лучшее в мире лакомство.

На следующий день в классе достала тетрадку со следами масла и сильным блинным запахом. Застеснялась, покраснела. И что вы думаете сделала учительница? Сама понюхала, улыбнулась и вернула мне тетрадь. И все по очереди стали нюхать и передавать мою «вкусную» тетрадочку по рядам».

После этого рассказа мы особенно чувствовали ценность угощения и представляли себе, каково было переживать родным голодное время.

Оба: мама и папа – имели дворянские корни и происходили из Петербурга. Мне всегда было жаль, что бабушки сожгли родословные, когда поняли, как опасно их хранить дома. После революции судьба была беспощадна к родственникам. Кого-то убили в гражданскую, кто-то потом оказался в ссылке, иным выпал жребий жить вдали от родины за границей. Некоторые после разных передряг осели в малых городах России. Как протянулась тонкая, но крепкая нить дворянской культуры в последующих поколениях, мне трудно судить. Очевидно, что постараться стереть её, или хотя бы искусно завуалировать было жизненно необходимым, иначе не уцелеть в послереволюционные годы. Старшие маскировались, а их дети забывали или умалчивали об истинных корнях – так велело время. Верно одно: не просто было уничтожить или заглушить яркую генетическую линию.

Моя бабушка по маминой линии, Александра Леонтьевна, оказалась долгожительницей. Я нарисовала несколько её портретов карандашом: мудрая красота величественной старости. Рисунки сохранились, к моей радости. И вот здесь, на чердаке, я нахожу коробку с надписью чернилами каллиграфическим почерком дореволюционной гимназистки: «Вещи ненужные. На выброс». Сразу узнаю почерк. Обычно бабушка выбрасывала выжившее из употребления старьё, но по какой-то причине оставила эту коробку. Видимо, не смогла освободиться от каких-то воспоминаний, что-то привязывало и не отпускало её. Рука дрогнула. Одновременно выполнила намеченный план избавления дома от хлама – перед ремонтом собрала, упаковала и вполне ясно распорядилась вынести всё это на помойку.

Что там? Надо развязать верёвку и открыть.

Мельхиоровая рамка для фото, узкая, круглого профиля, несколько разболтанная, как на шарнирах, надо бы умело зафиксировать, и тогда в раме заиграет любое фото. Чашка из фарфора. Золотая внутри, с широким золотым ободком снаружи. На ней изысканный зимний пейзаж, ручка отбита. Саше҆ – то, что навсегда вышло из употребления. Это изящный мешочек для хранения носовых платков: квадратный, цвета слоновой кости, с «белой вышивкой», можно повесить, есть ленточка. Как затейлив: в середине застёгивается на костяную пуговку, по краям обшит кружевами. Двухслойный, на подкладке. Старинные бусы (несколько бусинок потерялось), состоящие из маленьких разрисованных вручную шариков: на светло зелёном фоне выпуклые голубые незабудки с жёлтой серединкой – приятно трогать и представлять, как их с любовью прорисовывал искусный «левша». Ёлочная игрушка из папье-маше в виде котёнка, завёрнутого в одеяльце-конвертик – настоящий новорождённый! Хоть сейчас на ёлку, только подрисовать стёршиеся усики и петельку пришить. Брошь в виде экзотического цветка из бирюзы – припаять застёжку и можно носить на зависть всему свету. Это же драгоценность! Две изящные вилки для фруктов с трещинками на перламутровых ручках. Щипчики, непонятно для чего. Старинный деревянный стетоскоп.

Эти вещи оказались никчёмными в кардинально изменившемся советском быту. Некоторые нуждались в особом толковании, в пояснении. Скорее всего, эти нелепые «сокровища» должны быть признаны бесполезными и отправлены с запозданием в мусор. Бабушка надеялась, что её немолодая, растроганная найденным внучка повертит вещички в руках, вздохнёт, представив себе будуар, где было место этим мелочам. Всплывёт образ деда-доктора, слушавшего грудные клетки всех членов семейства и приходящих за помощью страждущих. Вдруг не выбросит? Было очевидно, что-то не позволило бабушке проститься с останками старой жизни. Возможно, этот стетоскоп остановил её, но кто ж узнает теперь. Она как будто до неопределённого времени опечатала коробку своей двусмысленной надписью, как опечатывают комнату до принятия решения о её судьбе. Все проходили мимо и ждали, когда решится вопрос. Кем, как?

Есть порода мечтателей, романтиков – любителей старины, которым придётся по вкусу подобный клад. Они оценят скрупулёзный ручной труд, уникальный рисунок на обычном предмете обихода, изящество форм, качество исполнения. Вещицы починят и начистят, они благодарно зазвучат помолодевшими голосами и расскажут о прошедших временах. Тогда будет возможность познакомиться с теми, кто наслаждался пейзажем на золотой чашке, кто доставал из саше тонкий платок и вытирал им слёзы по неразделённой любви, кто носил бусы в незабудках и смотрел на портрет любимого в оригинальной рамке, возможно, того самого доктора, служившего военным врачом ещё в Первой мировой войне… Детали быта повествуют об ином образе и темпе жизни, о другом отношении к красоте. Да и сама красота… Что-то кардинально изменилось в этом понятии и меняется. Стоит приметить и не потерять суть, эстетику прошлого мира. Спасибо бабушке.

Романтики помнят, что за всем этим материальным – духовная составляющая ушедшей жизни. Можно проигнорировать её и с лёгкостью удалить из современной, и уйдёт последняя частица далёкой эпохи. Жаль? Или мы живём настоящим и с оптимизмом смотрим в будущее, учитывая модные советы психологов не возвращаться к прошлому? Не знаю, как правильно. Но думается, что без согласованности трёх времён в их разумном соотношении не создать гармонии.

Почему бы нам не выбрасывать всё подряд, что осталось от завершённого этапа, как у многих принято? Кстати, это не ново, и раньше так было заведено у особенно истовых домохозяек. А внуки потом жалели об утраченном, ругали своих усердных тёток, вечно трущих, без устали выметающих и выносящих на помойку старьё. Их, хозяек, уже нет, о них, возможно, не вспомнят, а вещи-свидетели иной эпохи, были бы сейчас очень кстати. Почему? Потому, что вместе с вещами приходит если не понимание, то ощущение времени, его своеобразных реалий. Память, взгляд в прошлое раздвигает построенные нами узкие рамки, даёт возможность заглянуть в иное бытие, далёкое или не очень, но другое. Есть шанс научиться считывать энергию вещей. Ощутить атмосферу – невероятное чувство. А там, глядишь, найдётся интересное. Это дело вкуса. Тут главное не перегнуть палку: не обрасти обычным хламом и не отказаться от памяти – соблюсти во всём меру.

Некоторые мастера со знанием дела, с любопытными комментариями умеют описывать старые вещи: бытовые мелочи, штрихи интерьера, модные аксессуары. Поэтому встречи со старыми или старинными вещами в их изложении бывают радостными. Ну, как свидание с одноклассниками лет через десять. Пока еще можно узнать друг друга. Вместе шутили, танцевали, сбегали с уроков, подсказывали, списывали. Ну разве не приятно вдруг всем увидеться и вспомнить танцы под много раз переписанные магнитофонные записи при выключенном в комнате свете, «Гъмзу» – красное болгарское вино в оплетённых наподобие корзин бутылках, модные тогда сигареты «БТ», «Союз-Аполлон»… И смеяться, смеяться до слёз, оживляя весёлые годы.

Зачем всё это, кому интересно, в чём смысл пристального вглядывания? Или просто вступил в ту пору, когда само собой вспоминается всё подряд, словно приметы на исхоженной день за днём дороге по известным колдобинам и выбоинам (иначе, иначе они назывались!). Нет-нет, а пройдёшься там, где стёсывала набойки на тонких каблучках, спотыкаясь о торчащие камни и вспомнишь сущие мелочи, протянется ниточка в прошлое. Живём в другое время, кардинально отличное от прежнего, возможно, застанем ещё более изменившиеся быт, моду, реалии. Наткнёмся в ящике письменного стола (такой стол, несомненно, уже раритет, писем не пишут!) на мобильник или смартфон и посмеёмся их неуклюжести, примитивности. Впрочем, нет греха выбросить старое и никому не нужное. Рассмотрели, запомнили, почувствовали, пофантазировали. И довольно. Всё меняется, проходит. А память пока остаётся. Приходит наш черёд оставлять свои следы. Вот какими они будут – вопрос.

Москва. 2018–2019 гг.

Зелёное вино

Зелёному – попутный ветер! Зелёному – лёгкий воздушный поцелуй! Пейте из белой чаши неведения. Наслаждайтесь свежестью сочной молодости и её безобидной ветреностью. Восклицайте легкомысленные весёлые тосты! Ликуйте так, как можно ликовать в юности!

Это весёлое вино, резвое, юное, от него не оторваться. А оно спешит, иногда от своих молодых эмоций немножко пузырится, захлёбывается и убегает: скорее, успеть же надо!

Vinhos Verdes – Португальское Зелёное вино (будем звать его по имени, с прописной буквы).

Видится слегка шипучий напиток цвета хризолита. Этот полудрагоценный камень имеет яркий, жизнерадостный оттенок светло-зелёной травы или морской волны, но уже растаявшей на белом песке, и часто он полупрозрачный, что роднит хризолит с португальскими зелёными винами. Эти вина так же разнообразны в оттенках и цветах, как их более южные собратья из других регионов: красные, розовые, белые – тем не менее, все они Зелёные, то есть молодые из определённого региона.

В Зелёных винах меньше алкоголя, они поголовно все отрицают зрелый возраст и не хотят расставаться с молодостью. Что поделать! Таков заносчивый характер этих северных португальцев – Зелёных! Их не соблазнить тем, что с возрастом они приобретут некий ореховый, ванильный или медовый вкус. Нет! Им не нужно ждать, они предлагают себя сегодня, сейчас, после сбора урожая и подготовки к продаже. Красные – резковатые, терпкие – явно на любителя (преимущественно из местных жителей). Их подают в чашах, по-домашнему, без выкрутас: «Пейте, люди добрые, мы не избалованные, готовы быть налитыми в простые белые чаши, они у каждого португальца имеются дома. Для нас важен не антураж, а весёлая компания». Зелёное вино, будь оно красным, розовым или белым, всегда дарит ощущение юности.

Свежесть – вот отличие Зелёных от иных. Возможно, северные области Португалии этому способствуют: там не всегда до полной готовности вызревает виноград, потому он чуть менее сладкий и не отличается изысканным вкусом. Да уж что там скрывать, попроще он! Как и сама молодость, если помните… Не так уж важно было, в каких интерьерах летом отдыхать, важна была своя компания, дружеские, тёплые отношения, весёлое настроение, а также природа: море, горы, лес, озеро, река, воздух и звёздное небо. И ветры, освежающие и подгоняющие, не церемонящиеся, дающие настрой на преодоление, на победы, радость и обновление.

Может быть, так и получился зелёный цвет этого самого вина: голубое небо смешалось с солнечными золотыми лучами и превратилось в Зелёное вино.

Это не игристое вино, хотя оно играет с пьющими его, собирая на поверхности весёлые пузырьки. Они чуточку пощипывают, покалывают язык, как льдинки в жару. Кстати, это вино всегда должно быть прохладным, чтобы остудить разгорячившихся.

Как и всё в молодости, Зелёное легко пьётся, легко забывается, с лёгкостью вспоминается. И всё с улыбкой.

Москва. Февраль 2015 г.

Белое вино

Восхвалите лёгкость кружащегося на солнце сухого осеннего листа.

Прищурьтесь от яркости света и взгляните на изысканный дар природы.

Воспойте сочную зелень утреннего виноградника, когда спелые ягоды, отягощённые обильной росой, уже готовы погрузить себя в корзины и наполнить винные бочки.

Пусть тончайший аромат молодого белого вина пообещает вам в будущем пленительную встречу с уже не молодым, всё ещё белым, но уже коллекционным…

Белое вино. Как можно назвать белым то, что имеет сложный для описания словом цвет и очень изысканный свет? Оно вовсе не белое, присмотритесь. Янтарные оттенки – от самого светлого до тёмного, бывает и лимонный, цвет спелой пшеницы или соломы. Изредка – цвет червонного золота. «Блондины» (белые вина) с возрастом темнеют, в отличие от «рыжих» (красных вин) – те светлеют, их пигмент пасует перед старостью.

Смотрите на свет, проникающий сквозь белое вино. Это радующий солнечный блик – то возникнет, то исчезнет, немного подразнит и привлечёт к себе. Вы пили солнце из бокала? Теперь ощутите легчайший солнечный аромат – так пахнут полевые цветы, отдыхающее на солнце сено, иногда мёд – совсем незамысловатые запахи, но такие знакомые, родные.

Оно элегантно, не вызывающе ярко, как красное, оно тише и кажется немного скромнее. Таит и не призывает разгадать: просто выпейте и будете причастны тайне. Лёгкое, оно предвещает не буйство эмоций, а радость и улыбку. Опять же, не броско, а стильно. Оно не всем по нраву. И стоит заметить, кому (лично я предпочитаю коньяк).

В провинции Шампань плантации для игристого. Вот тут-то и посмотрим на так называемую сдержанность и элегантность. Можно так увлечься кажущейся невинностью и весельем игристого, что потом будет весело не только выпившему – берегитесь, оно может отыграться, уж такой характер!

Те белые, что крепче и старше, гости не всякой компании. У них свой круг, свои почитатели, ценители, как в клубе. Сухие вина вхожи в дом ко всем, а старые и коллекционные – избирательно. В марочных появилось некое высокомерие, прежняя лёгкость юности испарилась, остался лишь намёк на неё и окреп аромат.

Дегустировать! Скорее готовиться к настоящей дегустации всех сортов белых. Приглашаю.

Болгария. Апрель 2017 г.

Красное вино

Скажи обо мне кратко, как дóлжно в тосте. Выразись терпко, чтобы неспелой хурмой свело нёбо и остановило язык. Я – красное вино. Этого уже достаточно, чтобы высоко поднять за меня бокал.

Красный – пунцовый, багряный, алый, червонный, рубиновый. А позже к красной гамме добавились истинно винные цвета: бордо, лафитный, бургунди. Есть оттенок зрелости в красной гамме. Здесь не звонкая зелень весны, а глубина опыта, сокрытые сильные переживания.

Красное вино сравнимо с венозной кровью по насыщенности и глубине цвета. По венам такая кровь не бежит, а плавно течёт могучей рекой. Ярко красная артериальная мчится, спешит насытить, делится кислородом, пульсирует: быстрее успеть всех одарить и порадовать жизненно необходимым. Тёмно-красный теплее, он будто имеет богатый жизненный опыт и уже спокоен.

Древнему напитку покровительствует мифический Дионис (Вакх) – бог вина, веселья, экстаза. Незавидна его судьба и многих, кто его сопровождал по жизни. Это он открыл виноградарство, виноделие. К тому же он наполнял соками плоды и других фруктовых деревьев. Дионис дарил пьющим вино радость, свободное общение, возжигал творческие порывы. Но только при условии: всё в меру. Наверное, не забывал, что его бабушка – Гармония…

Вина, как и личности, бывают ординарными и неординарными. Вторые часто называют марочными, а самые качественные из них – коллекционные и старые. Их значительно меньше, чем ординарных – так и гения встретишь не часто.

Некоторые знатоки убеждены, что бургундское стареет особенно красиво, а это, согласимся, ценный дар. Тех, кто стареет красиво, помнят и хотят быть похожими на них: ведь с возрастом становятся лучше только вина самого высокого качества. Например, портвейн, мадера, херес своего апогея вкуса достигают к 80 годам, а то и к 100. Вот у кого поучиться стареть, то есть улучшать индивидуальные свойства с годами!

Столовые вина – долгожданные гости. В их компании веселятся, грустят, беседуют, проводят время на природе, обедают, ужинают. Столовое сухое без претензий, легко сходится с людьми, дополняет меню, нередко пьющие его обходятся и без яств, наслаждаясь терпким вкусом. Оно, как добрый приятель с уживчивым характером: не обидит и сам не станет дуться, готов быть разговорчивым или молчаливым – в зависимости от настроения собеседников (в данном случае – собутыльников).

Виноградные плантации разнообразны, как и нации, народности: каждая имеет специфику, неповторимый характер. Вулканический пепел в калифорнийской долине Наппа. Красная земля Испании. Привкус перца и кожи в австралийских марочных купажных. Климат, почва, вода, местные ветры, влажность воздуха, обрезка, уход – всё влияет на качество и придаёт вину узнаваемый, уникальный вкус.

Пожалуй, настало время наведаться в погреб. Там темно, довольно сухо, немного прохладно и спокойно – в таких условиях любит возлежать вино в бутылках. Это нежный напиток. Не потревожу, а навещу, посмотрю, хорошо ли ему отдыхается.

Болгария. Апрель 2017 г.

Армянский кофе

В Армении выращивают изумительный кофе. К тому же, преимущественно элитных сортов. Ах, какие же там раскинулись кофейные плантации! Вы не верите мне? Напрасно.

Армения – город в Колумбии, приобретший это официальное название, благодаря армянской общине, поселившейся там еще в восьмидесятых годах XIX века. Официально закрепилось название в 1915 году в память о геноциде. Будучи по природе своей предприимчивыми, армяне-переселенцы стали выращивать там традиционный колумбийский продукт. Он платит им взаимной любовью и даёт хорошие урожаи весной и осенью. Кажется, в исторической Армении немногие знают о подобной славе своих соотечественников. А давно пора.

В самой стране Армении, чему была свидетелем, пьют кофе как-то особенно, с заметным удовольствием, от души наслаждаясь – это они умеют! Приятно наблюдать, даже если сам не пьёшь кофе, а предпочитаешь ему чай. «Как можно не пить кофе?» – возмутятся армяне. Кофе – напиток строгий, изысканный. Чёрный, горький, непременно горячий – как фрак по сравнению с костюмом. Чай могут пить и совсем малые дети, и слабые – он общеупотребим. Любят кофе вовсе не особые избранники, и всё же, вкус этих любителей более изощрён. В стране Армении не найти игнорирующего кофе. Его здесь очень ценят. Или только мне так видится?

Мода на курение проходит, уступая моде на здоровый образ жизни. Но пока в Армении любят пить кофе и продлевать наслаждение сигаретой. Чашка чёрного, дымящегося – в сочетании с сигаретой и от неё же вьющимся дымком – уютный сюжет для картины. Натюрморт, приглашающий передохнуть, насладиться. Аромат такой магнетической силы, что устоят лишь самые занятые, спешащие – просто они будут наслаждаться кофе позже.

Кажется, что не вкус (обычно горьковато-кислый) играет основную роль в привязанности к напитку, а его дивный аромат. Зависит от сорта, от грамотной жарки кофейных бобов – это же особое умение (или даже искусство?). Жарят сырые просушенные бобы (сорта разнятся и по цвету: белые, красные, коричневые) в течение 30 часов. Некоторые ценители потом еще и дома дополнительно дожаривают, чтобы добиться специфического привкуса – одним словом, знатоки!

Идёшь по Еревану, или любому другому городу Армении, и повсюду видишь пьющих кофе в маленьких кофейнях, на улице у автоматов, в магазинах. Заслышав призывный аромат, многие присоединяются – невозможно устоять[1].

Армяне варят кофе, соблюдая некоторые секреты. Мелят непосредственно перед варкой. Предпочитают кофемолки ручной сборки – там помол настоящий, легко регулируемый по вашему вкусу: от крупного до мелкого. Благодаря ручному помолу, освобождаются все заметные для ценителей ферменты. Обычная электрическая часто не мелет, а дробит, режет зёрна, потом получаются разные по величине «песчинки» или «пылинки». Готовить лучше при возможности на жарком песке в джезве, заливать кофе только холодной водой и не кипятить. Как только поднимется светлая пенка, сразу снять с огня и налить в тёплую чашку.

Мужчины в Армении точно любят два напитка: коньяк и кофе. Женщины добавляют к кофейному наслаждению ещё и специфическое общение: гадание на кофейной гуще. Процесс предполагает определённые нюансы. Следует знать, в какую сторону покрутить и затем как повернуть чашку (к себе, от себя), какой рукой держать ручку чашечки, как после основной стадии гадания «открыть сердце»… И ни в коем случае не облизывать после этого палец! Предсказания порой сбываются. К таким ведуньям очереди. Их хорошо знают в округе. Так что благодаря кофе некоторые ещё и славу обретают. Необыкновенный напиток.

Хочется закольцевать это эссе, вспомнив ещё раз город с названием целой страны – Армения. У него, как я узнала, есть и второе название: «Город чудес» – Cuidad de los milagros. Так назвали его за особое трудолюбие местных жителей и невероятный прорыв в сельском хозяйстве и туризме по сравнению с иными департаментами Колумбии. И даже после страшного землетрясения в 1999 году город восстановлен и слывёт очень благополучным. При этом он лишён помпезности. Город молодой, процветающий, в отличие от его тёзки-государства в Закавказье. Напрашивается тост: пожелание армянам найти такой рычаг, который преобразит со временем Армению в благоденствующую, преуспевающую страну.

Армения, Ереван. Декабрь, 2017 г.

Ген неверности

Повесть

Не с ненавистью судите, а с любовью.

Ф. Н. Плевако

Борис и Вера. Молодость

Cемья Лернеров жила в большой квартире в доходном доме Лихутина, что на углу Зубовского бульвара и Пречистенки. Тогда (шёл 1912 год) москвичи ещё могли наслаждаться прогулками по зелёным бульварам: Зубовскому и Смоленскому. Эти бульвары были уничтожены позже, в тридцатые годы, чтобы дать место потоку машин по Садовому кольцу. Шестилетний Боря любил смотреть в окно, выходящее на Пречистенку. Со стула он залезал на широкий подоконник и наблюдал за конками, слушал шум трамваев, к которому с трудом привыкала их семья. Но прилипал лбом к окну и по другой причине: в новом и красивом доме напротив (дом Кунина) тоже на третьем этаже жила девочка-ровесница, с которой они часто встречались взглядами и надолго застывали, неотрывно смотря друг на друга. Это было их секретом от взрослых, который, конечно же, раскрылся. Боря нередко заходил с няней в кондитерскую на углу дома, где жила девочка, надеясь встретить там свою «визави». Так когда-то, шутя, окрестила соседку его мама и напомнила ему, что по-французски слово означает «напротив, лицом к лицу». Французский в семье учили все дети. Позже он узнал, что девочка – Ирина Уварова, дочь профессора Московского университета. Оказалось, что Лернеры и Уваровы были знакомы. Уже повзрослевшие Ира и Боря стали приятелями. Заходили друг к другу в гости, слушали музыку, обменивались книгами. Ире понравилось имя Визави – оригинальное, на французский лад. Она позволила Боре так её называть. Взрослели, но продолжали как заворожённые смотреть друг на друга в окно через Пречистенку. Игра такая, а может, зарождавшееся, ещё не ведомое им обоим чувство. Визави какое-то время училась на Высших литературных курсах, а Боря – в медицинском в университете. Ирина вышла замуж за философа Игоря Шварца. В страшные тридцатые годы их с мужем арестовали и сослали, кажется. Но подробностей в семье Лернеров не знали. С тех пор окончательно потерялся след Визави – девочки напротив. Детский взгляд на Пречистенку с третьего этажа углового дома, словно кино, навсегда зафиксировал в памяти спешащих пешеходов, конки, прицепившихся сзади вагона мальчишек и городской шум первой четверти двадцатого века. Почему именно это vis-à-vis так ярко запечатлелось и осталось в памяти навек? Пристально вглядываться в жизнь за окном, чтобы потом прокручивать эти кадры Пречистенского (или чистого-пречистого?) истока жизни, оживлять магию не проявленных, затаившихся чувств? И узнавать себя в таком же, смотрящем в окно, человеке. Как в зеркале.

В университете Борис особо увлёкся изучением нервных болезней, был на хорошем счету у своих именитых учителей: Г.И. Россолимо и Е.К. Сеппа. Позже Борис Григорьевич часто рассказывал о наставниках-корифеях отечественной невропатологии, цитировал их. Он гордился своим образованием, очень любил университет и желал от всей души, чтобы его родной факультет, затем преобразованный в Московский медицинский институт, имел такие же традиции. Его же самого влекла по-настоящему только практическая работа врача, никак не преподавательская. К науке он имел склонность, но на предложение защитить диссертацию ответил отказом, рвался к практике. И правильно. В тридцатые годы врачу с такой фамилией вряд ли суждено было сделать успешную карьеру. Пожалуй, его выбор быть земским врачом (Боре нравилось так себя называть) оказался разумным и принёс ему настоящую радость. Он хотел работать в провинции, не стремился к благополучной и лёгкой жизни.

По распределению Борис был направлен врачом в больницу под Курском. Как и многие в те годы, жил в крайне стеснённых условиях, но не роптал. Да и вообще никогда не обращал внимания на бытовую и материальную сторону жизни, довольствовался самым необходимым, даже малым. Это тот самый редкий тип, который настолько погружён в профессию, что всё остальное не представляет для него интереса. В отечественных фильмах любили снимать такие персонажи. Хоть образы были колоритными, но не всегда верилось, что они пришли из реальной жизни. Борис Григорьевич слыл именно таким необыкновенным типом. К тому же, разносторонне образованным. В музыку влюблён страстно. Единственно, чего ему по-настоящему не хватало в далёкой от столицы жизни, – консерватории и филармонии. Филармонию в Курске открыли уже после его отъезда в Москву.

К работе в провинции относился с энтузиазмом, ему было всё интересно, он накапливал опыт и не стремился попасть обратно в родную Москву. Это отличало его от коллег, делавших всё возможное и невозможное для успешной карьеры и желательно в столице. Перед Борисом всегда были достойные примеры знаменитых, по-настоящему благородных врачей и врачей-писателей: Пирогов, Павлов, Чехов, Вересаев, Булгаков… Приятели подшучивали над ним: «Никакой ты не еврей, Борька! Так евреи не живут. Надо уметь устраивать свою жизнь. Ты просто чудаковатый типаж из литературы, фантазёр, хотя и сидит в тебе гениальный доктор».

Он был артистичным, его любили приглашать на дружеские посиделки. Наивный, с милыми причудами, всегда выделялся на фоне серости. Славился добрым юмором и при этом оставался застенчивым. Все друзья-приятели знали, что Борька бесконечно добр, бескорыстен и доверчив – это особенности его натуры, они с ним навсегда. Медицина – любовь и смысл его жизни, лечение людей – святое, потому негоже брать с пациентов деньги. Даже после того, как окончил курс акупунктуры (это была первая группа наших специалистов, учившихся у врачей-китайцев в конце тридцатых) и впоследствии применял успешно метод иглоукалывания, он всегда категорически отказывался получать какое бы то ни было вознаграждение от пациентов. Кстати, другие врачи хорошо на этом зарабатывали. И ещё он был рассеянным, что нередко давало повод для шуток. Слыл оригиналом: знал множество цитат на латыни и мог петь арии из опер. Вёл себя нередко странно: на улице был настолько погружён в себя, что при встрече не узнавал своих коллег, иногда в гардеробе надевал по ошибке чужое. При всём при этом был внимателен и точен в работе и помнил всех своих пациентов и их анамнезы. Настоящая врачебная интуиция помогала ему ставить безошибочные диагнозы, что приносило ему славу там, где он работал. За ним в быту нужен был присмотр: он не обращал внимания на одежду, внешнему виду не придавал значения, мыслями находился в решении профессиональных проблем, писал статьи, а несколько открытых им новых способов лечения неврологических болезней сделали его известным в кругу узких специалистов. Жениться не собирался вообще. Но в Курске встретил работавшую в том же районе по распределению после Тимирязевской академии Веру Ивановну Богоявленскую, неожиданно для себя влюбился, женился и боготворил её всю жизнь. Нашёл в Верочке сочетание редких черт, которые не найти в других: одарённую, глубокую личность, порядочную и невероятно добрую. Друзья совсем не ожидали от него женитьбы, даже подшучивали, сомневались, что тот отважится хотя бы на поцелуй. Одной из его странностей была излишняя стеснительность с женщинами. Вера была интересной, мимо не пройдёшь, заметишь: яркие зелёные глаза, светлые волосы, высокая с красивой фигурой. К тому же обаятельна. Что она-то нашла в этом странноватом, совсем не практичном докторе? А она знала, что: светлую душу, умного и честного человека, на которого можно положиться и с которым никогда не будет скучно. Веру и Борю объединяло их происхождение. Оба выросли в интеллигентных семьях и уже поэтому были изгоями в сталинские годы. Он – еврей, она – как видно по фамилии, «поповского» происхождения по отцу, а по маминой линии из дворян. И то и другое было по тем временам плохо. У молодых людей были общие интересы, они могли и без слов понимать друг друга. Старались окружать себя такими же, коих, конечно, было не много.

Молодые специалисты, Вера и Боря, проработали три года в Курской области. Жили бедно, неудобно, но вспоминали потом об этом периоде весело: много трудностей бывало, но и забавного происходило немало. Они всегда делились друг с другом делами по работе, нуждались в обоюдной поддержке, понимании. Почти год они жили раздельно, работая в разных местах, и только последние полгода Борису удалось перевестись в больницу ближе к Вере, тогда и сняли крошечную комнату. Из Курска ездили к родным в Москву, но по столице не скучали, работа каждому из них нравилась. А когда уже вернулись в Москву, то поселились в старом трёхэтажном доме по соседству с новой церковью на площади у Белорусского вокзала. Там в коммуналке жила Верина тётушка, сумевшая прописать у себя молодых, а кто-то из жильцов потом сдал им комнату. Родительская квартира Богоявленских в Малом Гнездниковском была очень уж маленькой. Там жила овдовевшая мама и сестра Веры – Людмила, недавно вышедшая замуж. Вера и Боря приняли радушное приглашение Анны Леонтьевны. Тётушка в молодости была артисткой. Приобщала племянниц к театру с ранних лет. Сёстры посмотрели все спектакли театра Корша, Малого. Мила пошла по стопам Анны Леонтьевны. Училась в Театральных мастерских при Малом театре (Театральное училище им. М.С. Щепкина). Потом так и осталась служить в Малом.

В Москве Вера и Борис устроились на работу и могли оплачивать своё жильё. В роскошную квартиру Лернеров на Зубовском – углу Пречистенки Боря и Вера никогда не ходили с тех пор, как в один из приездов из Курска сын представил родителям свою невесту перед тем, как с ней расписаться. И дело было вот в чём.

