Барин-Шабарин

Глава 1

Больше новинок на https://booksnew.ru/

Или на нашем телеграмм канале https://t.me/martin_2015

— А что, дороги-то нельзя было отремонтировать? Это не военная колдобина, это, мля, распил бюджетных денег! — раздраженно сказал я, когда мой УАЗик в очередной раз тряхнуло.

— Алексей Михайлович, я же говорил, что лучше было бы на моей Тойоте поехать, — надменно сказал мой сопровождающий, временный глава чего-то там, Константин Ухватов.

Этого ухаря приставили ко мне, когда я неожиданно решил объехать тот район, от которого и буду баллотироваться в республиканское самоуправление. Скажем так, самый «таинственный» район из тех, где проживает мой электорат. Такой эпитет район получил от меня не потому, что здесь происходят какие-то магические, мистические дела. А из-за того, что в этом регионе, уже давно освобожденном и глубоко тыловом, таинственно пропадают деньги.

Только вот тайна эта — так себе, и основана лишь на том, что все молчат: одни боятся хоть что-то сказать, другие сами на потоках сидят, третьи «хатаскрайники», которые закрывают глаза и трясутся, чтобы не потерять свое место. Все, как везде, но всё-таки здесь, в местах, где еще недавно громыхали прилеты, должно быть иначе. Для чего тогда все это, если не менять страну и не меняться самим?

Бюджет, если судить по бумагам, должен был устроить в этом регионе прямо-таки потоп из денег. Якобы потрачены уже миллионы рублей. Считается, если только листать бухгалтерию и никуда не смотреть, что деньги пошли на дороги, на расчистку и восстановление городов и деревень. И что-то и вправду сделано, по крайней мере, в отчетах красочно и эффектно представлено сугубо целевое освоение средств, какие-то фото приложены, по принципу «до и после». Первые километров десять я тоже думал, что настала справедливость в Богоспасаемом Отечестве. Такие дороги у областного центра положили, что и в Москве-то далеко не везде так. Ну красота!

А потом… Я смотрел на детализацию проектно-сметной документации — и где-то на десятой странице у меня прорвался смех. Как же нагло воруют! Достать такой документ вообще получилось только потому, что такой вот, как и я, с незамутненным сознанием и не повязанный в коррупции, пришел в республиканскую администрацию. Он там теперь воюет, в кабинетах, и не понять, где легче: в бою есть враг, он осязаемый, его видно, а здесь, вроде бы, и свой… Как у Владимира Семеновича: «И не друг, и не враг, а так…» Или все же выходит, что именно враги, а не так?

Но не все плохо, вот и программа «Время героев» заработала. И это можно было бы назвать той самой магией, ведь, окунувшись в болото государственного управления, я понял, что в России могут буксовать любые программы, что направлены на уменьшение мест для водопоя у реки с национальными доходами. А мест там теперь поубавится, если хотя бы двадцать процентов честных людей придет. Тех, кому за державу обидно — и поэтому мзду не берут.

И вот когда понимаешь, что есть еще кто-то, кто ранее сражался на поле боя, а теперь готов биться за будущее страны, становишься еще более требовательным к самому себе и к своим поступкам. Начинаешь верить, что не один, что можно очищать от скверны страну. Так что, как только я был включен в списки ведущей партии России, посчитал своим долгом знать, от какого региона страны я буду избираться в республиканский парламент.

Воевал я несколько западнее, хотя и в эти края заезжал. Так что в другом регионе на пузе прополз, может, и больше ста километров, там знаю каждое дерево, сарай или гараж, что были укрытиями, а теперь здесь хочу так же изучить новый театр действий.

— Костя? А вот здесь написан функционирующий магазин. В него поставки какие-то были продуктов социальной корзины? Где магазин? — спросил я у сопровождающего.

— Вражеский дрон недавно разнес. Мы строим, а они разрушают, — отвечал явно раздраженный Ухватов.

— И бьют только по отстроенным зданиям? Ну да, там же склады боеприпасов и пункты управления. Верю! Но тогда почему в ворохе документации нет оценки повреждений и сметы от головного застройщика по восстановлению? Это же объект первостепенной важности, — продолжал я наседать на бывалого чинушу.

— Магазин есть рядом, здесь, в квартале. Людей-то всего вернулось в дома — примерно две тысячи, это раньше проживало более пятнадцати, — отвечал Ухватов.

В принципе, можно было уже особо ничего и не спрашивать. От того, чтобы не оказаться на больничной койке со сломанной челюстью или еще какой-нибудь частью тела, этого хлыща отделял разве что курс психологии, который мне пришлось выучить во время учебы в проекте «Время героев».

Там уж больно сильно напирали на важность психологии и этику деловых отношений, хотели, видимо, научить воинов сдерживаться, не силой дела решать. Ну, ладно. Но то, что я подам запрос в Следственный Комитет на проведение аудита — к гадалке не ходи. Это теперь часть моей работы, и, если есть возможность не кулаками или автоматом решать вопрос, а в правовом поле, то это нужно делать. Государство — это система, но не хаос! Это нам так же успели внушить.

— Гуманитарка хоть по списку или тоже спиз… — все-таки не всегда помогает выученный курс психологии и этики деловых отношений, ну прет назвать вещи своими именами, особенно, когда эти имена сплошь матерные.

— Не извольте беспокоиться, пакеты с гуманитарной помощью строго по списку, — ерничал сопровождающий.

У меня не было времени на то, чтобы перепроверять каждый пакет с продуктовым набором, средствами гигиены и лекарствами. Это ведь были даже не пакеты, а ящики. Деньги на эту помощь были выделены моей партией, которая проплатила и некоторым организациям за то, что гуманитарка дойдет до адресата. И как мне ехать в «буханке», не забив ее полезным грузом? Я бы и Ухватова выкинул, как бесполезного, но… этика деловых отношений.

— Едем в магазин, — решительно сказал я.

— Алексей Михайлович… — мой сопровождающий замялся. — Здесь до сих пор могут летать дроны. Мы же с вами даже без бронежилетов.

Я посмотрел на Ухватова, чуть прищурившись. Если бы кто-то из моих близких увидел этот прищур, то мог бы уже кинуться уговаривать меня успокоиться и не пороть горячки. Такая вот у меня привычка — чуть прикрыть левый глаз, будто целюсь. В это время я был готов бить или даже убивать.

— Ты, Федя, лучше рот уже свой прикрой, — нарочито спокойно, даже медленно сказал я. — Целее окажешься.

— Я не Федя, — инстинктивно вжимаясь в кресло, сказал Ухватов.

— Скажу, так будешь Федей, — настаивал я, сжимая пальцы в кулаки.

— Э-э, все, хватит, я понял. Ты же не думаешь, что на тебя управы не найдется? — говорил Ухватов, выставляя руки вперед. — Поехали обратно. С тобой поговорят люди, и ты все поймешь.

— Я уже все понял, — считая в уме, как советовал психолог, сказал я.

Не нужно было даже учиться у опытных менеджеров, участвовать в семинарах и конференциях, чтобы понять, что здесь творится. Пилят бюджет, списывая потери под боевые действия. А еще, я в этом полностью уверен, гуманитарка, которая идет и по бюджету, и со стороны многих организаций, рассчитана на более чем две тысячи человек, а волонтерская так и вовсе может дербаниться сразу по выезду в регион. А я не заметил ни одного новоиспеченного гражданина РФ. Тут и двух-то тысяч человек не проживает.

На одного человека по бумагам приходится в день порядка полутора тысяч рублей. Не так уж сложно подсчитать, что если гуманитарку не раздать, или отвезти не государственную, а волонтерскую, в день только на этом выходит чистоганом сумма около трех миллионов. Пусть из этих денег миллион уходит на действительную помощь, что вряд ли, но даже так за месяц некоторые личности могут наварить миллионов шестьдесят рублей. Учитывая воровство из целевых средств, направленных на восстановление города и деревень, дорог, для социальных выплат людям, которых здесь и нет… Воруются очень, очень большие деньги. Кто там со мной поговорит? Нужно приезжать сюда сразу с бойцами и просто брать всех и крутить.

— Покажи мне хоть одного человека, — потребовал я. — Где кто-нибудь из тех двух тысяч?

— Значит, ты из тех, кто наивно думает, что мир изменчив к лучшему, что красота его спасет, или сила в правде? — задумчиво и даже несколько сочувственно сказал Ухватов. — Поехали, покажу таких же упертых. Вернее, одну упертую — бабку с детьми.

В глазах моего сопровождающего впервые я увидел человеческую эмоцию, из тех, что из скотины превращает существо в человека. Наверняка и он когда-то хотел быть честным, желал изменить мир, сделать что-то нужное и полезное. Но вот появились такие «ухватовы», которые дали денег, подсадили на власть, как на наркотик. Где-то припугнули, где-то подставили, извечный «кнут и пряник» сработал, и сам Ухватов сдался, стал частью гнойника. Ведь порой достаточно одного проступка, ошибки, чтобы полностью подмять свою совесть и честь под систему.

Только я смотрел смерти в глаза и уже видел, как старуха замахивается косой. Меня уже пугали, меня уже ломали, и я выстоял. Сложно представить, что такое они могут выкатить, чтобы я все-таки из Энакина Скайуокера превратился в Дарта Вейдера.

Болевые точки у меня, конечно, тоже есть, правда, далеко отсюда, на Алтае. Там мама, сестра, ее непутевый муж и подрастающий сорванец-племянник. Но туда даже длинные руки здешних воров вряд ли дотянутся. А дотянутся — так их обрубят и не подумают даже извиниться. Соседи у меня суровые, да и сестра стреляет неплохо, и не только из охотничьего оружия. Было дело, даже рвалась со мной на контракт, несмотря на то, что сыну три года. Так что любого чужака там встретят, а после жаркой встречи — высушат.

Мы продвинулись еще на километров десять, заехав в какой-то дачный поселок, прежде чем Ухватов попросил меня сбавить скорость. Сопровождающий начал отсчитывать дома и морщить лоб, видимо, чтобы вспомнить нужный номер. Такие телодвижения говорили о том, что он здесь нечастый гость.

— А вот, за этим зеленым сараем у них дом! — обрадованно, словно нашел клад, выкрикнул Ухватов.

Проезжая мимо тех строений, которые вдруг появились следом за коттеджами и новомодными дачными домиками из фанеры, я был удивлен архитектуре. Здесь располагались дома в два, а то и три этажа, деревянные, такие, что показывают в фильмах про девятнадцатый век или как минимум начало двадцатого. Конечно же, многое было разрушено или покосилось. Однако складывалось впечатление, что серьезных боев именно в этом дачном поселке, наверняка бывшем ранее частью местечка или большой деревни, не случилось. Иначе приставка «полу» в слове «разрушено» была бы неуместна. Такие застройки, если в них засел противник, разносятся в щепки. Между тем, война тут, кажется, своя была.

— Только тут уж ты сам. Там бабка неадекватная, — сказал Ухватов. — Тем более, что мне нужно сделать кое-какие звонки.

Я достал свой сотовый телефон, посмотрел на отсутствующие показатели сети, удивленно поднял глаза на Ухватова.

— У меня спутниковый. Спецсвязь, — злорадно ухмыльнувшись, мой сопровождающий достал аппарат и стал вертеть его в руках. — А что, такую игрушку не выдали? Не положено?

Я не стал обращать внимания на ужимки Ухватова. Хотя вопросы к некоторым людям, которые утверждали, что здесь и связь мобильная уже налажена, и рация сработает, были. Не добивает, словно глушилки работают. Но РЭБ далеко отсюда, фронт — почти за триста километров, складов и каких-либо важных объектов тут нет.

Взяв ящик с гуманитарной помощью, я направился к двухэтажному дому.

— А ну, стой! — не дойдя до двери метров пять, я услышал требовательный голос.

Женский, но явно принадлежавший старушке. Прямо представился образ такой бывшей сотрудницы НКВД, которой сам Судоплатов руку жал, или не руку, а что иное. Хотя зря я так о таких людях со своим казарменным юмором. Это кремень, а не люди. Может быть, только этого я всегда и боялся — быть недостойным таких вот стальных людей, их подвигам той войны, на которые мы равняемся и сейчас. И не без основания.

— Я пришел с помощью. Впусти, мать! — сказал я, ставя ящики на землю и поднимая руки.

Прямо-таки знал, что на меня направлен ствол. Чуйка, развитая на войне, никуда не делась.

— Слышь, сыночек! — отозвалась бабуля. — Всех тех, кого рожала, знаю поименно и в лицо, как это ни странно. А вот тебя не рожала. Или пьяная была, что не помню. Дак не пью ведь, как в пятнадцать годков бросила пить, так и не пью. Какая я тебе мать?

А бабка-то с юморком!

— Так в дом-то пустишь? — спросил я, улыбнувшись.

— Тебя впущу. А того хлыща, что сейчас по телефону названивает, пристрелю, если к двери подойдет. Я, знаешь ли, милок, за свою долгую жизнь научилась дерьмо не только по запаху отличать, но даже по походке. Выложи все из коробки, я видеть должна, с чем в дом ко мне заходят! — говорила женщина, и ей даже хотелось подчиняться.

Причем дело не только в некоторой комичности ситуации и в том, что я под дулом огнестрела. Есть такие командиры, которые своей энергетикой сразу же дают понять, что люди они стоящие и за ними можно идти. Похожее чувство возникло у меня по отношению к хозяйке дома. Даже и не рассмотрев эту престарелую валькирию, я проникся к ней уважением. Ухватов, вон, откровенно боится старушки. Он сволочной, а такие должны бояться.

— Бабуля… — попытался я сказать, но был вновь перебит женщиной, которой явно не хватает общения.