Отец Бориса Григорий Вениаминович Лернер был крупным промышленником. Богатейшим. Будучи дальновидным, он вовремя отдал свой капитал новой власти, умело проявив к ней лояльность, и был спасён от верной гибели. Даже квартиру оставили семье надолго, их не уплотнили. Брат отца, Илья Вениаминович, был из той же породы: быстро сдружился с новой властью, получал от неё привилегии и позже сумел проникнуть в высокие сферы. Взбалмошный и резкий по характеру Григорий Вениаминович недолюбливал младшего сына Борю и проявлял свои чувства открыто, при этом специально демонстрировал любовь к Розе и Володе, всячески балуя их. Мать, Белла Иосифовна, добрая, душевная, обожала всех своих детей. Но всегда защищала и старалась больше нежности проявлять к младшему Бореньке из-за нелюбви к нему отца. Впоследствии отец лишил Бориса наследства, поделив всё богатство: деньги, драгоценности, мебель, машину, дачу в Ильинском – между двумя старшими. Причина была в том, что младший сын был, якобы, рождён не от него (по домыслам, конечно). В общем, была какая-то семейная тайна или некая интрига, история тёмная. А в результате Борис Григорьевич, бывший бессребреником по натуре, остался нищим по воле богача-отца. При этом Веру, избранницу нелюбимого сына, представленную родителям перед свадьбой, отец при первом же знакомстве высоко оценил, хотя она и была русской, не его кровей. На обеде, устроенном в честь молодых, он поднял тост за будущую невестку и превознёс её достоинства до небес. Сыну же сказал: «Кажется, ты такого дара судьбы не заслуживаешь!». В коридоре, прижав Веру к стене, глава семьи прошептал: «Красивая, интеллигентная, ну скажите, зачем Вы выходите замуж за этого недотёпу? Бросьте его. Я для Вас лучший вариант во всех отношениях! Решайтесь. В золоте жить станете. Обещаю: всё, что пожелаете, исполню. Возносить и поклоняться, как богине, буду!». После этого выпада папаши ноги Веры в доме Лернеров не было. Они с Борисом больше к его родителям не ездили. Свою маму Боря очень любил, встречался с ней на нейтральной территории и приглашал к себе. Кстати, из той шикарной квартиры Лернеры съехали, вовремя прослышав о грозящем выселении, и поселились в скромной квартире в районе Саратовского вокзала (позже – Павелецкого).

После смерти Вериной тётушки супруги сильно горевали, но настоящая тяжёлая утрата была впереди: умер их новорождённый, прожив всего один день. По заключению врачей, больше у них не могло быть детей, что Верочкой воспринималось трагедией. А Боря сильно переживал только в самый острый период, когда так неожиданно всё произошло. По-настоящему глубоко страдал из-за Верочки. Старался облегчить её душевные муки, лечил, как мог, успокаивал, пытался (часто успешно) её смешить, чтобы отвлечь от уныния. Насчёт того, что жена не сможет родить, был спокоен, он особо и не хотел детей. Но вот Вера горевала. Для него главное – работа и Вера. Всё остальное – второстепенно. Ему не нужен ни отдых на море, ни дача, ни иные поездки, ни развлечения. Он готов проводить всё время или на работе, или дома за письменным столом, погружаясь в научные исследования, читая медицинские новости. Уже значительно позже, когда оба стали серьёзными специалистами и позволяли себе ездить в отпуск, Боря всегда томился, скучал, хотя проводили время очень приятно. Обычно с друзьями-биологами Золотовыми ездили в Ялту, иногда под Ригу. Концерты, вкусная еда, красивая природа, море, милые люди. И всё равно его тянуло к рабочему месту – и так всегда. Вера, чтобы заглушить боль потери ребёнка, должна была быть всегда в работе, загружена делами. Она преподавала в Тимирязевской академии. Часто ездила на практику со студентами в разные края и очень любила эти полевые вылазки. Свободного времени было мало, а работы у каждого из супругов много. Это делало их жизнь насыщенной, полной.

Как водится в дружной семье, супруги по прочтении какого-то романа или повести обсуждали прочитанное. Часто касались вопросов любви. Она считала эту тему настолько сложной, что сравнивала её с космосом, где среди бесчисленного множества планет вряд ли можно найти одинаковые. Так и любовь у каждого своя, особенная, не похожая ни на какую иную. Ведь никто не может знать в точности тех чувств, что переживает человек, не придуман инструмент, сканирующий их. Иногда кажется, что и сами люди не знают до конца своих чувств. Тонкая материя. Судьба подкидывает людям испытания, и тогда удаётся ощутить разные оттенки душевных переживаний. Борис говорил, что для него есть одна единственная планета-любовь и это Вера, никакой другой для него не существует, разве что в романах и в кино. В основных вопросах взгляды мужа и жены совпадали. Они всегда находили понимание и не спорили отчаянно, как их друзья Золотовы. Тех приходилось утихомиривать, призывать к спокойствию. Жизнь Лернеров казалась их друзьям идиллией.

Японка Мико

Настал 1941 год. Объявлена война. Борис Григорьевич уходит на фронт военным врачом. Вера отказалась ехать с Академией в эвакуацию в Самарканд из-за серьёзной болезни мамы. Сёстры обожали её и знали точно: всё, что есть в них достойного, идёт от неё. Отец их погиб давно, когда девочки были маленькими. К несчастью, перед самым окончанием войны и мама скончалась. Обе: и Вера, и Мила – в войну самоотверженно работали. В 1945 году – великая Победа! Возвращались домой победители. Вера ожидала скоро увидеть мужа дома. Но для Бориса Григорьевича Лернера война не закончилась. В августе 1945 года войска, где он служил, перебросили на Дальний Восток. Эта операция проводилась втайне, так что никто заранее не знал, куда их направляли. Он продолжил служить военврачом, но уже на Дальнем Востоке. Война СССР с Японией оказалась недолгой, но результативной. К этой войне обе стороны были готовы давно. Недаром ещё в 1940 году был создан Дальневосточный фронт. Японцы сотни раз нарушали нашу границу. Медиков предупреждали и о возможной бактериологической войне. Было известно о существовании этого опаснейшего подразделения в Квантунской армии. Медперсонал готовился и к такому повороту военной кампании. Разведданные говорили о том, что особенно осторожными следовало быть с водой. Обстановка была напряжённой. Госпиталь, где теперь служил Борис Григорьевич, располагался в Тоёхаре (впоследствии Южно-Сахалинск). Местное население состояло преимущественно из японцев, встречались корейцы и китайцы, русских было немного, в основном те, кто покинул Россию сразу после победы большевиков. Японцы, напуганные пропагандистскими слухами о жестоких советских солдатах, скрылись в лесах. Предполагалось, что они будут партизанить, для них даже подготовили запасы провианта. Слухи не подтвердились, люди просто дожидались окончания войны. В домах почти никого не осталось.

Сорокалетний военный врач Лернер совершал обычный обход – осмотр раненых. Проходя по госпиталю, он приметил быстро и уверенно работавшую медсестру. Она привлекла его внимание сначала проворной и точной работой, а затем он рассмотрел, что она была красивой японкой, похожей на экзотический цветок. Врача поразила ловкость и профессионализм в обхождении с ранеными. Подходя ближе к тем, кому помогала медсестра (меняла повязки, делала уколы, переворачивала в более удобное положение), врач заметил, что никто даже не стонал при её манипуляциях, она действовала с удивительной сноровкой, с осторожностью, не причиняя боли, проявляла сочувствие к пострадавшим, по-матерински тепло утешала их. Непривычно было видеть какое-то особое изящество во всём, что бы она ни делала. Такая работа не рассчитана на посторонних наблюдателей. Как ей удавалось так искусно, умело выполнять тяжёлые и совсем не эстетичные манипуляции, уму непостижимо. И это учитывая факт нехватки санитарок. Многое она делала вместо них. Мико смутилась, заметив, что за ней наблюдает доктор. Вышла. Врач продолжил осмотр. Потом, в конце дня, когда напряжение несколько спало и удалось передохнуть, он решил поговорить с девушкой. Она рассказала очень коротко о себе, выпила предложенный им чай и, поклонившись, как заведено у японцев, быстро ушла. А доктор остался под впечатлением от женственности и скромности Мико. Потом он понял, что она любила и своих пациентов, и своё призвание – оттого и работа её выглядела так красиво. С той встречи они стали чаще разговаривать. Мико интересовалась многими медицинскими вопросами, особенно теми, что касались ранений. Было заметно, что она давно копила их, хотела спросить, но стеснялась доктора. Борис готов был часами объяснять, обучать Мико, вот только времени не хватало. Скоро оба почувствовали, что влюбляются, свободные часы проводили вместе. Будучи по натуре не влюбчивым и, как ему казалось, навсегда преданным одной женщине, он терпел муки совести и не решался на серьёзные отношения. Но так нежна, тактична и полна любви была Мико, что он скоро сдался и отпустил свои чувства.

Мико жила в маленьком типично японском домике, разделённом на две части. В соседней жила семья из четверых человек. Перегородки были фанерными, и всё, что было внутри и снаружи, казалось невесомым, готовым в любую минуту быть сложенным и перенесённым в лучшую жизнь. Снаружи под белой штукатуркой домик выглядел каменным, на самом деле был тёсовым, каркасным и потому продуваемым ветрами и холодным. Интерьер не просто скромный, а минимальный. Территория Мико – это крошечная кухня и маленькая комнатка – создавали впечатление, что здесь должны жить сказочные гномы. Украшением были раздвижные белые двери из бумаги и дерева, сквозь которые проникал свет. Чистота идеальная. Всё настолько изящное, лёгкое, что не привычный к японской традиции русский доктор чувствовал себя слоном в посудной лавке. Поэтому, сняв на веранде обувь и войдя в комнату, сразу размещался на татами, откуда и не вставал. Рядом в углублении комнаты была чугунная печурка, которая немного согревала жильё. В этом игрушечном жилище была создана на редкость приятная атмосфера покоя, тишины – там можно отдыхать. Единственной вещицей-безделушкой в доме была маленькая фигурка воина, кажется из белой кости, – игрушка её погибшего младшего брата. О прошлой жизни девушке напоминал ещё и деревянный гребень её мамы, покрытый лаком, чудом сохранившийся после страшного тайфуна – катастрофы, погубившей всю её семью и разрушившей их дом. Оба предмета случайно оказались в почти не пострадавшем доме их соседей. Мико свято берегла реликвии, потому что больше у неё ничего не осталось, не считая памяти, конечно. Русскому языку Мико научилась у старого доктора, бежавшего когда-то из России, как и многие его соотечественники. Старик-врач, бывший белогвардеец, из немногих русских живших на Сахалине, принял участие в судьбе сироты. Благодаря Михаилу Спиридоновичу и его жене, она неплохо выучила русский язык и по их совету, освоила всегда востребованную профессию медсестры. Мико обожала русскую семью. Оставшиеся без своих близких по разным причинам, эти трое скрашивали жизнь друг другу.

Борис изумлялся, нет, скорее умилялся японскому женскому характеру. Мико была типичной японкой: когда они вместе с доктором шли по улице, то она шествовала чуть сбоку на шаг позади него, никогда не обгоняя и не равняясь. По традиции, японки в те времена всё ещё признавали полное главенство мужчины. Мико искренне и с радостью исполняла роль мягкой и чуткой жены, всегда внимательной к мужу. Доктор Лернер, наконец, почувствовал себя настоящим сильным мужчиной-воином, которого женщина уважает, ценит и служит ему не по принуждению, а из радости служения. Мико и впрямь была необыкновенной. Борис просто утонул в новом чувстве и был почти счастлив. Почти – потому, что эта связь была большим душевным испытанием для него, он тяжело переносил своё раздвоение, измену.

Верочка всегда жила в его сердце, и он не переставал её любить и скучать по ней, но что-то новое зародилось в его эмоциональной, чувственной натуре. Пожалуй, он был покорён нежностью и уважительным к нему отношением японской возлюбленной. Мико всегда называла доктора Борис-сан. Он иногда (вне работы, конечно) звал её Мико-тян, используя этот уменьшительно-ласкательный суффикс. Борису потом было трудно представить, к какому решительному шагу он был готов в дни своей пылкой увлечённости. Он всерьёз подумывал не возвращаться домой, остаться с японкой и работать на Сахалине врачом. Он сочинял покаянные письма Вере, строил планы, как они станут жить с Мико, но, к его чести, никогда не обнадёживал Мико, ничего не обещал, а она, зная о его жене, не ждала ничего, кроме краткого мига счастья.

Закончилась война. Подписан акт о капитуляции Японии. Советские войска всюду развесили объявления для скрывавшихся японцев, что наступил мир, можно ничего не опасаться и возвращаться на работу. Из лесов потянулись шеренги японцев. Люди восстанавливали привычную жизнь. Со временем на Сахалине введут советское законодательство, что защитит права японцев и предоставит им множество преимуществ по сравнению с прежней жизнью. Тем не менее, большинство из них уедут в Японию, испугаются советских. Наши войска покидали острова не сразу, демобилизация шла поэтапно. И оставшееся время Борис и Мико ощущали, как особый дар.

Подошёл срок демобилизации и последних военных частей на Сахалине. Когда прощались, Мико хотела что-то сказать значительное, пожелать на прощание, но от волнения не смогла, молчала, сдерживая слёзы. Только подарила своё фото, специально сделанное для Бориса в фотоателье. Он тоже оставил ей маленький любительский снимок и свой адрес, пообещал помочь, если будет в том нужда, пожелал счастья. Так они расстались навсегда. Никогда не переписывались. В сердцах обоих осталась нежная, красивая любовь. Что это была настоящая любовь, оба знали с первого дня их встречи.

По возвращении в Москву Борис даже лучшему другу Семёну не открыл сердца. Но совесть мучила, молчать долго не смог, всего лишь через месяц рассказал жене о своей японке. Вера была мудрой и всё приняла. Только на время замкнулась, была задумчива, печальна. Видно, ей требовалось время, чтобы прийти в себя и больше об этом не тревожиться: что было, то было, не изменить. Вера старалась жить разумом, сдерживала себя, хотя не лишена была сильных чувств. Их жизнь довольно быстро вошла в привычную колею, оба были снова погружены в работу. О Японии супругам напоминали дивной красоты гравюры. Борис купил у местных японцев комплект оригинальных открыток довольно большого размера, примерно с тетрадный лист. Изысканные цвета, изящество фигур, экзотические сюжеты, выполненные большим мастером, поразили воображение Веры, любившей искусство. Особенно привлек Веру рисунок, где была дама в кимоно, с улыбкой смотрящая в небо на летящую к ней птицу. Лёгкие облака, похожие на горы, нарисованы схематично – всё в сероватых тонах. Национальное одеяние японки было сложным, состоявшим из замысловатых деталей. Необычно и сочетание цветов: чёрный и терракотовый, глубокий синий с оттенками до нежно-голубого. Всё прорисовано очень скрупулёзно, чётко. Гравюру приятно рассматривать, погружаться в совсем не привычный мир. Было в этом сюжете что-то весеннее и веяло надеждой. Вера полюбила эту картину. И всё же подсознательно со всем японским у неё был связан некий осадок – то ли обиды, то ли ревности, то ли грусти. Сложное чувство. После покаянного рассказа мужа о японском романе Вера не устраивала сцен ревности, просто всё поняла. Никогда потом его не упрекала, смирившись с происшедшим. А он был благодарен и высоко оценил благородство её души.

Вера Ивановна защитила диссертацию. Она писала статьи и вела несколько аспирантов, по-прежнему выезжала со студентами на практику. Оба супруга были при деле, оба востребованы, каждого увлекала его специальность. Они жили счастливо, дружно. С годами им удалось поменять комнату у Белорусского вокзала на небольшую квартирку в четырёхэтажном доме на 2-й Мещанской, что было большой удачей. Они полюбили этот район, их даже многие в округе знали (к доктору обращались за помощью), уважали. Жизнь вполне обоих устраивала и была для них интересной.

Каждый имел и своё увлечение помимо работы. Вера ещё с юности была поглощена театром – сказалось влияние тётушки-актрисы. Она ходила на все значительные премьеры, читала критику, следила за режиссёрскими работами. Довольно серьёзно разбиралась в театральном искусстве. Все приятели с ней консультировались и получали исчерпывающую информацию. Их интересовала её личная, всегда оригинальная трактовка пьес. Иногда и Борис присоединялся к выходам на спектакли, хотя театр не был его страстью. Вот музыка – да. И ещё… Лернера тянуло на судебные заседания. Он знал, какие дела будут рассматриваться в суде. Посещал наиболее любопытные, жадно слушал, вникал в суть. Жена думала, что он мог бы стать прекрасным судьёй или адвокатом. Говорить он умел. Друзья обожали слушать и его рассказы в подражание актёру Игорю Ильинскому, и яркие отрывки (читал по памяти) из выступлений великого адвоката Фёдора Плевако, известного «московского златоуста». Доктор видел в Плевако гения судебного красноречия и любил цитировать его мудрые изречения. Эмоциональные выступления Бориса запоминались надолго. Друзья даже аплодировали, а затем, с его лёгкой руки увлёкшись, пускались в рассуждения о каком-нибудь судебном деле. Борис умел вовлекать в круг своих интересов. Вера Ивановна была совсем равнодушна к судебным разбирательствам и немало удивлялась проявлению любопытства супруга к чужим историям. Он убеждал её, что его внимание к судебным процессам ничего общего не имеет с любопытством простого обывателя. Во-первых, это вызвано тягой к установлению справедливости, во-вторых – интересом к логике. После судебных заседаний он прокручивал в уме процесс, находил допущенные логические ошибки. То есть решал задачи. Восхищался точным мышлением некоторых юристов. Его раздражали внешне наукообразные, туманные речи. Да, они придавали видимость значимости тому, кто их произносил, но на самом деле лишь маскировали его пустоту, бессодержательность. Речь красивая, возвышенная, но ни о чём. Пустышками называл их Боря. Очень страдал, когда суд выносил обвинительный приговор невиновному. Любил повторять известную фразу Плевако: «Не с ненавистью судите, а с любовью».

Борис Григорьевич часто в мыслях возвращался к военным годам, конечно, вспоминал не только запавшие в душу тяжёлые эпизоды врачебной практики, но и нежную любовь к Мико. Переживал сильно, хотя время сгладило остроту восприятия. Он не был спокоен за судьбу одинокой Мико, искренне желал ей быть счастливой. Ему даже казалось, что среди многих русских, приезжавших в Южно-Сахалинск, она найдёт себе достойного супруга, если останется там. В один из таких моментов он стоял дома у окна и смотрел на небольшую чёрно-белую студийную фотографию когда-то им горячо любимой женщины. На фоне горного пейзажа изящная японка в кимоно. Она не смотрит в объектив, чуть повернула голову, в её руке раскрытый веер. Блестящие чёрные волосы собраны и красиво уложены сзади, конечно, с японскими палочками. Открытый высокий лоб, дугообразные брови, скромная, немного детская улыбка. За этой медитацией (а как иначе, если он так ушел в созерцание, что не слышал голоса и шагов жены?) Вера и застала мужа. Она подошла сзади и осторожно обняла его за плечи. Борис вздрогнул и обернулся в слезах.

– Ты часто так тоскуешь? Я хочу тебе помочь, утешить. Расскажи, открой душу, я всё пойму.

– Я не знаю ничего о ней. Возможно, что она приспособилась к новой жизни. Она была отличной медсестрой, наверное, продолжает работать. Когда я вспоминаю мучающие меня военные эпизоды и тех, кого не получилось спасти, мне удаётся заглушать память взглядом на Мико, тогда страшные видения тускнеют и не терзают меня, становится спокойно. А было много невыносимо тяжёлых. Ты же знаешь, я и во сне страдаю из-за них. А сейчас вспомнил, что Мико совсем одинока. Она сирота с тяжёлой судьбой и очень замкнутая. До меня у неё не было мужчины, возможно, и не будет. Но я желаю ей обрести хорошую семью. Ты прости меня, это минутная слабость волной накатила. Я понимаю ту горечь, что причинил тебе.

Вера грустно улыбнулась, живо представив себе вчерашнюю бурную ссору её соседей по даче – супругов Холодовых. Она возилась с цветами и стала свидетельницей той некрасивой сцены.

На войну Иван Холодов отправился женатым, любящим свою Катю. Перед концом войны его ранило, он попал в госпиталь, где его выхаживала медсестра Дарья. Он долго оставался в госпитале, продолжительное лечение завершилось вполне благополучно, но жизнь осложнилась прочной связью с Дарьей. Стало ясно, что безмятежной жизни с Катей уже им не видать. Пришлось разводиться и жениться на беременной. Но фотографии первой жены он хранил в тайнике. Когда он был один на даче, неожиданно пожаловала Дарья и застала мужа за просмотром фото бывшей жены и той жизни, к которой она ревновала. Разразился громкий до неприличия скандал. Что-то разбивалось, летело в открытые окна, он вышел из дома, хотел уйти, она злобно кричала, ругалась и бежала за ним к калитке. Словом, дикий ужас. Вера поспешила скрыться в дом. Ей стало неловко и жаль Ивана Фёдоровича. Через месяц-другой они ехали с ним в электричке, и он излил ей душу. Он до сих пор любил первую жену. Если бы не тот нелепый случай в госпитале, к тому же отягощённый беременностью Дарьи, он никогда бы не оставил горячо любимую Катю. Как бес попутал: выздоравливающий мужик, а тут заботливая, симпатичная, такая тёплая, соблазнительная Дарья, готовая на всё. Вы понимаете, как это?

Вот такие разные истории мужской неверности. И ведь не обвинишь этих мужчин, их можно понять. Но не все женщины умеют прощать.

Сын Артём

Однажды в выходной день утром в дверь позвонили. Вера Ивановна открыла и увидела женщину с мальчиком лет трёх-четырёх.

– Проходите. Вы к Борису Григорьевичу?

– Извините. Мы с Тёмой не будем долго занимать Ваше внимание, просто ситуация у нас такая не простая…

– Ну что Вы! Раздевайтесь, проходите. И ребёнку угощение готово: пироги и с повидлом, и с капустой. Чай поставлю, пока вами муж занимается.

Нередко к ним вот так заходили совсем не знакомые люди, нуждавшиеся в скорой и всегда безвозмездной (это всем известно!) помощи врача. Женщина не стала раздеваться, ребёнок разговаривал с игрушечным медвежонком, что-то ему объяснял. Стояли в коридоре.

– Да я, в общем-то, к Вам, Вера Ивановна, пришла. Это у нас такая ситуация, знаете, сложилась. Как-то мне неловко… Но я уж сразу всё скажу. Меня Женей зовут, я работала у Бориса Григорьевича медсестрой несколько лет назад, потом ушла из больницы в садик. Вот это наш сын. Но Григорич-то не видел его. Мне и не надо ничего, мне только ребёночка родить хотелось от такого интеллигентного, образованного доктора. Обещала ему, что тайну сохраню, а вот как выходит… Простите меня, если сможете. Я сейчас уехать должна к умирающей матери на Север, я одна тут, некому Тёму оставить. Не можете взять на неделю? Он в садике целый день, только вечером забирать надо.

Вот так в мирное время неожиданный выстрел пронзает тишину. Бах! То ли убит кто, то ли ранен, или это в вас стреляли? Наверное, сейчас стреляли в Веру и попали прямо в сердце. Она ещё жива? Да, кажется, жива. Только в глазах потемнело, во рту пересохло, едва смогла произнести несколько слов.

– Знаете, Женя, Вам лучше раздеться и пройти в комнату.

Встреча с мирно читавшим за столом доктором напомнила сцену превращения жены Лота в соляной столб. Борис, обернувшись, так и застыл, не мог двинуться. Руками оперевшись о стол, повернул голову, не успев встать, так и замер. Окаменел.

Разрядил обстановку Тёма. Ему понравилось пианино, он спросил, можно ли потрогать. Вера кивком разрешила, и он осторожно потыкал в клавиши. Этот звук вывел доктора и других из оцепенения. Все задвигались. Кто встал, кто сел. Разбилась в кухне чашка, упала и зазвенела ложка. Был накрыт стол и предложен чай с пирогами. Ребёнок ел с видимым удовольствием, вёл себя довольно свободно, но тихо, вполне прилично. И вообще был милым, показалось, что и воспитанным. Доктор молчал, как-то сильно таращил глаза, словно хотел напугать пришедшую, барабанил пальцами по столу. Женя плакала, утирала слёзы носовым платком и всё шептала и шептала: «Простите меня, простите»… Вера повторила для супруга просьбу Жени. Тот молчал. Овладев собой, самостоятельно приняла решение и ответила согласием. Мужественный шаг.

– Только вещи мальчика принесите. Мне ещё надо будет обдумать и согласовать действия с коллегами, утрясти вопрос с расписанием занятий. Я же преподаю. Вы, должно быть, знаете.

Так Тёма (Артём Борисович Суховой) вошёл в дом Лернеров. И опять семейного скандала не было. Вера не задала мужу ни одного вопроса. Когда он ей всё рассказывал, сбивался, нервничал, просил простить его, проклинал себя, что проявил слабость и не смог отказать «этой бабе». Уверил жену, что это было всего лишь один раз, даже поклялся. В то время он работал с медсестрой Женей. То ли влюбилась она в доктора, то ли наметила себе в качестве донора, но всячески обхаживала, приносила любимые им сладости из дома, угощала и приглашала зайти в гости. Борис Григорьевич сначала думал, что она просто любезна, но когда каждый раз после дежурства Женя начинала настойчиво умолять прийти к ней, он стал догадываться, что она либо тронулась, либо втюрилась. Она, действительно, не знала меры в навязчивости, рыдала, пыталась обнимать его. Дальше – больше: со слезами говорила, что у неё никогда не будет семьи, а она всю жизнь мечтает иметь ребёнка. Понимает, что нет и не будет на её пути лучше человека, чем доктор Лернер, от которого можно ожидать хорошего ребёночка.

– Вы же интеллигентный, добрый, умный. Дайте, умоляю, мне шанс стать счастливой. Это останется навсегда нашей тайной, никто не узнает. Слово даю. Ну пожалуйста, Вы и сами не будете никогда видеть ребёнка, не узнаете даже о его существовании. Я уйду сразу же из больницы, с глаз долой. Уже договорилась с детским садом, там медсестра нужна. Я просто умоляю Вас.

И правда ведь, ушла, и больше он о ней не слышал и не знал о рождении мальчика. Она, казалось, сдержала слово. И вот сегодня все испытали шок.

– Нет мне прощения, Вера. Я знаю, как ужасно всё, как нечисто, со всех сторон эгоистично, даже подло. Всё понимаю. Приставала она постоянно, ходила за мной и твердила свою нелепую просьбу. Ну не смог отказать, проявил такую слабость и сам был не рад, противно всё это вспоминать, уже давно и забыл. Гнусно и по отношению к ребёнку, сейчас вижу это. Ну что я теперь в твоих глазах? Мне уйти? Я готов. Как загладить вину перед тобой?

– А никак передо мной не загладишь. Ты сына должен поддерживать теперь, помогать ему стать человеком. Хороший мальчик, скромный, глаза умные. Ты ему нужен. Если хочешь, уходи к Жене, создавайте семью, они оба в тебе нуждаются, нельзя их оставлять, раз совершил такое.

– Нет, я не любил эту женщину и никогда не смогу даже приблизиться к ней, она совсем чужой для меня была, а теперь ещё и ненавистной стала. Прости и поверь мне, я люблю только тебя. Этот грех зачатия ребёнка без любви на мне будет всегда, и поведение моё достойно презрения, понимаю. И расплачиваться буду я сам, ты здесь ни при чём. Только постарайся простить меня. Дай время, чтобы я смог вновь наладить с тобой отношения. Прошу.

Что же Вера Ивановна? Ей пришлось тяжело. Она поделилась своим состоянием с сестрой Милой, много плакала, ругала за глаза мужа. Подумать только, такой тихоня, в жизни никогда глаз не скосил в сторону симпатичной женщины, не ухаживал ни за кем, даже лёгкого флирта не позволял себе. И вот: японка и медсестра с рождённым от него сыном. Мила и Вера подумали-подумали и пришли к такому решению: семейную жизнь с Борисом Григорьевичем продолжить, несмотря ни на что. С Женей больше не встречаться. Помогать мальчику, иногда забирать его к себе на выходной день, стараться вложить в него то, на что Женя не способна. А Борис Григорьевич? Пусть включается в роль отца, общается с сыном вдали от его матери. По мере возможности, участвует в его воспитании и помнит об ответственности перед ним. Афишировать не надо, да и скрывать не получится, всё равно тайное станет явным. Уж теперь будь что будет.

Всё пошло по установленному плану. Вера пересилила себя. Приняла Тёму на неделю, всё организовала лучшим образом так, что и работа не пострадала, и ребёнок был под присмотром. По возвращении Жени мальчик не хотел уходить домой к матери, расплакался, назвал Веру Ваей, вцепился в неё, еле ручки разжали.

Потом так и повелось: по звонку Жени Борис забирал Тёму, и они с Верой и Тёмой вместе проводили воскресенье. Давали ребёнку то, чему не могла научить его родная мать. Помогали. Лечили, если надо было. Когда в школу пошёл, купили портфель, форму. Борис как-то невзначай сказал Верочке:

– Кажется, я понял, в чем смысл жизни.

– В чём же?

– Становиться лучше.

– Ты становишься?

– Если ты этого не замечаешь, значит, пока нет.

– И что это значит: становиться лучше?

– Об этом и стоит думать всю жизнь.

Нагадал бы кто-нибудь Вере Ивановне, что она будет всерьез заниматься судьбой незаконнорождённого сына своего мужа, она бы на смех того подняла. Но именно так и вышло. Может быть, её поведение объяснялось давней душевной травмой – потерей её первого и, увы, последнего младенца. Та рана не заживала и часто напоминала о себе. Муж забыл, она – нет. Не дал Бог ей детей. К детям Вера относилась с любовью, нежностью. Чувствовала и чужую боль, щедра была на помощь даже не знакомым людям. Она буквально пригрела Тёму, что ребёнок почувствовал уже в первое посещение дома Лернеров. Но что значительно более удивляет, так это отношение Бориса Григорьевича к мальчику. Он так никогда и не назвал его сыном, хотя проявлял вполне отеческую о нём заботу. Почему? Об этом он и сам думал нередко.

Водил Тёму в зоопарк, на Красную площадь. Сходили на «Синюю птицу», поразившую воображение ребёнка и оставившую в его душе след надолго (или навсегда). Рассказывал выдуманные истории, читал стихи по памяти. Задумывался о том, что позже надо ходить вместе с Тёмой в консерваторию. Относился к мальчику хорошо, но спокойно, без лишних эмоций – думал, что так искупал свой грех. Или дело не только в этом?

Порой Лернер просыпался ночью от тревожных мыслей. Он стареет, уже за пятьдесят. Зачем ему эти лишние заботы? Неизвестно, какие далее возникнут проблемы с ребёнком, каким он будет расти, что унаследовал с лернеровской стороны, что – от Суховых? И кто они, эти вовсе уж чужие ему люди? Оба супруга, люди профессиональные, генетику не могли игнорировать. Основания к тому были чисто научные, профессиональный и жизненный опыт подтверждал. Ну, да, конечно, Верочка поступила благородно, редко кто из женщин способен на такой поступок. Среди ночи доктор ворочался без сна, мысли не давали покоя: зачем ему всё это и как можно остановить раскручивающееся колесо? Днём же, в покое, в хорошем настроении, он фантазировал, допускал вполне добрые и светлые мысли. Вот живут они с женой вдвоём, счастливы в семье, оба реализовались как личности – пожалуй, так. Оба накопили завидный багаж знаний, богатую практику, что кажется нелепым держать всё это при себе, ни с кем не делиться. Да, пишут статьи, работают с людьми, но это же малая часть жизненного опыта, осмысленного и разнообразного. Оба думающие, анализирующие. Если бы своими знаниями, умудрённостью они могли одарить кого-то… Но они одни. Друзья прекрасные, это не в счёт, ни своих детей, ни племянников. Господи, а может, и вправду не зря судьба им послала такой дар-испытание? Ну, да, сложно, конечно, смириться с тем, что есть эта Женя. Хотя, вроде договорённость соблюдается жёсткая: она в их дом не вхожа, а ребёнка доверяет и благодарна супругам. Борис признавался себе, что трусит, не смело он принимает новые обстоятельства.

Как же ему повезло с женой! Эдакая возвышенная натура! Наследует лучшее в своём роду. Её бабушка по отцовской линии и мать оставили кое-какие семейные истории в записях для Милы и Веры. Понятно, откуда корни этого достоинства, самоотверженности. Вот оно: опять генетика! И Тёма сразу почувствовал её тепло и великодушие. Недаром ангелом окрестил. Бориса это тронуло. Верочка смолоду ему напоминала тургеневских девушек. И сейчас на неё смотреть можно сквозь слёзы умиления: как на пианино учит мальчика играть, ноты разбирают, подбирают вместе песенки по слуху – идиллия. Борис стал замечать за собой, что окунается в воспоминания детства (возрастное, нет сомнения!). То вспомнит Визави, то уроки французского с Мадам Жанной, то мамину игру на белом рояле… Тёма ничего этого не узнает. А может, и есть смысл попробовать воспитать хорошего человека, поделиться с ребёнком знаниями, душевным богатством.

И опять беспокойные ночные думы. Они куда мрачнее дневных. Бориса одолевали сомнения в правильности такого «приручения» ребёнка к их семье. Они же не знают, какой растёт мальчик, какие сюрпризы преподнесёт. Вдруг у него нутро дурное, проявятся низкие свойства натуры – что тогда? Это сейчас он школьник начальных классов, слушается, ласковый, а когда подростком будет? Может, и грубым стать, дерзким, Верочку обижать. Нет, нельзя так приучать мальчишку к дому, отвадить надо. Вере завтра скажет, что ему некогда, работы много, месяц-другой парень пусть без них обойдётся. Дальше видно будет. Отвадят. Хватит рассусоливать. Чужой он им. Трудно как-то всё, нервно. Было хорошо им вдвоём, а теперь сложности.

Вера со временем привыкла к этой двусмысленной ситуации и теперь, признаться, рада была, что Тёма вошёл в их семью и оказался таким симпатичным и умным пареньком. А он её любил даже больше, чем свою мать, ходил за ней хвостом, слушался беспрекословно. Маме уши прожужжал о необыкновенной Вае: и какая добрая, никогда не повышает голоса, и как всё вкусно и уютно, а главное – уж очень интересно. Просил чаще звонить Доктору, чтобы взял его на денёк. Бориса Григорьевича называл Доктором – как представили ему отца впервые, так он к нему всегда и обращался. Был к отцу, пожалуй, привязан, но особых чувств не проявлял, дышал ровно, не так, как к Вае. Одноклассникам сказал, что у него есть ангел по имени Вая. Они поверили. Кажется, он и сам в это верил. Она не чувствовала мальчика родным, но относилась к нему с нежностью, он был ей интересен. И привнёс живость в их быт, хотя и осложнил во многом привычное существование. Оба супруга ощутили серьёзную ответственность. Совсем уж не игрушку приобрели. Они с Борисом последнее время вошли в монотонный распорядок череды работы и домашних разговоров. Да и друзья, их ровесники, которым лет по пятьдесят с хвостиком, так же жили. Не скучно, но уже размеренно и однообразно, со своими интересами в профессии, с хобби. Все бури, видимо, уже позади. Думали больше о здоровье, о покое, приятных встречах с близкими, о летних поездках. И вдруг такое событие – ребёнок в их семье, и не совсем уж чужой.

Тёма сразу напомнил ей Борю в молодости. Красивые серые глаза, раскосые, как у Бориса. Он так же улыбался, наклоняя голову влево. Сделав короткую артистическую паузу, шутил, наслаждаясь реакцией зрителей. Он был любопытным, как Буратино, и не унимался, пока не добьётся исчерпывающего объяснения от взрослых, пока всё не поймёт – тоже черта Бори. Недавно он нашёл у Лернеров шахматы и сразу попросил рассказать, что это. Начал играть с Борисом, да как быстро схватывал! После его ухода доктор мерил шагами комнату, всё не мог остановиться (Вера из кухни увидела). Волновался, значит. Она тоже нервничала, знала, что с детьми малыми хорошо, приятно, а потом, когда вырастают, разное бывает. Но уже успела привязаться, взять под крыло Тёму. Она твёрдо знала одно: уже решение принято и надо быть последовательными. Борькины шатания-метания ей не впервой вводить в разумное русло, успокаивать его придётся не раз, слишком он эмоциональный, впечатлительный.

Вера нередко размышляла об их союзе с Борисом Григорьевичем, о странностях супруга и о его нелепых изменах. Как-то инфантильно всё было с его стороны, не по-мужицки, незрело, понарошку, что ли… Видимо, поэтому она его прощала и не винила. Теперь вот она очень живо представила себе, что можно усыновить/удочерить и японского ребёнка. А что, они такие симпатичные, японские дети! И кто знает, какие сюрпризы поджидают её на поворотах судьбы? Она, пожалуй, ко всему готова.

Артём взрослел под присмотром Доктора и Веры. Женя скромно оставалась в тени и была счастлива, что сын так привязался к семье отца. Позже, когда он был в шестом классе, к воспитанию присоединилась и Верина сестра Людмила Ивановна, которую раньше мальчик редко видел и путал с Ваей. К тому времени ярко проявились артистические способности Тёмы. Мила сама убедилась в этом и решила внести свою лепту в становление подростка. Тем более, что и её муж Герман Викторович Керн, тоже театральный актёр, с радостью поддержал в этом супругу. Так Тёма стал проявлять всё больший интерес к театру, заодно и перекочёвывал в сторону семейства в Малом Гнездниковском: ведь теперь он стал посещать театральный кружок, и Мила внимательно наблюдала за ним, направляла. Борис и Вера были рады, что у Тёмы нашлась такая опытная и любящая покровительница.

И у Лернеров, и у Богоявленских-Керн он был обласкан и направлен на путь истинный. Лет в пятнадцать, правда, бунтовал против чрезмерной, как ему виделось, опеки. Возникали сложности в отношениях со старшими. Мудрая Вера Ивановна умело обходила все острые углы и смягчала резкости подростка, ставила его умным и спокойным поведением в тупик. Да и юмор обоих супругов помогал. Со стороны Милы, привыкшей в работе с молодыми артистами к их полному послушанию, эти подростковые нелепые выпады и грубости в поведении Тёмы были встречены слишком яростно. Она протестовала, навязчиво воспитывала. В Малом Гнездниковском случались бурные громкие сцены. Школьник и артистка пенсионного возраста вели себя порой как равные, то есть как школьники. Они кричали, плакали, поочерёдно выбегали и запирались в комнатах. Однажды в порыве раздражения Артём допустил слишком вольные выражения и оскорбил Милу. Ссора приняла серьёзный оборот. Он не попросил прощения. Герман был свидетелем и резко выразил своё негодование, даже дал мальчику пощёчину. Мила выгнала парня из дома, сказав напоследок, что видеть его больше не желает. Долгое время, больше полугода, Артём и Мила были в ссоре и не общались. Но потом Артём раскаялся, осознал и искренне попросил у Милы и Германа прощения. С истинно актёрской страстью и слезами бросились Мила и Тёма в объятия друг друга и уже не расставались.

Когда же он поступил в Театральное училище имени Щепкина, то помощь Людмилы и Германа оказалась особенно ценной. Артём гордился таким покровительством родственников (так и называл их!) и рассказывал о них друзьям. Не всем его сокурсникам выпадало подобное счастье. Мила открывала разнообразные актёрские профессиональные хитрости, репетировала с ним. Герман всегда настаивал на чтении, на осмыслении, буквально оснащал юношу знанием. Считал, что в этом возрасте надо столько читать, сколько, кажется, не может даже уместиться в голове. Говорил, что потом и времени не будет. Всё успеть сейчас! Артисты заметили сразу, как некстати передались Артёму намеренно утрированные театральные жесты его отца. Тот употреблял их к месту в домашних шутливых представлениях для друзей. Возможно, мальчишка насмотрелся Бориных выступлений, а возможно, он с детства и сам тяготел к эпатажной внешней игре. Выбить из него это нелепое «немое кино», казалось, было нереально. Пришлось объяснять, что такое чрезмерное увлечение жестами и мимикой с современным искусством не совместимо, надо от них избавляться. Он же не пантомиму выбрал своим делом! Доказывали ему, что не жесты и мимика вообще, а именно подобные штампы под запретом в театре. Вот над выразительностью лица и над лаконизмом нужных для роли жестов работать необходимо. Важен психологический жест, когда взглядом артист выражает то, что хочет сказать. Мила рассказывала, что сам Станиславский им давал упражнения на безжестие (его термин), делал упор на интонационную характеристику роли. Пришлось уделить внимание сценической речи. Она зачитывала выдержки из Станиславского, своего учителя. Герман показывал сам некоторые сцены. Тёма умирал от смеха, видя себя со стороны в его исполнении. Кажется, так и был найден единственно действенный способ. У Артёма хватало и внутренней энергии, и ярких чувств, чтобы стать неплохим артистом, но знаний было пока маловато. Герман рассказывал ему о сценическом мастерстве, делился кое-какими хитростями о гриме. Главное – всегда давал или советовал нужные книги. В общем, помогали оба актёра, а студент учился с воодушевлением.

Только вот страстная влюблённость вдруг овладела им и охладила прежний пыл к домашним занятиям. Ну что ж, вполне ожидаемо. Молодые должны быть влюблёнными, любить что есть сил, совершать безумства… Обе семьи уже знали, что основы заложены, парень понимает главное, а дальше всё от него зависит. Он стал взрослым.

Возможно, бездетной еврейско-русской семье был дан шанс продлить хотя бы одну кровную линию – Лернеров. Богоявленские же имели иную задачу: поставить точку в своём роду. Нелегко почувствовать на плечах тяжесть такого завершения, особенно когда знаешь о благородных предках, о достойнейших представителях рода. Должно быть, род лучшим образом выполнил своё предназначение и добавить больше нечего. Вере досталась роль замыкающего. Обычно в походах её выполняет самый опытный и сильный из отряда. А тут… Придётся постараться напоследок, не подвести. Как в завершении спектакля: низкий поклон, аплодисменты и – занавес.

Азарт

Рано выходить на поклон, Вера Ивановна, рано! Вам, возможно, ещё внуков нянчить предстоит – вот, где работа. И муж ваш будет ещё не раз жестом актёра немого кино закрывать рукой глаза и откидывать корпус назад: «Ох, невозможная жизнь началась!». Вечерами, напоказ, сядет за письменный стол и ладонь положит на лоб: жар от неимоверной суеты в доме. Но не болел он ни разу за свою жизнь, здоров доктор, просто волнуется за семью.

Влюбился Артём в однокурсницу Софью Артемьеву. Иногда смеялся: «Ты уже моя с рождения – Артемьева!». Внешность Софьи была не яркой, но запоминающейся. Не высокая коротко стриженая шатенка с карими глазами. Занималась художественной гимнастикой, что было заметно: отличная осанка и фигура ладная. Девушка подвижная, энергичная. В ней сочеталась серьёзность и смешливость. Умела вмиг перевоплощаться, как могут только хорошие артисты. И, кажется, всегда была в хорошем расположении духа.

С середины второго курса Артём и Софья были неразлучны, им казалось, что эта любовь навсегда. Соня из Ярославля, там её родители работали в драматическом театре. Она не особо хотела быть артисткой, но была способной и с лёгкостью поступила в театральное. Снимала комнату с однокурсницей. На Артёма обратила внимание ещё при поступлении: парень выделялся внешностью, непосредственностью, открытостью. Необычный, – подумала Соня. Совсем не красавец: очень высокий, крупные черты лица, яркие серые глаза. Мимика и жесты чрезвычайно выразительны. На первом курсе присматривалась к этому типу, показался интересным. А потом и он обратил на неё внимание и сразу влюбился. Звал её Ярославной. Они даже не успевали рассказывать друг другу о своих семьях. Так, в общих чертах, для знакомства. Их увлекали поцелуи и бесконечные обсуждения учёбы, книг и спектаклей.

Летом после второго курса компанией студентов собрались в байдарочный поход в район Новгорода. Хватит с них театра в течение года! Больше двух недель ходили по рекам, озёрам. Для старших в этой группе маршрут был не новым, они были готовы к великолепным пейзажам, крутым изгибам рек, к ледяной воде озёр и печальным покинутым деревенькам. Днём шли по воде, потом располагались на берегу, отдыхали, гуляли, готовили еду. Компания была дружной, весёлой. Артём многому научился у опытных байдарочников. Соня же с детства ходила в такие походы с родителями, привыкла.

У Сони был фотоаппарат, она делала снимки для задуманного ею альбома. Её интересовали в основном исторические артефакты. Она снимала разрушенные ограды, архитектурные элементы заброшенных церквей и усадеб, мостики, старые деревенские дома. Артём больше любил природу. Брал Сонин фотоаппарат и наслаждался бесконечными находками. Ему нравилось фотографировать заповедные лесные чащи, обожал истоки рек, только видел их всего дважды. Его могли радовать деревья и ветки причудливых форм, живописные пни, покрытые густым мхом, живописные лишайники, грибы… Но особенно – небо. В основном тогда снимали на чёрно-белую плёнку, цветная стоила дороговато, но он умудрялся делать и такие фото, ловил необычные облака. Оба мечтали о киноаппарате.

Однажды Артём решил искупаться, хотя вечер был холодным и ветреным, а вода в озере ледяной. Софья стояла на большом плоском камне у кромки воды, куталась в кофту. Она почувствовала ногами то ли небывалую мощь земли, то ли особую вибрацию через камень. Это указывало на необычность места. Почудилось? Вышел из воды Артём.

– Пожалуйста, Тёма, встань на камень и скажи, чувствуешь ли что-то.

– Да! Это же мощная вибрация идёт прямо через камень из земли! Конечно, чувствую. Давай здесь всё так проверять. Найдём особые места силы. Здесь энергия так и прёт из земли! А мы с тобой ею заряжаемся.

На днях Софья и Артём гуляли в лесу и смотрели на закат над рекой. Солнце зашло, всё замерло. На другом берегу виднелась деревня и церковь с высокой колокольней. Они встали у воды и любовались. Вдруг произошло чудо. Солнце ещё раз выглянуло из-за горизонта, осветило церковь, будто с ними попрощалось. Как такое возможно? Они переглянулись. Ребятам показалось, что все знаки свидетельствовали о том, что им рады.

Как-то набрели на заброшенный каменный храм без купола. Проход для всех любопытных был закрыт, висела табличка «Вход воспрещён. Опасно для жизни». Ребята, конечно, взявшись за руки, вошли. Оба смотрели вверх, запрокинув головы. На высоких стенах по всему периметру были когда-то написаны святые в полный рост, преимущественно женские образы. Некоторые фрески ещё оставались в своей золотой красе, но в основном изображения угадывались по абрису, по серым следам на побелке. День был пасмурный и ветреный, небо просматривалось в дыру, что зияла на месте купола, и золото лёгким дождём, кружилось в воздухе и осыпалось с одеяний святых на стоящую внизу пару. Неожиданно лучик солнца проник в отверстие и, быстро осветив храм, снова скрылся за серыми облаками. Оба были потрясены этой атмосферой. Молча вышли, повернулись лицом к храму и замерли.

– Давай поженимся! Делаю тебе настоящее серьёзное предложение.

И, сорвав первый попавшийся цветок, встал по-рыцарски на правое колено.

– Я согласна. После этого золотого дождя и мелькнувшего луча солнца мне тоже показалось, что храм нас крепко-накрепко связал.

Взяла протянутый ей тоненький колокольчик, сорванный вместе с обычной травой, и рассмеялась, скрывая так сильное волнение. Трогательный момент. Только Артём на такое способен!

– Я устроюсь на работу. После занятий остаётся время, буду зарабатывать. Снимем комнату. А потом родим детей. Хочу, чтобы у наших детей были хорошие родители. Ты за?

– Я пока так далеко не заглядывала, но быть против этого кажется глупым. Может, повременим с детьми? Работа у нас какая-то не надёжная. Я, пожалуй, должна решиться на давно задуманное. Всегда хотела стать врачом. Да вот моя актёрская семья с толку сбила. Знаешь, если уж создавать нормальную семью, то обоим быть артистами невозможно. А если хоть один из нас будет иметь постоянный заработок, уже хорошо. Ты заметил, что я не романтик? Поэтому мне нужна очень серьёзная и стабильная работа.

– Ну как ты всё умеешь правильно расположить в пространстве, будто натюрморт ставишь с интересным освещением и сложной драпировкой. Что ж, согласен. Врач – это серьёзно. Тебе наверняка поможет Доктор Лернер! Идея великолепная. Знаешь, мне иногда кажется, что Доктор гениален. Но он такой скромный, никогда не стремился к карьере, денег не берёт с пациентов. Он, что называется, врач от Бога. Цены ему нет. Учись у Доктора, Соня! Наверное, он мечтал мне передать свои знания, книги, но не удалось. А тут такое счастье – ты.

– Вот и славно. Ты по сути своей художник, артист, не то что я. С тобой мне интересно, так много читаешь, анализируешь, как-то по-своему всё оцениваешь. Да и юмор тебя спасёт в любой ситуации! Потому в тебя все влюбляются, а я ревную. Надо уходить, чтобы не видеть этого.

– Кажется, у нас в этом храме наступил судьбоносный момент, мы решаем круто изменить наши жизни. Рискнём, моя Ярославна! Я готов.

Поздно вечером под звёздами он поведал Соне историю своей странной семьи. С одной стороны, это была типично «неполная семья»: мама-одиночка и сын. С другой – даже утроенная: он с мамой, Доктор, Вая, Мила и Герман. И все принимали в нём участие. С Ваей не сравнится никто, даже её близнец Мила – такие они были разные, похожи только внешне. Вая так и осталась ангелом. Ни разу он на неё не обиделся и не разозлился. Кажется, она чувствовала и понимала его лучше, чем он сам. Они могли, как кошки, общаться телепатически. И это несмотря на то, что возрастная разница в полвека! Доктор был интересен, не поучал, казалось, что он просто не умел этого. Душой, что ли, он был дальше от сына, чем Вера, хотя упорно и даже умело вкладывал в мальчика знания, очень старался. Повзрослев, Тёма понял, что Доктор интересовался собой и жаждал себя сохранить в сыне, оставить свой накопленный за жизнь багаж в наследство, как другие оставляют библиотеку, дачу и машину. Мальчик впитывал предлагаемое. Когда пришёл подходящий момент, мама Женя поведала сыну, что Доктор его родной отец. Наверняка они с Лернерами договорились, в каких словах выразить эту непростую историю. Тёма не удивился, ему казалось, он это всегда знал. В садике и в классе было много ребят, чьи родители жили отдельно. Ну и что из того? Он одного опасался: как бы Вая не исчезла, не улетела. Иногда ночью просыпался в слезах, что Ваи больше нет. Любил всем сердцем, как-то божественно, так обожал только её. Даже когда, бывало, злился на весь белый свет, её считал возвышенной, вне критики. Шестилетним, научившись писать, оставлял свои заклинания на бумажках: «Вая, не улетай» – раскладывал их в укромные места. Вера находила и чувствовала, как нужна маленькому Тёме, и каким необходимым становится он для неё.

– Знаешь, Ярославна, я никому этого ещё не рассказывал. У меня в детстве как будто бы видение было. Я потом, конечно, понял, что так поиграло со мной воображение и солнечное освещение, но взволновал меня этот эпизод сильно. Это случилось, когда мать на неделю уехала и оставила меня у Доктора. Каждый день тётя Вера утром водила меня в детский сад и забирала вечером. Это было в мае. Ранним вечером ещё светило солнце, я ждал, когда меня заберут и смотрел на дорогу. Увидел в ярком золотом свечении летящего ангела, почти такого, как мама показывала в церкви. Одновременно понимал, что это тётя Вера не идёт, а парит над землёй и улыбается мне. Ангел – подумал я, бросился к ней и почему-то позвал: Вая! С тех пор она для меня Ангел Вая. Мне было всего четыре года, а я до сих пор вижу ту картину перед глазами. Какое-то оптическое чудо.

Осенью начались занятия. И Софья, и Артём не забывали летних признаний и планов на будущее. Пока каждый сам по себе всё обдумывал. Артём стал критически относиться к своим актёрским способностям, задумывался про обучение режиссуре. Он написал пьесу, поделился с Германом, рассказал ему о новых литературных идеях. Герман его поддержал, серьёзно разобрал написанное Артёмом, в то же время удачно сбавил пыл мечтающего о режиссуре. Не советовал что-то менять. Необходимо спокойно доучиться, получить базовое образование. Тем более, что студент начал явно раскрываться как актёр, уже делал успехи, хотя сам не замечал этого и не признавал за собой никакого таланта.

Сейчас Артём несколько нервничал, его озадачивал вопрос женитьбы: на какую работу устроиться и где им с Соней жить. Он же мужчина, должен стать опорой. Для начала подыскал место ночного сторожа в музее Васнецова неподалёку от дома. В Теремке (так называли Дом-музей местные) он бывал в детские годы с мамой, а теперь там можно подработать. Ему самому смешно было, что и работу себе выбирал по характеру: лёгкую, в смешном милом Теремке. Нет чтобы разгружать что-то, или трубы прокладывать, или на мясокомбинате работать. Хотя первая его попытка была устроиться на работу санитаром в больнице Склифосовского, но места не оказалось. Жаль, там больше платят. «Склиф» тоже неподалёку, удобно, потом ещё попробует. Вере и Доктору ни о чём пока не говорил, хотел сначала начать работу. Чувствовал, что в нём старики сомневаются. А вот мама была уверена и за всё хвалила.

Соня одобрила его решение подрабатывать, тем более что это не казалось сложным. Потом что-нибудь придумают, их же двое! А пока попросила Тёму узнать у Доктора, захочет ли он с ней встретиться, чтобы обсудить её замысел стать врачом, дать нужные советы. Ей не терпелось ближе познакомиться и быть принятой в эту семью. О, Доктор был на седьмом небе, услышав, что его опыт может пригодиться. Да кому! Такой милейшей девочке.

Вера Ивановна позвала ребят на традиционный воскресный обед с пирогами – так повелось с того времени, когда к ним стал приходить маленький Тёма. Обсудили вопрос возможной смены профессии Сони. Правда, она ещё не окончательно решила, а лишь задумывалась об этом шаге. Предварительно хотела услышать мнение опытных и уважаемых людей. Доктор полностью поддержал её смелое намерение. Вера Ивановна пока воздержалась от высказывания. Борис Григорьевич заметил, что к экзаменам вряд ли сможет подготовить, потому что не знает современных институтских требований. Да и стар уже, пенсионер, хотя продолжает работать. Но в профессиональных медицинских вопросах всегда готов оказать помощь, проконсультировать. Ему и самому будет любопытно посмотреть экзаменационные вопросы, узнать, как теперь обучают в медицинском ВУЗе. Софья произвела самое благоприятное впечатление на Веру Ивановну и Бориса Григорьевича, и сама была в восторге от знакомства с этими интеллигентными и участливыми людьми. Думала: уйдёт из театрального (ну, может, не сразу, а позже) и будет интенсивно готовиться к экзаменам в медицинский, а летом сдаст вступительные. Только опасалась, что родители не поймут, испугаются таких перемен, волноваться за неё будут. Она раньше чувствовала, а теперь, к третьему курсу, убедилась, что жизнь артиста не слишком её привлекает. Так и сказала:

– Не играть, а исцелять хочу!

А в ответ услышала:

– Браво!

Борис и Вера после ухода ребят тоже задумались о них. Вмешиваться нельзя, а вот помочь придётся. Всегда помнили, как им помогла в своё время Анна Леонтьевна. Им хотелось сначала удостовериться, сможет ли Артём проявить себя мужчиной, способным заботиться, брать на себя ответственность. Уж слишком он был эмоциональным и не особенно практичным. В облаках витал, романтик. И в кого? Если эта пара состоится, то союз будет вполне уравновешенным и даже интересным. Ребята, похоже, любят друг друга. Пусть выдержат проверку трудностями сами, благо подстраховать есть кому.

В семье Богоявленских было принято при возникновении проблем созывать семейный совет. Традиция продолжилась. Теперь собрались на воскресный обед у Лернеров. Мила, Герман, Артём и Софья – все явились. Постановили главное: со свадьбой подождать. Проверка временем не лишняя, да и все вопросы надо спокойно и последовательно решать, а не скопом в одночасье. Тёма от этого приуныл. В то же время порадовался, что всеми одобрено в целом их решение пожениться, и Соня принята в семью. Софья озвучила твёрдое намерение оставить театральное образование и поступать в Первый медицинский. Это было поддержано. Борис Григорьевич даже принялся вышагивать по квартире широкими шагами в волнении: это же его университет, славный традициями аж с восемнадцатого века. А какие имена! Восклицал: Primus inter pares – первый среди равных! Ах, какая Соня смелая, что решается на такой шаг. Похоже, в этой компании Доктор был самым эмоциональным. Мила немало удивилась такой дерзновенности девчонки и процитировала маму: «Жизнь – это движение, только кто-то шевелит мозгами, а кто-то хлопает ушами». Это прозвучало явной похвалой девушке. У Сони есть все условия готовиться к экзамену (возможно, только одному!) без помех, благо соседка по комнате съехала. Артём пусть работает в Теремке, деньги копит, пригодятся. Мила и Герман по-прежнему готовы с радостью содействовать Артёму, если он проявит к тому интерес. Если родители из Ярославля захотят приехать, то милости просим, пусть остановятся у Лернеров, примем. В общем, определились, расставили все точки над ё, как говорил Герман. Артём предварительно, ещё до общего сбора, заручился и маминой поддержкой по всем вопросам, познакомив её с Софьей.

Как и ожидалось, Соня с лёгким сердцем оставила театральное училище и с энтузиазмом взялась за подготовку к экзаменам. Стала выборочно посещать подготовительные занятия (как-то проникла туда) при ВУЗе. Учёба всегда давалась ей легко: она же золотая медалистка, способная, с отличной памятью. Дома занималась усердно потому, что прошло уже два года после школы, даже свидания с Артёмом стали не так часты, хотя страсть ещё сильнее. Устроилась на подработку, кажется, неофициально, по рекомендации новой подружки: убирала лабораторию и мыла пробирки всего три дня в неделю. Ещё и в бассейн «Чайка» успевала, чтобы поддерживать спортивную форму. Она всё удачно и умело организовывала, всегда так, как ей было удобно. При этом была трудягой, не ленивой. Съездила в Ярославль, повинилась, объяснила, родители смиренно ожидали результатов сдачи её вступительного. Они знали способности дочери. Верили в неё: упорная, цельная, умная. Ей всё давалось легко, даже экзаменов не боялась и была уверена, что сдаст любые, причём, в любой ВУЗ. Родители только радовались за своё чадо, сами-то тряслись перед всеми спектаклями, перед прогонами. Артемьевы видели артистические способности в дочке, поэтому нацеливали её на театральное, мягко отговаривая от медицинского. Им обоим казалось, что в медицинском и учиться очень непросто, и профессия слишком ответственная. В общем, они были не смелыми и оба с комплексом неполноценности. Вот она и поддалась, сама проверила и поняла: не хочет быть артисткой.

Не может всё идти так счастливо и гладко – думалось Артёму. Он то и дело ожидал какого-то подвоха от судьбы. Как в детстве – исчезновения Ангела Ваи. Вот ведь как отравляет нам жизнь постоянное ожидание тучи, когда светит солнце на голубом и безоблачном небе! Мы омрачаем себе жизнь при отсутствии всяких на то оснований. Артём по натуре артист и фантазёр, он придумывал себе и разнообразные варианты будущего, и умел окрасить прошлое в самые мрачные или в самые весёлые тона в зависимости от настроения. У него теперь большие успехи в театре. Природные способности постепенно проявлялись, интенсивные занятия с «артистами-родственниками» начали сказываться на его игре. В учебном театре при Щепкинском играл с огромным удовольствием и вообще театром был увлечён несказанно. Но всегда ждал провала. Очень неуверенный в себе парень. В отличие от Софьи: та радовалась моменту, ценила то, что уже есть и была уверена, что всегда сможет устроить будущее по своему желанию – счастливая натура! Может, и хорошо, что сходятся так не похожие друг на друга. Можно всегда позаимствовать у своего спутника недостающее. Да, если бы так было…

Юность Софьи и Артёма проходила в центре Москвы, в основном, на Неглинной, где училище и театр, и на улице Горького (тогда ещё не Тверской). Там встречались в дни стипендий с сокурсниками, сидели в кафе «Космос» и «Московское», заказывая фирменное мороженое (и в том и другом по названию кафе). Тянули из трубочки коктейль, на добавку не рассчитывая. Много ходили пешком по центру, иногда всей компанией забегали в Малый Гнездниковский, предварительно испросив разрешения у хозяев Богоявленских-Керн. Любили бывать на Патриарших по следам героев «Мастера и Маргариты». На студентов нападал то общий смех, то страсть покрасоваться: спеть или разыграть сценку где-то в сквере или на бульваре – так и делали, не стеснялись. Им аплодировали прохожие. Бывало, и немного денег в шапку собирали. Всякое придумывали. Весело было и всегда интересно. Много читали, обменивались журналами, самиздатовскими книгами (тайком, чтобы не засекли), бегали на все фильмы, включая любимые Артёмом старые – в «Иллюзионе». Смотрели спектакли, причём, все подряд и во всех театрах, куда удавалось достать контрамарки или самые дешёвые билеты. Набирались опыта и информации. Когда ребята рассказывали о досуге Вере Ивановне и Борису Григорьевичу, те искренне радовались за них, вспоминая и невольно сравнивая с теперешней вольницей свою голодную и зажатую в тиски запретов юность. Слава Богу, что дети могут дышать полной грудью, не бояться быть арестованными ни за что, не голодают. Время другое. Хотя признавали, что молодость в любые времена прекрасна.