— Не знаю, был ли у моих сынов такой отпрыск. Какая я тебе бабуля? — вновь одернула меня женщина.

В этот раз я уже рассмеялся.

— Так скажите, как к вам обращаться? — попросил я.

— Зови Марией Всеволодовной, — ответила «бабуля».

— Язык сломать можно… Всеволодовна, — сказал я, начиная выкладывать содержимое ящика.

— А это тебе еще тест на трезвость. Я женщина строгих правил, пьяному дверь не открою, будь ты хоть гусар Сумского полка, — продолжала балагурить старушка.

Когда все пакетики, пачки с крупами, хлеб, масло, шоколад и колбасы были выложены, дверь отворилась. Я понимал, что дверь открывает не сама бабка Мария, которая занимала позицию у окна второго этажа, но, когда увидел того мальчугана, что с грозным видом смотрел на меня, несколько опешил. Не может у ребенка лет семи быть такой серьезный изучающий глубокий взгляд.

— Проходите, — серьезным тоном сказал мальчуган, уступая мне дорогу.

Девчонка лет тринадцати в это самое время держала меня на прицеле охотничьего ружья.

— Позвольте дать вам совет, — сказала девчонка. — Даже не начинайте разговор о том, чтобы мы уехали. Не вы первый, не вы последний. Но мы от бабушки никуда не уедем. Никаких детдомов и распределителей!

Последние слова прозвучали, как лозунг на митинге.

— Да я, собственно, не за тем. Хотя в упор не понимаю, почему вы здесь живете, — сказал я.

— А чем плохо-то, милок? Еду привозят, можно жить. Жить, знаешь, мил человек, можно всегда. Я в одну войну жила да немца била, выживем и нынче. Нынче оно ж сытнее, вон какую колбасу принес! А икорки с фуаграми чего не захватил? И это… дальневосточного краба с ебстерами? — говорила бабка, спускаясь по лестнице, но не опуская автомат, легендарный АК-74.

Несмотря на то, что женщина была действительно стара и выглядела даже старше восьмидесяти лет, Мария Всеволодовна крепкая старушка. По ней сразу видно, что в молодости была такой красоткой, что мужики штабелями ложились. Учитывая язвительность и юмор — женщина-огонь, хвосты мужикам подпаливала не раз. И только одно диссонировало во внешности и манере разговора — от этой женщины тянуло интеллигентностью, воспитанностью. Она уж точно знает, «ебстер» — это «лобстер», а еще, наверняка, может часами декламировать хоть Фета с Блоком и Есениным, а хоть бы и Шиллера со Шекспиром.

— Как живется вам здесь? Неужели гуманитарная помощь перекрывает все нужды? — спросил я, когда мне дулом автомата «предложили» присесть.

— Ты шутить изволишь, парень? Живется скверно. Это еще хорошо, что печку так и не разложили, все оставляли на «черные времена». Вот и отапливаем нынче дом. Я прочистила трубы, так что теперь мы по старинке. Дров просила, так и не привезли, все еду пихают да лекарства. У меня аспирина с активированным углем — на десять жизней уже. Понятно, зачем уголь активированный дают, это как приложение к вредной еде, а аспирин куда девать? А деткам бы витаминов каких попить. Собираем ветки вокруг да по домам соседским дерево выискиваем, чтобы топить печь. Мы ж не одни, поделили, так сказать, зоны ответственности, — рассказывала женщина.

Дети подошли к бабке и, не стесняясь, стали прижиматься к ней, словно ища защиты, искренне обнимая. И было понятно, что эта женщина защитит. А еще редко встретишь такие отношения, когда родственники не стесняются обняться, положить голову на плечо. Это хорошие, правильные отношения. За ними стоит огромная работа и любовь.

— Почему не хотите уехать? — задал я в очередной раз тот самый вопрос, который вертелся на языке и который всё равно никуда было не деть.

Просто этого я так и не могу понять. Детей заберут? Такая живая бабуля явно не допустила бы этого, она хоть с автоматом, хоть через кабинеты, но добилась бы своего. Здесь что-то еще.

— Мне, парень, девяносто четыре года, — говорила бабуля, а я ловил себя на мысли, что и не помню, когда так удивлялся.

Девяносто четыре года! Это какой стержень у этой женщины внутри, какой характер и закалка!

— Ну все, парень, хватит очи свои выпучивать, — продолжала Мария Всеволодовна после небольшой паузы. — Я прапрабабка этим сорванцам. Так уж вышло, что Господь не прибирает никак. И лучше бы забрал меня, чем внуков, детей. Кто так помер, а внук и правнуки, их у меня трое было, те там… так и остались, — она махнула рукою вдаль, явно имея в виду, что они погибли недавно, на СВО. Детки вот теперь со мной. Прожила долго, да только от рода нашего и остались двое деток. И что, их в детский распределитель, а меня куда — в дом престарелых? Нет, лучше так.

— А образование как же? — привел я аргумент, но так, механически, на самом деле я не собирался убеждать бабулю уехать, как говорили, в цивилизацию.

Я собирался сделать так, чтобы цивилизация приехала к бабуле.

— Образование? — усмехнулась Мария Всеволодовна.

Женщина кивнула своим детям, и те произнесли что-то на французском, и явно не простые фразы из учебника —, я его в школе изучал, но здорово подзабыл. Потом они стали говорить на английском и перешли на немецкий.

— Все, хватит! А то как услышу немецкий язык да посмотрю в окно, словно наваждение какое, так и хочется отстреливаться от фашистов, — бабка улыбнулась. — Не только языки мы учим, по физике Настюшка уже прошла материал до десятого класса, так и по всем иным предметам. Так что образование… Я когда-то директором школы работала. А помощь… ты бы солдатикам чего передал. Фронт отодвинулся сильно, уже и не слышно выстрелов, но где-то ж воюют еще.

Я слушал эту женщину и ловил себя на мысли, что она мне настолько импонирует, столько в ней скрытых тайн и силы, что тут нужен фильм — не меньше. Таких сильных людей в пример необходимо ставить. Телевизионщики и журналисты роют землю, чтобы найти, как это нынче называется, контент. А здесь такой типаж, такая женщина, которая и Великую Отечественную войну прошла, и теперь держится. Пусть была девчонкой тогда, но уверен, что партизанила, это как минимум.

Одну войну перетерпеть, чтобы снова оказаться под ударом и потерять родных? Но не клянчить помощи, жить, насколько это можно, полноценной жизнью, учить правнуков так, что они в любой гимназии звездами станут. Мощно.

Чай был вкусный, вообще в некоторых продуктовых наборах можно встретить такие продукты питания, что хочется посмотреть в глаза тем, кто формирует эти пакеты и ящики. Ну, зачем тут консервированный дальневосточный краб? Зачем черная икра? Что это? Купить людей дорогой едой хотят? Так лучшее, что нужно сделать — это принести сюда жизнь. Магазин загрузить товарами, социальные пособия начислить, привезти медиков, а надо, так и актеров, чтобы люди полностью осознали — они нужны.

— Варенье-то откуда? — удивился я. — На гуманитарном сахарке?

— А ты не зубоскаль! Вареньице еще довоенное! — сказала Мария Всеволодовна, видимо, ожидая моей реакции, что лакомство просроченное.

Не дождалась и ухмыльнулась, протягивая свою ложку к изящной вазочке с вареньем.

— Расскажите о себе, пожалуйста! — попросил я и приготовился слушать увлекательный рассказ.

Партизанка, как я и предполагал, в Конторе поработала, потом поняла, что мало уделяла внимания семье, и стала склеивать семейную фотографию, примиряя детей, собирая их вместе. А после — развал страны и всё вот это…

— Ты бы не верил этой сорвиморде, — сказала бабуля, когда кратко (уверен, что многое скрывая и недоговаривая), она рассказала о своей жизни. — Этот был у меня, так я чуть не пристрелила его и тех, кого он привез. Все бумажки просил подмахнуть какие-то да паспортные данные туда переписать, спрашивал о соседях. Я старая, но в маразм не впала, Бог миловал. Там, по бумагам этим, и дом мне отстроили, и дорогу тут провели, и генераторы, чуть ли не в золоте с бриллиантами, выделили — десять штук! Иные сельчане-то и подписывают. Тут такие деньги воруют!..

— Знаю, Мария Всеволодовна, уже знаю. Я исправлю это, — как мог твёрдо сказал я.

— Исправишь? Ой ли. Ну, да Бог тебе в помощь, парень. Тут без Божьей помощи не совладать, — заметила хозяйка дома.

— А это кто? — я заметил большую фотографию на стене.

Красивая, просто глаз не оторвать, женщина, одетая в платье явно дореволюционного покроя. И пусть Мария Всеволодовна — уже заметно пожилая дама, но явно не она запечатлена на снимке.

— То бабка моя. Вот где красавица была! Тоже прожила долго, все Бог не мог прибрать, — сказала бабуля. — Судьба у нее… Не легче моей была. Во все времена есть, парень, белое и черное, и много-много серого.

— Алексей Михайлович! Алексей Михайлович! — орал-надрывался на улице Ухватов, перебивая Всеволодовну.

— Иди, ответь ему! — сказала бабуля. — На порог своего дома я этого прохвоста вороватого не пущу, если только чтобы кастрировать. Подступает голод к гландам… Только будто бы на пире, ходит взяточников банда, кошельки порастопыря.

Она еще и Маяковского цитирует.

Я вышел во двор и улыбнулся. Прячась за деревом, мой сопровождающий буквально трясся от страха. Небось, бабуля уже стреляла в этого ухаря, вот он и помнит.

— За мной машина приедет. Нормальная машина. Тот, с позволения сказать, автомобиль, на котором мы прибыли оставляю. Вы возвращаетесь? — говорил Ухватов, и тон его мне показался странным.

Он словно просил прощения у меня. Что? Совесть проснулась, что бабулю использовать хотел для собственного обогащения? Я и сам был не прочь как-то избавиться от сопровождения, а то этот все канючит: туда не ехать, сюда не ходить. Хочу сам окунуться в атмосферу происходящего, понять, что людям нужно в первую очередь, чтобы уже завтра-послезавтра вернуться и дать это им. Условно, конечно, завтра. Я не такой уж идеалист, чтобы верить в скатерть-самобранку или в волшебную палочку. Даже если засучить рукава, так сразу всё не появится.

Ухватов уехал, за этим деятелем приехал прямо-таки гелендваген. Ну, и черт с ним! Главное, что оставил мне телефон спутниковый, так что на связи буду.

— Еще чаю? — впервые улыбнувшись, спросила Мария Всеволодовна. — Тут у меня примус есть, а еще чего-чего, а печенья навозили нам столько, что и растолстеть можно.

За непринужденной беседой я чуть не пропустил приезд машины, даже двух автомобилей. Выглянув в окно, я испытал очередной диссонанс. Дорогущий двухсотый «крузак» с новейшей, которой и у военных единицы, антидроновой защитой. Ну, а рядом побитая, причем, не войной, а жизнью и плохим уходом, «Газель».

— Дети, в подпол! — скомандовала бабуля, снимая автомат с предохранителя. — Опять этот упырь.

— Кто это? — спросил я, внутренне готовясь к неприятностям.

— Э, старая! Гуманитарка подоспела! — кричал тем временем «упырь».

Глава 2

— Я разберусь! — тут же ответил я и вышел из дома.

Осмотрелся — никого. Приехавшие отогнали машины чуть в сторону, будто опасались попасть в сектор обстрела. Это же надо, какая боевая женщина Мария Всеволодовна, так выдрессировала местные сомнительные элиты с гуманитарной помощью!

Я прошел чуть в сторону, мимо ветхого деревянного забора, туда, где стояли машины.

— Ты кто такой? — спросила меня типичная бандитская морда.

При этом сложилось впечатление, что мужик явно ожидал меня здесь увидеть. Ни грамма удивления в его глазах не было. Может, это именно те люди, которых мне обещал Ухватов — которые со мной, мол, поговорят? Ну, тогда говорить здесь не с кем.

Бритая голова, хоть сам большой, но явно не атлет. Отсутствие системных тренировок или воздержания от чрезмерного жора у него заметно по изрядно выпирающему животу и в комплекте с еще более заметным, чем пузо, вторым подбородком. Типичный персонаж для фильма про пресловутые девяностые. Бывший спортсмен, ставший на скользкую дорожку. Не хватало только малинового пиджака и двухкилограммовой мобилы на поясе.

— Я намерен просить вас уехать отсюда, — до скрежета сжимая зубы, нарочито вежливо произнёс я.

Все-таки психология и этика деловых отношений…

Мужик посмотрел в сторону, словно искал чьего-то согласия или мнения. Но никого не было видно. «Газель» и «крузак» были с тонированными стеклами, так что можно предполагать, что приехал бандит всё-таки не один. Ну, и кто-то же должен быть за рулем второго автомобиля, хотя сейчас место водителя пустовало.

— Да, да, конечно, — сказал «браток», выставил левую руку вперед, делая два шага назад и показывая вытянутый палец.

Я напрягся, огляделся в поисках какой-нибудь оглобли или, на удачу, топора. Узнал я этот блеск в глазах, именно такой часто возникает у человека, когда он перестает быть homo sapiens и превращается в животное, примата, нацеленного на убийство.

— Не дури, мужик, — сказал я, уже отринув сомнения в том, что сейчас произойдет.

Дверь тонированного внедорожника открылась, оттуда ловко вылезло еще одно действующее лицо. А этот мужик был уже больше похож на того, кто следит за своей формой. Жилистый, спортивный, он представлялся более сильным потенциальным противником, чем первый бугай. А еще у того, кто вылез из джипа, были непропорционально выглядящие, словно от болезни, выделяющиеся змеями вены на руках. Даже издали я мог подметить этот факт. Набухшие вены очень цепляли глаз.