Артёмом всё более овладевала тяга к писательству. Он вообще быстро загорался, увлекался новыми идеями, был азартным. Свои критические заметки о спектаклях он отдавал в журналы, газеты. Пока не публиковали, но он не терял надежды и нисколько не отчаивался. Иногда удостаивался похвалы журналистов, что уже радовало. В нём кипели желания: серьёзно заниматься фотографией (не просто было найти подходящие курсы), писать критические статьи, рецензии, а также пьесы. Всему этому надо бы учиться. Хорошо, что Герман читал написанное о театральных постановках и тактично разбирал, оценивал его тексты, внушал, что для такой серьёзной работы требовалось образование и опыт. Старался не отпугнуть менторским тоном и как бы невзначай подбрасывал Тёме статьи ведущих критиков. Не позволял отдавать в редакцию сырые наивные работы, чтобы не портить о себе впечатления. Кажется, убедил отнестись к вопросу серьёзнее. И Артём продолжал писать, но уже для себя, в стол, как говорили. И всё же, по их уговору с Германом, предъявлял ему на просмотр. А вдруг, шутил он, всё пригодится в старости для мемуаров? Окажется, что обладаю историческим материалом. Мастерству фотографии Артём стал учиться у приятеля Людмилы Ивановны, профессионального фотографа из ТАССа. Погрузился в это с головой. Пока пользовался фотоаппаратом, временно одолженным своим учителем. Уже воображал, что станет профессиональным фоторепортёром. Фотографировал спектакли (на генеральных репетициях позволяли), и это получалось хорошо, некоторые работы принимали в газету. Часто он улетал в мечтах куда-то далеко и высоко. В нём бурлило и кипело творчество и, как не зрелое, совсем молодое вино, рвалось наружу. Нужно было время немного успокоиться, чтобы всё осмыслить и сосредоточиться на выбранном пути. Вера Ивановна думала: Господи, ну кто же его заземлит?! Она возлагала надежды на здравый смысл и практицизм Софьи. Та стояла крепко на ногах, трезво оценивала ситуацию, любила Тёму. И он был влюблён в неё по уши и потому прислушивался.

1975-й год ознаменован поступлением Софьи в Первый медицинский и долгожданной свадьбой. Одним из запомнившихся ценных подарков был дорогой фотоаппарат (именно этим фотоаппаратом Артём потом делал прекрасные снимки для газет и журналов). Молодожёны были счастливы. Первую сессию Соня сдала на отлично – ни замужество, ни беременность не помешали. Ребята остались после свадьбы жить в комнате, которую снимала Соня в доме на Октябрьской улице. Их вполне устраивал район Марьиной Рощи. Комната была светлой, тёплой и довольно большой, а соседи мирными и даже приветливыми. К тому же, неподалёку от Мещанской (Гиляровского), где жили их близкие. Соня вполне нормально перенесла беременность, подготовилась к экзаменам и родила мальчика в конце июня, еле дотянула беременность до конца сессии. Пришлось оформить академический отпуск по уходу за ребёнком на год. Иначе маленького не с кем оставить, да и надо грудью кормить, а совмещать с напряжённой учёбой это было невозможно. Летом приехала мама Сони Татьяна Васильевна и увезла дочь и младенца в Ярославль. Их город чище и спокойнее Москвы. И дача есть, где ягоды и яблоки. И молоко берут в деревне. Родители Софьи на лето свободны от спектаклей, помогут. Среди их знакомых, очень кстати, были детские и прочие врачи. Тёма остался дома – так оба решили. Не до отпуска ему, работать надо, нашёл в редакции «Советская Россия» место внештатника на всё лето. Как он скучал без Софьи и без своего сыночка! Звонил им с почты, когда в обед выбегал из редакции. Дозванивался в основном до кого-то из родителей, и только редко до своих любимых, приехавших с дачи. Ему надо было поддерживать постоянную связь, знать, что происходит в семье, как чувствуют себя оба, что нового проявилось у Славы. В общем, сходил с ума, особенно первый месяц. Потом совсем закрутился в работе, выбегал на обед уже не каждый день. Писал им весёлые письма, просил прислать их фотографии, очень ждал. Тем временем в редакции прослышали о новом внештатнике – весёлом и компанейском артисте, стали звать его на встречи. Пригласили и на празднование двадцатилетия газеты. Отмечали всей редакцией с размахом на теплоходе по Москве-реке. Там выпивали, ели, танцевали. И началось… Артёму хотелось кричать: «Отстаньте от меня, прекрасные женщины! Не подходите даже близко ко мне!». Одно слово – артист! Он именно это и кричал, но ему не верили, а только смеялись и ещё больше тем самым раззадоривали себя. Сразу сказал, что танцевать не станет, а вот декламировать или петь – пожалуйста. Так и сделал, иначе точно пропал бы, уж очень активны редакционные дамы, когда их выпускают на свободу и дают выпить. Бежать! Да некуда: кругом вода. В общем, дома оказался поздно и зарёкся выезжать куда-то ещё с коллективом. Как же тоскливо без Соньки, как она нужна ему! Позвонит и попросит её приехать. Невозможно выдержать расставание на три месяца. Она-то в академическом, свободна, это он привязан к Москве, не уехать… Хотя, почему нет? Бросить эту блажь в газете, да умчаться к своим любимым!

Оказывается, не знал ещё себя Тёма. Жил внутри него неведомый враг, и звали его Азарт. До сих пор Азарту не было возможности проявиться. К тому же, он был бы подавлен хорошим воспитанием, привычкой учиться и быть на виду у близких. Азарт коварный, он ждал случая, когда можно будет выйти на первый план и подчинить Артёма. И вот дождался. В редакции были увлекающиеся бегами мужики. На том самом речном праздновании их «Савраски» (да все эту газету так тогда называли) зашёл разговор о лошадях. Тёма присутствовал, заинтересовался новой темой. Сослуживцы и пригласили молодого коллегу сходить с ними в воскресенье на ипподром. Он, конечно же, пошёл. Сделали ставки. Новичкам, как известно, везёт, и Артём выиграл. Для восторженного парня это было фейерверком. Выигрыш невелик, и то немного осталось после скромного празднования, чтобы Соне отправить. Так и повелось. По воскресеньям с коллегами – Виктором и Игорем – ходили играть на ипподром. Витя и Игорь были давними игроками, опытными, у них сложился свой круг, куда ввели и юного Артёма. Это лето оказалось полным впечатлений, Артём уже не так скучал, да и в милой ему «Савраске» вполне освоился. Правда, дамы были расстроены его недоступностью, вечно он умело отшучивался и никак не поддавался даже самым красивым и искушённым. Верен обожаемой Софье – это точно любовь.

Сначала маленькие выигрыши и проигрыши вносили разнообразие в его жизнь. Азарт был буквально на коне! Артём даже прочитал кое-что о бегах, о лошадях, стал лучше разбираться в теме. Наивный! Все знания о реальном положении вещей можно было почерпнуть только от «своих», давно погружённых в суть дела. Причём, подскажут не сразу, утаят основное, выдадут сведения очень дозированно. Делиться ценной информацией никто не торопился. Но постепенно этот мир открывался парню и другой, тёмной, стороной, явно жульнической. Все эти жучки, шушуканье, жесты, намёки. Он разочаровывался. Как и многие, стал проигрывать – дело обычное. Дошло до того, что пришёл к Вере Ивановне и попросил денег. Та, конечно, дала. Затем с такой же просьбой обратился к Миле, которая стала расспрашивать, на что пойдут деньги, и Тёма соврал. Мила деньги дала, но рассказала Вере о своих сомнениях в честности Артёма. Стали наблюдать. Прижали и заставили выложить всё начистоту.

Азарт – в семье такого не знали. Этот порок был новым, никто не готов к встрече с ним, но все взволнованы, возбуждены. И только Борис Григорьевич задумался, как-то замкнулся в себе. Он вообще последний год стал часто уединяться, плохо себя чувствовал. Сам себя лечил и временами паниковал, накручивал себя и родных. Верочка его утешала и приводила разумные аргументы: мол, болезни в порядке вещей для людей нашего возраста, ты сам доктор, видишь это ежедневно. У всех бывает то одно, то другое. Но Борис был мнительным, ему казалось, что уже умирает от любого незначительного недомогания. Хандрил. Ведь всю жизнь был совершенно здоров. И зубы все целы в его-то семьдесят, без пломб как-то обошёлся! Никто и не обратил внимания на его особую отстранённость и задумчивость, когда обсуждали «беговые» вопросы.

Неожиданно Доктор позвонил Артёму и пригласил его, выбрав время, когда Веры не было дома. Артём заподозрил неладное: мол, очередная разборка его нового увлечения бегами, опять старик начнёт песню об известных случаях растрат, о самоубийствах – в общем, перескажет ему русскую и зарубежную классику. Пришёл. Сел. Ждал монолога. Доктор в таких случаях использовал свой природный артистизм, любил особенно устрашающе таращить глаза и выразительно жестикулировать. Но Борис Григорьевич не спешил. Вышагивал молча довольно долго. Потом решился и заговорил.

– Я, знаешь, тут подумал, что пора открыть тебе мой секрет. Потому, что меня расстроило твоё поведение и проявившийся азарт. Я неподвластен этому греху, точнее, избавился от него в юности. Хотя, как тебе известно, другие грехи меня не обошли стороной. Я вырос в очень богатой и уважаемой семье. Кстати, когда-нибудь ты прочитаешь мои сумбурные записки. Там кое-что о Лернерах (отцовская линия) и Кричевских (материнская). Но была ещё и семейная тайна. И табу лежало на этой теме до сегодняшнего дня.

Артём понял, наконец, что это не обычная взбучка за шалости, а некое откровение отца сыну.

– Мальчик мой, кровное родство оказывается важным для понимания всего комплекса личности человека. Физические и психические особенности наследуются, с этим не поспоришь. С наследственными признаками бывает трудно сладить. Не стану читать лекцию о генетике, ты сам, возможно, поинтересуешься и почитаешь. Долго говорить вообще не стану, хотя кажется, пора пришла. Но Верочка может прийти, при ней уже не получится мужского разговора, точнее, мужской исповеди. Скажу сразу: моя мама была несчастна со своим мужем, он ей изменял, как говорится, направо и налево, а ей это становилось известно. Она ещё в юности любила молодого человека, с которым не виделась со дня своего замужества. И как-то они случайно повстречались на курорте в Ялте, где Белла без семьи отдыхала в санатории. Им вспомнилась давняя влюблённость, ожили прежние чувства. Кстати, Борис Иванович Громов любил Беллу с юности и поэтому не хотел жениться ни на ком другом, никак не мог забыть свою единственную возлюбленную. Оказался однолюбом. Так завязался в Ялте их роман. Нешуточный, серьёзный. Но в Москве они уже не могли встречаться. В результате этой любовной связи родился я, младший в семье – твой отец. Мне мама рассказала об этом только перед смертью. Она же передала фотографию моего родного отца, которую храню всю жизнь. Борис Иванович Громов – врач педиатр, прекрасный специалист по детским болезням, между прочим. По рассказу мамы (всего-то один раз она говорила на эту тему), доктор был добрейшим человеком. Весельчак, щедрый и очень внимательный к людям. Помогал даже незнакомым, всем, кто нуждался. Но был у него порок – увлечение азартными играми. Белла Иосифовна, может быть, и решилась бы уйти от мужа к доктору Громову, но не смогла этого сделать именно из-за владевшего им страшного порока. Финал этой истории: Борис Иванович проиграл много и застрелился. Шум на всю Москву: Громова знали и любили. Мама же от горя на три дня полностью лишилась возможности двигаться, её парализовало на нервной почве. Когда я родился, именно мама меня назвала Борисом. Имена детей – это всегда её выбор. Уже позже Григорий Вениаминович Лернер что-то заподозрил. То ли по чьей-то подсказке, то ли сам сопоставил факты. Мать не рассказывала ему ни о чём, но отец всегда чувствовал, что я ему не родной и не любил меня. Я рос настоящим изгоем, ведь отцовское отношение передавалось моим сестре и брату. Только мама души во мне не чаяла, и до её кончины мы были друзьями. Лернер особенно злился из-за того, что Громов был русским, а такая смесь кровей совершенно неприемлема в роду Лернеров.

Так вот, Артём, рассказываю историю тебе для того, чтобы ты, мой сын, подумал о наследственности, о генетике, можешь поинтересоваться научными достижениями. Я надеюсь, что и добрые черты доктора Громова передались нам. Ты просто поверь мне: и с наследственными пороками можно бороться, их можно победить, только вовремя, не дав им расцвести и взять над нами верх. Я это прошёл. Тоже в студенчестве азартен был не в меру, играл в карты, но бросил. Мне кажется, совсем не зря бытует мнение, что самое большое несчастье, которое может случиться с молодым человеком – это выигрыш на скачках. И вспоминаю с благодарностью наш с мамой разговор, который на меня сильно повлиял. Пожалуйста, закончи игры на ипподроме и живи как порядочный человек. У тебя ответственность перед семьёй.

Артём был в состоянии онемения, он не мог ничего сказать. И, как маленький, заплакал. Обнял своего отца. Они родные, это ясно. Артём только жалел, что таких откровенных разговоров не бывало раньше. Его открытой душе это, оказывается, было необходимо. Как же он был благодарен Доктору сейчас, тронут его исповедью. Пообещал выполнить наказ отца и скорее ушёл, чтобы нечаянно не столкнуться с Верой.

Грубо звучит пришедшее из английского слово бастард, ещё грубее есть два ярких русских (ну хорошо, не буду). Предпочтём более нейтральное – незаконнорождённый. Хотя лично для меня все дети законные, раз появились на свет. Уж коль пишу о них, родившихся с тайной, то хочется их матерям сказать доброе слово, а самих деток подбодрить, ведь среди таких, как они, были и прославленные. Иностранцы: Леонардо Да Винчи, Вильгельм Завоеватель, Чезаре Борджиа… Россияне: сам князь Владимир Святой, поэт В.А. Жуковский, писатель К.И. Чуковский … И храни их всех Господь! Обычно инициатором любовной связи становится мужчина. Это ожидаемо и вполне соответствует его активной природе и издревле доминантной роли. И к внебрачной связи мужчины (с их стороны, разумеется) относятся проще и готовы пойти на этот грех, кажется, чаще женщин. Долго ли, коротко ли продлится такой союз, но могут родиться детки – как самые заурядные, так и выдающиеся.

Мир меняется, и в наше время всё чаще «амазонки» бывают более решительны и даже инициируют внебрачные связи. Кто-то их осуждает, кто-то жалеет, но ими можно и восхищаться – теми мамами, по своему желанию родившими деток вне брака. Их незаконнорождённые дети появляются в тайне. Тайну надо оберегать, потом с ней жить. Нередко их отцы – гении, таланты, совершенно необыкновенные личности – словом, те удальцы, за которыми охотятся все: и дамы высшего света, и писаные красавицы, и бабы обыкновенные, вида vulgaris. От той выстраданной судьбоносной встречи (порой единственной), той бешеной страсти (не всегда обоюдной) мамы ожидают проявления лучших отцовских генов. Младенцев вынашивают с особенным чувством: в утробе живёт заработанная стараниями матери мечта, возможно, похожая на необыкновенного, а иногда вполне ординарного, мужчину, но до самозабвения любимого. В необузданном любовном порыве, в страсти, мать добыла это сокровище и всю жизнь, глядя на дитя, вспоминает, как всё это было. Чадо растёт и не ведает материнского свято хранимого секрета. Его всю жизнь кормят сказками, выдуманными историями. Разное, конечно, случается, но нередко лучшие гены тайного отца счастливым образом передаются потомку – на это весь расчёт их мамаш. Так родился и Артём. Ему, пожалуй, повезло в жизни, благодаря стечению обстоятельств и великодушию принявшей его семьи. Так незаконно появился на свет Борис Лернер, но по взаимной горячей любви родителей. Фотографию некоего господина он берёг в старинном портмоне. Там же – фото мамы с маленьким Борей на коленях (почему-то похожим как две капли воды на того господина). Видимо, не без оснований злился на супругу Григорий Вениаминович Лернер, было что-то, но не всем дано узнать.

Я это к чему веду? К той особой яркой нити (бывает, и узору), которая придаёт оригинальность «изделию», делает его заметным, узнаваемым, тянется на протяжении поколений и нередко бывает отличительной чертой рода. Иногда это просто внешнее сходство: особой формы нос, ямочка на подбородке или рыжие крутые кудри. Бывает, передаётся выдающийся талант мастерового (о них говорят: это бондари известные, лучшие портные), или (Боже упаси!) воровской талант, а то, к примеру, уникальный художественный дар. Бывает такое, стоит лишь присмотреться пристальнее. Но не по заказу даётся эта генетическая яркая черта, не всем, а как-то произвольно высвечивает то в одном, то в другом. И родными всегда узнаваема: это точно от отца, а та черта – определённо от деда идёт! Распознáют учёные, докопаются ещё. А пока понаблюдаем.

Когда Славе исполнился год, Соня продолжила учебу на втором курсе медицинского. Вера и Мила стали помогать, хотя уже не молоды были. До детского сада надо было мальчика дома держать, в ясли отдавать не хотели. Так вот и менялись, через день приезжали. Теперь и Женя, Тёмина мать, активно включилась в поддержку молодой семьи: забирала Славу на свои два выходных. Она работала по графику, бывало по три дня свободных. Она-то помоложе, ей легче с малышом. Артём окончил театральное и стал работать в Малом театре. Он не забросил фотографию, а только развил своё мастерство, был признан вполне хорошим фотографом в нескольких московских журналах. Его фото публиковали, чем он гордился. Много времени, из того, что оставалось после работы, уделял своему Ярославу. Шутил, что у него теперь есть Ярослав и Ярославна. Сын рос в любви, не плаксивым, весёлым и, казалось, любил всех, кто ему улыбался. С радостью оставался с тремя бабушками, играл и с дедами. Лернер присматривался и всё дивился, как дети похожи на родителей – продвигал свою генетическую теорию. И правда, похожи, но поди угадай, что и от кого из предков проявится – лотерея.

Роман

Коллектив артистов Театра собирался летом на большие гастроли на Дальний Восток: Южно-Сахалинск, Владивосток, Хабаровск. Готовили репертуар, утверждали его, все волновались: поездка уникальная по замыслу и сложная по организации, по переездам. Артёму впервые не хотелось этих гастролей, обычно с радостью собирался в самые дальние края. Самолёты, поезда, автобусные долгие переезды, паромы – ему всё нипочём, всё с охотой принимает, обожал всякие разъезды. Только бы не оставаться на одном месте. А на этот раз ему было не по себе, он ныл, советовался со своей мудрой Ярославной, как бы увильнуть от таких гастролей. Она не понимала его, обычно так радовавшегося поездкам. Тем более, это большая честь, удача для молодого артиста – его выбрали как лучшего, перспективного, верят в его дарование. Советовала спокойно лететь и не волноваться. Ну долго, да. Как-нибудь переживём такую разлуку. Летом они с сыном будут в Ярославле, им там хорошо. По возвращении может за ними приехать, забрать семью домой. Всё славно получается, не стоит переживать.

Слава вырос, летом ему исполнилось шесть лет. В саду он слыл ведущим артистом. Его фотографировали, снимали на кинокамеру. И правда, он хорошо декламировал, был пластичным. Больше всего любил читать стихи. Дома сам рассаживал слушателей и выступал с удовольствием, обожал аплодисменты и поклоны: насмотрелся спектаклей. Смешно и трогательно.

Софья в июне с отличием окончила медицинский. С сентября договорилась выйти на работу в городскую больницу. Волновалась, ведь так давно мечтала о настоящей практике.

Обычно Артём забегал перед долгими поездками к Лернерам. Привык, что Доктор крепко жмёт руку, хлопает по плечу, Вера Ивановна крестит, благословляя в путь. Так всё и было. Только почему-то Доктор шепнул уже выходившему из квартиры Тёме: «Смотри не влюбись на Сахалине».

Труппа театра отправилась на Дальний Восток. Все серые думы и плохие предчувствия Артёма как рукой сняло. Столько прекрасных впечатлений и от природы, и от горячего приёма зрителей. Не гастроли, а настоящий праздник. Эмоции переполняют, никогда такого не испытывал. Звонил Соне (иногда путал, когда в Ярославле день, когда ночь), рассказывал о Дальнем Востоке. Это было в начале турне, потом все устали, валились спать как подкошенные.

В Южно-Сахалинске их принимали особенно торжественно. В те годы ещё не было расцвета системы спонсорства, но отдельные богачи существовали. По сравнению с другими отраслями сельское хозяйство на Сахалине тогда было на подъёме. Благодаря громадным капитальным вложениям в эту сферу, всё обновлялось, расширялось, энерговооружалось, механизировалось, мелиорировалось. На этом кое-кто погрел руки и прилично заработал (на самом деле, совсем уж нагло и неприлично). Одним из немногих видных дельцов в этой области был знаменитый Аранович. Александра Ильича можно назвать первым крупным предпринимателем в том регионе. Умный, хваткий, хитрый и по-своему даже обаятельный. Богач, расчётливый, но щедр к искусствам. Он был большим любителем и покровителем драматического театра. Помогал чем только мог. В театре отца-кормильца боготворили. Его жена и дочь тоже любили артистическую среду и всегда приходили на спектакли и праздники. После спектакля обычно собирались артисты и узкий круг друзей театра.

Дочь Арановича, тридцатилетняя Тамара, была привлекательна и умна, а ещё точнее – своеобразна. Она окончила институт в Хабаровске и вернулась в Южно-Сахалинск. Ей непременно хотелось идти по отцовским стопам, она интересовалась экономикой, производством. Очень умело всё организовывала. Была энергичной, смекалистой в деле. Постепенно добивалась признания в мужском сообществе тогдашних предпринимателей. Оригинальности ей добавляло увлечение входившей в моду эзотерикой. Куда бы ни пришла Тамара, она была в центре внимания. И не потому только, что внешне привлекательна, а потому, что круг её интересов был широк и необычен. К тому же, имела дар видеть то, что другим не дано. А это всё, как известно, притягивает, интригует людей. Она всегда рассказывала что-то оглушительно любопытное, а если бывала в ударе, некоторым (приватно) даже что-то предсказывала или предупреждала. В театре чувствовала себя как дома, дружила с коллективом. Вот и сейчас актёры собрались задолго до спектакля, готовились, занимались своими делами, общались. Артём заметил в фойе группу артистов, а Тамара им что-то рассказывала. Он послушал тоже.

На сей раз Тамара просвещала заинтересованных о биополе, об ауре. Связывала всё с излучениями, вибрациями. Рассказывала о Елене Ивановне Рерих, о её видении ауры. Приводила примеры, как всего лишь одна мысль может изменить цвет ауры, иногда сделать человека уязвимым. Рассказывала о том, как защитная сетка ауры бывает нарушена, к чему это приводит, как можно восстановить гармоничное состояние человека посредством влияния на его ауру. О важности избавляться от раздоров, от злых мыслей и о великом значении настоящей, от сердца идущей, любви как для одного человека, так и для всей Земли. Это было интересно, а для Артёма всё в новинку. Она где-то черпала информацию о мало известных фактах, что восхищало слушателей. Артёму сказали, что артисты попросили Тамару приходить к ним по субботам и рассказывать о любопытных явлениях и книгах на данную тему. Артём тоже заинтересовался. Раньше о подобных чудесах он не слышал. Позже, после знакомства с Тамарой, недоумевал: когда она всё это успевала, как усваивала лавину информации? Она и сама признавалась, что такого рода книги не издавались, или же были труднодоступны. Доставались в слепых, запрещённых тогда, ксерокопиях.

После спектакля была вечеринка прямо в театре в честь московских артистов. Пели, пили, веселились, танцевали. И Тамара, большая любительница танцевать, тоже веселилась со всеми. После вечеринки, отойдя в сторонку, Тамара глянула на Артёма и тихо сказала: «А Вы, Артём, многого достигнете в своём искусстве, знаменитым будете. У вас ещё младший сын появится, тоже успешным станет». И сразу ушла. А он остолбенел: вот девица даёт! Но приятный прогноз его порадовал, тем более, что будет ещё и младший. Поверил! Он давно мечтал, но ждали окончания Сониной учёбы.

Так вот, приехавшую труппу Аранович пригласил на празднование своего дня рождения. Собралось много друзей именинника, артисты, художники, журналисты. После ресторана некоторые были приглашены продолжить праздник на даче. В их числе и Артём. Там было очень непринуждённо, весело. Александр Ильич был общительным и милым, жена и дочь – тоже. В общем, Артём увидел, как жили богатейшие люди Сахалина. Вроде, очень зажиточные, элита, а вели себя просто и открыто. Тамара особенно нежно посматривала в сторону Артёма, видно было, что симпатизирует ему. Артём не хотел оставаться на ночь, но никто не возвращался в гостиницу, пришлось покориться большинству.

На следующее утро они беседовали с Тамарой о её увлечении эзотерикой. Артём поразился кругу её интересов и сказал, что некоторые мысли ему показались оригинальными, хотел бы книги почитать. Она провела Артёма в их библиотеку со множеством старых книг.

– Артём, я доверяю тебе, поэтому привела показать библиотеку. Часть её – это книги, которые пока не признаны в нашей стране, их игнорируют. Советские учёные называют эти знания псевдонаукой. Эту библиотеку мало кто видел, и ты пока не можешь вполне осознать её ценность. Не на пустом месте родились мои увлечения. Всё это создавалось бабушкой, общавшейся очень близко с Рерихами и их кругом в двадцатые-тридцатые годы.

– Я думал, Рерихи уехали после революции из России. Они же в Индии жили.

– В общем, ты прав, они эмигрировали. Знаешь, мой дед, Матвей Гаврилович Аранович, тесно сотрудничал с торгпредом в Англии Красиным – знаменитым большевиком и соратником Ленина. Деда направили в Лондон в 1920 году налаживать торговые отношения между Советской Россией и Великобританией. Это было нелёгкой работой. Англия тогда выступала против Советской России, и нашим посланцам надо было проявить большой дипломатический дар. Бабушка завела знакомство с некоторыми русскими. Там же сблизилась и с семейством Рерихов, которые жили в Англии в эмиграции. И позже, разъехавшись, они поддерживали отношения.

Артём от Лернеров многое знал о тех страшных годах и поразился тому, что с эмигрантами в 20-е годы запросто общались советские госслужащие. Связь по тем временам казалась довольно рискованной для наших граждан. Похоже, крылись за всем секреты, а возможно, специальные задания… Он, недоумевая, спросил:

– И как попали сюда, в Южно-Сахалинск, эти «опасные» книги? Как уцелели ваши родные? Годы были страшными, людей ссылали, расстреливали.

– А вот семейные архивы пока для тебя закрыты, хотя ты уже знаком с дедовской биографией. Вранья не люблю, а для историй не настало время. В общем, книги прибыли в тогдашнюю Японию с русскими эмигрантами и чудом здесь уцелели. Как? Я и сама не всё знаю. Может, мы с тобой, Артём, когда-нибудь откроем секреты нашего очень закрытого семейства. Это на поверхности кажется всё просто. Но всему своё время. И когда-нибудь ты мне тоже поведаешь о себе.

– Мне нечего рассказывать. Жизнь моя как на ладони.

– Здесь есть и книги древних философов, и теософов. Ты, наверное, и о «Живой этике» ничего не слышал. Понятно, пока время не пришло, но уже скоро узнаешь. В Москве многие начинают интересоваться теософией. Это и моё увлечение, может быть, на всю жизнь. Но заниматься профессионально хочу тем же, чем и отец. Настоящего дела жажду, сложного, захватывающего и ответственного.

Взяла, не глядя, с полки томик и спросила:

– Хочешь наугад открыть книгу и прочитать, что тебе советуют Рерихи?

– Да, конечно.

Раскрыл и прочитал: «Выбрав себе какую-нибудь специальность, не будь односторонним. Попутно интересуйся всем, что может обогатить твое мировосприятие».

– Я вторую попытку сделаю, можно?

– Ну хорошо, попробуй! А что, не понравились попавшиеся сходу строки?

– Нет, наоборот: в точку! Ещё попробую открыть. Вот: «Из разумно проведенных минут ты можешь соткать настоящую и красивую ткань своей души. Поэтому старайся каждую минуту твоей жизни окрасить трудом, знаниями или чистыми мыслями».

Артём был ошарашен. Эта Тамара была совершенно необыкновенной, с ней он чувствовал себя словно ребёнок в сказке. Она, как жар-птица, освещала пространство, давала зрение, открывала прежде не виданное. Она прищурилась и спросила:

– Тебе интересно?

– Очень. Ты меня поразила. Когда ты успела так проникнуться этими книгами? Ты же училась пять лет в Хабаровске, много работаешь, отцу помогаешь.

– Я книги с собой брала и много думала. А ещё мне как-то некоторые знания сами приходят. Чувствую в себе будто бы мелодию, которая рвётся наружу. Но не будем об этом. Тебе скоро в театр, вечером спектакль, а через два дня вы поедете дальше.

– Тамара, ты тоже раскрой книгу, которую я сам выберу. Вот, закрой глаза и ткни пальцем.

– «Если имеешь больше знаний, чем некоторые твои товарищи, не гордись слепо этим, не показывай превосходства, а поделись знаниями, если это будет целесообразно в тот момент».

Артём порадовался:

– Как-то всё совпадает. Мне показалось, в этих книгах есть мудрость, свобода мысли. И картины Николая Рериха меня заворожили горным воздухом, волей. А что тебя сейчас увлекает?

– Пожалуй, русский алфавит. Там есть система. И всё серьёзнее, чем может показаться на первый взгляд. Там кроется знание о мировом устройстве. Мне кажется, и я нашла подтверждение в двух редких работах на схожую тему, что буквы сами по себе несут могучую информацию. Каждая имеет уникальный звук, рисунок, число, расположение, а всё вместе открывает смысл отдельной части целого из всего знания о мире. Ты наверняка знаешь, как нумерологи рассчитывают имена, говорящие человеку о его потенциале и смысле жизни. Это любопытно, но моя идея иная. Я вижу, как всё связано с космическими лучами. Буквы говорят об этапах (физических и духовных) становления человека и человечества, о преображении сознания. Лучи несут информацию, азбука строго расположена в потоках лучей. Это сложно и интересно. И это надо представлять в пространстве, легче по схеме. Вот над ней я и работаю, многое проверяю. Но я только начинаю в этом разбираться, пока рассказывать рано о небесных моих увлечениях. Не знаю, хватит ли у меня сил и времени. Ведь мне ещё и работать интересно, земные дела меня очень притягивают.

– Я бы хотел с тобой продолжить эту тему, мне интересно. Давай обменяемся адресами. Ты не против? Можно?

– Конечно. Раз уж у нас такой разговор состоялся, значит, эта встреча неспроста. Судьба всегда знает, что должно проявиться на пути в данный момент.

Артём, казалось, во время встречи с Тамарой забыл обо всём на свете. Он пребывал под сильным впечатлением. Теперь хотел тоже приобщиться к любопытной тематике. Подсознательно чувствовал, что не столько книги, сколько сама Тамара его притягивала, но признаться в этом даже себе он не желал.

Сыграли ещё два спектакля. Публика была очень доброжелательной. Как приятно играть там, где ценят мастерство, искренне реагируют на сценическое действо. И правда, они выложились и заслужили восторг зрителей. Был организован заключительный фуршет. Грустно стало москвичам покидать Сахалин. Им понравился театр и его артисты, особенная атмосфера. Пришла Тамара, они с Артёмом решили прогуляться, ведь завтра днём намечен вылет. Гуляли ночью, как влюблённые, много говорили, находили общее. Им было хорошо. Напоследок Тамара подарила две ксерокопии книги Елены Ивановны Рерих. Сказала, что слишком увлекаться этим учением, может, и не стоит, а узнать, о чём оно, полезно. И всё смотрела на Тёму так, будто что-то ещё видит, улыбалась. Значит, всё хорошо, – подумал Тёма.

Гастроли продолжились. Артёму показалось, что не будь встречи с Тамарой, он бы слишком сильно томился разлукой со своими любимыми и пребывал бы в тоске. Тамара смогла чуть повернуть его мозги и заставить подумать ещё и о другом, посмотреть на мир с иной стороны. Они говорили о силе мысли, о её материальности, и Артём воспринял это как давно известное, потому что не раз это и сам испытывал. Рассказал о своём опыте. То, о чём говорила Тамара, ему было близко, будто хорошо знакомо. Когда узнал о Великих учителях человечества, захотел углубиться в учение об истинном предназначении человека, о космических и духовных законах. Такие знания расширят его представление о мире. Хорошо, что он встретил Тамару и как жаль, что она далеко от Москвы, к ней влекло.

Вернулся в Москву, и сразу накатила печаль. Грустно ему стало в молчаливой комнате. Игрушки собраны в коробку, всё на местах, чистота и пустота. Скорее, не теряя ни дня, поехал в Ярославль за своими. Ох, как повзрослел их Славка! Все веселились, целовались, обнимались. Два дня побыли ещё на даче и – в Москву. Пора браться за дела. Соня вышла на работу. Теперь она врач терапевтического отделения городской больницы. Она стала нередко советоваться с Доктором. Если короткий вопрос, то по телефону, если совет требовался более обстоятельный, то заезжала к Лернерам. Борис Григорьевич почувствовал, наконец, что его профессиональный опыт пригодился, рад был делиться. Отдал Соне ценные книги – теперь таких не достать, а информация в них не устарела до сегодняшнего дня.

Потекли рекой будни, и не скучно было в активной работе. Пригласили в редакцию опять поработать внештатно, заказывали интервью, очерки. Артёму эта деятельность очень нравилась, и компания в редакции подобралась приятная. Правда, он теперь лишь забегал туда отдать готовый материал, не просиживал дни, как прошлым летом. Виктор и Игорь всё так же ходили по воскресеньям на ипподром, подшучивали над Артёмом: мол, струсил парень, не осилил первых проигрышей. Артём только смеялся и соглашался с ними: да, слабаком я оказался! Спектакли шли своим чередом, роли давали. У него были явные успехи, по отзывам главного режиссёра. А это много значило, можно и возгордиться. Софье было нелегко в больнице, но постепенно привыкала, хорошо, что рядом был Доктор – он всё поймёт, ему можно и поплакаться. Слава стал похож на Соню, только, кажется, высоким будет. Он уже проявлял ответственность, был собранным, и это при артистической натуре. Соня вспоминала своё спортивное детство, пыталась сына в раннем возрасте на коньки поставить. В этом году у него уже хорошо получалось, сын хотел быть хоккеистом, пианистом и артистом. Артём не был таким спортивным, как жена, хотя с удовольствием играл в волейбол и в футбол, в этом преуспел ещё в школе.

Как и предвидела Тамара, в начале восьмидесятых в Москве стали появляться какие-то полуподпольные лекции, курсы, где занимались теософскими вопросами, экстрасенсорикой. Занятия проводили на дому, бывало где-то и в маленьких комнатках жилищных контор, в подвальных помещениях. О семинарах друг другу рассказывали, передавали номера телефонов, записывались. Учились заряжаться энергией, пассами лечить болезни. Все говорили о биополе, об ауре, об энергетических каналах, чакрах, читали ксерокопии интереснейших книг о скрытых способностях человека, о загадках мозговой деятельности. В общем, канал новых знаний (или забытых старых) открывался. Артём был рад, что мог приобщиться к тому, что немного приоткрылось ему на Сахалине, тоже несколько раз что-то где-то посетил, набрался терминов, понял суть. Прочитал В. Сафонова «Нить Ариадны», начал читать Блаватскую, но не осилил и охладел к этой теме. Написал Тамаре о московских новостях, о планах театра и ждал ответа. Пока ответа не было.

В марте поехали на гастроли в Ленинград. Остановились в гостинице «Октябрьская». Вечером спектакль. В первом ряду партера сидела Тамара. Вот это да! Но почему он так взволновался? Ну, сюрприз для всей московской труппы, а волновался, кажется, только Артём. После спектакля, конечно же, всей компанией в кафе, а потом в гостиницу. Песни под гитару, вино и разговоры далеко за полночь. Расходились шумно по номерам, все долго прощались, смеялись, мешая постояльцам. Тамара и Артём оказались у его номера, который он делил с коллегой. Они что-то недоговорили, а продолжить надо было. Артём решился спросить, можно ли зайти к Тамаре, она ведь остановилась тоже здесь, но на третьем этаже. Придя к ней, он бросился страстно целовать её, она не менее страстно отвечала и поспешно раздевалась. Ночь они провели вместе. Утром от осознания содеянного с трудом приходил в себя. Но был так потрясён новыми чувствами, что и уйти от Тамары не смог. Они почти не расставались все три дня. Она сказала, что ничего писать ему не будет, осложнять ещё и вещдоками его семейную жизнь не стоит. Хочет лишь одного: при возможности с ним встречаться. Если он того пожелает. Или могут пожениться. Она отказала сделавшему ей предложение мужчине и будет верна Артёму. И ещё она когда-нибудь родит ему сына. Ну уж нет! Он не выдержит двойной жизни, не двоеженец. Тогда придётся признаться Соне. Нет, он не готов сейчас принять решение. Не знает он, что делать теперь. Влюбился. Он увлёкся ещё в Южно-Сахалинске, но гнал навязчивое чувство, а потом старался быть с семьёй неразлучным, особенно внимательным к Соне. Но каждую ночь его чувства плыли к Тамаре, её образ застилал всё крупным планом, он видел и чувствовал её. Но не признавался даже себе в любви к этой дивной женщине, покорившей его сразу, с размаху.

И тут вспомнились слова Доктора, сказанные перед Тёминой поездкой на Дальний Восток: «Смотри не влюбись на Сахалине». Они что, оба с Тамарой всевидящие?! С одной стороны, он безудержно счастлив, наполнен невероятными чувствами, новыми ощущениями, новым любовным опытом. Эмоции – через край. С другой – несчастен, потому что ему стыдно. Было так горько и жутко от своего поступка, от предстоящей гнуснейшей лжи, что захотелось куда-то cгинуть. В порыве он кричал на Тамару: «Зачем ты это устроила? Ты разлучница, ты коварная, ты всё поняла с самого начала, что я не смогу устоять перед тобой при второй встрече». А она его понимала, просила простить её. Сказала, что не хочет никаких сложностей. Что он не первый мужчина, кто так поступил. Таким эмоциональным людям бывает мало одной любви, и любови эти не похожие, совсем не сравнимые. Он сам убедится. И помучается совсем не долго, несколько дней, а потом всё войдёт в привычную колею, не надо только усугублять это. Она сразу всё увидела ещё при первой их встрече и сказала ему о будущем ребёнке – это будет их сын. Судьба!

Артём вернулся в Москву осунувшимся, похудевшим и в плохом настроении. Такого с ним не бывало. Хорошо, что Соня была слишком занята работой и какой-то дополнительной общественной нагрузкой в больнице. Она заметила, что он плохо выглядел, подумала, что устал и простудился, да ещё и Слава простужен, в сад не ходит. Бабушки приезжают с ним посидеть. В общем, хорошо, что обошлось с первой встречи. Он готовился к худшему, готов был и признаться, если спросит. Грустно усмехнулся над своей слабостью, вспомнив Чука и Гека: а мы врать не станем, вот если мама спросит, мы скажем. И он такой же.

Он любил Соню, очень любил. С самого начала их связывало нежное, светлое, радостное, тёплое и доброе чувство. Им было всегда легко и весело, можно было всё друг другу рассказать и рассчитывать на полное понимание. И духовная, и физическая связь была крепкой, надёжной, оба оказывались наполненными любовью, они не теряли её с годами. С Тамарой иначе. Порыв, огонь, страсть, сомнения и влечение – всё это истощало, а не наполняло. Чем больше Артём желал Тамару, тем более терял что-то в себе, к тому же совесть его мучила. Но в театре играл при этом на разрыв. Проявились скрытые, удивившие и его, возможности. Он расцвёл. Его раненая и вместе с тем полная счастья душа вырывалась наружу. Режиссёр будто видел перед собой другого артиста. Артёма заметили и пригласили на роль в фильме – экранизация русской классики. Везение. Если ещё учесть, что и с театральным режиссёром удалось всё согласовать.

Права эта ведунья сахалинская. Всё она предвидела. И зачем он поддался ей… А сам мечтал снова её обнять, целовать, хотел видеть, как она раздевается, как горит от желания. Любовь, будто бы созревшая, полновесная, сочная и с недосказанностью, с каким-то манящим секретом, и потому непредсказуемая, закрытая, тяжёлая. Эти чувства его опустошали и изнуряли. И сказать об этом Соне он не мог, а теперь уже и не хотел. Знал, что тогда разрушит свою любимую семью. У Артёма был по-настоящему близкий друг Сергей. Ещё со школьных лет они были не разлей вода. Разные, а друг без друга не могли жить. Так и дружили семьями. Сергей окончил Бауманское, а женился рано, на первом курсе, на студентке медицинского на три года старше его. Тёма с Сергеем поделился тайной. Друг сказал, что это бывает у всех, такая страсть неизбежно настигает мужика, ничего удивительного.

– Пожалуйста, не паникуй, ты не первый. И заклинаю тебя, никогда не рассказывай жене об этом. Пройдёт, всё успокоится. Это такой период, можно сравнить с возрастными особенностями, с критическими годами. Эти периоды проходят семейные пары, потом всё забывается, и отношения налаживаются. У вас как раз семилетний цикл. Светка мне рассказывала, что каждые семь лет организм человека обновляется, психика тоже требует новизны. Ты лучше понаблюдай за своей женой. Ведь это всех касается. Но что до меня, то я не стал морочить себе голову и не приглядывался к Светке. Мы доверяем друг другу. А если что и случится, то уже поздно будет что-либо делать, потому я выбрал стратегию страуса. А уж как вы решите, дело ваше.

– Ты пойми, я раздвоился, и выбор сделать не могу, разрываюсь пополам. Да ещё Тамара грозит ребёнком, но ведь и замуж не рвётся, хочет быть на свободе. Это же непорядочно с моей стороны, я знаю, поэтому в нервозном состоянии, даже ночами перестал нормально спать.

– По-моему, свой выбор ты, Тёма, сделал давно и однозначно в пользу Софьи. Она твоя настоящая любовь, и никакие ведуньи, ведьмы, знахарки не конкурентки ей. Такой, как Соня, не найти! Нет ничего преступного в коротком шатком поведении мужика, это случается и вполне объяснимо. Ты успокойся, разберись потихоньку. Можно растянуть эту разборку в своих чувствах на неопределённое время. Где Сахалин и где Москва? Вы редко сможете видеться, всё устроится, не паникуй. Учти, что вам с мудрой Ярославной ещё предстоит пройти самый трудный критический период под названием «кризис среднего возраста». В семье он равен двенадцати годам супружества. У нас со Светланой всё по науке, мы предвидим разное и стараемся не терзать друг друга, по крайней мере, пока. Думаю, и Соня знает о неизбежных опасностях. Но она наблюдает, не говорит тебе, что замечает неладное. Для неё лучше, выгоднее для семьи, перетерпеть и не потерять тебя. Женщины хранят очаг, они хитрые и терпеливы в ответственные моменты, не то, что мы: как на войне, рвёмся в бой, всю правду выкладываем.

– Ладно, Серёжа, можно сказать, что ты успокоил меня. Я убедился теперь, что лучше с тобой поделиться, чем Соне всё выложить. Ты прав, такую семью я не смею разбивать. А с любовью к Тамаре придётся жить, справлюсь. Ох, и занозила она меня, и тело, и душу. Я сейчас в работу с головой ухожу: съёмки будут долгие, и в театре игра продолжается. Хоть бы гастролей не было.

Борис Григорьевич стал плохо себя чувствовать, собирался лечь на урологическую операцию. Он с любопытством наблюдал за Славой. А внук то и дело веселил деда и всех бабушек артистическими способностями. Устраивал театр одного актёра, а иногда и приглашал подыграть ему Веру Ивановну – в буквальном смысле, на пианино. Та была при нём тапёром. Славка очень хорошо ловил ритм, выполнял с удовольствием пантомиму, изображал людей, мог выполнить заданные зрителями сюжеты. Явный талант артиста не скрыть. Мила и Герман жалели, что им вряд ли придётся быть свидетелями будущей карьеры мальчика, но верили, что ещё успеют порадоваться за него. Пришло время готовить Ярослава к школе. Кажется, недавно Лернеры форму и портфель для Тёмы покупали, а теперь на очереди новое поколение.

В начале лета полетели в Новосибирск на гастроли. Артём заранее сообщил об этом Тамаре и ждал её. Она прилетела. Их роман становился настолько восхитительным, что он готов был бросить московскую жизнь, ребёнка, Соньку, театр. Об этом сообщил Тамаре, клялся в любви и изнемогал от новых сильнейших чувств. Такого в его жизни никогда не было. Как мог он в Ленинграде сомневаться, колебаться. Вот оно, настоящее! Тамара расцветала, отвечала пылко на все его желания, предвосхищала их и делала каждую встречу новой, буквально неповторимой. Попал в омут и погиб! И очарован, околдован, как в сказке. То ли в пылу страсти, то ли в любовном бреду, решил дать телеграмму Соне и сказать, что остаётся навсегда с Тамарой.

– Не надо, подожди, всё у нас впереди, ты положись на меня. Я буду прилетать к тебе так часто, как захочешь, мы будем вместе, не волнуйся. Ты должен сняться в фильме. Не забывай, каждый из нас обязан выполнить своё предназначение. А ты мне нужен сильным, уверенным в себе и знаменитым – таким ты и станешь скоро. Сейчас самое время для твоего становления. Посмотри, как наша связь раскрыла твои внутренние резервы, каким ты стал интересным актёром, тебя заметили. Это всё наша любовь сотворила. Ты со мной, я никуда не денусь теперь.

Утешать она умела, а он, как маленький, к ней прислушивался, верил и успокаивался. Ну и женщина – восторг! Прилетел в Москву. Прошло дня три, и он опять любил свою семью по-прежнему. Никакое это не раздвоение, утешал он себя. Это совершенно разные стороны моей натуры раскрылись и живут каждая своими потребностями и интересами. Семья – мой базис, а страсть к Тамаре – надстройка. Так нас и учили. Артёму стало весело, теперь страсть была удовлетворена, волнующее его чувство было ярким, горело ровно, без вспышек. Проводил Софью и Славу в Ярославль. Он за ними приедет в середине августа, чтобы было время подготовиться к сентябрю, когда Слава пойдёт в первый класс.

Тамара сдержала слово и прилетела в Москву, взяв отпуск. Жила две недели в гостинице, конечно, ни разу не была у Тёмы. Встречались у неё. Он снимался в фильме, уже привык к съёмкам, набирался опыта и ему нравилось. В любви тоже повзрослел, справился со своим комплексом вины, научился любить обеих по-разному. Москва после Олимпиады немного оживилась, чуть полегче с продуктами стало, но ненадолго. Быстро вернулись все прежние проблемы: очереди, ничего не купить, ни вещей, ни продуктов – пусто было в магазинах. Тамара о деньгах не думала, в отличие от Артёма. Всё ей было доступно. Привезла любимому шотландский свитер, японский зонт для его жены. У Арановичей в семье проблем нет, они живут обеспеченно. Благодаря отцу и собственной активности и изобретательности в деле (потом это стало называться бизнесом), она процветала. Артёму было неловко, он не чувствовал себя мужиком, когда за ужин в ресторане платила дама. Получив небольшой гонорар, весь потратил на Тамару. И сам расстроился, что на семью не оставил денег, и всё ради чисто внешнего эффекта, чтобы самоутвердиться, а Тамара и не заметила. В общем, открывшаяся новая, материальная, сторона в их отношениях его покоробила, даже напрягла. Он понимал, что жить так не сможет. И даже рад был, когда Тамара улетела. Ух, кажется, его начала отпускать эта сумасшедшая страсть. Почувствовал, что освобождается. Скорее ехать за семьёй. Хватит там отдыхать, заберёт их на неделю раньше, можно на даче Лернеров неделю провести всем вместе. И как ему эта мысль не приходила раньше? Может, это признак выздоровления?

Слава пошёл в первый класс. Первого сентября Артём, Соня и Женя – втроём провожали его в школу. У родителей не всегда получалось днём забрать ребёнка. Договорились, что в такие дни Женя будет забирать внука после уроков и отводить домой. В общем, справлялись каждый со своими обязанностями. У Артёма ещё продолжались съёмки. С Тамарой он созванивался. Она сказала, что есть хорошие новости, хотела бы ими поделиться, но прилететь в ближайшее время не сможет. Артём удивился своей реакции. Он подумал, что это хорошо, сейчас ему не до бурных чувств. С Сергеем они иногда встречались вдвоём, общались по-мужски. Друг рад был его удавшемуся прогнозу относительно непродолжительности любовной связи на стороне. А Артём не был в этом так уверен. Он думал, что как только встретит Тамару, то прежний огонь возгорится с небывалой силой. А пока его целиком захватили съёмки в кино. Он завёл симпатичных приятелей. Познакомил их с Соней, с артистами из театра. И у Сони появились приятные знакомства с сослуживцами. Круг их расширялся, становился интереснее.

Соня с Артёмом пригласили в гости их приятелей-врачей и Доктора с Верой Ивановной. То-то был праздник-театр! Борис Григорьевич давненько в люди не выходил, засиделся дома, а тут стал в лицах рассказывать истории, вспоминал эпизоды из давнего прошлого, рассказывал о практике врача в тридцатые, сороковые. Гости даже рукоплескали, когда было смешно. Все прониклись уважением и симпатией к старику Лернеру. Обмолвился Доктор и о Сахалине. Артём его начал расспрашивать, в каком месте Южно-Сахалинска тот обитал, а Доктор спросил о некоторых зданиях 1945 года, уцелели ли они почти за сорок лет. Оказалось, что старый красивый двухэтажный почтамт жив, и трёхэтажный корпус госпиталя ещё стоит, прекрасно сохранился, да и рука не поднимется снести величественного каменного старика. Жаль, что Артём не знал, что Доктор на Сахалине был, а то мог бы поискать его знакомых. Нет, сказал Доктор, все уже ушли в мир иной, да и вообще, прошлым жить – это не для него. Приятнее – настоящим и заглядывать в будущее. Все посмотрели на Ярослава, игравшего в новый конструктор. В общем, обед удался на славу, все были рады знакомству.

Артём после гостей задумался: неспроста Доктор предостерёг сына от возможной влюблённости, что-то было, видимо, у самого Лернера в той самой японской Тоёхаре. Надо как-нибудь поговорить с ним. Случай представился зимой, когда Бориса Григорьевича отвезли по скорой на операцию. Софья сразу примчалась и деликатно включилась в процесс (не любят больницы, когда чужие врачи приходят). Операция прошла благополучно. После операции и жена Серёжи, Светлана, подключилась. В общем, персоналу было ясно, что за этого пациента есть кому постоять. Вера Ивановна была признательна девочкам, благодаря им, всё шло хорошо, под контролем. Артём навестил отца, когда опасность миновала и тот уже лучше себя чувствовал.

– Доктор, скажите (часто называл его на вы), что имели ввиду, провожая меня на Сахалин. Я чувствую тайну. Мы с Вами уже как-то имели мужской разговор, я и сам хочу чем-то поделиться, но смелости не хватает.

– Да, сынок (впервые так назвал Тёму), ты прав. Была у меня в Тоёхаре большая любовь. Японка, медсестра по имени Мико. Любовь одновременно очень нежная и страстная. Мы оба знали, что вместе не будем, и каждый миг нашего общения был как последний по накалу чувств. Я до сих пор несу в сердце её образ. Дома покажу тебе её фото, храню всю жизнь. Я был эмоционален, чувствителен сверх меры, всё рассказал Вере. Она, мудрая и высокая душа, простила и никогда не вспоминала об этом. С Мико никогда не переписывались, не встречались, я не знаю, как сложилась её судьба. Ты найдёшь и этот эпизод в тех записках, о которых уже упоминал тебе. Почитаешь, но потом, когда я не буду краснеть за экзальтированный слог и за свои поступки. Вот потому и посчитал нужным предупредить тебя перед Сахалином: вдруг поможет.

– Не помогло, отец, твоё предупреждение. Именно там, в Южно-Сахалинске настигло это счастье или несчастье и меня. Влюбился в чудесную, неординарную женщину. В ней сочетается какая-то тончайше настроенная возвышенная духовная натура, склонная чутко реагировать на мир души и просто на мир, и интеллект, практицизм, очень трезвый расчет, профессиональная заинтересованность в деле, иногда граничащая с агрессивностью. Недаром она не замужем и категорически стоит за свою свободу, хотя ей уже чуть за тридцать. У нас страсть, не знаю, продлится ли. Но я уже не горю, как в первое время, похоже, всё проходит. Жизнь моя по-настоящему только в Соне и в Славе. Боюсь, не забеременела ли моя Тамара. Вот тогда мне нелегко придётся. Да?

– Нет, не думаю. Раз она не хочет замуж и знает точно, на что идёт, то и волноваться тебе не о чем. Тут думать надо о Соне и о Славе, чтобы они не прознали про твои грехи. Это уж будет ни к чему. Держи в тайне. Ты же в курсе нашей с тобой ситуации. Редкая женщина (а Верочка единственная в своём роде) решится принять побочного ребёнка от мужа. Это вообще не твой вариант. Тамара будет рада воспитывать сама ребёнка. Ты будешь в курсе его дел, но на расстоянии. Не печалься, что случилось, того уже не изменить. Надо включить разум, контролировать эмоции и не допускать в дальнейшем таких связей. Впрочем, что я говорю, каждый сам знает, как жить, что делать. Спасибо тебе, родной, что поведал мне свою тайну, я сохраню её, никому не обмолвлюсь и словом. О моей Мико даже лучший друг Семён не знал, только Верочка и вот теперь ты. Пусть тайны уйдут с нами, не нужно о них говорить.

– Я знаю, что надо теперь сделать. Я попрошу Тамару поинтересоваться, живёт ли в Южно-Сахалинске Мико. Зная имя, фамилию, год рождения и даже профессию, найти кого-то в регионе для Тамары не составит труда. Давай попытаемся! Не зря же судьбой так закольцован сюжет. Прямо как в романе.

Доктор не ответил, задумался.

Так раскрывались друг перед другом отец и сын. Кажется, что обоим становилось легче от этого. Сближались ещё больше. Артём почувствовал покой после разговора с Доктором. Он прав, Тамара всё делает точно по плану, рассчитывает все шаги.

После визита к Доктору Артём сразу позвонил в Южно-Сахалинск и напрямую задал вопрос про беременность. Ответ был тоже прямым: да! Ну, что поделать, возможно, в этом счастье для Тамары. Поздравил и сказал, что ему как-то очень не по себе, ведь он должен быть в ответе за рождавшегося человека. Сказал тёплые слова, сам как-то размяк от новости. Конечно, поинтересовался, какого участия от него ожидают, может ли как-то быть полезен, надо ли ему приехать.

– Нет, нет и нет! Всё прекрасно, именно этого я и хотела и так рада, что мой ребёнок (извини, я так буду его называть!) зачат в искренней взаимной любви с тобой, красиво. Ты, пожалуйста, никогда не волнуйся, ведь с моей стороны это серьёзный и до конца осознанный шаг. Не поверишь, Тёмка, как давно я мечтала найти именно такого мужчину, как ты и забеременеть. Замуж не хочу, ты же знаешь мою тягу к полной независимости, к воле. Будь спокоен, всё вообще прекрасно! И ты будь в семье и радуй Софью и Славу. У вас ещё и девочка будет. Я люблю тебя, но теперь между нами большое расстояние на ближайший год уж точно. А потом увидимся, ты только звони иногда.

Артём и вправду успокоился, как будто выполнил задачу. Ему кажется, что не свою, просто помог изумительной, к тому же обожаемой им, женщине воплотить заветное желание в жизнь. И не исключено, что помогает появлению на свет другой интересной личности. Видно будет. А пока его деликатно, с любовью, отстранили.

В следующем телефонном разговоре Тёма попросил Тамару найти в Южно-Сахалинске Мико. Сообщил нужные детали и просил по возможности не откладывать поиск. Он и не ожидал, что так быстро она сможет разыскать концы.

– Действительно, Тёма, след знакомой твоего отца найти было легко. Эта японка проработала в больнице Южно-Сахалинска медсестрой до позапрошлого года. В прошлом году её не стало. Но её дочь Томико, 1946 года рождения, работает там же врачом-терапевтом. Замужем за русским, у них есть сын Борис Молчанов. Кажется, нам открылась тайна Доктора. Если он захочет что-то ещё узнать, я всё для него сделаю с удовольствием. Рада была быть полезной отцу. Как жаль, что мы не могли познакомиться с ним…

Артём рассказал всё Доктору. Тот уже вышел из больницы, чувствовал себя нормально, но ещё слабым. Как Тёма и ожидал, отец был очень взволнован и заплакал, причём, горько и не стесняясь сына. Потом молчал. Артём же утешал того как мог.

– Доктор, не плачьте, ну если только от радости, что судьба Мико сложилась намного лучше, чем Вы думали. Её не депортировали, она не была одинока и вырастила дочь, дала ей высшее образование. Как хорошо, что Томико знала, от кого рождена, и назвала сына в честь своего отца. Это же просто роман, Доктор! Послушайте, у меня есть сестра-японка и племянник Борис! Доктор, давай всё Вере расскажем. Она же поймёт. Ну, конечно, если ты сам захочешь. Иначе я – могила, рот на замке. Никогда не упомяну о тайне.

– Я сейчас не готов. Мне тяжело, слишком много нахлынуло – тайфун после сорока лет штиля. И в то же время я рад, что у Мико была такая отрада – дочь и внук. Спасибо тебе, родной, ты меня под конец жизни так утешил. И правда, роман…

– Я так взбудоражен, что ж говорить о тебе. Дам успокоительное. Прости, я так тебя взволновал. Побудем вместе до вечера, а потом в театр побегу.

Борис Григорьевич постепенно пережил это потрясение, уговорил себя, что весть хорошая, успокоился. Артём теперь стал чуть ли не каждый день к ним забегать, волновался за Доктора: тот стар был для волнений. Они с Артёмом нашли момент и вместе рассказали Вере Ивановне обо всём. Она давно была готова к подобной информации. Восприняла всё отстранённо, будто ей пересказали сюжет не интересного ей фильма.

Через год не стало Доктора, почти на два года пережила его Вера Ивановна. Эти потрясения шли друг за другом. А между ними возник яркий и радостный солнечный лучик: в 1985 году родилась у Сони и Тёмы дочь Анечка. Ангел Вая была несказанно рада, что дождалась и первого шага своей внучки (ну конечно, внучки, а кто же она Вере?). В квартиру на Мещанской Лернеры прописали семью Артёма – всё же будет у ребят, хоть и не большая, но своя квартира. А потом и она, любимая всеми Вая, ушла навсегда. Ушла тихо и мирно ранним утром, когда Тёма подошёл пожелать ей доброго утра и нежно взял за руку. Она будто только этого момента и дожидалась. Вот и всё. Нет Доктора. Есть те, в ком его кровь. И смотрите теперь вы, как проявляются гены.

Продолжение

Прошли годы. Все дети стали взрослыми, у них свои семьи, своя жизнь.

Артём знал, что родившемуся сыну Тамара дала отчество и фамилию своего отца: Роман Александрович Аранович. Артём, как они сразу договорились с Тамарой, держался на расстоянии от сына и довольствовался той информацией, которую Тамара считала нужным давать. Знал, что парень растёт здоровым. Способный, интересный. Звонил Тамаре редко, обычно на день её рождения. Они не встречались, контактировали на расстоянии.

Тамара в девяностые стала успешно заниматься уже своим, частным, бизнесом. Однажды приехала в Москву, и они пообедали с Артёмом. Нестандартна во всём, как и раньше, она была генератором новых плодотворных идей, что, похоже, только после перестройки нашего общества стало цениться. Деятельность её была разнообразной и всегда успешной. Последняя разработка – выращивание в теплицах уникальных японских сосновых грибов. Об этом она увлечённо и рассказывала Артёму. Начинала это дело с того, что организовала сбор и продажу за рубеж экзотических грибов, ценившихся наравне с трюфелями, а то и выше. Ещё в детстве Тамара знала особые места в хвойном лесу, где росли необычные грибы, любимые японцами. Ей показали заповедные места дети-японцы, и она, как обещала, хранила тайну обитания грибниц. Грибы были на редкость вкусными и необыкновенно ароматными: смесь корицы со смолой хвои. И росли незаметно вокруг сосен кругами, скрываясь под слоем мха и листьев – непосвящённый не найдёт. Тамара обдумала все детали дела, как наладить продажу этого эксклюзива, и реализовала идею. Позже она набрала специалистов-микологов, которым было дано задание вырастить грибы в теплицах. Это удалось, и сейчас налажено её личное частное предприятие. В данный момент она приехала согласовать, получить официальное одобрение на использование этих грибов в медицинских целях. Целебные свойства соснового гриба известны издревле и уже не оспариваются учёными. Ну это так, к слову, одно из направлений. Просто её самое любимое на сегодняшний день. По-прежнему интересуется всем, что выходит и за рамки общепринятых научных исследований. Изредка, краткими вспышками, ей приоткрывается будущее, это происходит спонтанно, как и раньше.

– Артём, наверное, помнишь, как я, впервые увидев тебя, предсказала, что ты будешь знаменит. И смотри-ка, ты стал всем известным артистом театра и кино, тебя узнают на улице, и здесь, в ресторане, тоже посматривают, шушукаются. Я рада за тебя. И младший сын у тебя родился. Всё сходится. Теперь дело за ним. Знаешь, как мне не хватало знания иностранных языков для успешного предприятия! Я решила дать сыну полноценное современное образование. Он уже несколько лет изучает английский и немецкий. У него проявилась склонность к коммерции. Представь, Роман настолько серьёзный, что уже наметил учиться только в Москве, планирует поступить на международные экономические отношения в МГИМО.

Показала фотографию Романа. Парень стройный, высокий. И на Тамару похож: брюнет, вьющиеся волосы. Только вот не от неё это: ярко серые глаза. Артём улыбнулся. Встреча бывших любовников была очень приятной для обоих, дружеской и спокойной. Расставаясь, Тамара обещала рассказать, как пойдут в дальнейшем дела у сына.

Через несколько лет Тамара сообщила Артёму об окончании его сыном МГИМО.

Как-то оказалась в Москве по делам. Встретились, поговорили о Романе. Будучи коммерсантом, за эти годы он объездил мир, набрался опыта. У него явно есть деловая и коммерческая хватка, кажется, он создан для бизнеса. Три года назад прилетел на Сахалин, чтобы отпраздновать тридцатилетие. Его потянуло на малую родину – наверное, кризис тридцати лет сказался. Дома провёл весь свой отпуск, много беседовал с матерью об их семейном бизнесе. Осознал, что вошёл в пору переосмысления целей и ценностей в жизни. Осмотрелся, понял, что ему по силам начать собственное новое дело. И вот за эти три года стал успешным предпринимателем, у него свой нефтяной бизнес. Преуспевает. Но это уже другая семейная ветвь, удалённая даже географически от доктора Лернера.