И вновь складывалось впечатление, что я попал в какие-то девяностые годы. На втором мужике был спортивный костюм с закатанными рукавами, он словно хвастался особыми венами. Этот мужик имел короткую стрижку, которая, вроде бы, называлась «бокс». Несмотря на незначительные, в сравнении с первым бугаем, стати, именно он опасен, он боец.

И даже не в атлетике дело, не бить тут меня собирались. А в том, что мужик достал пистолет и выверенным движением направил ствол на меня.

— Что рассматриваешь меня, словно бабу? Или ты из этих? — усмехаясь, спросил мужик с венами и с пистолетом в руках.

Тело тренированное, а вот мозг… этому органу мужик уделял мало внимания. А зря…

— Из каких это «этих»? Из ваших, что ли? — сказал я и начал действовать, понимая, что шансов решить всё миром нет.

Меня пришли убивать, и я с почти стостопроцентной уверенностью мог бы сказать, что это Ухватов навел на меня «серьезных» парней, которые и промышляют в районе. Конечно, они работают на кого-то, так как самим ума не хватит даже относительно грамотно ограбить людей.

Мысли пролетают в одно мгновенье, оставляя в сознании лишь еле заметный отпечаток. Потом я смогу о всех обстоятельствах появления бандитов подумать, сейчас же нужно действовать.

Рваными шагами я устремляюсь к «братку», тому бугаю, который уже забыл, что такое зал. Пробиваю ему в солнечное сплетение, вкладывая в этот удар всю свою пролетарскую злость. Я ушел от войны, от боя, от оружия, но все это нашло меня. Впрочем, рожденный воином балет в лосинах не станцует!

Прикрываясь телом первого, что задыхается и смотрит на меня выпученными, полными страха глазами, я слежу за вторым бандитом, одновременно обшаривая карманы мужика в поисках оружия. Бандит тут, в месте, где еще кровоточат раны от боёв и бомбёжек, конечно же, — это преступник в самой подлой ипостаси. Тот, кто прикидывается своим, но лишь грабит и наживается на боли. А еще меня сейчас пытаются ничтоже сумняшеся убить, и лишь только за то, что я решил дать огласку творящемуся в регионе.

— Просто уходите! — кричу я, продолжая прятаться за толстым громилой.

Мне ничего не отвечают. Именно это и заставляет подумать, что второй бандит не сомневается, он собирается идти до конца, иначе искал бы возможность что-то обсудить, договориться. И лишь то, что он может задеть своего подельника, заставляет его пока не выжимать спусковой крючок. Мелькает мысль, что вот теперь автоматная очередь от бабули не помешала бы. Но окна сюда не выходят. Эти ухари знали, где останавливаться и кто здесь хозяйка дома.

— Бах! — прогремел выстрел.

Все-таки решился, гаденыш, но стрелял чуть в сторону, наверняка, думал хорошенько испугать меня. Замечая, что громила зашевелился, приходя в себя, я влепил ему в нос с желанием продлить дезориентацию противника. Переусердствовал. Кто ж знал, что на вид мощный мужик от не самого сильного удара уйдет в нокаут. Громила упал, и казалось, что земля вздрогнула. Я перекатом ушёл в сторону, стараясь приблизиться к забору, что метрах в шести-семи от меня. Деревянный, хлипкий заборчик можно проломить, заваливая секцию. Конечно, необтесанная доска не сдержит пулю, но я хотя бы буду невидим для стрелка.

— Бах! Бах! — два выстрела гремят, сливаясь в единый звук.

— Ух, — вырывается у меня.

Пуля попадает мне в грудь и отбрасывает к тому самому забору.

«Держит китайская хрень пулю», — думаю я.

Пусть я был и без бронежилета, но под одеждой у меня бронированный костюм из многослойной ткани. Вряд ли такой даже автоматную очередь сдержит, но, видимо, у бандюганов пистолет был маломощный. Небось, польстились на какую-нибудь иностранную недорогую пукалку.

Надо лежать, не показывая признаков жизни. Если сейчас начать активно двигаться, то будет еще один выстрел, а потом и в голову — для контроля. А так можно усыпить бдительность бандитов. Ну и попасть в меня, лежащего на поваленных, сбитых досках, да еще частью и за металлической трубой того самого забора — нетривиальная задача, если не подойти ближе. А еще, наверняка, им жалко патронов. Может, стрелок еще подумает и о том, что тут и так уже хорошо нагрохотало. Мало ли, кто рядом окажется.

— Бугай, ты как? — услышал я вопрос. — Хоть теперь в зал пойдешь? А то вообще в грушу превратился. С двух ударов ложишься, как девка.

— Иди на хрен! — сказал тот самый Бугай. — Ты понимаешь, что теперь нужно и бабку зачищать? Ты убил этого праведника. Звони Ухвату, чтобы поднимал птичку. Нужно…

— Понимаю. Это было понятно сразу. Ухват уже должен действовать. Этот вояка принципиальный выискался, идеалист, — отвечал безымянный стрелок.

Сделав два неглубоких вдоха-выдоха, я определил, что ребра точно повреждены. Резкая боль в груди, справа внизу, дала о себе знать. Однако просто лежать тоже было нельзя. Нужно что-то делать. Если собрались бандюганы каким-то образом зачищать бабку, то это так оставить нельзя — там же дети! Ухват⁈ Чтоб его. Все-таки этика деловых отношений — неправильный предмет. Нужно было бить эту сволочь сразу на въезде в район, как только машина поймала первую колдобину.

— Э, воин, ты что, живой? — задал дурацкий вопрос Бугай.

Заслышав шаги подходящего ближе стрелка, я, затаив дыхание, старался не отсвечивать, но готовиться к действиям. Понятно, что сейчас у меня последний шанс избежать смерти и убить врага. К черту все условности! Я на войне!

Поняв, что стрелок уже близко, я крутанулся в сторону, вновь перевернулся, оказываясь у забора.

Ахнули ещё два выстрела.

Может, это даже пистолет Стечкина, эта машинка умеет стрелять очередями.

— Стой! — закричал стрелок.

А я уж было подумал, что в этой паре есть хоть один неглупый человек. Вот на что он надеялся, когда кричал? Что я остановлюсь? Облегчу задачу и смажу лоб зеленкой?

Сжав зубы и превозмогая боль, виляя, я забежал за дом. Стрелок и, судя по грохоту ломаемых досок и кряхтению, Бугай бежали следом. Спрятавшись за угол, я изготовился драться за свою жизнь, но больше за жизнь тех детей, которые, возможно, стали свидетелями всей этой разборки.

Преследователи приближались. Это хорошо, что первым бежал стрелок. А еще удача была в том, что они не были профессионалами, если только не в подлом ремесле грабителей и мародёров. Сначала показалась рука стрелка, а потом уже он сам.

Перехватив руку, я завёл её на болевой прием — надо только задрать её вверх, и конечность ломается с приятным для меня хрустом. Тут же я подхватил и выпавший у стрелка пистолет. Сколько в нем патронов и остались ли они? Проверить бы, но времени на это нет.

— Э, ты чего? — запыхавшийся Бугай остановился и, не моргая, смотрел на меня. — Мужик, все, забыли, проехали. Ты ж стрелять не будешь?

Не теряя визуального контакта со вторым бандитом, я направил оружие в Бугая. Боковым зрением видно, что стрелок что-то задумал, смотрит на меня, не отвлекаясь на боль. Надо угомонить. Бью его пыром со всей своей пролетарской злостью. Готов. Не убит, но отключился на продолжительное время.

— Бах! — я на войне, а потому без сомнения стреляю на поражение.

С аккуратной дыркой в голове и всё такими же полными ужаса глазами бандит с погонялом Бугай заваливается на спину. Обшарив его тело, я только ещё раз удостоверился, какой все же дебил этот громила. У него был ствол, который бандит засунул за спину, за ремень. Но… Пистолет скользнул в штаны, возможно, при беге или же когда я в первый раз ударил Бугая. В поисках оружия задницу придурка я не ощупывал — и не жалею об этом. Всякой грязи повидал, но даже после этого смотреть на задницу Бугая, пусть там и затерялось между ягодиц и трусов оружие, не хотелось. Это непрофессионально, пистолет нужно было забирать, но… Нет, после, когда сюда прибудут правоохранители, пусть они и изымают ствол.

Несмотря на боль в ребрах и некоторый откат адреналина, я тут же полез в карман за телефоном и набрал номер своего знакомого из администрации республики. Короткие гудки, занято.

Я осознавал, что могут быть проблемы с правоохранителями из-за того, что Бугай лежит теперь с дыркой в голове. Вот только с моей стороны это — явная самооборона. Кроме того, убийство одного из бандитов не должно позволить кому-то замять тему. Я готов к разбирательствам.

Подхожу к стрелку и начинаю приводить его в чувство.

— Лови, солдатик! — вдруг раздается голос бабули сверху.

Она направила ствол автомата на стрелка, но второй рукой держала еще один АК-74, предлагая оружие мне.

— Чего не стреляли, Мария Всеволодовна? — спросил я, ловя автомат.

— Старая я уже, бегать от одного окна к другому. Вы ж на месте не стояли, решили порезвиться, в догонялки поиграть. Вот заняла позицию, а тут и ты, мил человек, уже справился, — несколько оправдывалась старушка.

Я кивнул. Но, думаю, не все именно так было. Кто я ей? Так, человек прохожий, обтянутый кожей. Уверен, что бабуля взяла под прицел дверь и выстрелила бы, кто бы ни начал ее открывать. Волчица, которая за своих волчат готова убивать любого, впрочем, как и пожертвовать чужим. И осуждать тут нельзя.

Тем временем, мыча и кряхтя, словно в стрелка вселился дух Бугая, который через десять метров бега задыхался, стал приходить в себя пленник.

— Кто такие? — спросил я у стонущего от боли мужика. — Я задал вопрос!

Бабуля уже вышла из дома и, стоя у двери, наблюдала за мной и за пленником.

Бью рукоятью пистолета бандиту в переносицу. Кровь заливает ему лицо, а тело окончательно заваливается на землю. Надо повторить вопрос и ещё подумать, как лучше провести экспресс-допрос, но так, чтобы не сильно шокировать жестокостью бабулю и не вызвать лишние вопросы у полиции, но тут…

Шум подлетающего дрона, такой знакомый, такой ненавистный, я не спутаю ни с чем.

— Бах! — прозвучавший выстрел вывел меня из ступора.

Бабуля стреляла куда-то в воздух. Из-за кроны деревьев, и особенно большой груши, я не вижу приближающегося дрона, но отчетливо слышу звуки, издаваемые его лопастями.

— Детей уводи из дома, мать, быстрее! — закричал я, понимая, что дрон уже совсем близко.

Дракон… Так называют дроны с термитной смесью. Именно такой и завис над домом, сбрасывая смесь на здание. Я начал стрелять, но дрон отлетел чуть в сторону, прячась от меня за крышей дома, и это перемещение особо не повлияло на действия беспилотника. Он продолжал поливать своей смертельной вязкой субстанцией деревянное строение.

Я рванул к двери, не обращая внимания на бабулю с автоматом, которая стояла и крутила головой, выискивая цель, и собираясь поразить из своего оружия беспилотник. Женщина все поняла, бросила затею подбить «дракона», да и поздно уже. Мария Всеволодовна побежала следом, но не успевала за мной. Благо дверь была открыта, и без капли сомнения я рванул во внутрь.

— Оставайся снаружи! — прокричал я женщине, сомневаясь, что меня послушают.

Дети должны быть в подполе, опасность для них с приходом бандитов была, и бабуля наверняка их запихнула в погреб. Где он находится, я заприметил, когда гостил в доме. Если бы это могло быть укрытием от сбрасываемой дроном зажигательной смеси, то можно было бы и подумать, рисковать ли, вытаскивая их, или пусть лучше дети остаются на месте. Но сейчас тут будет такая адская жара, что выжить невозможно даже и за десяток метров от дома. У термитной смеси температура горения такая, что плавится броня.

Уже пылал второй этаж, смесь капала на пол, моментально воспламеняя все вокруг. Я отшвырнул в сторону стол и ковер, под которым было кольцо, потянув за него, открыл люк в подпол.

— Руки мне, быстро! — кричал я.

Насколько все же сообразительные дети! Они протянули мне руки, и я, на каких-то внутренних, волевых усилиях, моментально выдернул детей на поверхность. В это же время пламя все больше приближалось, становилось невыносимо жарко, я чувствовал, что уже плавится и горит на мне одежда, может, только чуть-чуть замедлила процесс китайская устойчивая ткань. Не все вещи китайцы плохо делают, вот и пулю сдержал рашгард, и огонь придержал.

Нагнувшись над детьми, закрыв их своим телом от капающей смеси, я ударил кулаком по оконной раме, вышибая ее. Как же хорошо, что у бабули еще до войны не было денег, чтобы поменять окна, и рама разлетелась в разные стороны от первого прикосновения.

— Бросай мне детей! — кричала внизу, снаружи, бабуля.

Вот женщина! Как же понимает ситуацию! Поколение сильных людей!

Продолжая нависать над детьми, я беру мальчишку и кидаю его из окна. Ловлю взгляд девчонки, такой благодарный, такой сочувственный. Сильная девчонка растет. Эх, бедные парни, такой характер не укротить, а еще расцветет с годами девчонка… Хотя нет — пусть растут такие мужики, чтобы под стать сильным женщинам были.