Анна – специалист в области биотехнологий, окончила Тимирязевку. Вышла замуж, родился сын, защитила диссертацию, работает в научно-исследовательском институте и преподаёт в своей alma mater.

Ярослав, окончив Институт кинематографии (ВГИК), сыграл несколько крупных ролей в кино, снимался и на телевидении. Стал хорошим артистом, но на этом не остановился. Он написал сценарий о Докторе. Артём надеется, что получится очень хороший фильм. Режиссёр тоже на это рассчитывает, поэтому с большой охотой берётся за дело. Вот-вот должен решиться вопрос с финансированием, и фильм выйдет на экраны.

Москва. Март 2018 г.

Французский след

Повесть

Предстоял не просто тяжёлый, а невыносимый день прощания со старшей сестрой.

Майя ночевала одна. Родственники не успели приехать. Друзьям сказала, чтобы не волновались. Если что-то будет нужно, даст знать, они и так помогали во всём. Утром не могла собраться ни с мыслями, ни с чувствами, всё было как в кошмаре. Просто ходила по квартире, трогала вещи, открывала ящики стола, кухонных шкафов. Зачем? Не понять. Слёзы не лились, а проступали, остановить бесконечную влагу не удавалось. Выпила успокоительное, захотела спать, начал бить озноб от страха, что уснёт. Ехать ещё рано, дома быть невозможно, идти некуда. Метания. Одиноко. Жутко. Не вынести. Вот так сходят с ума? Очень страшно. Нельзя. И никого рядом. Встряхнись, опомнись! Пришло такси. Надо ехать в театр. Там уже собирается народ. Фойе в траурном печальном убранстве. Портрет сестры хорош: она будто вне возраста (никогда не скрывала его), выглядит молодой и весёлой, хотя уже за шестьдесят. Дрожь стала униматься, а вот голос у Майи неожиданно пропал. Она онемела от напряжения, не говорит и от этого чувствует себя совсем пропащей, беспомощной. Только бы не рыдать. Они актёры, могут изображать всё, что угодно, владеют эмоциями профессионально, не простят распущенности. Нельзя быть растрёпанной, рыдающей, опухшей. Надо соответствовать образу ушедшей сестры-актрисы, достойно её проводить. Господи, приди на помощь!

Прощание идёт так, как того хотела Вета. Как-то сказала в компании близких ей коллег: «Если вы ещё будете живы, а меня не станет, то в последний путь проводите меня под «Адажио» Томазо Альбинони. Под эту музыку я улетаю высоко. В тот день мне необходимо будет взлететь повыше, чем обычно».

Так и было. Без шумных рыданий, просто все тихо плакали, даже когда произносили речи. Виолетту очень любили за доброе сердце, умение прийти на помощь в самый трудный момент, за остроумие и лёгкий характер. Майю заботливо усадили. Поддерживали, обнимали. Она всё время чувствовала, что её трогают, это расслабляло и делало ещё более уязвимой, не способной к сопротивлению: она в чьей-то власти, не сама по себе. Чувства переполняют, разум, казалось, ушёл. Руки, объятия, щёки, руки, поцелуи, пожатия, объятия, руки, щёки… Мокро, черно, страшно – нездешне как-то. И потом – в этот жуткий крематорий. Всё. Больше ни слова. Конец. И вспоминать не хочется, что было дальше. Всё ещё тяжелее и тяжелее. После всего подруги проводили и остались на два дня, меняли друг друга, как на дежурстве. А потом приехали, прилетели родственники и Веткина дочь из Канады. Они камерно, только родными, отмечали девять дней, вспоминали и печалились, что все теперь живут уж очень далеко от Москвы. Разлетелись, а она осталась.

Майя медленно спускалась по лестнице с шестого этажа, осознавая, что теперь она одна, а жизнь её тоже подходит к завершению, идёт на спуск, и нет никаких причин для радости, для оптимизма. Вниз, вниз, шаг за шагом, вниз… Этот спуск не имел конца. Сколько ещё спускаться… И никого, пусто.

Надо начать поиск нового маяка – об этом забывать нельзя: таков семейный, даже родовой, завет. Всегда должен быть виден свет впереди, необходим смысл в жизни, его терять недопустимо.

Сестра ушла во сне, мирно, с улыбкой. Она не готовилась к уходу из жизни, была уверена, что болезнь временная и она продолжит театральную жизнь. Смерть артиста иногда кажется очередным уходом со сцены в конце спектакля: сыграл, умер, занавес падает, встал, ушёл за кулисы, аплодисменты, занавес поднят – все на сцену, и жизнь продолжается. Казалось, что так будет. Но не на этот раз. Занавес опустился и больше не поднялся.

Виолетта Ветрова (для близких – Вета) – уже не молодая актриса – считала свою жизнь счастливой, полнокровной, удачной. В последние годы жила только театром, личная, довольно бурная, жизнь была в прошлом. Уже серьёзно заболев, Вета мужественно выносила физические недуги. Она с азартом репетировала роль пожилой актрисы. Выучила текст и оттачивала штрихи, много думала о героине, в чём-то до боли похожей на неё, а в чём-то раздражающе противоположной. Даже спорила с ней, во многом не соглашалась. Работа была интересной, такого удовольствия от роли Вета давно не испытывала. И вот он – конец жизни. Так некстати, не вовремя уйти, не завершив начатое и не получив заслуженных лавров за красивую роль! Некоторым могло показаться, что её конец был по-своему счастливым для артистки: в полёте, с надеждой и верой в успех.

И вот теперь дом стал пуст. Не повторяет Вета вслух разучиваемые роли, нет здесь же её слегка взбалмошных приятелей-артистов. Ушло наполнявшее эту квартиру оживление, обесточилась суть этого пространства. Нельзя так всё оставить, теперь только ей, Майе, под силу оживить его. А квартира была изумительной, семья её любила. В самом центре Москвы – в Старопименовском, 6. После разных жизненных перипетий (разводы, переезды) последние четыре года сёстры оказались опять вместе в родительской квартире. Как в детстве, только теперь не вчетвером, а вдвоём. В школе напротив дома они учились. Майя и Вета любили Москву и знали каждый переулок в её сердце. Это потом, выходя замуж, разъезжались в отдалённые районы. На самом деле не такие уж отдалённые, просто им так казалось после дома у Старого Пимена. Все другие районы за Садовым кольцом для них – не Москва, а окраины. Здесь жили и родители их матери Зои Николаевны. Кажется, все были здесь счастливы.

Их трёхкомнатная квартира была красивой: большая гостиная, родительская, детская, вот только кухня маленькая, а ванная и туалет были просторными и светлыми, с окнами и широкими подоконниками. Позже, когда глава семьи умер, родительская стала называться «артистической», потому что там всегда кто-то репетировал: то старшая сестра, то друзья, потом – мужья сестёр (артисты) перед репетицией заходили, благо театры рядом. Особенно любили большой балкон. Там устраивали камерные посиделки за бутылкой вина, бывало, и на флейте играли. Комнатка маленькая, угловая, опоясанная тяжёлым каменным балконом. Хоть и не обычна из-за своей прозрачности, чрезмерной застеклённости, но всеми любима, бывать там было радостно. Повзрослевшие сёстры обе по нескольку раз выходили замуж, а разводясь, возвращались в отчий дом и жили в этой комнате.

У членов семьи, как у всех, бывали печальные моменты в жизни, когда чувствовалась некая потерянность, грусть. В таких случаях Зоя Николаевна всегда говорила, что надо найти новый ориентир – маяк, указывающий верный путь. Это было семейным советом-талисманом, который нередко выводил заблудившихся из непростых ситуаций.

Последние годы Вета работала в «артистической». Что-то писала, читала, думала над ролями. Только через сорок дней после ухода сестры Майя решилась осмотреть её письменный стол и компьютер. К своему удивлению, в столе она нашла рукописные черновики детских сказок, и было очевидно, что эти тетради велись сестрой не один год. Оказывается, Вета писала для детей очень яркие сказки и хранила это в тайне, верно, мечтала о внуках, которых дочь так и не родила. Мельком пролистав несколько милых историй, Майя поняла, что это клад: талантливо написано, стоит немного поработать, подготовить к печати и отнести в издательство. Тут же мелькнула мысль: иллюстрации нужны! И кому же ими заняться, как не ей, проработавшей несколько лет художником в детском журнале?

В компьютере на виду хранился файл, имя которого сразу бросилось в глаза – «Завещание. Майе». Первое, что увидела в нём Майя, было указание сестры взять ключ от банковской ячейки в маминой палисандровой шкатулке. Далее – подробности о ячейке и инструкция: читать и распоряжаться может только Майя Ветрова. Что ждало завтра Майю? Детектив в такой мирной семье?! Ну, уж нет. Надо дождаться утра. А так не терпится! Даже страшно. И уж точно, не заснуть.

Утром поспешила на Тверскую в банк. В ячейке оказалась коробка с письмами. Французские марки и штемпели давних годов: начиная с 50-х и до рубежа 70-80-х. Там же – пояснительное письмо дочерям, написанное знакомым узким, летящим вверх, почерком их мамы. Боже! Читая письмо, Майя поняла, что Вета знала тайну и молчала…

Зоя Ветрова была балериной в Большом, когда на гастролях в Париже познакомилась с известным французским режиссёром (инициалы ФТ). Будем называть его Франсуа или, на французский манер, месье Франсуа. Роман нешуточный, в письмах растянулся на много лет. Видимо, муж по возвращении жены с гастролей заподозрил что-то, а возможно, узнал – здесь об этом – ни слова. Дочерям известно было: мама бросила хорошо складывавшуюся карьеру балерины и ушла из Большого. Позже она работала в театральном журнале. Кстати, и Майя пришла в этот журнал по окончании истфака МГУ (кафедра теории и истории искусства). Она оказалась одарённой натурой, после МГУ училась на заочном ещё и в художественном училище.

О своей любовной истории Зоя рассказала старшей дочери Вете, и теперь понятно, почему: Виолетта – наполовину француженка. Кстати, Вета и Майя несколько лет учили с домашним учителем французский и знали его прекрасно. В школе у них был английский. Теперь мамина франкомания становится Майе понятной. Например, настойчивость в домашнем обучении девочек именно французскому. Хотя это не было из ряда вон выходящим: сама Зоя в детстве также учила французский с домашним учителем – так было заведено в их семействе: помнили свои дворянские корни. Вспомнилось Майе и страстное мамино увлечение французским кино (кстати, переданное ею и дочерям), и неистребимое желание «всё бросить и рвануть в Париж». Это невыполнимое желание долго жило, до начала 80-х, вплоть до ухода из жизни месье Франсуа.

Майя читала все письма на французском и понимала, что в её руках настоящий роман. Если бы не тёплое и уважительное отношение к супругу, мама наверняка бы осталась с месье Франсуа, который тогда ещё был холост и настаивал на женитьбе. В письмах было несколько фотографий 50-х – влюблённые молодые люди в Париже, и одно фото, где они вместе уже в Москве на кинофестивале в 70-е годы: она красива, он не красив, но с присущим французам шармом. Встречались, конечно же, тайно, чтобы никто не узнал о связи русской с иностранцем. Возможно, тогда в Москве была их последняя встреча. Грустно. Чтение захватывало душу. Майя не могла припомнить, чтобы так увлечённо читала что-то ещё. К тому же, по большей части написанное было как кино: так явственно видимое, что казалось, она была сама свидетелем многих моментов. Талантливые люди писали. Зоя ещё в школьные годы поражала учителей-словесников своими литературными способностями. Все жалели, что её выбор пал на балет, с их точки зрения, искусство не для умеющих думать. Сценаристу и режиссёру Франсуа, как говорят, сам Бог велел виртуозно выражать свои мысли – настоящий мастер. Фильмы этого режиссёра Майя, конечно же, смотрела и восторгалась, как и все без преувеличения её современники. Сейчас вспоминала их с особым чувством: надо посмотреть ещё после чтения писем.

Кстати, нашумевший фильм «Ночь» отражает некоторые эпизоды романа Зои и Франсуа. Первая нечаянная их встреча в отеле, когда русский балет заполнил все номера, и режиссёру не дают номер. Увидев у стойки консьержа русскую красавицу-балерину, режиссёр теряет голову, забывает об инциденте и просит её о свидании. Она не согласна на свидание, но приглашает Франсуа на репетицию и на само представление. Так всё было и в действительности. Их диалог накануне её отъезда в Россию Франсуа включил в фильм «Ночь».

– Ты понимаешь, что с нами?

– Да, мы полюбили.

– Когда ты это поняла?

– Сразу, на первом свидании, когда остановились в отеле и решили пройтись по набережной.

– Я готов уехать с тобой тайно.

– Так давай это сделаем сейчас, как воры, под покровом ночи.

– Ты готова бросить всё и всех, включая мужа?

– Не надо об этом сейчас.

Их прогулка до утра по ночному Парижу тоже нашла своё отражение в фильме режиссёра. Предложение выйти замуж (эпизод с воображаемым букетом), да и прочие следы их свиданий можно найти и в других картинах мастера. На самом же деле, их настоящая близость коротка. По сути, последующие, долгие отношения были эпистолярными – может, в этом их загадка и невероятная притягательность.

Зою Ветрову порадовало то, что у Франсуа тоже возникали свои маяки. Они также были спасительными в трудные периоды его жизни. В отрочестве появился новый ориентир – море. Мастер в течение всей жизни обращался именно к морю для возрождения творческой активности. Образ моря его вдохновлял на новое, оживлял, восстанавливал силы, давал приток свежим мыслям. Тему спасительных ориентиров влюблённые обсуждали и находили в этом общее. Кстати, свой первый маяк Франсуа упомянул в одном из ранних биографических фильмов посвящённым его детским годам: мальчик на многое решился, преодолел серьёзные трудности, чтобы увидеть настоящее море.

Неожиданно у влюблённых появилась ещё одна общая тема: любовь к России. Возможно Франсуа так тянулся ко всему русскому потому, что у него в роду прослеживались русские корни, упоминался писатель НовикОв, живший при императрице Екатерине. Режиссёр предложил своей пассии разузнать больше о Новикове и написать ему. Зоя едва припомнила эту фамилию по каким-то старым лоскуткам бабушкиных разговоров о корнях рода. К тому же, среди фотографий, во множестве висевших на стене у бабушки, кажется, был маленький портрет этого литератора. Вера Сергеевна, перечисляя фотографии родственников, упомянула эту фамилию с непривычным ударением на О, видимо, это и осталось в памяти. Девушка заинтересовалась темой русских (возможно и общих) корней и пообещала возлюбленному провести со своей стороны некое расследование. А вдруг они с французом окажутся и впрямь родственниками, пусть и очень-очень дальними?

Всё разрешилось просто, буквально как в кино. Вернувшись с гастролей, Зоя спросила Веру Сергеевну о Новикове. Действительно, он приходился семье каким-то древним предком. Сильно уменьшенная и несколько выцветшая копия его портрета переходила из поколения в поколение и была столь привычной, висящей среди множества фотографий, что не вызывала у членов семьи вопросов. Только теперь Зоя узнала, что портрет был написан самим Левицким, что пращур был не только известным литератором и просветителем, но и масоном. Ходили легенды, как он помогал крестьянам всех окрестных сёл и спасал их от голодной смерти. Новиков по инициативе Екатерины Второй сидел в заточении. Вера Сергеевна, оказывается, много знала из истории их рода – было чем гордиться. Зое захотелось посетить Авдотьино, подмосковное имение Новиковых, где тот и был похоронен. Но всё потом, потом…Так значит, у них с Франсуа общий дальний предок! Она сразу написала ему об открытии, как и обещала.

В ответ пришло письмо-исповедь. Франсуа писал, что был внебрачным ребёнком. Молодая мама сразу отдала новорождённого кормилице. Мальчика воспитывала в основном бабушка, поскольку его мать Мадлен была сильно занята журналистской работой, частыми командировками. Она вскоре удачно вышла замуж, новый папа был даже симпатичен Франсуа. Но мальчик не терял надежды найти своего настоящего отца, о котором рассказала ему бабушка. Это Андрэ. Он уехал из Франции, кажется, в Америку после разрыва на почве ревности со своей возлюбленной Мадлен. Бабушке он очень нравился необычайной добротой, деликатностью и своими манерами, которые особо ценили пожилые люди. Она даже была дружна с Андрэ, и тот многое ей рассказывал о своей семье, о себе. В частности, и то, что он был потомком русского литератора Новикова. Отзывы самой Мадлен об отце Франсуа были односложны: талантлив (поэт), умён, безмерно ревнив. Не стоит им интересоваться, тем более, что его нет в стране. Да-да, русские корни – это очень интригует, особенно связь семейства с царицей. Но забудь, мой мальчик, об этом. У тебя своя жизнь, на ней сосредоточься. Так и рос с маленькой тайной своего рождения и мечтой найти какое-то русское родство. Их встреча с Зоей, словно сказочный эпизод в его жизни. Сцена. Балет. Она танцует в «Золушке». Франсуа писал Зое, что он уверен в продолжении начавшейся сказки. Тогда он ещё не знал, что родится Виолетта.

Зоя была растрогана письмом и вместе с тем расстроена. Она уже чувствовала себя плохо (это явные признаки беременности), кроме того, была очень угнетена всем случившимся, она чувствовала свою вину перед мужем – глубоко уважаемым, родным, великодушным человеком. Она не находила для себя никакого оправдания, в душе творилось что-то невообразимое. Новость о родстве, пусть далёком, тревожила её: а как же ребёнок? Не повлияют ли эти узы на его здоровье? Писать об этом возлюбленному ей не хотелось, она просто ответила, что рада ещё более тесной связи, что Франсуа необходимо приехать на родину его предка, увидеть Петербург, Москву, Авдотьино – места, где тот жил и умер. И на этом переписка с её стороны прервалась, несмотря на влюблённость и желание продолжить общение. Она довольно долго не отвечала на последовавшие горячие письма Франсуа: всё стремительно и бесповоротно менялось в её пост-парижский период. Приходилось на многое взглянуть иначе…

Когда же Зоя всё рассказала Вете? Думается, уже после смерти своего супруга. Значит, они секретничали, сохраняя их общую тайну и оставляя Майю в неведении. И правильно делали. Теперь найденным кладом следует распорядиться деликатно, с осторожностью.

Спасибо Зое, что оставила свою романтическую историю дочерям. И спасибо, что не рассказывала раньше. У них была дружная семья, опасно было подвергать её таким серьёзным испытаниям. Дочери очень нежно любили своего отца, а жена – мужа. Должно быть, супругу пришлось выстрадать в период пылкого увлечения молодой жены, учитывая её страстную натуру.

Викентий Петрович – потомственный врач, практик и теоретик. Намного старше своей обожаемой жены, влюблённый в неё до конца своей жизни. Человек высокой чести, истинно благородный. Образован, достиг многого в медицине и был уважаем в научной среде. Настоящий учёный-интеллигент. С тончайшим чувством юмора. Никаких недостатков, пожалуй, не имел. Ну, может быть, рассеянность была его проблемой. С этим изъяном связано множество смешных историй. Одна из них очень зрима, даже по-своему кинематографична. Как-то, задержался на работе в больнице, забыл, куда повесил пальто (чаще его оставлял в ординаторской, но иногда и в гардеробе). В гардеробе висело одно, он его и надел. По обыкновению, продолжая сосредоточенно думать о медицинском вопросе, шёл, широко шагая, не замечая изумления и улыбок прохожих. Лишь одна приятельница остановила его и обратила его внимание, что он надел женское зелёное пальто с большим отложным воротником и крупным бантом сзади на талии. Он в страшном смущении пустился бегом в больницу искать своё. Можно подумать по этому эпизоду, что доктор напоминал образ рассеянного симпатичного учёного из отечественных фильмов пятидесятых годов. Вовсе нет! – хотелось бы возразить. Но в последние годы его жизни, пожалуй, вполне уместно такое сходство. В этом немолодом увлечённом работой докторе было бесконечное обаяние. Милый, добрый и талантливейший человек! Тут же вспомнились воскресные дни (примерно раз в месяц), когда к доктору приезжали его коллеги-медики. Все собирались с утра дома у Викентия Петровича и обсуждали профессиональные вопросы весь день до позднего вечера. Такие встречи назывались симпозиумами. На удивлённый вопрос дочерей, почему симпозиум, отец смеялся и говорил: «Наши обсуждения – это же пир духа, к тому же мама печёт славные пироги – значит, и настоящее пиршество, что по-гречески симпозиум». Сёстры знали: вести себя надо тише воды, ниже травы, словно их не было дома. Мама накрывала стол: завтрак, обед, ужин. В перерывах готовила чай. Результатом таких симпозиумов нередко было издание статей, случилось как-то и открытие. Средь тишины раздались громкие аплодисменты и ликующий крик доктора из гостиной: «Зоя, мы сделали открытие! Неси коньяк».

Майя улыбалась, вспоминая семью. Сколько же им было дано с сестрой! Помнится, все приятели завидовали их семейным отношениям, особой лёгкой и умной атмосфере их дома. Когда у Ветровых молодёжь устраивала вечеринки, друзья обычно просили, чтобы родители не уходили из дома, настолько их любили. И всё же старшие предпочитали оставлять молодёжь без присмотра, тактично и надолго удалялись.

Майе вспомнился семейный завет всегда чётко видеть цель впереди. А вдруг обнаружатся какие-то воспоминания или письма давно ушедших родных? Может, Майя найдёт исторические свидетельства жизни Новиковых и сможет по-новому посмотреть на жизнь рода? Она же его часть.

А пока надо бы продумать, как подать, как оформить созданное одарёнными личностями эпистолярное наследие, к тому же напитанное большой взаимной любовью – а этот почерк любви уникальный и особенно ценный. И вся история в письмах реальная, не вымышленная, искренняя, то есть настоящая редкость. Скорее всего, придётся изменить имена. Но бесценное сокровище непременно должно предстать перед публикой. Оба автора были артистичны, одухотворены, любили блистать на людях и всегда быть в творческом процессе. Над всем этим Майя ещё поразмыслит. Как интересно получилось: сначала наметился русский след в роду месье Франсуа, а потом французский след в семействе Ветровых не просто наметился, а стал настолько очевидным, что многое поменял в их жизни. Похоже, ветви новиковского рода создали причудливый живой узор.

Некоторые эпизоды короткой встречи балерины и режиссёра вошли в фильмы Франсуа. Очевидно он с теплом множество раз переживал все детали их трогательного романа. И сколько этих эпизодов, мы не узнаем, лишь некоторые письма немного приоткрывают завесу.

«Только две недели назад мы с коллегами закончили сценарий и вернулись домой из пригорода Парижа. Завтра уже приступаем к съёмкам фильма с не очень симпатичным мне героем. Рабочее название «Жюль обожает всех женщин». Пока писал, веселился, придумывая характер этого обожателя. Вспоминал тебя и каждую его возлюбленную старался наделить хотя бы одной чертой, позаимствовав её у тебя. Нет, не могут они тягаться с тобой. А сложить все присущие тебе дары в один образ просто невозможно. Это значило бы сделать фильм об идеальной женщине – о тебе. Но не это сейчас наша задача».

В следующий раз, уже после кинофестиваля в Берлине, Франсуа упоминает о том же фильме: «Не знаю, расстраиваться мне или радоваться. Мой фильм на Берлинском фестивале был номинирован на высшую премию. Но русская картина меня и моих товарищей легко обыграла. Локтем оттолкнула и прошла вперёд, как и подобает вашим гражданам, не смутившись, просто уверенно так прошла и заняла первое место. А мы по-французски уступили дорогу даме (русскому режиссёру), оставшись на втором плане. Вы победили! Скажу, не кривя душой: русский фильм очень сильный, поднята глубочайшая тема силы духа, мужества и прекрасно решена. Мой – детская игрушка, и сравнивать не берусь. Так что радуйся, выпей вина, я присоединюсь, хоть и на расстоянии».

В его последних письмах – предчувствие близкого конца. Грустно. Нередко уважительно, с теплом, упоминается семья Зои: «Зоя – жизнь моя! Как хорошо тебя назвали родители: жизнью. Будто предвидели, что ты будешь значить для меня. Уже много-много лет прошло после первого свидания, а ты по-прежнему играешь главную роль в моём существовании. И пусть другие женщины временно занимают свободное место рядом со мной – это как в театре на спектакле. На следующем представлении будет иная соседка. Но истинная любовь находится в моём сердце, это место навсегда занято тобой, другим вход воспрещён. Не знаю, сколько мне отпущено прожить, но хочу, чтобы ты и Виолетта всегда чувствовали мою любовь, оберегающую вас. В нашем случае расстояний не существует. Спасибо, что открыла нашу тайну дочери. Виолетта актриса с тонкой душой, она поймёт. Я давно осознал, как много значил для тебя и дочерей Викентий и не желал вам разрыва, разрушения семьи. По всему видно, это благородный человек и горячо вас любящий. Но как же тяжело быть вдали от тебя. Я задумал сценарий о нашей необычной любви, не уверен, что успею воплотить идею в жизнь. Сценарий не прост, буду думать о нём, делиться этим ни с кем пока не желаю. Верь: я всегда с тобой». Интересно, а если на самом деле существует данный сценарий, вероятно когда-то его будут снимать. Как бы это выяснить?

Майя была погружена в непростую работу, она в буквальном смысле касалась истории любви своей матери Зои Ветровой. Потаённое выходило на свет и окрашивало жизнь семьи в иные, ранее не видимые им с сестрой, краски. Это волновало и давало силы Майе иначе осмыслить вдруг так ярко освещённую, не известную ей часть жизни близкого человека.

В начале романа, что видно из писем разных лет, Зою и Франсуа объединяла страстная влюблённость, потом более спокойная любовь, нежность и общность интересов. Работая в журнале, Зоя писала об актёрах, режиссёрах, о театре. Франсуа щедро делился с ней мыслями, дарил иногда нестандартные идеи. И конечно же, оба с интересом находили относящиеся к их древнему роду исторические факты. Зоя часто работала в театральной библиотеке и посылала любопытные выписки из журналов, издававшихся Новиковым в XVIII веке. В ряде писем Франсуа очень интересно рассказывал Зое о масонах – такой информации в те годы в России не было. Отношения, судя по переписке, были на редкость утончёнными, глубокими. А расстояние помогало ощущению верности с обеих сторон, несмотря на их браки.

И сейчас Майя под сильным впечатлением этого романа сама стала писать письмо маме, той стороне личности мамы, которую она оказывается, не знала. Пусть мама умерла, но это письмо должно было протянуть нить от одной души к другой, показать всю глубину чувств дочери к своим самым любимым родным людям и к тому не известному ей доселе месье Франсуа, по воле судьбы тоже представителю их рода. Ей необходимо выразить своё понимание и сочувствие каждому герою этого романа.

Бесспорно, получалась увлекательная книга, но главное для Майи было в том, что она открывала и своё сердце, находила свежие чувства, рождались новые мысли. Чтобы избежать точного портретного сходства и сделать героев почти не узнаваемыми (лишь кто-то знавший обоих мог догадаться), Майя сделала карандашные романтические рисунки – так издание получится теплее.

Смерть сестры стала причиной нового этапа в жизни Майи – этапа, не только спасающего её от депрессии, но дарящего ей душевное обновление. Вета была мудрой, всё предвидела и заранее продумала. Она знала, чем отвлечь свою младшую от безысходности, от беспросветной печали и одиночества – надо ярко засиять в ночи. Именно так всё и вышло. Маяки бывают одиночными и парными. Здесь, похоже, появился парный: чтобы идти нужным курсом, следует видеть одновременно оба маяка.

Майя взбегала по редакционной лестнице вверх, быстрее, быстрее, улыбалась встречным, спешила в новую главу своей жизни, где она давала возможность жить тем ушедшим, кто и не предполагал, что их переписка – сокровище.

Пара маяков перемигиваются, соглашаясь: выбран верный курс, идея осуществится.

Болгария. Май 2017 г.

Рыцарь

Повесть

Алёша Сазонов – закадычный друг Влада Перова. Учились в одном классе, домой к Перовым он приходил часто, начиная с пятого класса. А потом и в институтские годы, когда компании собирались у Перовых. Для Яночки, младшей сестры Влада, Алёша был как родственник, или даже как домовой: то виден, то нет, но всегда был. Она не относилась к нему, как к молодому человеку, при котором следовало прихорошиться и вести себя с оглядкой, то есть непременно понравиться. Всегда была сама собой, без прикрас, и в мыслях не было кокетничать: ведь Алёша как член семьи. А кто для него Яна?

Вот тут бы дать слово самому Алёше. Хотя, определённо, он детализировать не станет. Просто улыбнётся той удивительной, редчайшей улыбкой, которая рождается из глубокого чувства любви и нежности, и скажет: «Любил». Больше никогда Яна не встречала подобной улыбки, подобного взгляда. Значительно позже, в короткий период самокритики, она подумала, что это была любовь к выдуманному Лёшей идеальному образу. В школьные годы разница в возрасте четыре года – это заметно. Влюблялся в Яну постепенно и полюбил навсегда, когда она уже повзрослела. Сначала, как дерево, прорастал корнями в любимую им семью Перовых, рос, впитывал их традиции, а потом своими ветвями оберегал Яночку, хотел быть её рыцарем. Трогательно так, терпеливо помогал ей с математикой. Брат-то сразу раздражался тупостью сестрицы, начинал через пять минут возмущаться. А Лёше – только в удовольствие объяснять, решать вместе с девочкой задачи. У него не было ни братьев, ни сестёр, да и семья была не особо дружной, не хлебосольной, совсем не такой, как у Перовых. К Алёшеньке Перовы старшие – как к любимому сыну, всей душой прикипели. Наверное, любимая в образе Яны ожила для него со страниц Тургенева, Грина. Он по натуре поэт, романтик, что видно по его рисункам: сплошь романтические сюжеты. Предпочитал графику: перо, тушь, белую бумагу. Яна иногда просила его что-то нарисовать: то девушку, то старинную обстановку комнаты. Оказывается, дома у него были стопки иллюстраций к собственным рассказам, которые не были им записаны, лишь придуманы и нарисованы. Причудливые формы воска на тающих свечах в канделябрах. Молодые люди в котелках, сюртуках, с тростью. Тонкие талии девиц, одетых по моде XIХ века. Улицы, особняки того же периода с хорошо прорисованными архитектурными деталями, спешащие прохожие, экипажи – всё в движении. Персонажи напоминали героев Лермонтова, Куприна: офицеры с выправкой, гордые, готовые отстоять честь на дуэли. Смотришь, листаешь, словно заглядываешь в душу художника. То ли Мопассан, то ли Тургенев, то ли сам Алёша … Где-то мелькает Ассоль, смотрящая в море, вдаль, за горизонт. Это уже потом, перед отъездом на военную службу он отдал брату несколько папок с графикой – тогда Яна и увидела рисунки. Мечтатель тот Лёша, трудно ему жить среди приспособленцев, комсомольцев-активистов, исповедующих на словах высокие идеалы, а на деле ратующих за карьеру, хорошие зарплаты, выезды за границу, за устройство наилучшего быта, и уж совсем не за бескорыстную любовь и труд на благо Родины. Его ценности: порядочность, патриотизм, честь, верность. Редкий парень. Отличный друг. Был бы прекрасным женихом для Яны, если бы она влюбилась в него. Вообще-то школьных друзей было четверо. Кроме Лёши и Влада ещё Борис и Михаил. Они собирались дома у Перовых, в «штаб-квартире». Одно время увлекались фехтованием и стрельбой в тире – мальчишки! У ребят, начитавшихся русских классиков, в ходу были дореволюционные военные звания. В шутливой форме, конечно, но обращались друг к другу как к штабс-капитану, ротмистру, штабс-ротмистру, поручику. Вытягивались в струнку перед старшим по званию и отдавали честь. Много шутили. Забавно было смотреть на них. Играли на гитаре, пели, пили вино. Чувствовали себя гусарами. Весёлые ребята, видящие себя гуляками, храбрецами и обязательно людьми чести и достоинства. В школе за Лёшей закрепилось прозвище Рыцарь за его почтительное отношение к девочкам, к женщинам. Он был галантным и не терпел никакой вольности или грубости к дамам. Девчонки были в него влюблены, а он даже не догадывался, это открылось уже много лет спустя, когда все сами стали родителями школьников. Рыцарское поведение Алёши приводилось детям в пример.

Лёшиной мечтой было жениться на Яне, стать членом семьи Перовых, которых он боготворил. И Татьяна Ивановна (преподавала литературу и русский), и Андрей Андреевич (доктор исторических наук) значили для него даже больше, чем собственные родители. Вкладывали в Лёшу, как в сына, и душу, и знания. Он впитывал культурные, нравственные традиции семьи и ценил это. Редкий подарок судьбы. Одни только экскурсы в прошлое рода Введенских и рода Перовых чего стоили! Сазоновы не имели столь благородных корней, такой интересной семейной истории, да и нынешняя их жизнь была будничной, не интересной. Лёша в мечтах связывал своё будущее с Яной. Почему-то он не сомневался в чувствах Яны, хотя не заводил с ней разговоров о любви и не видел с её стороны ни кокетства, ни признаков влюблённости, лишь хорошие товарищеские отношения, причём, с её стороны всегда весёлые, с юмором. У него были основания верить в то, что он добьётся успеха в науке, в профессии. И не карьера в гонке за чинами его интересовала, а продвижение научных исследований, в которых он уже значительно преуспел, учась в Академии, к тому же его обнадёживали на кафедре, считая его перспективным учёным.

Он выбрал путь военнослужащего и заканчивал с отличием Академию. Ему предоставлялся выбор: остаться в Москве в аспирантуре и защитить диссертацию (возможно, сразу докторскую), или поехать служить – это уж куда пошлют. Яна училась на первом курсе филфака в МГУ, они оба могли жить в Москве и продолжать учёбу. Лёша решил сделать предложение Яне, предварительно поговорив с Владом. По обыкновению, Яна куда-то спешила, уже в коридоре Лёша её остановил словами:

– Подожди, не убегай, мне надо с тобой поговорить.

Яна осталась.

– Я люблю тебя. Ты это знаешь. Мне предложили остаться в аспирантуре, защитить кандидатскую. На самом-то деле, моя тема на докторскую тянет, мне не составит труда защититься, я уже подготовил в самых общих чертах, это будет настоящий прорыв в военной науке. Выходи за меня замуж. Я буду во всём тебе опорой, у нас сложится прекрасная семья. На меня можно положиться, думаю, ты это тоже знаешь.

– Лёшка, ты что говоришь! И откуда такие мысли? Нет, я не выйду за тебя. Мы даже не целовались, ты мой товарищ, не более того. И вообще мне рано об этом думать, я ещё не нагулялась, не нацеловалась, чтобы замуж выходить. Мне сейчас некогда, у меня свидание, опаздывать не в моём стиле. Я рада, что ты станешь военным учёным!

– Яна, хотя бы оставь мне надежду, что это возможно. Ну не сейчас, так позже…

– Нет, не мечтайте, господин офицер!

Она улетала стремительно и, кажется, навсегда. Не придала этому разговору никакого значения, будто с ней пошутили. Даже не подумала, каково было Лёше от такого легкомысленного и даже унизительного отказа. Потом брат ей выдал, что думал о её ветреном характере и эгоизме – не поняла и его, ведь у неё так много было интересных дел, разных встреч в то время, да и не хотела она обидеть друга. Алёша совсем приуныл, помрачнел и замкнулся, долго не приходил к Перовым, а с Владом встречались вне дома. Закадычные, они-то уж не расстанутся.

Тогда-то родители Алексея и их ближайшие друзья возрадовались: наконец-то появилась возможность поженить их детей: Алёшу и Анну. Аня давно и безнадёжно была в него влюблена, только и мечтала, чтобы тот обратил на неё внимание. Скромная, очень душевная, вроде, не глупая, какая-то обычная, не обратишь и внимания. Однажды задумавшись, он непроизвольно писал пером разными шрифтами имя Аня (пытался привыкнуть, настроиться на женитьбу), а читал всё время наоборот: Яна. Да, девушки-антиподы. Аня всегда скромно и приветливо ему улыбалась, но не привлекала его, что уж говорить о любви… Ясно, он не полюбит никого, кроме Яны. Анна же готова была на всё, лишь бы быть с любимым. Этот вариант ему показался лучше, чем ждать чуда или ехать холостяком в «тьмутаракань».

Он принял решение уехать из Москвы, удалиться куда подальше от безответной любви. Легко получил распределение в гарнизон на край света, на границу с Монголией, всех при этом удивил. Профессор с его кафедры, с кем сложились доверительные отношения, попросил всё же не забывать перспективную и нужную тему и продолжать по мере сил работать над ней и в глубинке – потом возобновят исследования. Он так хорошо понял Сазонова и посочувствовал ему по-мужски.

Яна после ссоры с братом переживала. А потом согласилась, что поступила с Алёшей бестактно. В Сергиевом Посаде приобрела серебряное кольцо с надписью «Спаси и сохрани», на внутренней стороне выгравировала слово «Прости» и передала через Влада Алёше. Понятно, что он не станет носить кольцо на службе, но пусть оно оберегает его самого и его семью. Не чёрствой душа её была, нет. Пока взрослела, была очень нежной, чувствительной и немного даже мечтательной, тоже придумывала разные истории. Всегда жалела, что рисовать не умела. Вот бы ей талант её подруги Марины – та и сказки дивные писала, и рисовала не обыкновенные иллюстрации, а чудесные, так, что все герои на картинках оживали. У девочек было много общего, но потом, когда за Яной стали ухаживать молодые люди, они с подругой немного отдалились. Марина будто осталась в своей скорлупе, никого не хотела подпускать близко, погрузилась в учёбу, всё время рисовала, мечтала книги иллюстрировать. Яна наоборот, в восемнадцать преобразилась, стала более открытой, весёлой, компанейской. В то же время как-то заземлилась, попрощалась с романтикой. Ей нравилось модно одеваться, обсуждать то, что было на поверхности и тоже модно, ходить на все театральные премьеры, часто встречаться с влюблёнными в неё. Она иногда тоже влюблялась, но при расставании чувствовала лишь лёгкость и готовность опять влюбиться. Её отношения с мужчинами тогда не были близкими, но всегда чувственными. Все предлагали ей руку и сердце, она привыкла легко отказывать. Вот в такой период и предложил ей Лёша выйти за него замуж. Очередное предложение и очередной отказ – теперь привычная для неё (но не для него) рутина: улыбка, лёгкий смех, категоричный отказ и с глаз долой. Но сама ждала взаимной любви, которую и встретила через два года.

Лёшину свадьбу праздновали в ресторане «Яр» (старое название) гостиницы Советской, Влад был свидетелем, родители-Перовы тоже были приглашены. Яна там не присутствовала, ей рассказали о празднестве. Молодые скоро уехали в далёкий край, который и на карте-то с трудом можно было отыскать. Вспомнил Алёша там русских классиков, пожил в забытой всеми глубинке, насмотрелся на современных героев – тоже разных, как и в прежние времена. Мало что изменилось, ну разве что техника, а люди-то те же. Жена хорошо знала о любви Алёши к Яне, да он и не скрывал. Знала, что не любит её муж так, как свою первую любовь, но была счастлива. Муж тактичный, заботливый, правда, молчаливый, замкнутый, но с этим легко смириться. Анна стала ему и другом, и заботливой хозяйкой дома, и любящей женщиной, и хорошей матерью для вскоре родившейся Леночки.

А он, конечно, продолжал думать о Яне. Сохранил все её фотографии, которые доставал правдой и неправдой (большинство у неё похищал), собрал за годы маленькие памятные безделушки, до которых дотрагивалась её рука, рука его единственной настоящей любви. Даже косточку абрикоса из варенья (она держала её во рту, а потом положила на край блюдца) сберёг. Подумать только, и этот артефакт занял место в коробке. В те годы девушки пользовались носовыми платками из батиста, они бывали красивой расцветки и с вышивкой. Вот такой Яночкин платочек он присвоил себе, когда они ходили в кино. Как водится, платок был надушен и лежал в её открытой сумке. Недолго думая, пока было темно, он его вытащил, сунул в карман. Изящен был белый батист с окаймляющим его тонким кружевом. Аромат держался долго, а потом Алёша просто его вспоминал, когда брал в руки эту нежность. Фетишист – можно было подумать, если не знать его. В этой жестяной коробке из-под импортных шоколадных конфет находилось и нечто, написанное Яниной рукой: цитаты из её любимых философов, которые она так рекомендовала Лёше читать, рисунок-схема, как доехать до дачи подруги в Ивантеевке, где обе компании (с её стороны и со стороны брата) собирались на масленицу. Даже конспекты её университетских лекций по литературе покоились там. Он представлял, как она писала, потом читала, смотрел на смешные шаржи, комментарии её и подружки, сделанные во время лекций. Шарик в виде глобуса от сломавшегося так любимого ею брелока для ключей. И кольцо, то самое, которое его спасало и охраняло. В его магическую силу он верил и ценил дивный дар. Кольцо было святыней. Пока они с Анной как военнослужащие мыкались по всей стране, тайник перевозился с места на место, из гарнизона в гарнизон, бывал с ним на испытательных полигонах. Теперь те реликвии хранятся в письменном столе дома на Беговой. Его самого иногда смешило, что бережёт такие мелочи. Бывало, хотел уничтожить их, но становилось не по себе, рука не поднималась. Ну ладно, потом когда-нибудь дойдет до этого… Он знал, что духовные приобретения, тоже своего рода «реликвии», не уничтожить ничем. И они жили в Алексее и питали его в течение всей жизни. Разве можно было забыть, к примеру, Пасху у Перовых? Белая накрахмаленная скатерть, сверкающие фужеры, праздничный сервиз, цветы в вазе. В середине стола высокий кулич в окружении крашеных красных яиц. Торжественной пирамидой высится белая пасха. Это традиция. Остальное меню может меняться, варьироваться от желания и обстоятельств, но это – незыблемо. Так повелось в этом доме издавна, хотя в те годы празднование Пасхи, мягко скажем, не поощрялось. Тем не менее, в этот святой день в семье всегда был праздник, в основном, без приглашённых, только самые близкие родные. И как правило, на Пасху было солнце, хоть на краткий миг, но выглядывало, как по волшебству. Пасха случалась и ранней весной, когда дни хмурились и снег не таял, но обеденный стол обычно был освещён солнечными лучами.

То, что он ценил особенно в Перовых – это уважение к труду исследователя, интеллектуала. Традиция была заведена ещё в семьях их предков. Татьяна Ивановна занималась хоть за крошечным столиком, но всё же, за своим. Андрей Андреевич работал за старинным двухтумбовым, резным. У детей – тоже по небольшому столу. То есть квартира из трёх комнат была настоящим прибежищем, укрытием для каждого, где можно уединиться и заниматься своим делом, и никто не помешает, потому что занятого делом нельзя бесцеремонно отвлекать. Такого отношения к делу у Сазоновых не могло быть. Всё лишнее (включая разрозненные записи, мелкие зарисовки), по мнению хозяйки дома, выбрасывалось, в квартире не должно быть ничего отжившего свой век (в её же понимании). Соблюдался незыблемый распорядок дня и полный порядок в быту, всегда идеальная чистота, строгость. Каждая вещь должна быть на своем месте и не перебегать. Да и книг-то было мало: они же собирали много пыли, а почитать можно библиотечные. Алёша часто оставлял записи с пришедшими на ум расчётами, эскизы, книги где попало: на подоконнике, на обеденном столе, в гостиной на диване. Потом туда возвращался, дочитывал, дорисовывал, дописывал. Его маму это коробило, она всегда делала ему замечание (чаще некстати, в моменты, когда он был увлечён, что-то считал). Поэтому он предпочитал проводить время у Перовых, где мог предаваться своему делу – друзья нередко молча читали, занимались. Здесь царила свобода, замечаний не делали, без них всем хорошо жилось. Хозяйка дома нормально убирала квартиру, никого не допекала требованиями соблюдать особенный порядок, в доме было уютно, всё располагало к творчеству, к работе и к радостному общению. Иногда и беспорядок был заметен, но это было так нормально, естественно, чувствовалась жизнь семьи.

Иногда по выходным Перовы ездили на дачу. Это был скромный летний домик на восьми сотках неподалёку от Москвы. На огне готовили мясо, овощи. Молодёжь каталась на велосипедах. В доме было мало места (две небольшие комнаты и веранда), но как-то умудрялись разместиться. Татьяна Ивановна и Андрей Андреевич недоумевали, почему Лёша не ездит на свою дачу в Николиной Слободе. Ведь там дом добротный, зимний, двухэтажный. Однажды Сазоновы пригласили туда всех Перовых на два дня. Наверное, в благодарность за то, что Лёша у них много времени проводил. Так и замерли родители Влада при виде лесного участка размером в гектар и дома-красавца – не то что их избушка. Старая дубовая мебель, картины, книги. Атмосфера дома не соответствовала Лёшиным рассказам о семье, где не любили читать, где не было традиций. Потом узнали, кто были истинными хозяевами. А когда прогуливались вечером по посёлку, Сазоновы с гордостью им рассказывали, кто жил по соседству. Это известные режиссёры, писатели, учёные, композиторы… Так почему Лёша бывал там только в детстве, а с шестнадцати лет отказывался ездить на дачу? Много позже он признался, что ему совесть не позволяет пользоваться дачей. Он узнал, что досталась его деду в результате выселения и гибели первого владельца. Профессор Владимиров был обвинён в 1938 году во вредительстве и расстрелян. Его жену сослали как «члена семьи изменника родины», двоих детей отправили в детский дом. Это потом, уже после перестройки, погибшего по навету реабилитировали. А когда вдова вернулась в Москву, её детей уже воспитывала сестра профессора Владимирова. Она-то и настояла на идее вернуть незаконно занятую Сазоновыми дачу. И начались суды, разбирались годами. Самый важный момент о роли деда в этой истории, конечно, умалчивался, никто не рассказал, кто написал подмётное письмо, как получали дачу… Дед Сазонов не желал расставаться с полюбившейся Николиной Слободой, нанял адвоката, дело затянулось. В результате всё же разделили дом, но Владимировы там не стали жить. Когда об этой истории узнал Алексей, то возмущению его не было предела. И тогда он заявил совсем старому деду и родителям: «Ноги моей здесь не будет. На чужом горе строить счастье безнравственно». Вот и весь секрет его «нелюбви» к даче в Николиной Слободе. И ещё он задумался над тем, что жертв сталинских репрессий и их родственников множество, а вот их судей, принимавших фантастически нелепые решения, их истязателей и палачей не видно. Ни он, никто из его знакомых не встречал. Они живы, но затаились, мимикрировали. И понятно: кто же станет рассказывать о семейном позоре, о предательстве – теперь всё это осуждается… Лёша единственный в семье смог выразить своё неприятие непорядочности. После смерти родителей отказался от наследства в пользу наследников профессора Владимирова. Уже будучи подполковником, он купил участок километров за пятьдесят от Москвы и сам построил небольшой дом. Там любил бывать с женой и дочерью.

Прошли молодые годы. Алексей давно защитил докторскую, сделал хорошую карьеру. При этом остался порядочным, честным человеком (что нечасто среди высокопоставленных). Преподавал в военной академии, любил свою профессию. А Яна, как она? Пока был жив Влад, Лёша всё о ней знал. Мог и не задавать вопросы, тот сам ему всё рассказывал. Знал, что на третьем курсе Ядвига вышла замуж за врача. Родилась Лиза. Дочь пошла по стопам своего отца и училась в медицинском. По окончании института уехала с супругом в какую-то далёкую страну. А Яна тогда же развелась. Она была редактором в толстом литературном журнале, часто публиковалась, потом перешла в издательство и продолжала писать литературоведческие статьи. Как-то Алексей увидел её по телевидению, комментирующую книжную ярмарку. Заметил, что ушла былая мягкость, вместо лирики появился напор, уверенность и острый, критический взгляд, кажется, не только на литературу, но на жизнь вообще. Это всегда отталкивало Лёшу от людей потому, что сам он видел сначала добрую сторону, а потом сожалел о негативной. Он сторонился тех, кто едко, иронично и тем более, саркастично отзывался о людях. Безапелляционность в суждениях его коробила. И Владу чужда была подобная категоричность, оба умели слушать, уважать другую точку зрения, хотя, бывало, и спорили. Знакомые не раз отмечали, что друзья с возрастом стали и внешне похожи. Как же рано и неожиданно ушёл из жизни Влад – Лёшин лучший, по сути, единственный, друг, от невесть откуда взявшейся лейкемии. С Яной встречались уже на похоронах Влада, на первых годовщинах, а дальше опять потерялись. Все были заняты, да и навалились проблемы с постаревшими родителями.

Когда Яна освободилась от серьёзной и затянувшейся работы с большой рукописью, у неё появилось свободное время, и она задумалась: почему бы не встретиться с Лёшей? Ей тоскливо стало, вспомнила юность, Лёшину любовь, а последние встречи показали, что он до сих пор неравнодушен к ней, хотя всячески избегал показывать это, даже взглядом лишний раз не встречался с ней, ведь и повод для их встреч был печальный. Позвонила. Они договорились вместе сходить на кладбище к Владу в день его рождения. Январь, мороз, оба продрогли. Потом зашли к ней домой пообедать, благо она близко жила, на Преображенке, рядом с кладбищем, где покоятся все её родные. Нет, не подумайте, он не бросился на неё с объятиями или объяснениями, и она нисколько не побуждала его на подобное. Всё было очень пристойно, держались чуть скованно, понимали, что сейчас между ними вся их жизнь, прожитая вдали друг от друга, и нет места для продолжения истории из их юности.

Через месяц он сам ей позвонил. Решили прогуляться по старым местам, где оба выросли. Они давно не бывали там, на проспекте Мира. Квартира Перовых была ближе к Рижскому, а Сазоновых – к Сухаревке. Она пришла немного раньше в свой старый двор. Теперь там была типовая детская площадка на месте бывшего большого фонтана. Она села на качели и стала тихо раскачивать свои воспоминания. Вон там под берёзой они с Мариной делали секретики, потом откапывали, любовались ими, если мальчишки не опережали и не разоряли красоту. А на месте горки был каток, где обе учились кататься на коньках. Во дворе и в сквере играли с ребятами в ножички, в казаки-разбойники… Алексей приехал после чтения лекций в академии на машине, водителя отпустил. Был в генеральской форме. Эффектно появился в арке с букетом так любимых ею жёлтых роз – кадр из прошлого. Строен, элегантен, даже молод для генерала. Стал привлекательнее, чем в юности. Она не знала, что он достиг таких высот, думала, что был полковником. Посмотрели на окна родительской квартиры, на балкон. Взгрустнулось, что уже нет ни родителей, ни Влада. И пошли под ручку в прошлое…

Прогулялись по Гиляровского. Проходя мимо дома Солодовникова, восхитились судьбой выдающегося благотворителя. Отец Яны прекрасно знал историю Москвы, особенно его интересовали меценаты. Друг его деда был одним из московских благотворителей. В те годы (60-е—70-е) замалчивали тему о дореволюционных филантропах, а он разыскивал о них материалы в библиотеках, работал в архивах. И детям многое рассказывал, надеялся, что сын продолжит его изыскания. Когда впервые показал им с братом дом на улице Гиляровского и поведал о знаменитом купце, дети были потрясены необычной жизнью незаурядного человека. Надо же, миллионер был таким прижимистым, не тратил денег на себя, не покупал ни новых костюмов, ни вкусную еду – всё это считал излишеством. Над ним потешались современники. А завещал после своей смерти всё огромное состояние на постройку училищ, домов призрения не только в Москве, но и в нескольких губерниях – радел о Российских бесприютных, о неимущих. Завещал построить в Москве большой дом для бедных семей. Вот именно этот комплекс на Гиляровского и построили. Больше тысячи семей сразу въехали туда и получили возможность жить в хороших условиях – с газом, электричеством, водоснабжением. Отец рассказывал, что в доме была и библиотека, и детский сад, и столовая – и всё это в самом начале ХХ века! И стоит тот дом под звучным названием «Красный ромб» до наших дней, и выглядит намного красивее, интереснее современных. И только надпись на фронтоне говорит об имени того, кто пожертвовал состояние на его строительство. А надо бы памятник купцу Солодовникову в Москве поставить. Может быть, здесь же, на Гиляровского – вот сейчас Алексей высказал эту идею. Он всегда любил предаваться мечтам. Кто знает, может, и воплотится в жизнь.

А она всё поглядывала на лампасы, на ладно сидящую генеральскую форму. И представляла себе, как бы часты могли быть их совместные прогулки, обеды, ужины… И казалось, жизнь можно изменить именно в этом направлении, только Яночке придётся постараться. Она сумеет! Это скорее, походило не на мечту, а на цель. Пусть мечтает он, а она ставит себе цели и идёт к ним верной дорогой. И лучше бы вместе с генералом.

Вспомнили, как ходили в кинотеатр «Форум», в «Уран». Прогулка оказалась очень даже оживлённой, Яна много говорила, старалась больше узнать о Лёшиной жизни, но тот, как и раньше, был неразговорчив, только влюблённо на неё смотрел и улыбался. Теперь ей это было приятно. Вот и Сретенка. Пора пообедать, долгой была прогулка. За обедом в одном из новых ресторанов вспоминали общих друзей. Уже где-то в её шестнадцать лет две компании: её подружки и друзья брата – объединились. Они нередко собирались вместе, было весело, и влюблённости бывали. Лёша с Яной надумали кому-то из той компании позвонить, оживить прошлое и собраться, как раньше, у Яны дома. Разошлись повеселевшие и спокойные от непринуждённого на этот раз общения. Она была на подъёме. Рассказала Марине, что гуляла, а потом обедала с генералом Сазоновым. Маринка сразу проявила свою пуританскую натуру:

– Ты что? У него же семья, зачем провоцируешь?

– Мы знакомы всю жизнь, имею право общаться со старым другом. Между нами ничего не происходит. Просто бродили по нашим переулкам, по проспекту Мира. И что особенного?

– Знаю я тебя, растревожишь его душу, а потом в омут заведёшь, а он будет опять несчастным, ещё хуже, чем тогда, когда ты посмеялась, отказала ему наотрез выйти за него. Не порть мужику жизнь второй раз. Пусть всё останется, как было многие годы, не дури, возьми себя в руки. Просто поддерживай дружбу в память о брате, и то на большом расстоянии.

Марина обожала Алёшу, видела в нём, наверное, родственную душу. Жаль, редко разговаривали с Алёшей, обычно подруги не засиживались дома, с Янкой убегали гулять. Марина училась в Суриковском, но не закончила институт. Когда познакомилась с парнем из МИСИ, сразу вышла замуж и через год родила. Пришлось на четвёртом курсе бросить учебу. Помощи с младенцем ждать было неоткуда, так и не восстановилась потом в институте. Она продолжала писать сказки, удалось проиллюстрировать большую детскую книгу – огромная удача. Знакомств у Марины не было, ей трудно было получить заказ, заключить договор. Яна никогда не высказывала своего мнения о её рисунках, о написанных ею текстах, но было очевидно, что не одобряет, относится как к блажи, а не профессии. Иногда подругам на вопрос о Мариночке, снисходительно сообщала, что Маришка рисует, что-то там пишет, в общем, получает удовольствие, и слава Богу, пусть радуется своей забаве, это же так приятно. Никогда не помогала Марине в профессиональном смысле, зато устроить родственника в больницу или перевезти какой-нибудь шкаф на дачу – всегда с энтузиазмом. А Марина и не нарывалась на отзывы, знала едкий язык подруги, помнила её колкие замечания. А Янина помощь очень пригодилась бы: у Ядвиги Андреевны накопилось множество полезных связей, особенно в издательствах, журналах. В отличие от подруги, Марина никого из «нужных людей» не знала. Когда-то сама Яночка мечтала рисовать и сказки писать, сильно завидовала Маринке. За это её родители ругали, стыдили, они-то ценили настоящий талант в Марине и были уверены, что есть таланты и у Яны, только другие.

Недели через три Алексей позвонил, сказал, что всё ещё много работы, поэтому пока не собрался ни с кем связаться, но когда созвонится с друзьями, сразу напишет, даст ей знать. Яна работала преимущественно дома: редактировала рукописи. В издательство ходила не часто, поэтому распоряжалась довольно свободно своим временем. После встречи с Алексеем что-то её кольнуло: почему он не спешит с ней увидеться? Может, забыты старые чувства? Верить в это ей не хотелось, мысль такую отмела сходу, была уверена, что он в неё влюблён, и так будет всегда. Ждала его объяснений, признаний, иной любви, уже на новом уровне, а возможно, теперь и взаимной. Сейчас ей это ох как было бы кстати! Лучше бы в зеркало посмотрела лишний раз (но это совет подруги)… Она же чувствовала себя всё той же озорной юной сердцеедкой Ядвигой. Бывают же такие самоуверенные!

Может, от Лёшиного равнодушия (иначе что это было?) в Яне всё закипело, забурлило – теперь уже не остановить. Маринка всегда была правильной, рассудительной и очень честной. Яна любила эффекты, готова была и к эксцессам. Ну вот, например. Нет, пожалуй, об этом не сейчас… В молодости многое было позволительно, теперь это было бы рискованно. Когда брата не стало, ей звонили его одноклассники и однокашники, их телефоны сохранились, можно им позвонить, узнать, хотят ли встретиться. Жаль, что уже давно исчезли из поля зрения Михаил и Борис, так долго дружившие с братом, с Лёшей. Борис уехал в Израиль, писал оттуда Владу, даже приглашал погостить. А Миша на удивление всем, проучившись два года на биофаке МГУ, пошёл по духовному пути: сначала подвизался в церкви, потом закончил семинарию, учился в Академии в тогдашнем Загорске, ныне Сергиевом Посаде. Очень редко звонил, а потом, по слухам, уехал далеко и принял постриг. Никто такого кульбита от парня не ожидал.

Яна решила сама инициировать встречу, не ждать, когда Алексей освободится. Надумала позвать человек семь-восемь домой. В общем, начала созваниваться, потом сообщила Лёше, как продвигается дело. Он ответил, что ещё занят, но придёт на встречу. Конечно, в любом случае придёт, выберет время, обязательно будет. Пусть она скажет, что привезти. Он и спиртное, и закуску купит, пусть не волнуется, не делает лишних затрат, он всё берёт на себя. И так было всегда: он щедрый, никогда не скупился. Повезло его семье. Об Анне она не спрашивала, для неё есть только Алёша и никого не должно быть рядом с ним. Да, знала, что у него тоже дочь, но это к делу не относится. Ей виделись на горизонте кое-какие перспективы, явно далёкие от интересов его семьи. Возможно, и он это почувствовал и потому притормозил, а?

И вот на субботу назначена встреча. Придут семеро. Она взялась приготовить студень, сациви, спечь пироги, так любимые Лёшенькой ещё с детства. Парикмахерская, маникюр, выбор нарядного платья, которое ему должно точно понравиться. Главное, чтобы не в брюках, а непременно женственно. И духи. Всё в его вкусе. Он пришёл на двадцать минут раньше. Как обещал, принёс разнообразные деликатесы, коньяк, вино. Стол выглядел изумительно. Алексей в этот раз не был генералом в форме, он пришёл в сером костюме. Был, как всегда, элегантен (любил красиво одеваться), наглажен, опрятен. Она волновалась, кокетничала. Подтянулись и прочие гости. Вспомнили любимого всеми Влада. Никита, товарищ по университету, взял на себя труд довести издание исторической монографии Влада до конца. Сейчас порадовал друзей новостью: скоро книга выходит в свет. Это большая монография о меценатах России, посвящённая памяти Андрея Андреевича, который когда-то привил сыну интерес к данной теме. Погоревали и об ушедших родителях, а потом уже вечер проходил на редкость по-семейному непринуждённо, с шутками, искренним смехом, оживлённо. Народ подвыпил, даже решились потанцевать. Она опередила двух дам, желавших танцевать с Лёшей, и легко, привычно завладела его вниманием. Потом они вышли на кухню, где он курил, а она немного всплакнула, объяснила, как тепло к нему относится, пыталась обнять его, приблизить к себе. Он отстранялся, будто мешала сигарета, и всё смотрел в окно на вечернее небо. Яна всячески старалась дать ему почувствовать, что питает самые нежные чувства к нему. Она недоумевала его холодности, но не теряла надежду, верила в свою женскую силу и в его вечную к ней любовь: он же однолюб (почему-то была в этом уверена, хотя повода и не было). Он, конечно, не уйдёт сейчас со всеми, а останется и посидит с ней немного, правда? А то ей так грустно и одиноко будет. Алексей, действительно, ушёл не в первых рядах, но и не остался провожать последних гостей. Собрался на выход со своим бывшим одноклассником Олегом, объяснив Яне, что им по пути и Лёша подвыпившего Олега подвезёт, благо водитель ожидает у подъезда. Так и завершился вечер, на который у Ядвиги были большие планы. Теперь она поняла окончательно: её отвергли, и надежд нет. В общем, «Евгений Онегин», только женская и мужская партии поменялись местами.

Для Алексея Леонидовича Сазонова тоже была поставлена точка в последнем акте его романтической пьесы. Там всего-то было два действия: глубокая первая любовь, что жила в нём всегда, даже при крушении надежд, и последовавшая затем яркая, удачная профессиональная и обыкновенная семейная жизнь. Фон на декорациях этого спектакля – фото всегда им любимой Яны. В самом конце виртуального действия режиссёр спешно убрал фотографию, там осталась пустота. Занавес опустился.

Когда растаял снег, Алексей поехал на дачу с Анной и Алёной. Расчищали после зимы сад, убирали в доме. Любили они свою дачу, так не похожую на современные генеральские. Обычный бревенчатый сруб в два этажа (второй как мансарда, там две маленькие комнатки), лесной участок соток двенадцать, и баня. Покой, тишина и прекрасный сосновый воздух. Он собрал много сухих веток, разжёг костёр. Вынес заветную коробку и стал одну за другой бросать в огонь когда-то дорогие ему реликвии. Батист схватился жадным огнём сразу и быстро улетучился совсем без дыма. Шарик-глобус сам добровольно скатился в жаркий огонь. Фотографии желтели с краёв, тяжело было смотреть, как огонь неспешно истребляет лица. Улыбки кривились, съёживалось прошлое и умирало. Конспекты тоже не сразу сгорели, дали ему время на воспоминания. Стало больно до слёз. И вот самая дорогая для него реликвия – кольцо. Надел его. Давным-давно он простил свою любимую. Теперь настало время молить Бога о Яне: «Спаси и сохрани её, Боже». И мысленно адресовать уже ей то самое «Прости», когда-то начертанное на внутренней стороне кольца. Молиться он не умел, в церковь не ходил, но всегда мысленно посылал Яне и всей семье Перовых самые тёплые пожелания благополучия и здоровья. Теперь появилось желание самому выздороветь и забыть о давней болезни.