— Живи! — хриплю я и, следом за мальчишкой, выкидываю девчушку.

Я уже не могу разогнуться, боль, казалось, проникла во все клетки моего тела. Можно было бы кричать, и я пробовал это делать, но вырывались какие-то хрипы.

Шаг. Невыносимо больно, но нельзя сдаваться. Никогда нельзя сдаваться! Шаг… Сжав зубы до скрипа, я силюсь поднять ногу, но не получается. Тогда я опираюсь на подоконник, наваливаюсь, стараясь оттолкнуться и упасть наружу, протягиваю руку, хватаюсь за небольшой карниз, подтягиваю свое уже горящее тело. Треск рушащегося перекрытия заглушает крики хозяйки дома, призывающей меня быстрее прыгать.

— Живите! — не говорю, скорее, только думаю, ведь не слова звучат, а хрипы.

Наверное, я прожил правильную жизнь. Если спас чужую, значит, не зря. Жаль только, что такие, как Ухватов, живут, но слава Богу, есть такие, как бабуля, как мои сослуживцы. В мире все равно больше хороших и правильных людей, они просто плохо организованы.

Потолок рушится, прижимая меня к полу, ломаются кости, те, что еще не успели сгореть. Умирать не страшно, страшнее жить никчёмно…

Глава 3

«Как?» — вдруг пришла в голову мысль, что нет боли, в груди не колет. Нет огня! Не верю! Так не может быть! Или это то самое безвременье, пустота, что описана Булгаковым? Мастер с Маргаритой где? К черту Мастера, Маргариту давайте!

Шустрые мысли, не всегда логичные, проникали в мою голову и с еще большей скоростью покидали ее. Казалось, что ответы рядом, но ухватить самую суть, как и понять происходящее сейчас со мной, не получалось. Вот я горю, терплю адскую боль, но спасаю детские жизни. Мгновение, а может, и его не было, и вот… Я лежу на снегу, в холоде. Сказал бы, что в обжигающем холоде, и было бы действительно жарко, так это же смотря с чем сравнивать. Мне уже есть с чем. После пережитой боли — я не знаю, что меня еще удивит. А слово «обжигать» — оно становится каким-то особым, зловещим.

Стоп! Зима? На дворе май месяц, тепло, почти что и жарко… Должно быть. Но, открыв глаза и увидев ясное, такое притягательное небо, я зачерпнул рукой снег, поднес его ко рту и… совершенно точно услышал скрип, сжимая его в ладони, и улыбнулся, жуя на удивление чистый снег. Как в детстве! За что ругали меня родители, за что я не ругал своих детей, потому как их не было у меня. Нужно этот пробел срочно восполнять, а рука, между тем, сама потянулась к снегу. Как же все-таки здорово жить!

Сейчас разберусь с преступниками, пройдут выборы, и найду себе женщину. Тут ведь не про любовь, тут про тыл и достойную жену. И жить! Правильно, честно.

— Вот он! Сюда, люди! Здеся барин! — услышал я визгливый голос бабы.

Вот же, и хочется сказать «женщина», но баба — она же и есть баба. Голос неприятный, звонкий, моментально раздражает.

Холод. Зима. Я выжил. Голос незнакомой бабы. Что-то слишком много несуразностей. Так что за лучшее я счёл притвориться мертвым, хотя и притворяться было несложно. Потому что, попробовав пошевелиться, я понял, что не выходит. Лишь руками и получалось двигать.

Ко мне, хрустя снегом, с причитаниями, приближался еще и какой-то мужик. А баба продолжала стрекотать, что это она нашла меня… почему-то барина. Где-то вдали кричали иные люди.

Что такое переохлаждение, я знал. И теперь более отчетливо осознавал, что если бы меня не нашли эти непонятные люди, так и умер бы. Вот же… Как такое возможно?

Я умел отключать переживания, те, которые бесполезные. Как там у самураев про непреодолимую силу? Покориться ей? Но нет, покорятся я никому и ничему не собирался. Ну а так… Многое неясно, но я живой, понять бы только, где нахожусь… Отключаем эмоции, но примечаем, слушаем, пробуем делать выводы, когда появится информация.

Лежу с закрытыми глазами, причем, оказывается, у меня еще и слёзы потекли, мгновенно замерзая — теперь я никак не мог глаза снова открыть. Конъюнктивит, значит, ко всему прочему. Между тем, чья-то рука взяла меня за запястье, я уже подумал, что будут прощупывать пульс, но, нет — мою конечность небрежно отбросили, словно грязную тряпку.

— Помер барин-то, кажись. Пусть земля ему будет пухом! Царствия Небесного. И все такое. Был охламоном, помер, как… — бабий голос неприятно врезался в голову.

— А ну-ть, дура-баба! Ты что ж такое брешешь? Плетью отходить? — отчитывал мужской голос её за бабий треп.

— И на кого ты нас покинул? Касатик наш, опора, заступник! — быстро баба переменила модель поведения.

В уши врезался этот визг стенаний. Не слышал бы я только что, что и с каким выражением она говорила до того, так можно было бы подумать, что этот «плач Ярославны» — честный, искренний.

Вот это дар! Баба «переобувалась» в полете, не хуже политиков в будущем. Так быстро превратить меня из бестолочи в опору и заступника! Нет, не каждый политик такое умеет, я не умел, а уже почти что и политик. Может, взять такую к себе в команду, когда всё же начну приводить в порядок вверенную мне территорию? Ну нет, как раз от таких я и хочу избавиться. Театралы, твою налево! Пусть в любительском театре комедии играет!

А баба расстаралась и уже причитала так, что я ни о чем не мог думать, только бы она рот свой закрыла. Никогда не бил женщин, не буду и начинать это дурное дело, но красное словцо в ее адрес загнул бы. Мучительница. Уже и рад был я что-нибудь сказать, да только пошевелить челюстями не мог. А только что снег ел! Глаза как закрыл, как они и слиплись на морозе, тоже не открыть. Руками махать не хотелось. Это уже было бы очень странно: ходить не могу, говорить тоже, а руками с закрытыми глазами махал бы.

Была такая профессия в прошлом, плакальщицы. Женщины голосили на похоронах, и без того всегда гнетущую обстановку превращая в ад кромешный, когда присутствующим, наверное, самим хотелось с собой что-то сделать. Вот такая баба, наверняка, на каждых похоронах спектакль показывает.

— Я тебе дам, пухом, Марфа, я тебе дам — помер, совсем охренела, дура? Если он помрёт, то нам что — только с голоду сдохнуть, зима вон какая лютая! — отчитывал стенавшую женщину всё тот же мужик, при этом явно оттаскивая меня куда-то. — Покамест имение через банк на кредиторов пройдет, да новый барин сыщется, так некому будет и о дровах подумать. И как же у такого дельного барина этакий отпрыск вырос?

— Вот ить, сам жа на его худое говоришь. А на меня, етить ты, Емельян Данилыч, так и лаешься, — в голосе бабы послышались нотки обиды. — А то, что охламон, так то все барыня виновная. То пылинки сдувала с сынка, хфранцуза с его делала, то опосля смерти благодетеля нашего, Петра Никифоровича, в столицы подалась. Говорят, что… Прости Господи…

— А ну, цыц, сказал! — жестким тоном осадил мужик бабу.

— А я-то что? То все люди говорят, не я же. Я и молчу, а люди… — оправдывалась та, которую назвали Марфой. — А вона, мужики идут, ты гаркни, Данилыч, тебя всякий послушает!

— Эй, люди! — закричал мужик. — Сюда!

Уже скоро я почувствовал, как на мне расстегивают одежду, может, это и рубаха, и что-то теплое прикасается к груди. А! Ухо. Догадался, что мужик прислонился и слушает мое сердцебиение. Хочется пошутить, дернуться, напугать, но, увы. Лучше присмотреться к ситуации и хоть что-то понять. Пока не получается.

— Живой наш барин, — то ли разочарованно, то ли всего-то констатируя факт, сказал мужик.

— Так што-сь, Емельян Данилыч, живой, да? Так ташшить нужно, у тепло, — «стональщица» говорила уже вполне нормальным голосом.

— Эй, мужики! Телегу подгоните, да быстро! — раздавал распоряжения тот, кого я по голосу определил, как Емельяна Даниловича. — Митроха, до дохтору быстро лети, дозволяю барского жеребца взять.

Я не могу, конечно, возразить, но внутри зрел протест. Да кто этого Данилыча наделил полномочиями пользовать мое имущество, моего Эклипса? На чем я буду в Ростов ездить? На телеге? Бричке некрашенной? Остолоп старый!

ЧЕГО?

Что это такое? Откуда я знаю о каком-то жеребце по кличке Эклипс? Откуда я знаю, что так же звали коня Александра I, на котором царь-победитель въезжал в Париж? А, нет, это я как раз-таки знал сам. Но остальное?

В голове был сумбур, я не мог поймать ни одну из мыслей, а если какую-нибудь и получалось схватить за хвост, то она так ошарашивала, что я сам ее отпускал. В мозгу творилось… Вот, точно, словно рыба пошла на нерест, ее много, очень много, я хватаю одну, но она скользкая, хвостом мне по носу бьет, вырывается — и стремится к своим товаркам, чтобы быстрее метнуть икру, как-то завещает природа. Так и мысли бились, убегая от меня, но щелкали не по носу — будто бы саднило где-то во лбу.

«Да нежнее, дуболомы!» — подумал я, когда тело подхватили и бросили в телегу, как мешок с картошкой.

А еще в телеге этой до того перевозили явно не французские духи, а их антипод, если можно считать навоз противоположностью ароматной туалетной воды. Странно, но я уже давно не напрягался от разных специфических ароматов, на поле боя или в окопах, в штурмах всяких запахов нанюхаешься, и очень редко они приятные. Но тут… меня накрыла такая волна брезгливости, что хотелось взвыть. Странное для меня состояние. Что-то подкралось к мозгу, вроде бы уже схватил я ту рыбу крепко, чтобы подобраться к главному выводу о том, что тут к чему, но нет… Меня накрыли столь же вонючим тулупом, после еще одним, отчего стало покалывать тело, и я отрубился.

— Что скажете, господин дохтур? — вновь придя в себя, я услышал девичий голос.

Девичий… Да простят меня все девушки, знакомые и неизвестные, но бывают такие девчонки, что басовитый голос мужика покажется более приятным, чем такой вот, с хрипотцой, грубый… Я уже осознал, что могу открыть глаза, но не делал этого. Не знаю, что именно меня останавливало: опасение увидеть обладательницу столь оригинального, если для девушки, голоса, или понять, наконец, что произошло что-то необъяснимое.

Ну а мысли стали чуть медленнее путешествовать по мозгу, и я нашел тот подсак, чтобы вылавливать нужную рыбину из глубин сознания. Я попал! Перенесся, но пока еще не понять, куда. Или же перед смертью мозг человека вот так вот выворачивает любого умирающего, переносит сознание куда-то? И все происходящее временно. Сейчас я умираю от полученных ожогов, сгораю дотла, и это только минуты, но мозг замедлил восприятие времени и оберегает меня, послав в выдуманный мной мир…

Нет. Что-то в этой версии не так…

— Прошу простить меня. Безусловно, я не имею права вмешиваться в обстоятельства, но не поймите превратно, Настасья Матвеевна. А ваш батюшка знает, где вы сейчас? Не хотелось бы, знаете ли, попасть под гнев батюшки вашего, — говорил, видимо, тот самый «дохтур».

— Вы правы, это не ваше дело. Я благодарна вам, но если это всё, то прошу, господин Сапожков, — грубый женский голос был категоричен. — Вас отвезут, я знаю слуг Алексея Петровича, они меня слушают.

— Вас невозможно не слушать, — чуть слышно пробубнил доктор, а из-за того, что он был ближе ко мне, наверняка, деваха не услышала, что именно он там бурчал.

Да кто она такая, что тут распоряжается, да еще над моим телом корпит?

— Честь имею, мадмуазель Картамонова, — уже громче, с обидой в голосе сказал доктор, и я услышал удаляющиеся шаги.

— Саломея, курва бесполезная, ходь сюда! — «девица» так заорала, что я аж вздрогнул.

О! Вздрогнул! Новость — я начинаю чувствовать тело!

— Соколик, милый, любый мой, очнулся? — с голосом девушки произошла удивительная трансформация, и он стал менее противным, однако появились другие ощущения.

Я понял, что почему-то опасался этой дамы. Конечно же, иррациональный страх я сразу же в себе подавил, но это были не мои эмоции, оттого обстановка становилась еще более странной. Я не помню, чтобы когда-нибудь хотел убежать, спрятаться где угодно, хоть под кроватью, но только чтобы не оказаться в объятьях девушки. Любой. Всегда предпочитал прямой разговор, даже если это несколько обидит женщину. Но если не нравится, значит, терпеть нельзя.

— Ну же, открой очи свои ясные, соколик мой! — продолжала взывать ко мне дамочка.

И я открыл…

— Очнулся соколик! Дохтура верните! Емельян, слыхал, что повелела? — опять послышался ор мадмуазели.

О женщинах, наверное, нужно говорить, пусть сравнение и некорректное, как и о покойниках: или хорошо, или никак, заменяя слово «некрасивая» на выражение «на любителя». Так вот… Я человек, который свое отбоялся, но если вот это, что меня сейчас пожирало глазами, найдет того самого «любителя», и у них родится ребенок, то мир познает монстра, не ведомого доселе.