Анна со второго этажа наблюдала за сожжением некогда дорогих, любимых Лёшей вещиц. Жалела, что не сделал он этого раньше. Смешно: генерал, уважаемый, храбрый, а берёг такие безделушки – не поверила бы, если б рассказали. Как затянулось призрачное чувство первой любви, переросшее в тяжёлую хроническую болезнь. Кажется, он выздоравливает.

Вот и осталась в Лёшиных руках только пустая жестяная коробка, он и её бросил в огонь. Костёр вознегодовал и спросил: зачем же так? Но подчинился и взялся за дело. Чёрный лохматый хвост дыма вознёсся к голубому небу и недовольный, нервный, продолжил метаться, чадить и вылетать из огня. Неприятный запах заставил Алексея уйти в дом.

Москва. Декабрь 2017 г.

Витражист

Повесть

Рижские витражи

Павел Платонов витражист. Об этой профессии он мечтал со школьных лет, впервые увидев изумительные по красоте витражи в Домском соборе в Риге. Дед повёз его на зимние каникулы к своему другу Айварсу, жившему в самом сердце старинного города. Айварс – высокий, седой, с лукавыми и добрыми глазами старец, словно оживший сказочник Андерсен (эта ассоциация осталась навсегда). Всё рижское окружение было необычным и, похоже, поездка сулила приключения.

Раньше мальчик не знал о существовании коммунальных квартир. Он насчитал там девять комнат, да ещё кухня и чёрный (!) ход. Паша на свой страх и риск спустился по лестнице чёрного хода во двор. Коридор в квартире был тёмным, встречавшиеся ему соседи виделись привидениями. Его пугала согнутая почти пополам хромая старушка в чёрном, казавшаяся ведьмой с клюкой. Это потом они подружились. Женщина была немощна и одинока. Паша ей помогал: приносил в её комнату с кухни (далеко для согбенной старушки) горячий чайник, расставлял по полкам лежавшие грудой на полу книги. Оказалось, что тётя Лигита была когда-то переводчицей, разбиралась в искусстве. Она рассказала своему новому другу о Домском соборе, пояснив, что в переводе с латыни Domus Dei – это Дом Бога. Паша сразу это запомнил. А потом он с дедом и дядей Айварсом побывал там на концерте.

Он был ошарашен всем: величием самого Дома Бога, впервые увиденными витражами, услышанной органной музыкой Баха. Потом долго не мог заснуть: ему грезились уже совсем другие, придуманные им, витражи. Он продолжал слышать орган и видеть в облаках Деву Марию… Впечатление было сильнейшим. В оставшиеся пять дней каникул они ещё приходили в собор, чтобы уже при солнце рассмотреть витражи. В алтаре фигура Иисуса Христа. На витражах – рыцари в изумительных доспехах, короли, прекрасные дамы. Особенно притягивало внимание Павла изображение Богоматери, от неё он не мог оторвать взгляд. Небо. Облака. Богородица легко ступила на месяц – это оказалось так обычно для небожительницы… Вокруг множество других фигур, но они только мешают в своей суете. Вот если бы их не было! Так и сказал деду. Ведь сердцем тянешься только к ней – тихой и печальной, дивно красивой Мадонне. Это впечатление – на всю жизнь. Именно тогда он почувствовал: хорошо бы увидеть вокруг Мадонны небо. Когда сам стал делать витражи, то убедился в том, что перегружать витраж образами не стоит: надо оставлять место воздуху, свету. Свет, воздух и мастерство витражиста не спорят, они дополняют друг друга, работают заодно. Самому раннему своему открытию Павел был верен всю жизнь. В те дни переживаемого восторга от Домских витражей и музыки он поделился впечатлением с дедушкой. Тот оценил подмеченные детали по достоинству и сказал: «Ты будешь художником, настоящим мастером».

Наверное, уже с тех давних пор у Павла начала зарождаться идея создать витражи с Богородицей. Он взрослел, учился, идея расцветала, обретала новые качества. Он мечтал, чтобы ничто не мешало проникать в высочайшие чувства Девы Марии, сопереживать ей, горевать, в то же время испытывать любовь, веру и надежду. Сложность этих глубоких эмоций надо было непременно выразить в витраже. Павел искал некие ориентиры в этом виде искусства и не находил вдохновлявших его образцов. И тем не менее, всегда знал: он воплотит задуманное, его мечта должна быть реализована.

Масоны

Работая над замыслами будущих витражей, он увлекался символикой, и символы то и дело проникали в его эскизы. Масонская тема была близка его натуре в молодые годы, нет, не просто близка, он бредил ей. Ему доставляло неописуемое удовольствие давать жизнь символике в витражах. Дело в том, что в роду Платоновых (по отцу) и Красновых (по материнской линии) были масоны, а Павел – натура впечатлительная, проникся этой темой и поначалу даже имел намерение оставить своеобразный след вольных каменщиков в современном искусстве. Потом, конечно же, увлечение символикой прошло, просто растаяло. Он повзрослел и взглянул на своё раннее увлечение иначе. Пришло новое осознание, новые идеи.

В юности Павел многое узнал от деда о своих корнях, об Ордене. Василий Игнатьевич Платонов, как предполагали в семье, состоял в братстве, но никто этого не мог утверждать. Сергею Васильевичу, отцу Павла, пожалуй, масонство по своему духу не было чуждо, но разговоры на эту тему исключались. Единственную фразу из данного учения, пришедшую из античности, отец любил повторять: «Познай самого себя». К сожалению, маминых родных уже не было, сама же Любовь Евгеньевна к теме братства была холодна. Её увлекала по-настоящему только любимая профессия – архитектура. Она работала над реставрацией московских особняков. Нередко консультировалась с многоопытным коллегой и родственником – Василием Игнатьевичем. Дед Платонов, можно сказать, остался единственным посвящённым из двух родов.

Павлу тогда было близко всё, что проповедовало масонство: стремление к самосовершенствованию и просвещению, акцент на интуицию, пренебрежение религиозной принадлежностью и истинная вера в Единого и Всемогущего Творца. Его подкупала в сообществе вольных каменщиков их благотворительность, праведный образ жизни, соблюдение этических норм. Как-то казалось всё слишком правильно, честно и чисто. Может быть, всё так выглядело с подачи деда? Ведь других источников у Павла не было. И что-то всё же оставалось в тени, недоговорённым… Была та самая тайна, которую, кажется, все скрывали. Не принято было обсуждать тему. Никто не знал деталей посвящения. Условия перехода на более высокие уровни, знаки отличия, ритуалы тоже оставались загадкой. По слухам, и Моцарт был фармазоном, вроде в одной из своих опер раскрыл какую-то из их тайн и пострадал от братства. За знание символики и особую осведомлённость о масонстве в Строгановке Павла прозвали Масон – ему нравилось. Так и прилепилось имя. В общем, юноша увлёкся этими идеями. У одного из близких друзей оказалась очень старая книга об Ордене, оба с интересом её читали. Ему льстило, что семья причастна к чему-то неординарному, элитарному, сокрытому за семью печатями. Это могло значить, что в крови у потомка такого семейства тоже что-то необыкновенное, уникальное. Дед, пока был жив, подогревал этот интерес. Он явно мечтал о продолжении семейной традиции. Сам искренне верил в гармонию будущего мироустройства.

Прогулки по Москве

Павел очень любил воскресные прогулки с дедушкой по Москве, когда открывалась архитектура, античная история, мифология. Многое впоследствии всплывало в его памяти и даже помогало в студенческие годы. Уже подростком он знал элементы архитектуры и смело мог сам рассказать о деталях жилых зданий, особняков, церквей. Особыми были беседы о доме, где они жили, – уникальном творении талантливых зодчих. Архитектурные украшения дома были столь разнообразны и интересны, что делали строение похожим на таинственный средневековый замок: горгульи, Лорелея, скульптура змееногой богини и богини Фортуны. В разных местах фасада – замысловатые вензеля Страхового Общества «Россия». После революции это Общество упразднили. Только вензеля напоминали, кому принадлежал столь затейливый, необычно декорированный и на редкость комфортабельный дом.

Он и по сей день возбуждает воображение (Сретенский бульвар, дом 6/1). По слухам, туда водят экскурсии. Знатокам бросается в глаза и масонская символика: скульптура мастерового в фартуке, саламандра с красными глазами, колонны по бокам окна, раковины с жемчужинами, химеры, летучие мыши… Наверное, неспроста: видно кто-то из архитекторов принадлежал к вольным каменщикам. Изящны и разнообразны ажурные балконы, необычные резные наличники, кованая ограда между корпусами, на крыше часы по обеим сторонам башенки – всё восхищало, хотелось задержаться и рассмотреть.

В начале века дом удивлял особенной технической оснащённостью: электрические лифты, в каждой квартире ванные, туалеты, камины с изразцами, в кухнях печи для готовки. Дом имел свою артезианскую скважину, своё электроснабжение, свои прачечные. Была и особая система вентиляции: воздух не только фильтровался, но при необходимости подогревался и увлажнялся. Павел гордился своим удивительным домом. И если хотелось поразить кого-то из знакомых, то рассказывал о доме. Всегда можно было рассчитывать на внимание и особый интерес слушателей. В конце рассказа ошарашить: а ещё на крыше под сводом висит настоящий колокол! Когда-то там была смотровая площадка и кафе. Друзья не уставали слушать об отделке фасадов и об устройстве уникального дома. И Павлу пригодилось всё, рассказанное Василием Игнатьевичем.

Становление профессионала

Павел воспитывался в среде архитекторов и художников, и сам мечтал стать художником. Поступил в Строгановское училище. Как и высокочтимый и любимый им дед, он восхищался архитектурой церквей (в особенности древних русских), с радостью ездил с родителями в Новгород, Псков, Вологду, но был очень далёк от церковных ритуалов, его душа на службе не пела, скучала. Внешняя сторона религии его не просто оставляла равнодушным, он в тайне протестовал, но смиренно молчал (дед не молчал) о своих взглядах, хотя считал себя христианином, верующим. Мама была постоянной прихожанкой храма Архангела Гавриила в Телеграфном (Архангельском) переулке, куда ходили ещё её бабушка и мама. Для бабушки церковь как место общения с божественным оставалась духовным спасением, особенно в тревожную революционную эпоху. Любовь к Богу и уважение к церкви в целом она передала дочери Любе. Этот храм, как многие, в тридцатые годы закрыли примерно лет на пятнадцать. Когда он вновь стал действующим, Любовь крестила там Павлика и водила его к причастию, пока тот был маленьким. Сергею же была безразлична религиозная тема. А хитрый дед Василий иронизировал, подсмеивался над свято преданной православию Любочкой. Он заявлял, что Бог един и нет никакой разницы, в какой храм, мечеть или синагогу ходить. А можно вообще не ходить ни в какой, а молиться дома. При этом он предостерегал внука, говорил, что следует соблюдать осторожность в разговорах на эту тему и избегать дискуссий с духовенством.

Когда Василия Игнатьевича не стало, внук уже учился на последнем курсе Строгановского училища, готовил дипломную работу, твёрдо решил быть витражистом. Увлёкся этим видом искусства и преуспел в нём, как показало время.

С детства Павел рос под мощной кроной деда, он впитал в себя все соки этого недюжинной силы древа. При Василии Игнатьевиче он не смог развернуть всю свою одарённость. После ухода старшего Платонова в младшем пробудилась зревшая годами сила и активность – он как-то сразу повзрослел. Захотел самостоятельности, независимости от родителей. Мечтал о получении настоящих профессиональных навыков. Поэтому по завершении обучения связался с другом своего деда Айварсом и попросил найти того витражиста, к которому когда-то давным-давно в Риге они заходили в мастерскую. Вдруг повезёт, и этот искусный умелец согласится принять в ученики выпускника Строгановки. А пока ждал ответа, работал в зеркальной мастерской, на жизнь не хотел брать деньги у родителей: он же закончил ВУЗ.

Мастер из Риги ответил согласием поделиться опытом с будущим коллегой. В Риге Павел сначала снимал комнату со студентом-латышом, потом жил там один. Работал подмастерьем буквально за еду – так в старые времена трудились все подмастерья. И был воодушевлён этим. Учился тому, чему в училище не научат. Он варился в среде настоящих тружеников-профессионалов, а не среди богемы, как многие его ровесники. И то, как работал старый Валдис, какие замечания делал ученику, какие эскизы, фотографии показывал, – всё шло в копилку начинающего витражиста. Он приучил руки к многочисленным порезам, понял, каково работать в респираторе. Создание витражей вредное дело: стекольная крошка, патина, кислоты, щёлочь, свинец, медь, латунь, паяльники, стеклорезы, печи… В училище, конечно, знакомились с техниками, но настоящая работа была здесь, у виртуоза своего дела. Первые два года Павел думал только о технической стороне, он запоминал массу деталей, хитростей, уловок – всего того, что далось самому учителю многолетним опытом. Павел вообще не задумывался о сюжетах и всяких художественных изысках самого эскиза – это оставлялось на потом, словно десерт после обеда. Тогда было важно получить опыт самого процесса изготовления витража в различных техниках, узнать о производстве стекла разных фактур, цветов. В течение этого латышского периода Павел учился ещё и у стекловаров. Нельзя сказать, что овладел профессией, но многое узнал. К тому же сам попробовал, что значит быть стекловаром. Это трудно, нужны знания, аккуратность. Не сразу вышло ловко носить расплавленное стекло в горшках. Зато получил полное представление, как окрашивают стекло в массе, как работают с пигментами, красителями. Специалисты знали химию, охотно делились секретами, видели в Павле настоящего ремесленника, профессионала, осваивающего весь технологический процесс, за что уважали.

Потом повезло и мастеру, и его мастерской: Валдис получил заказ на реставрацию старинного витража из лютеранской церкви. Из разноцветного стекла они выкладывали сотни метров ромбиков – хорошая школа. Реставрация оказалась не простой работой, многому пришлось учиться. И только к середине процесса у Павла уже дело пошло споро. К концу трёхлетней практики Валдис сказал, что московский ученик готов к самостоятельной работе, что тот проявил большие способности к данному ремеслу, отлично показал себя и в реставрационном деле. И Павел решил, что наконец заработал отпуск, и целый месяц колесил на попутках по Латвии и Литве со своей любимой девушкой Илгой, молодым архитектором. Он познакомился с ней в Риге на втором году обучения. Они сдружились, поскольку у них оказалось много общих интересов, а потом сблизились и решили пожениться, когда Павел закончит свою работу у Валдиса. По возвращении в Москву осуществили задуманное. Молодые жили отдельно, но не далеко от Платоновых, часто с ними виделись. Этот брак оказался крепким, на всю жизнь, и единственным у обоих.

В те годы Павел сделал невероятное количество эскизов витражей. Ему доставляло удовольствие в свободное время работать для будущего – он верил, что его проекты могут быть востребованы. Уже в Москве он зарабатывал художником в издательстве – ему повезло устроиться, тогда как многие художники-собратья бедствовали, искали работу. Со временем удачно сам оформил несколько книг. Он работал в своём любимом витражном стиле, что было ново и сильно отличало его иллюстрации от привычных.

Илга и Павел всегда обсуждали свою работу и профессионально помогали друг другу – идеальная пара! И опять в жизнь семьи Платоновых-Красновых вошёл архитектор. Всё-таки Павлу не уйти от тени масонства… Когда он рассказывал Илге о Василии Игнатьевиче, она чувствовала родство по духу с ушедшим «братом»: они архитекторы в широком понимании слова, творят своё пространство, при этом ориентируются и в иных. Создать гармонию из хаоса, упорядочить и украсить мир – вот их высокая (и пока утопичная) цель.

Юношеское увлечение масонскими идеалами прошло. Осталось искусство, неподвластное никаким постановлениям, обществам и организациям. Сам художник творил то, что ему приходило свыше или изнутри – это уж кто как волен трактовать.

Наверное, и дедушка бы его понял, посчитав, что главное – заложенные в генах и закреплённые воспитанием высокие принципы. Павел – цельная личность. Он сделал свой выбор – жил творчеством. Как мог, старался самосовершенствоваться, помня заветы деда. Дед как-то в серьёзном разговоре сказал: «Я хочу заронить в твою душу песчинку, чтобы позже она стала жемчужиной. Постарайся вырастить свою жемчужину. Верю, что тебе удастся создать творение жизни, выношенное, наполненное сокровенными чувствами и мыслями. Иногда мне кажется, что это и есть смысл творчества».

Премудрость и Мадонна

Павел изучал витражи с изображением Богородицы, пытался получить тот импульс, что был им услышан в Доме. Не находил. Для него непревзойдённым оставался образ Сикстинской Мадонны Рафаэля. Ничего равного или близкого ему он не знал. Он и не мечтал замахнуться на то, чтобы сравняться с гением Рафаэля, его мечта была скромнее. Он хотел, чтобы светящийся, одухотворённый естественным светом образ вызывал самые высокие трепетные чувства, те, что словом не выразить.

Ещё он много размышлял о Софии Премудрости Божией, так по-разному и чаще всего не убедительно трактуемой богословами. В их представлении София – это либо Богородица, либо Иисус Христос, либо Дух Святой. Что-то явно не так в понимании великой Софии! Павел сделал эскизы Софии-Премудрости Божией – крылатой девы, облачённой в красное. Был уверен, что они ещё пригодятся и в России будет воскрешён этот образ: яркий, как описан в Притчах Соломоновых, сильный, многозначный. Она художница Божия, воплощение творчества, радость Бога. Почему-то забытая людьми… Издревле почитали Софию, и первые соборы были посвящали именно ей: Премудрость жила в храмах Константинополя, Софии, Великого Новгорода, Киева, Москвы. Вот бы создать современный храм, возвеличивающий Премудрость Божию, с чудесными витражами в её славу! И во славу истинных творцов. Кто знает, может, это ещё осуществится?

В советский период некоторые здания украшали витражами, это искусство жило, но было идеологизировано. Хотя не секрет, что и в прежние времена (Средневековье, Возрождение, Арт Нуво) работы мастеров отражали идеологию правящих, отвечали вкусам своей эпохи. Он понимал, что украсить храмы витражами не удастся: даже коллеги его проекты смотрели с ужасом (скорее, со страхом) и просили забыть о них навсегда. И только потом, после перестройки, Павлу удалось через своего учителя Валдиса (там напомнили об участии Павла в реставрации витража лютеранской кирхи) получить приглашение реставрировать латышские и литовские витражи. Грандиозная удача! Платонов заявил о себе как высокий профессионал. Благодаря этим значительным и успешным работам к своим преклонным годам Павел Сергеевич стал знаменит, особенно за рубежом. В Прибалтике и во Франции его творчество было оценено по достоинству. Витражи он изготовлял искусно. Фантазии, таланта, мастерства Павлу хватало на десятерых. Упорства, работоспособности – тоже, а без этого и не бывает настоящих витражистов.

В старых готических соборах на прихожанина нисходил покой. Но если всматриваться в витражи, то видно, что они перегружены деталями и образами. Они отвлекали от духовного настроя экскурсами в историю, нередко и в детали светской жизни, в сцены быта. Их надо было внимательно рассматривать, к тому же, лучше с искусствоведами. А иначе зачем трудились художники, наполняя их бесчисленными героями, сценками? Можно, игнорировав их суть, как и делало большинство, просто наслаждаться светом, проникавшим через цветные стёкла. Не вдохновляло это на особую, идущую от сердца, молитву.

Павел мечтал благодаря витражам создать такую атмосферу в храме, чтобы человек ощутил, что находится в Domus Dei, что его окружает божественное сияние, и он открыт Творцу. Это можно сделать за счёт игры света, цвета и воздуха – именно единения этих трёх элементов не хватало в храмовых витражах. И опять всплывал образ Девы Марии…

Он работал в реставрации, но изредка получалось делать и свои витражи. У Платонова выработался узнаваемый стиль: наполненность витража воздухом – его конёк. Цвета его витражей были сочными, как лесные ягоды и июньская листва. Они горели под лучами солнца и говорили о человеческой способности творить, верить, надеяться. Это были его послания нашему видимому миру и тому, который до поры нам не явлен – пусть и они любуются земными творениями. Точный расчёт падения солнечных лучей на витражи во время службы в разное время года создавал невероятный оптический эффект – иногда казалось, что элементы витражей двигаются, живут: пока один витраж затенён, другой активен, ярок, на него обращено всё внимание. Получались диалоги, фигуры оживали, светились и обращались к тем, кто взирал на них. Цветы, травы, ветви тоже будто играли солнечными бликами и кивали всем смотрящим. Птицы летали, и впечатлительному слышался их щебет. А солнце шло по кругу и обещало светить снова и снова. И не было в этом уже никакой тайны, кто-то разгадал её и щедро поделился ею с миром, не утаил.

Французские капеллы

Когда французы решили построить капеллу с витражами на провинциальном кладбище воинов, искали витражиста. Свои, французские, оказались им дороги, местный бюджет не позволял таких затрат, поэтому стали изучать зарубежный рынок и остановились на постсоветском пространстве: там, по слухам, можно было найти достойных и вовсе не избалованных гонорарами художников. Как вышли именно на него? Скорее всего, его прославили реставрированные витражи в Прибалтике. Факт тот, что Платонов стал работать во Франции на зависть коллегам. Хотя никто не поверил бы, что его работа настолько скудно оплачивалась. Да хоть бы и бесплатно! Такая практика того стоила. Эта изящная и полная света часовня стала его гордостью. Французский архитектор остановился на классике и не стал вольно трактовать устоявшиеся веками архитектурные принципы, не нарушал и церковных канонов в интерьере. И витражист точно следовал намеченному стилю. В результате работа выглядела строго, гармонично и величественно, в соответствии с канонами. Завершил стройность классики и звучащий орган, правда, только в записи – размеры капеллы не позволяли установить инструмент. Капелла так понравилась горожанам и прибывшим именитым гостям, что месье Платонова пригласили оформлять новую церковь, правда, уже в современной архитектуре.

Через год Павел согласовал с французскими заказчиками эскизы, вскоре подготовил и все шаблоны. И только потом полетел во Францию, где предстояла основная работа по воплощению шаблонов в витражи. Работа стала настоящим счастьем для Павла Сергеевича. Разнообразные стёкла, подбор пигментов, вариации тончайших оттенков, прекрасные инструменты, современное оборудование – всё впечатляло мастера и способствовало точному воплощению его замысла. В современной архитектуре с новой силой зазвучали и старые символы. И главное, что чувствовали все: в этом новом пространстве рождался высокий молитвенный дух.

Он создал образ Иисуса Христа в соответствии с явленным Преображением на горе Фавор. Спаситель в белых одеждах, осиянный шестью бело-золотыми ослепительными лучами, окружённый сине-голубой мандорлой, во славе своей парит над Фавором. По признанию французских коллег, эта работа могла соперничать с шедеврами витражного искусства. Сложность была в разработке разных оттенков белого и золотого в Фаворском свете и в одеждах Спасителя. Мастер справился. И главное, ему удалось давно задуманное, о чём он мечтал ещё с первого посещения Дома в Риге. Это парящая в облаках Мадонна, без многочисленных фигур вокруг. Художник создал образ в соответствии с видением Иоанна Богослова: «И явилось на небе великое знамение: жена, облечённая в солнце; под ногами её луна, и на главе её венец из двенадцати звёзд». Облачённая в белое с золотом, она шла, молитвенно подняв руки, легко касаясь ногой сияющего лунного серпа и смотрела далеко вперёд. Золотые лучи, исходящие от Богородицы на фоне ярко-красного солнечного света, образовывали сияющий огненный ореол – мандорлу. Этот древний солнечный образ чтили как восточные, так и западные христиане (толкований множество, даже находят подобное в язычестве). Дева Мария вне суеты тварного мира шла навстречу предопределённым испытаниям. Она уже тогда была готова покрыть своим святым покровом таких ещё не совершенных людей и защитить их от бед.

Над алтарём – витраж Лучезарная дельта (Всевидящее око). На северной и южной стенах в узких стрельчатых оконных проёмах были только растительные сюжеты: деревья с плодами, виноградные лозы, белые лилии, гирлянды цветов – то ли райский, то ли земной, но мир прекрасный. На дверях в богослужебный зал сквозь голубые с золотом витражи (там жили миниатюрные ангелы) всегда проникал свет. Душа пела, настраивалась на высокий лад. По бокам от входа в небольших окнах нашли своё место ещё два витража (след увлечения масонством): на одном из них своим белым оперением сверкал готовый к жертве пеликан, а на другом – зелёная ветвь акации символизировала бессмертие души. Это был поклон внука деду. Кажется, заложенная дедом песчинка, превращалась в чудесную жемчужину. Василий Игнатьевич был бы счастлив. Храм сверкал, витражи наполняли его светом, рождалась мощная энергия, пространство искрилось радостью. Там хотелось говорить с Творцом.

Павел посвятил самую дорогую, главную работу своей жизни Всеблагому Величайшему Богу: Deo Optimo Maximo (DOM).

Болгария. Июль 2017 г.

Играющие краски

Эссе иллюстрировано картинами автора в технике эбру

Эбру – кружащиеся краски на воде. Так можно определить это восточное изобразительное искусство. Процесс создания картин (или декоративной бумаги) полон неожиданных сюрпризов: никогда не знаешь точно, что получится в результате, хотя сюжет заранее продуман. Рисунок повторить практически невозможно. Копиисту в данной технике делать нечего.

Арабески слагаются сами, только прикоснись к краске на воде, поставь точку и проведи линию – готов стебель или листок. Под рукой всегда рождается растительный орнамент. Будто вода заколдована или краски закодированы только под природные узоры: рисунок на срезе камня, ветки деревьев, цветы…

Я расколдую, раскодирую и выпущу на волю эбру: оно отобразит стихии воды, огня, земли, воздуха… Хочу дать эбру возможность испытать новые ощущения. Запрет «соперничать» с Всевышним касается только изображения живых существ: людей и животного мира. Почему-то не возбраняется «соперничать» в воспроизведении растительного мира, облаков, космических красочных перекличек. Беру в кавычки слово «соперничать», потому что вряд ли здравомыслящему придет такое на ум. Тем не менее, исламская традиция хочет обезопасить гордецов-художников, запретив им изображать одушевлённых. А как притягательно небо, космос, плавное движение облаков, контраст цвета грозовых туч и ослепительных солнечных лучей, хоровод созвездий. Чудесен мир воды, огня… Мы не соперничаем с высшим Создателем, мы просто пытаемся отображать то, что восхищает в уже сотворённом им мире.

Техника так проста и радушна, кажется, готова принять любого. Но не тут-то было. Многие хотят воспользоваться ей, но почему-то находятся причины не начать (или не продолжить) рисовать. Так она допускает до себя только тех, кто ей предан, или же детей – их всех и всегда. Это тоже в традициях Востока: детям разрешено то, что у взрослых под запретом.

Круг – природная форма, из круга (в объеме – это шар) рождается всё. Кистью по воде с загустителем (китре) разбрызгиваются капельки. Чуть прикоснешься к краске на воде, капля сразу вытягивается, можно сделать овал, листок, росток. Икринка, семя, почка – то, из чего происходит всё живое. В эбру тоже так, в другой живописи – ничего подобного. Капелька, круг на воде, и есть зародыш будущей картины. Художник создаёт свой вымышленный мир, он волен это делать по своему желанию, умению.

Надо прислушаться, присмотреться, понаблюдать за движением красок в воде, задуматься. Это не бесхитростный процесс. Сначала дают зацепку, разрешая порезвиться, а потом следует остановить себя и ухитриться найти контакт с водой и краской. Иначе за первой эйфорией, когда кажется, всё получилось само собой, следует череда неудач или просто не ярких повторов темы, стиля – всё без новизны, без искры. После завершения рисунка можно дополнить его фигурами людей, птиц, чтобы получилась привычная для европейца живопись. Но это нарушит традицию, изначальную идею растительного орнамента. Хотя в медресе в центре Стамбула, где дают мастер-классы по эбру, представлены на фоне растительного орнамента кружащиеся в своем мистическом танце дервиши: белые одежды развеваются, красные головные уборы придают яркость хороводу. Даже на Востоке теперь отходят от древних правил: всё меняется. Почему дервиши часто кружатся в рисунках эбру?

При подготовке водной основы следует долго, тщательно размешивать сухой растительный порошок в воде. Пока кружатся белые крупные «снежинки», легко представить себе танец – кружение дервишей. Теперь понятно: дервиши сами подсказали своё появление на рисунках!

Завораживающий сеанс эбру – работа души, поиск тропы, ведущей к красоте. Капля за каплей, словно шаг за шагом, рисунок делается всё красивее. Растягивая и меняя форму капелек, видишь растения, стебли, листья и цветы – они дружелюбно встречают и тоже указывают путь сквозь чащу, раскрываясь и приглашая в дивное пространство впереди. Идёшь и с интересом улавливаешь новое внутри себя и новое в создаваемом тобой (и не только тобой, а ещё кем-то!) рисунке. Многое появляется неожиданно, краски, несмотря на участие художника, своевольно взаимодействуют с китре, создаётся неповторимый рисунок. И ещё одна особенность этой техники живописи: если картина создана правильно, гармонично, то она звучит.

Преклоняясь перед могуществом великих Творцов, художники предстают перед зрителями малыми творцами своих миров. И никакая техника живописи не удивляет самого творящего так, как это делает эбру: всегда к задуманному заранее сюжету припасён дар, и всегда восхитительный. Созданный мир получается интереснее, чем задуманный изначально – значит, художник был не одинок в творчестве, другая сила помогла.

Болгария. Сентябрь 2015 г.

Иллюстрации

Вода

Цветущее дерево

Ветки

Плоды

Дерево

Солнце в воде

Порыв

В океане

Морское

Буря

Игра стихий

Раздумье

Поток

Волна

Из хаоса в гармонию

Дельфин

Птицы

Струящийся мир

На глубине

Цветы

Примечания

1

Некоторые учёные объясняют кофеманию не столько культурной средой, сколько генетикой. Если у человека нет гена PDSS2 (публикация на совести журнала Scientific Reports), он испытывает зависимость от кофе и кофеин-содержащих продуктов.

Content

Наталья Мезенцева
Превратности. Повести и рассказы

Собака Хан и гомеопатия

Потомок Нострадамуса

Цыганка

Отречение

Ружьё

Белые тюльпаны

Маяк

Чабан Митко

Земля Горшечника

Цыгане

Зонтик

Бачата

Бледная поганка

Клара

Три эпизода

Букет и композиция

Красные туфли

Забытое

Зелёное вино

Белое вино

Красное вино

Армянский кофе

Ген неверности Повесть

Французский след Повесть

Рыцарь Повесть

Витражист Повесть

Играющие краски Эссе иллюстрировано картинами автора в технике эбру

Иллюстрации

Примечания