Все мысли, всё сознание захватила эта дама. Подобные слова обычно говорят о той, в которую влюбился с первого взгляда. У меня были чувства и отношения, недолго и давно, но были, насколько в этом понимаю, да вот только любви я не встретил, если сказки про любовь вообще правдивы. Хотя… Была девушка аккурат до того, как я отправился в горячую точку. И вот тогда все мои мысли были о прекрасной женщине. Сейчас же все мысли только об этой мадам, и они совсем другие…

Было и нечто, что заставляло меня думать о девушке плохо, брезгливо. Я противился этому, но… Не совсем получалось.

Десять пудов живого тела, почему-то именно в пудах захотелось мерять. Судя по всему, она и росту была под метр восемьдесят пять, не меньше. При этом лицо не безобразное, а бюст… декольте у мадмуазели было такое, что я только надеялся на крепость корсажа. Шестой? Восьмой размер груди? Руки… Вот, точно — сумо. Может, девчонка занимается этим спортом?

А впрочем… Нет, ей бы заняться собой, так вышла бы и ничего такая мадмуазель. На лицо и не ужасная вовсе… А в большинстве случаем тело можно и выстроить.

— Чего не так? Что ты так смотришь? А? — Настасья Матвеевна, как ее называл доктор, встала с кровати, на которой я лежал, и меня сразу чуть подкинуло.

Когда она вновь сядет, меня вовсе подбросит под потолок.

Манера поведения? Я судорожно думал, как мне вести себя. Для того, чтобы иметь четкое представление, как себя подавать, нужно понимать, где я и кто передо мной. При этом всё то, что со мной происходит — неправильно. Была зима, да и сейчас, когда доктор открывал на время окно, морозный воздух моментально проник в комнату, значит, зима никуда не делась, в отличие от поздней весны, в которой я был не так давно. Я же помню, что спасал детей из горящего дома почти летом. Этот говор… На Донбассе так же могут говорить, с «х» вместо «г», но все равно неестественно тут всё звучало.

А теперь вот это огромное лицо в… чепчике. Вот же насмешка над девчонкой… чепчик. У нее голова четвертого размера противогаза, это когда свыше 710 мм. А она чепчик на макушку… Как в старину носили.

Нет! Нет! Нет! Мысли прочь… Да куда там! Сумоистка выглядела точно будто из позапрошлого, девятнадцатого века. Причем не на конец столетия. Это несложно определить, даже если ориентироваться только по фильмам, а я не только, да и не столько фильмы смотрел, я еще и книги читал. На передовой, если минутка затишья, чаще читаешь, чем смотришь кино, если только не на ротации.

— Какой сейчас год? — неожиданно и для себя, и тем более для дамочки, но вполне четко спросил я.

— А… Что? Год? Соколик мой? А ты не знаешь? — испуганно спрашивала Настасья, пятясь. — А меня ты узнаешь?

— Нет! — сознательно я сказал правду, почувствовав, что так она скорее уйдёт и оставит меня одного.

А мне бы мысли в кучу собрать, а не думать о том, как я выгляжу, что говорю, что со мной может случиться. Нужно остаться наедине со своими мыслями.

— Настасья Матвеевна, я уже чарку подорожную принял. Что случилось? — в комнату вновь зашел доктор.

— А вот оно как, доктор, не признает меня, стало быть, Алешенька! Как же так-то? — пусть и громоподобным, но дрожащим голосом говорила Настасья.

Сейчас расплачется. Мне даже стало жалко девчонку. Ведь у нее, наверняка, немало комплексов из-за выдающейся комплекции, но чувствуется, что душа соразмерна телу. Вот начала плакать, так сразу и показала себя, как человек. И отношение к ней стало иным. Мне стыдно стало за всё то, что я думал только что. А только ли я думал? Не всегда выводы были моими.

— Будет вам, Настасья Матвеевна. Вы бы проехали к батюшке, а то неровен час прискачет с ружьем, — сказал доктор, и на удивление покорно девушка вдруг кивнула и пошла, озираясь на меня с испугом.

Я чуть приподнял с подушки голову, посмотрел ей вслед. Обидел в мыслях своих девочку… Будто бы и не я это был. Мне-то что до ее красоты? Если не жениться, так нужно видеть в любом человеке именно человека. Да и если жениться, так не с сантиметровой же лентой выбирать, а по душе. Кстати, это пожелание от всех мужиков ко всем девушкам. Впрочем, подобного опыта — выбора жены — я не имел.

— Доктор, какой год? — сухо спросил я, присаживаясь.

— Э, нет, голубчик, Алексей Петрович, лежать вам еще, два дня непозволительно вставать, — не грубо, но настойчиво доктор подталкивал меня снова лечь. — А год? Сами прознать должны. Сие забытие сугубо временное. Подсказок быть не должно. Узнаете, так и все остальное вспомните. Так бывает, когда опосля травмы али болезни, сперва и забытие. Голову напрячь нужно.

Чехов… Вот ей-богу он! Очень похож. Бородка, пенсне. Хотя нет, одет иначе, в какой-то мундир темного цвета, не вызывающий ассоциации с армией. А мне на память приходят фото Антона Павловича Чехова в гражданской одежде.

— Так-с… Но вы что, ничего вовсе не помните? — спросил доктор, с прищуром смотря на меня, как будто я обязательно лгу. — Имя должны помнить. Имя — это главное!

— Нет, доктор. Будто мир познаю заново, не заставляйте меня снова повторять вопрос, — с некоторым нажимом сказал я.

Сапожков, как его называла Настасья, медлил с ответом. Я уже был готов был использовать тон потребовательнее, если не грубее, но доктор, что-то для себя решив, соизволил ответить.

— Так Крещение только позавчера-с было, стало быть, нынче восьмое января, — доктор замолчал, изучая мою реакцию.

И она последовала.

— Год скажи! — раздраженно бросил я и закашлялся.

— А вот грубить, Алексей Петрович, не следует. Или вам припомнить неоплату последнего моего визита? Вы уже мне четыре рубля как должны. А я вновь тут вас лечу. Если хотите знать… — осмелел доктор

Гляди-ка, а при Настасье-то рот на амбарном замке держал.

Может, зря ушла? Нет… Не зря.

— Год!!! — не кричал, я прошептал так, что и сам мог бы испугаться своего тона и голоса.

— Чур меня! Изыди! — простонал доктор, крестясь. — Так известно же, что это вы знать должны. «Символ веры» прочтите, будьте любезны!

В окопах нет атеистов, немного, но молитвы я знал, потому без проблем начал декламировать слова одной из основных молитв христианства. Может, потому, что стал читать молитву, я немного успокоился и всё-таки решил не грубить Сапожникову, или как там его фамилия. И вообще, что это — доктор, который молитвой лечит? И еще за это нужно платить, пусть и четыре рубля? А сколько это?

— Знаете «Символ веры», это хорошо. А теперь «Отче наш», — удовлетворенно сказал доктор.

— Слушайте, человек от науки, — добавив в голос иронии, проговорил я. — Может, молитвенник весь прочитаем? Так это я с батюшкой сделаю, а с вами… если более лечить вы меня не можете, то попрошу вас навестить меня на днях, для проверки.

— Нахальничать изволите? — доктор посмотрел в сторону стены, от которой меня ограждал балдахин. — У вас такие картины висят на стене, комната богато украшена, а четыре рубля отдать не можете. Говорю вам, Алексей Петрович, если вы решили прикинуться непомнящим, то кредиторы помнят все. И в округе, до Таганрога и Ростова, а то и далее, все знают, что вам в долг давать нельзя.

— Вы не задержались ли, доктор? — подбавив металла в голос, спросил я.

— Пожалуй, что и так, — сказал Сапожков и встал со стула у кровати. — На сём откланяюсь, Алексей Петрович. Я навещу вас, Настасья Матвеевна-то оплатила мои услуги вперед, так что не извольте о том беспокоиться. Хотя… Когда вы беспокоились о долгах?

Сказав это, доктор спешно пошел прочь, оставляя меня наедине со своими мыслями.

Верилось ли в то, что я очутился в середине девятнадцатого века? А ведь, судя по всему, именно так и есть. Нет, не верилось. Но еще меньше мне верилось в то, что я мог выжить после атаки дрона и пожара. Выжить, да еще быть таким целёхоньким — без ожогов, несмотря на то, что я явственно ощущал, как лопается кожа на лице, на спине — да не было живого места на мне.

Как относиться к ситуации? Как к выверту сознания, последней шутке умирающего мозга. Вот усну, и… И все, пустота, ничто. Или же я уже умер, но тогда куда попал? В ад или рай? А Настасья тогда — ангел? Хорошо же кормят работников рая, избыточно! Прости, Господи, меня грешного! Но без юмора нельзя о сложившейся ситуации даже помыслить.

Я посмотрел на свои руки. Нет, не свои, явно. Мой-то лихой и протестный подростковый возраст оставил отпечаток в виде нескольких татуировок на предплечьях и даже кистях, а на этих руках их не было. Или вот ещё — у меня была повышенная волосатость, а эти руки чуть ли не бритые, настолько на них мало волос, а какие есть — тоненькие, светлые.

Я догадывался, что тело не мое. У каждого человека есть некие особенности организма, и если мужчина воевал или же занимался физическими нагрузками, он знает свои, что называется, трещинки хорошо. Там стреляет в плечах, тут шрам. К примеру, у меня на правой руке и до пожара оставались следы ожогов от пороха, а тут их нет. Постоянно «стреляло» левое плечо, а сейчас вот уже сколько минут такого нет.

Я рассматривал свои руки, попробовал присесть — и это получилось, но с большими усилиями. Посмотрел на ноги. Стыдно. Вот тело не мое, я, может быть, и вовсе скоро перестану существовать, но стыдно. Это же как нужно было запустить себя, чтобы быть абсолютным рохлей?

А что можно сказать о том, как обставлена комната? Тут испанский стыд накрыл еще больше. Какая безвкусица и бесхозяйственность! Картина? Да за ней трещина в стене, потолочные балки явно подгнили… И эти примеры бесхозяйственности — только, что видно из положения лежа на кровати. Но это пока вторично, важнее иное — эта комната, по моим понятиям, соответствовала времени, о котором я догадывался, хоть упрямый доктор так и не назвал цифры. Наверное, я сильно и не хотел услышать и принять то, что сейчас девятнадцатый век.

Самочувствие все ещё было паршивое, и активность привела лишь к тому, что перед глазами снова всё будто подёрнулось плёнкой.

«Ничего», — думал я, погружаясь в дрему.

Очухаюсь, в себя приду, а там будем разбираться! Или же вовсе выйдет так — проснусь где-нибудь в больничке с ожогами по всему телу.

Или не проснусь вовсе.

А сквозь сон я слышал причитания бабы, слова девочки, бурчание мужика. Они говорили, что ко мне едут какие-то бандиты, что у меня долги долги, что… Нет, спать.

Глава 4

— Гля, у него тут баба! Цыцки какие! — сквозь сон услышал я хриплый мужской голос.

Часть сна? Кстати, а какого? Ничего не помню. Не важно. Я точно не выспался, может, и мерещится.

— Дурень, то перо самого Кипренского, или Тропинина, может, Мартынов нарисовал картину! — слышал я чьи-то слова, пробивающие пелену моего сна.

Этот некто просто так перебирает имена русских художников? И я представил, о какой картине идет речь. О той мазне, что над кроватью. Там же безвкусица с голой бабой!

— Эй, барчук, твое, в маковку, благородие! — не унимался кто-то, не давая мне возможности еще чуточку поспать. — Сам приглашал, а нынче седалищем отвернулся и сопишь. Вот, значит и мы, проездом из Екатеринослава в Ростов, аккурат через твои земли и едим.

Да что же это делается? Что ни голос, то противный! И с этими мыслями я подвернул одеяло между ног, по старой своей привычке. Ерунда, а достаточно, чтобы отметить — движения получались без болезненных ощущений. Между тем, спать хотелось неимоверно, а сознание не было готово воспринимать действительность критично. Переохлаждение тому виной или еще что-то, непонятно.

Лишь через еще десяток-другой секунд я сообразил, что жив, и действительно в реальности девятнадцатого века. Ибо только тут в моей жизни может присутствовать «картина бабы с цыцками». Интересно, все же, что я только по картине и ориентируюсь в реальности.

— Барин, просыпайтесь! Барин, опасность! — прокричала какая-то девица.

— Мартын, угомони девку! И проследи, чтобы из прислуги никто не кинулся мужиков собирать по деревне, — приказал тот голос, что будил меня.

Мужики? Деревня? Барчук? Выверты сознания продолжаются. Но я принимаю это как должное, без особых эмоциональных качелей.

— Вставай давай, вижу, что не спишь! А коли и спал бы, — меня начали сильно тормошить за плечо.

Я повернулся и увидел перед собой мужика. Лысый, но шрам на шее бросался в глаза даже больше, чем блестящая, бритая голова и закрученные аккуратные усы. Этот атрибут мужской повышенной волосатости показался бы мне смешным из-за своих перекрученных кончиков. Но, почему-то смеяться расхотелось.

— Хух! — на выдохе мужик попытался съездить мне в челюсть.

Я несколько опешил, даже не знаю, почему именно. То ли не проснулся толком, то ли от того, что персонаж из сериала про Эркюля Пуаро бьет меня в лицо. Пытается это сделать. Да, эта скотина была похожа на экранный образ французского сыщика.

Как бы то ни было, руку я успел вскинуть и удар блокировал. Болезненные ощущения не заставили себя ждать. Не мое тело, не моя реакция, мясо на руках не мое, чтобы держать достойно удар. Но вида, что мне больно, не подал, напротив, усмехнулся.

— Мужик, тебе живется плохо, спешишь закончить земные мучения? Руки при себе держи… — прошипел я, чувствуя отголоски еще и былой боли висках.

Пришлось сдержаться, чтобы не переломить руку в локте этому персонажу. Да и силенок пока особо нет, а этот утырок хоть и не обученный, но здоровый.

— Что? Я — мужик? Ты, барчук, забылся? Мне тебе напомнить? — лысый попробовал вновь меня ударить, уже второй рукой.

Я резко отклонил голову, и удар пришелся в пустоту, лысый по инерции завалился вперед, а я взял его на удушение, чтобы не дергался. Напоминать он мне будет! Понимая, что силенок этого тела может и не хватить, чтобы захват был обезоруживающим, чуть больше надавил на сонную артерию и кадык.

«Что, скотина, ума хватает только спящего бить?» — подумал я, но пока не спешил раскидываться обидными словами.

Нет, не только бить — из-под рубахи лысого усача недружелюбно выглянула рукоять пистолета. Понятно, «сурьезные» хлопчики подвалили. Хотя ствол казался мне бутафорским, театральным, будто из оперы «Евгений Онегин». Но раз здесь есть бабы в чепчиках и лекари с молитвами — и этот ствол может выстрелить вовсе не холостым.

Мужик попытался высвободиться, но я придушил еще посильнее, напрягаясь, казалось, до своего нынешнего предела. Рыпания лысого привели к тому, что я душил его со всей силы, до хрипа, и явно не моего.

— Тише, рябчик, тише! Я не понимаю, что происходит, потерял память. Поэтому будь так любезен мне все объяснить. Понял? — прошипел я, а увидев, как один из подельников лысого дернулся в нашу сторону, перехватил усача левой рукой, а правой выхватил у него пистолет и навел на его корешей. — Стоять!

— Погодьте! Мы токмо… поговорить, — прохрипел лысый.

В словах бандита, а скорее всего, мужик пришел не с благими намерениями и не чтобы пожелать мне доброго утра, я почувствовал фальшь, лукавство. Но не убивать же мне лысого? Я теперь живу только по закону, а тут явно припишут превышение самообороны. Мне еще как-то отвечать за тех бандитов, что возле дома были, перед пожаром. Хотя, может, здесь можно не думать про тот пожар? Вот бы знать.

Пистолет? Что это такое вообще я держу в руках? Я прищурился, рассматривая его — это было кремневое оружие. Насколько я понимал в истории огнестрела, у меня сейчас одна из последних моделей пистолей перед началом эры револьверов. Дульнозарядный пистолет, малоэффективный, с массивным замком и округлой рукоятью.

Признаться, я думал, что двое из присутствующих бандитов, которые еще оставались на ногах и волками смотрели на меня, рискнут действовать, все же я несколько отвлекся, определяя модель пистолета.

Между тем, ситуация напряженная. Я могу, в лучшем случае, срезать разве что одного противника, на второго просто не будет пули, хоть кидай сам пистолет в голову бандиту, увесистая вещица. Так что они вполне могли бы вытащить свои пистолеты, которые я уже приметил. Но нет, бандитам их жизнь и здоровье оказались более важны, чем проявление смелости и решительности.

— Я тебя отпускаю, ты обрисовываешь суть проблемы, мы думаем, как ее решить ко всеобщему удовольствию. Руки не распускаем, слова плохие не говорим. Ты понял? — обратился я к лысому.

— Чего же… кхем… тут не понять. Понятно все, — прохрипел бандит, когда я ослабил хватку.

Я медленно стал разжимать захват, будучи готовым сразу же, если только лысый дёрнется, снова его обездвижить. И вот он уже сидит, потирает шею и широко раскрывает рот.

Пистолет я не опускал, держал на мушке подельников лысого. У одного из них была в руках увесистая трость с набалдашником, и прихватил он этот предмет явно не для того, чтобы опираться. Наверное и не для сексуальных игр.

— Палку поставь — вон туда, в уголок, — я кивнул в угол комнаты. — И пистолеты на стол.

После потребовал, нет, язвительно-любезно попросил лысого повторить мои приказы. Он явно тут, так сказать, центровой. Дождался, пока его подельники выполнят распоряжение.

— А теперь чётко, внятно и с расстановкой поясните, какого хрена вам от меня надо? — приказал я, считая, что такая манера общения с теми, кто испугался действовать, оправдана.

— Господин Шабарин, нам говорить с вами надобно, — сказал лысый и достал платок

Я ожидал, что он сейчас начнет натирать свою вспотевшую лысину, словно тарелку в лучших ресторанах, но платком усач тер шею. И мне даже захотелось подойти, плюнуть на лысую макушку, да натереть его голову, чтобы посмотреть и увидеть там свое отражение. Интересно, все же, как я выгляжу.

— Вы, знаете ли, господин Шабарин, денег должны, и немалых. Нет у вас путей, чтобы не выплатить положенное. Это, смею напомнить, долг карточный, долг чести, — сказал вожак.

Шабарин? Ну ладно, не это же выяснять? Начать разговор с того, что я — не я, не правильно. Бандиты уверены, что я — некий Шабарин, не стану их разочаровывать. Странностей и без того хватает. И еще эта одежда…

Лысый был во фраке фиолетового, режущего глаз цвета, у него был бархатный воротник и такой же жилет с серебряными цветочками. Одежда вызывала ассоциации с помешательством ума у того, кто в подобное рискнет облачиться. Или же наряд выглядел настолько нелепо, что я скорее представил бы лысого на сцене театра, играющим роль авантюриста Хлестакова в Гоголевском «Ревизоре», чем здесь относился бы к нему серьезно. Было нелегко не улыбаться. Но эти ребята всё-таки пришли с оружием, надо выслушать с вниманием.

— Господин Шабарин, вы действительно ничего не помните? — приторно-вежливым тоном обратился ко мне лысый.

— Понтер, какой он господин после всего? — загундел в нос тот, которого лысый называл Мартыном.

— Ты рот свой прикрой! — прошипел лысый Понтер.

Странная кличка. Авторитетный вор, а я все больше в убеждаюсь, что ко мне пожаловал уголовный элемент, так не станет зваться, хотя я не то чтобы сильно разбираюсь в этой уголовной иерархии. Хотя… это же термин из карточных игр. Понтер — это тот, кто делает ставку против банка.

И только по этому погонялу, если поразмыслить, можно прояснить некоторые моменты. Передо мной группа катал, скорее всего. И деньги, которые они требуют, это проигранные средства. Кем? Мной? Тем, кто был в это тщедушном теле до меня?

— Да, Мартын, ты бы помолчал! И девчонку больше не обижай. Я запомнил, как ты ее грубо выкидывал из дома, — сказал я.

— Понтер, я же не стерплю… — Мартын опять на меня дернулся.

Он думал, возможно, что я внимание притупил, а вот нет. Я резко, насколько только мог это сделать, встал, направился в сторону, где лежали еще два пистолета, по ходу движения не отводя ствол с Мартына. При этом третье действующее лицо молчало, кутя головой соответственно моим перемещениям.

Выстрел грохнул, когда и Мартын решил испытать судьбу и приблизиться к столику с оружием. Пуля угодила в пол ровнехонько между ног Мартына, пролетев через арку из нижних конечностей бандита.

Спусковой крючок оказался крайне тугим, и вообще ощущение от выстрела было не совсем приятное. Мало того, что из пистолета повалил дым, в нос ударило гарью, так я и попал не совсем туда, куда хотел. Еще немного — и правая нога Мартына пополнилась бы инородным предметом. Очень близко, с сантиметре, задевая штаны, пролетела пуля. А я хотел выстрелить в метре от бандита. Понятно. Тут либо упреждение серьезное нужно брать, либо аккуратно пользоваться незнакомым оружием.

— Угомони свои таланты! — отрезал я, беря новый пистолет и вновь направляя оружие на Мартына, переводя его на лысого.

Третий бандит молчал и только следил за событиями, будто сторонний наблюдатель. Его взгляды, скорее, говорили, что персонаж не обременен грузом интеллекта. Пустой сторонний взгляд, нелепо и глуповато приоткрыт рот. У таких голова на плечах, чтобы в нее есть. Но он был здоровым, раза в полтора габаритами больше, чем двое других.

После выстрела и замечания Понтера установилась тишина, а легкий дымок, рассеивающийся по комнате после выстрела, придавал ситуации какой-то особый флер. В какой-то момент я почувствовал себя ковбоем в дешевом вестерне. Дешевом? Да потому что декорации были никакие, а люди… Вот, вроде бы, живые, а все равно карикатурные.

Но пауза затягивалась.

— Теперь я уверен, что разговор состоится. Итак, господа, в чем же причина вашего визита? — копируя манеру говорить тех людей, с кем мне пришлось общаться за последний день, спросил я.

— Знаете ли, господин Шабарин, нас в столь морозные и снежные дни мало чего может сподвигнуть ехать за десятки верст. Большие долги ваши перед уважаемыми господами и привели нас сюда, — ухмыляясь, отвечал тот, которого называли Понтером.

Бандит протер-таки платком лысину, и без того отражающую свет, как светодиодный накопитель. А после вновь стал потирать шею. Это у него фетиш такой, наверное, или все еще ощущал последствия моего захвата. Так я же немножечко, чуть-чуть, придушил его, как кота нашкодившего. Между тем, Понтер поменялся в лице, его мимика демонстрировала серьезность намерений.

— Заканчивай, баря, голову мою туманить. Сказали, что ты хворый, так лечись, живи и здравствуй, деньги только проигранные отдай, — сказал бандит, показывая, что-то ли испуг прошел, то ли он и не испугался, а лишь глумился и ерничал.

— Сколько? — спросил я.

— Тысяча триста шестнадцать рублей с полтиной, — ответили мне.

«Реально? Глупости какие! Я не богач, но такая сумма смешна и для меня» — подумал я и даже не стал скрывать свою ухмылку.

— Не, баря, ты, видать, свихнулся, — заметил Понтер. — Твое имение со всеми людишками, заложенное в банке, всего-то втрое больше стоит. А ты смотрю, веселишься. Точно с ума сошел.

— Пять тысяч на карту тебе кину, — вырвалось у меня.

Наверное, нервное.

Но фраза, очевидно не имевшая здесь никакого смысла, внезапно возымела положительный эффект. Бандиты чуть попятились, решив, что я окончательно сошел с ума и упоминаю какую-то карту с тысячами. Это дало мне время так же осознать, что деньги тут совсем иные. Какой период Российской империи ни возьми, там рубль стоит больше, чем когда-либо после революции. И тысяча триста с лишним рублей — это… Дохрена!

— Ты голову не дури, Шабарин, знаем мы твои уловки прохвоста. Деньги когда отдашь? Брешешь же, барин, что нет денег. Вон какая картинка у тебя висит, — сказал лысый и указал на намалеванную бабу.

— Понтер, так она же заложена, как и все остальное. Нам же пристав документы показывал, — это третий бандит высказался.

— Заткнись! — прошипел лысый, как будто его подельник только что рассказал ужасную тайну.

Лучше бы третий молчал — для моих недругов, то есть, это было бы лучше. А для меня прозвучала новая информация. Оказывается, есть некий пристав, который выдал бандитам всю подноготную по мне. Коррупция, чтоб её, ни в каком веке неискоренима!

А ещё можно понять, что картина заинтересовала бандитов. И это хорошо. Психология подобных конфликтов, когда одна сторона, ранее бывшая агрессивной, вынуждена подчиняться другой, требует компромисса. Это так называемое «сохранение лица». Ну не может просто так свалить Понтер и трое его подельников. Это урон авторитету. Так что нужно дать им возможность уйти с неким хабаром, иначе эти переговоры не только затянутся, но могут стать уж вовсе непредсказуемыми.

— Да это же перо самого маэстро… Этого… — я вспоминал, кто из русских живописцев мог бы написать такое убожество.

Но никого из елизаветинского и екатерининского барокко не вспомнил. Да и картина не того времени. Из тех же художников, кого называл, показывая свою якобы ученость, Понтер, не было художников, что взялись бы за такую пошлость, поэтому…

— Маэстро Дональда Блокчейна! Сейчас на выставках такие полотнища стоят ого-го как много, — веселился я, при этом сохраняя серьезное выражение лица.

Мужики недоуменно посмотрели на Понтера. Видимо, вожак был у них еще и за искусствоведа.

— Ты хотел сказать, что это работа Кипренского? — подбоченившись, всматриваясь в композицию из голой бабы и ангелочка, сказал лысый.

Сейчас он выглядел, как человек, который смотрит на вывеску «туалет» и не может понять, это ультрасовременное искусство — или можно все же сходить по нужде. Правда при таких сомнениях главную роль играет желание. Если оно поистине велико, то уже не столь важно: экспонат это, или все же туалет.

— Он самый, это перо Кипренского. Я не могу спорить со знающим человеком, — сказал я, решив польстить Понтеру.

Если хвалёная психология не врет, а меня на обучении по программе «Время героев» убеждали, что это наука точная, то сейчас лысый может даже оказаться мне благодарным за лесть. Вместе с тем должна прозвучать и сумма за это весьма спорное творение неизвестного горе-художника. Сколько? Нельзя перебивать сумму долга, но и продешевить — также не с руки.

— Больше пятисот рублей стоит, — сказал я наугад цену.

— Брешет, Понтер, он же брешет! — взорвался негодованием Мартын. — Не может картинка так стоить.

Лысый еще раз посмотрел на «шедевр» и выдал свое «экспертное» заключение.

— Столько, может, и не стоит, но около того — выдал Понтер. — Учтем ее за беспокойство.

— Нет, ну так не пойдет! — решил я чуть поторговаться.

На самом деле я готов картину отдать и бесплатно, чтобы только оставили меня в покое. Но просто так отдать творение самого Дональда Блокчейна, или кого там еще? Нетушки! Потому начался торг. Сошлись на том, что двести рублей мне прощается. И то хлеб.

— Художником может быть и кто из известных французов. Небось это твой дед, баря, с Парижу привез в наполеоновскую. Славные у тебя были дед да батька. В кого ты такой, выродок? — пожурил меня вожак бандитов.

— Выражения выбирай! — сказал я и вновь направил пистолет в сторону лысого.

Бандос — ещё и патриот? Вот это номер. Промелькнуло даже уважение, правда, быстро испарилось. Но информация, полученная вот так неожиданно, полезна и важна. Значит, дед Наполеона гнал? А где он, дед? Помер? Так какой же нынче год? Середина — вторая половина девятнадцатого века?

— Беру картину, а ты через три седмицы чтоб с деньгами был в Ростове. Аль снова прятаться станешь? — сказал Понтер, снимания картину и обнажая трещину на стене.

Все же какая тут бесхозяйственность!

— Не стану прятаться, — сказал как отрезал я.

«А кто кому должен, мы ещё разберёмся!» — промелькнули мысли, но я не стал их озвучивать и обострять обстановку.

Нужно вначале понять, что мне делать со всем этим… Со своим странным воскрешением, со своим новым телом, с хозяйством. Оно же у меня есть? Если я барин, значит, поместье имеется? Привести следует мысли в порядок да освоиться.

Я вновь поднял пистолет.

— А теперь, господа, я вас более не задерживаю. Но знайте, что оружие я, считай, купил у вас за картину, — сказал я, показывая пистолетом на выход.

Бандиты переглянулись, не решаясь уходить. Я что-то должен еще сделать, сказать? В дверях я увидел силуэт мужика. Было видно, что он уже не первый раз делает шаг, чтобы войти в комнату, но сразу же отступает. Ну так не каждый зайдет в помещение, где только что звучал выстрел.

— Эй, кто там у дверей? Зайди! — выкрикнул я.

Нерешительно, переминаясь с ноги на ногу, с опущенными глазами и чуть сгорбленно, вошел мужик, как по мне, так прилично одетый. По крайней мере, это был костюм в одном тоне, а не с цветочками и в разных цветах.

— Господа, я испросить пришел. Вам же оно как обычно? Банька уже истоплена, стол накрыт, не обессудьте, господа, но нынче не богаты на дорогие кушания. Что Бог послал, — подрагивающим голосом говорил вошедший. — Штоф хлебного вина, как полагается, поставил.

— На том и порешили. Вот баньку примем, согреемся как следует, твоих сералек пожмем, да и в путь, — сказал Понтер и уже обратился с своим подельникам: — Все, расход, в баню!

— Стоять всем! — хриплый голос нового действующего лица заставил вздрогнуть.

Я резко направил пистолет на решительно входившего в комнату мужика в черной шубе с большим воротником. Не дом, а проходной двор. Новое действующее лицо было в годах, явно за пятьдесят, и… Вот есть люди, от которых исходит сила и власть, право приказывать. Все бандиты замерли и даже чуть потупили глаза. Если с Понтером пререкался даже тот же Мартын, то теперь было видно, что вошедшему никто из коллекторов возразить ничего не мог. И понятно, что мужик был заодно бандитами.

— Барчук, ты стрелял? Никого не задело? — спросил вошедший.

— Нет, Иван, я картину у него забираю в счет роста долга, — резко поменявшись, став кротким, говорил Понтер.

— Аркаша, это твое дело, как и о чем ты условился. Не будет денег у меня на столе, не будешь подо мной ходить, сладко спать и вкусно есть, — сказал тот, кого называли Иваном, и вышел прочь.

Повисла пауза. Понтер и его группа прикрытия приходили в себя. Этот Иван, он кто-то по типу вора в законе? Сявок своих на мне натаскивает? Интересно, а получилось бы такого прижать да напугать, как Понтера? Или для авторитетного Ивана смерть менее ценна, чем статус?

Бандиты, выдохнув после ухода Ивана, все же поспешили на выход, оставляя меня в некотором недоумении. Кого они там мять собрались? Кто такие серальки? Или это предмет какой?

Бандиты выходили из комнаты, словно победители и хозяева. Это было неприятно, но стоило смолчать, и так по тоненькому прошел, а еще есть и неучтенный ранее фактор — Иван.

Мужик же, что остался со мной, после ухода бандитов распрямился, коленки выровнял и вообще стал вести себя где-то даже нагло. Я просто не знал, что ему там полагается кто он вообще такой, потому замечаний не делал.

И тут вопрос: а как мне-то себя вести? Пробовать играть роль барина, не зная даже, что за человек передо мной? Похоже, что он отсюда, из поместья или деревни, о которой упоминали бандиты. Не пристав какой-нибудь, не полицейский и не бандит, а местный. Я же главный тут? Значит, мне и требовать от мужика.

— Что молчишь? Говори! — потребовал я.

— А что говорить-то, барин? Ты скажи, о чем рассказать, так я и расскажу. Коли о том, как изготовлена баня для… друзей, стало быть, ваших, так всё, как могли. Закрома ваши уже пусты, хранцузского уже ничего и не осталось, вино только крымское. Да и хлебного вина только пять штофов, — начал заговаривать мне зубы мужик.

Не знаю, жизненный опыт ли это, дар или проклятие, но я зачастую вижу, когда мне врут. Не во всем, конечно, иначе с ума сойти можно, но когда дело касается вороватых людей, которые пытаются доказать, что они кристально честные — чаще всего. И сейчас, с каждым словом мужика, имени которого я пока не знал, всё больше было понятно, что он тут что-то вроде управляющего — и не покидала навязчивая мысль, что мне снова лапшу на уши навешивают. И голос… он казался знакомым.

— Все, хватит! Сейчас это неинтересно, — прервал я словесный поток. — Будет еще время, когда расскажешь обо всем.

Наступила пауза. Я не решался признаться в том, что ничего не помню, думал над другими вариантами, как и сведения получить, и при этом выкрутиться, не упоминать про беспамятство. Так сказать, и рыбку съесть, и… красиво выглядеть при этом. Вот только ничего иного, как казаться потерявшим память, на ум не приходило.

— Кто ты такой? — решившись, ошарашил я мужика вопросом.

По всему было видно, что я обязан знать его.

— Как же так, барин? Что же это деется, Алексей Петрович, родной вы наш? Позабыли, что ль, меня? Да я же… — управляющий чуть ли не ударился в рыдание.

— Хватит причитать. Кто ты? — решительно проговорил я.

Глава 5

Меня здорово раздражало уже не только поведение приказчика, но и голоса, раздающиеся за окном. Бандиты ржали, как кони, а может, люди лысого делали это даже громче — я пока с настоящими копытными близко не знаком.

— Кто ты есть? — спросил я повторно, не дождавшись ответа.

— Кто есть? Я есть, — пробурчал мужик.

«Я есть Грут» — так в одном фильме на все вопросы отвечало ходячее дерево.

— Ты Емельян Данилыч? — вспомнил я голос.

Это он меня нашел, он же и притащил в дом.

— Не признал, барин, сперва? Так и есть, стало быть, Емельян я. Да как же такое может быть, забыться? — удивился мужик.

Нет, не мужик. Более всего Емельян был похож на купчину, или это во мне укоренился образ бородатых толстых купцов, заключавших миллионные сделки без подписания документов — на честном слове. Жилетка, серебряные часы в кармашке, белая шелковая рубаха, картуз. Не совсем только понятно, почему меня тут пробуют прессовать коллекторы, а этот деятель, который явно мне подчиняется, с серебряными карманными часами ходит? Но об этом позже.

— Память меня покинула. Но ты, Емельян, о том никому не рассказывай, а то это… выпорю, что ли, — сказал я, не будучи уверенным, что имею право пороть этого человека.

— Барин, я привыкший молчать, но вы выпорите меня, вот как я есть, так и порите. Служил я еще при батюшке вашем, порите, хоть и до смерти, но повинен сказать, что такого непотребства не было при Петре Никифоровиче. Кабы тати какие… — у Емельяна проступила слеза.

— Петр Никифорович — это мой отец? — догадался я. — А ты мой управляющий?

— Я за лекарем пошлю, барин, пужаете вы меня, — перекрестившись, выговорил Емельян.

— Никакого лекаря! Денег и так нет, я ему еще четыре рубля должен. Да и лекарь тут… Кхе… Не лечит, а калечит. А ты кратко расскажи, что это за люди и почему они здесь! — сказал я.

Надо же понимать, с кем я имею дело. Бандиты? Это понятно. Я даже догадываюсь о причинах долга, и что, скорее-то всего, это развод на лоха. Я же дитя девяностых, кое-чего помню, умею, знаю, сам грешил. Время такое было, что нельзя не уметь и не знать. Но подтвердить догадки необходимо. Всегда есть вероятность ошибки.

— Так знамо, зачем они пришли. Вы же, барин, до карт охочи, да все только проигрываете. А еще у вас вызов в суд на первую седмицу февраля, то по кредиту. Именьице заложено, правда, только раз, но, видать, есть те, кто супротив вас действует, — сказал Емельян. — Видано ли, что лишь раз заложенное имение отобрать норовят!

— Итак, Емеля, вопрос сиюминутный, — сказал я, всматриваясь в маленькие оконца.

— Простите, барин, сею… чего? — спрашивал растерянным голосом управляющий. — Я-то понял про минуты, но причем сеять-то? Вечно вы слова мудреные строите.

— Что ты сеять будешь, о том говорить станем после, — отпрянув от окна, я направился к пистолетам, желая чуть подробнее рассмотреть их конструкцию и подумать, не пригодятся ли они мне сегодня. — Что сейчас происходит? Я правильно понимаю, что эти бандиты сейчас пошли в баню с женщинами, за которых я в ответе?

— Не, барин, женщин там нету. Серальки там, — недоуменно отвечал Емельян.

Нужно было сразу же Емельке указать на то, что я отчетливо слышу — и менее отчетливо, сквозь стелящийся снег, вижу, что возле бани в кучку сбились те самые бандиты и женщины, возможно, даже девчонки. Но слово «серальки» слишком урезало уши.

— И кто такие серальки? — спросил я.

— Дак, знамо же… — Емельян пристально посмотрел на меня, будто рассматривая фигурную родинку на лице. — Барин, а вы — это вы? Али… простите, бес какой вселился?

Меня на обучении по програме «Время героев» убеждали, что начальствующая особа не может бить своего подчиненного. Правда, когда слушатели курсов накинули психологу несколько особо пикантных ситуаций, то сам преподаватель предмета «Этика деловых отношений» не смог ответить однозначно в рамках ранее прозвучавшего от него же утверждения. И прямо сейчас мне казалось, что без применения силы в виде хотя бы подзатыльника диалог с управляющим не склеится.

Положив пистолеты на небольшой столик, я решительно подошел к Емельяну и взял его за шкирку, словно шкодливого кота, только что нагадившего на ковер.

— Я спрашиваю, ты отвечаешь. Еще раз усомнишься во мне, с одного удара всех бесов из тебя вытрясу. Ты понял? — сказал я, пару раз встряхнув управляющего.

— Пути господни неисповедимы! — воскликнул Емельян. — Как с батюшкой вашим разговариваю. Спрашивайте, барин, нынче же все обскажу, что надо.

— Вот, вот. Батюшка… — я хотел сказать: «светлая ему память», но до конца не был уверен, что некий папа этого паренька, чьё место я пока что занимал, умер, так что промолчал насчет папаши и перешел к делу.

— Серальки? Кто они? — повторил я вопрос.

— Сералька… Что это? Так гарем ваш, барин. Три девки, девочки еще, а вы их для утех… Не, не гневайтеся, то многие так делают, что же взять, коли девки крепостные блудом и себе зарабатывают, и семьи кормят. Только вы бы платили, как остальные баре благородные, девкам, а то пользуете, а после… — проговорил приказчик и перевёл дух, подбирая слова: — Покормить добре не сподобитеся.

И нужно было вновь одернуть приказчика, даже в морду дать, но… Мне было совестно, как будто я и есть та самая скотина, что девчонок подкладывает под уродов за кусок сала с хлебом. А еще коробило от мысли, что девочек не только гости, но и я того… Нет, не я, он, я бы подобного не допустил.

Стало противно. До скрежета зубов противно, что я никак не воспрепятствовал бандитам — и сейчас они будут, как выразился Емельян, «пользовать» девок.

А еще мне было крайне неприятно то, что какое-то хулиганье ведет себя в моем, да, именно что в моем доме, как хозяева. Я тут главный, на меня люди смотрят, путь и крестьяне крепостные. Какой я, к хренам, барин и дворянин, если позволяю такое? Я же дворянин? Должен быть им, как же иначе.

— Да не кручиньтесь, барин! — сказал Емельян.

Для него мои переживания были непонятными.

— Вы же сералькам, почитай, месяц ничего не платили, а им семьи кормить, братишек да сестренок. Хоть бы и заработают что. Тати эти, коли подпоить их, деньги добрые дают, — говорил, будто успокаивал меня, Емельян.

Но от такого мне стало только хуже. Жесть! Сколько слышал я про распущенность молодого поколения, и что встарь все были якобы высокоморальными и богобоязненными! Не чета нынешнему племени. А что выходит на деле? А получается, что та молодежь, что, как видно, оставлена мною в двадцать первом веке, несмотря на всю порноиндустрию, еще вполне себе нравственна. Держать гаремы из девочек! Как исключение, как преступление — я допускаю, что такое где-то есть и в будущем, но как норма… Вот этого не понимаю — как такое могло быть не осуждаемым в обществе.

— И батюшка мой… также сералек держал? — спросил я.

Выяснить, кроме как про девчонок, нужно было ещё предостаточно всего, но почему-то они не выходили из головы. Может, потому, что до сих пор раздавались писки и крики на улице? А меня мучила совесть?

— Не, батюшка ваш был супротив всего этого. Говорил, что доброму казаку бабу принуждать позорно, ему и так любовь подарят. А серальки… Он более по вдовым бабам ходок был, — сказал приказчик, вызывая у меня еще большее уважение к тому человеку, чьим сыном я сейчас считаюсь.

Со вдовыми женщинами да по обоюдному согласию — нормально, я считаю, это не слом жизни, когда и замуж не возьмут. Тут вполне можно «побаловаться». Вопрос, конечно, что женатому мужику вовсе негоже бегать по женщинам. Но кто его знает, что там, в мире женатых, я же так и не проплатил визу на посещение этого мира женатиков.

Тут бы задать вопрос еще и о матери. Она же должна быть у этого… у меня? Но все же насущными сейчас были проблемы с бандитами.

— Следующий вопрос: почему они себя здесь ведут, как дома? Хотя нет. Даже дома так не гадят, — спросил я, поморщившись.

— Так, как вы дозволили им, так они и ведут себя. А приезжала еще госпожа Анфиса, дак та вовсе имуществом распоряжалась, вы ей даже саблю своего деда отдали, — с сожалением и даже с вполне отчётливым порицанием сказал управляющий.

И одернуть, опять же, не за что. Какой же паразит жил в этом теле! Дедову саблю? Это как отдать скупщику орден деда, который тот заработал подвигом в Великую Отечественную. Скотство и расчеловечивание!

Я вновь подошел к окну и посмотрел, что происходит во дворе. Криков уже не слышалось, значит, бандиты вошли в баню. Я еще раз подумал о том, что хочу сделать. Одно ясно — простить себе не смогу, если буду сидеть, ничего не предпринимая.

— Если побить бандитов, что они смогут сделать? — спросил я, задумчиво почёсывая подбородок.

Мягкий такой подбородок, будто и с бритвой не знаком. Нет, конечно, барчук брился, но не слишком давно начал.

— Эти? Так только что и пакостничать станут. А скажете, барин, так и побьём татей. Мужиков соберу и… Вот только как тут быть, вы завсегда боялись их, да и есть у вас дама сердца ихняя, от бандитов, Анфиса. Это она и пристрастила вас к картам, — говорил осмелевший Емельян. — А что, взаправду не помните ничего?

— За сколько времени сможешь собрать мужиков, и пойдут ли они за меня? — решительно спросил я.

— То быстро. Хватит и тех, что служат при усадьбе и живут в мастерской батюшки вашего. Мужики-то у нас боевитые. Бывало, батюшка ваш, как выпьет лишка, так и давай строить мужиков да казацкие ухватки показывать. А кто сабельку в руках держать умел, так тому ажно рубль приплачивал кожен месяц. Ох, и буйный же был батюшка ваш во хмелю! — управляющий махнул рукой, будто держал сейчас шашку.

Было видно, что если не остановить Емельяна, то он еще много чего интересного расскажет. И мне действительно это интересно. Видимо, бывший хозяин этих земель был харизматичным человеком. Но баня… девки… бандиты… Этим надо заняться, а потом уж у печи сидеть и басни о прошедшем слушать.

— Об этом после расскажешь. Кто такой Иван? Он у них главный? — спросил я.

— Так то не имя, это главный у разбойников зовется. Может, при жизни он и Федор али Михаил, али… Фрол… али… — вновь увлекся словоохотливый Емельян.

— Ты по делу говорить умеешь, али Эраст… пид… али Акакий? Иван что, тоже в бане? — спросил я.

— Да не, барин, — нисколько не обидевшись, ответил Емельян. — Иван отдельно завсегда. Ему в гостином доме стол накрытый да хлебное вино поставлено. Он с иными девок не мнет, важничает.

А вот это действительно сейчас важно.

— Всё! Бежишь собирать мужиков, как с десяток соберешь, к бане подходишь. Хватит у вас духу бандитов прогнать? — построже переспросил я.

Емельян заверил меня, что духу у него хватит, как и у мужиков. Да и чего бояться-то? Что с них взять, коли крепостные, и за них отвечает барин, то есть я? Это как винить солдата в исполнении приказа. Получается, бояться нужно мне. А стоит?

Ситуация такая, что мне не до страха, я черти знает где и непонятно насколько тут завис. Но, где бы ни был, человеком нужно оставаться, хотя бы иметь базовые настройки.

— А дозвольте вопрос, барин! — сказал Емеля и, не дожидаясь моего ответа, спросил: — А как вы так картину ту продали? Сами же говорили, что ей в базарный день рубль цена? Я думал, что она только для для того, чтобы щель в стене скрывать.

— Тс-с! Не ляпни это при бандитах!

— Ляпни? Не говорить, стало быть? — недоуменно спрашивал Емеля.

— А ну, пошел мужиков собирать! — прикрикнул я, а когда он уже рванул к двери, все же придержал приказчика.

Проинструктировав Емелю, чтобы он всех собирал незаметно, и они показались не раньше, чем через десять минут, я проводил приказчика, одновременно проведя разведку.

Снег хлопьями ложился на землю, при этом светила яркая луна, которую словно обходили кучевые облака. Красиво, на самом деле. Сейчас бы с чашкой какао, укутавшись в теплое одеяло, посидеть, подумать о бытие. Или нет, лучше с рюмочкой водки, с селедочкой и грибами маринованными…

Но не время для релакса. Осмотрев двор и не найдя чужаков в поле зрения, я вернулся в дом. Походя отметил для себя, что входная дверь на ладан дышит, обита кожей, а сама треснута, перекошена, снизу расбухла и закрывается с трудом. И вот так всё в доме — на вид вычурно, но за красивым фасадом прячется чудовищная бесхозяйственность.

Вернувшись в комнату, я стал шарить в шкафу. Как дотронулся до дверцы, она тут же отвалилась. При этом шкаф был резной, на красивых ножках — но не на всех. Одной ножки не было, вместо неё, чтобы шкаф не завалился, лежала… книга.

Ладно, потом осмотрю мебель, пусть все эти поломки и не могли сейчас не бросаться в глаза. Я искал подходящие для моего дела ткани, или одежду.

Замотав голову темными тряпками и надев найденную среди вещей темную пижаму, я стал походить на ниндзя, как их изображали в кино. Все приготовления заняли не более пяти минут, в течение которых мое воображение уже рисовало сцены надругательств, что, скорее всего, уже происходили в бане. Саднило сердце. Я чувствовал себя тварью и был готов даже убивать, пусть и понимал, что это крайние меры, и что ничего хорошего за убийство, да ещё со свидетелями преступления, не будет. Но из-за меня девчонок растлевать никто не станет. Эти гаремы распускать нужно к чертям.

И это не идеализм. Я повидал разной грязи. Но одно могу сказать, что сам старался ничтожных поступков не совершать, несмотря на то, что и повоевать, и жизнь прожить случилось. И были бы женщины сейчас с бандитами, которые и не против такого, так и на здоровье. Но девочки… они же за еду…

Взяв ещё кусок плотной, темной ткани, я, выдохнув, пошел…

Баня была просторная, наверняка строилась с тем расчетом, чтобы там заниматься развратом, ну или гулять относительно большой компанией. Человек пятнадцать могла бы уместить, это точно, не считая предбанника со столом и лавками. Это можно было частью увидеть в распахнутые настежь двери, а частью в окно, которое я хотел завесить тканью, дверь закрыть, создать полную темноту внутри.

Я — в прошлом человек тренированный, всегда занимался спортом, воевал. И то, какой я ощущал дискомфорт в этом хилом изнеженном теле, не передать словами. Мне хотелось сразу же принять положение лежа и начинать отжиматься, а после качать пресс. И вот с таким телом чуть полноватым, но абсолютно рыхлым, я не мог планировать действовать через удары, захваты. Сейчас и непонятно, как я вообще смог захватить в доме лысого. Наверное, это получилось на адреналине и на рефлексах, да и лысый так себе боец-рукопашник. Рыхлее меня будет.

Изучив диспозицию, я прокрутил в голове несколько раз то, как буду действовать. Точно без упора на собственную силу. После, дождавшись, когда в предбаннике остались только двое бандитов, а вместе с ними девки, уминающие колбасу с салом и хлебом, начал действовать.

Накидываю на оконце полотно, решительно вхожу в предбанник, захлопываю за собой дверь, создавая кромешную тьму. Сразу же делаю два шага туда, где должен сидеть Мирон. Пусть я тренировал глаза, закрывал их, натягивал ткань на глаза, чтобы привыкало зрение к потемкам, все равно действовал, скорее, по звукам — ведь это помещение мне незнакомо. Бандитам замолчать бы, так нет, не поняв, что происходит, они начали возмущаться. Вот на звуки им в челюсть или в голову и прилетало.

Кулаком? Бить в кость человека неподготовленным, не проверив возможности тела? Нет, конечно. Я бил бандитов березовым поленцем.

Удар! Что-то хрустнуло, скорее всего, нижняя челюсть, Мирон замолк. Второй же бандит продолжал что-то бурчать, при этом он стал ломиться через вжавшихся в лавку визжавших девок к выходу. Приноровившись и поймав, откуда шел звук, я вломил и этому бандиту. С первого удара попал, скорее всего, бандиту в плечо, но вот второй удар пришелся уже в голову. Тело рухнуло, и, судя по выкрикам женским голосам, кому-то из сералек досталось. Только бы не вышло так, что убил кого. В этом теле было тяжело рассчитывать силу, надежда была на то, что и силы-то нет.

— Убегайте, дуры! — максимально изменив свой голос, добавив рыка и хрипотцы, выкрикнул я.

Открылись двери, и девчонки с визгами повылетали во двор, на белоснежный снег. Молодые, совсем девочки, тела еще даже не оформились, лет по шестнадцать, наверно, или того меньше. Что-то не так в этом мире, или даже многое не так, если этим девочкам приходится ложиться под здоровых и грубых мужиков за ломоть сала с куском хлеба.

— Мирон, что там? — из глубины бани послышался голос Понтера.

Естественно, ему никто не ответил. Вырубил я двоих бандитов знатно. А вот что делать с вожаком, я придумал уже исходя из ситуации. Понтер сейчас в парилке один, он, действительно, парился, я даже выкрики слышал, как мужик реагировал на удары веником. Сам себя хлестал, сам себя нахваливал. Вот бы еще сам себя и того… чтобы девочек не привлекать. Так и не пришлось бы мне встревать.

— Эй, Мирон, ты что делаешь-то? — вновь переспросил Понтер, уже с некоторой настороженностью.

И было от чего насторожиться. Я ведь уже подпер дверь в парилку, а дальше вообще стал баррикадировать, заставлять дверь всем, чем можно, начиная с сундука, после и стол пошел в ход, я его подтащил, благо тот не был большим. Так что придется ему попариться чуть больше времени. На удивление, хотя в доме была разруха, то в бане двери оказались добротными, дубовыми и мощными. Пусть пробует выбить. Даже мне, в прошлом теле, не факт, что быстро удалось бы выбраться.

Проверив тела других бандитов и убедившись, что они живы, но не должны быстро прийти в себя, я на скорую руку связал их полотенцами. Видел же в доме веревку, почему не додумался взять? Но, как говорила мама: «Хорошая мысля приходит опосля». Та мама, которая осталась в прошлой жизни и по которой, будто молния, быстро, но ярко, пришла и ушла тоска. Не время переживать.

Выбежав из бани, подперев и эту дверь, хотя последнее было так себе препятствие, потому что тут дверь хлипкая, я устремился в спальню, в дом. За минуту превратившись вновь в болезного, спрятав пижаму и переодевшись в старое, я стал смотреть в окно, приоткрыв его.

— Ну, где крестьяне? — волновался я.

Если бандиты очухаются, развяжутся от немудреных узлов, если подпорку сломают, разберут баррикаду, то… Придут меня убивать. Понятно, что при таком раскладе я не смогу всё спихнуть на какого-нибудь «Робин Гуда», который покрошил бандитов. А так — вполне. Например, могу сказать, что к одной из девок-сералек бегал молодой казак, да еще приставлю слово «пластун», и тогда многое станет на свои места. Казачок мстил. Я еще не знаю наверняка, какое время нынче, но думаю, что слово «пластун» может звучать, как в будущем «спецназ», мол, эти все умеют «одним махом семерых побивахом».

— Барин, фух, мы енто, фух, пришли. Мужики попрятались за домом. Кто с топором, а кто с оглоблей, — в комнату влетел Емельян.

— Если ты, — начал говорить я, подходя к приказчику. — Хоть словом, хоть полсловом, хоть кому, хоть бы и жене своей, скажешь, что я сделал в бане… Не просто выгоню. Ты же крепостной мой? Так будешь коровник убирать от навоза до конца жизни своей, или до смерти запорю.

— Был бы еще тот коровник… Всех коров уже зарезали, — пробурчал приказчик, но, увидев мою решимость в морду дать, быстро опомнился: — Понял я, чего же не понять. Вы, барин, лежали тута да изнемогали. Я же увидел уже, что банька подперта. Кто-то же это сделал? Да и серальки, завидев меня, уже пожаловались на… простите, черта, что побил татей. А еще… переживают, что не заплатят теперь им.

— Не лучшее сравнение, но пусть думают, что хотят. Не поняли, что это я, так и хорошо, — сказал я.

Было неприятно то, что девушки считают себя не спасенными, а обделенными деньгами. Нужно будет с ними провести серьезную работу.

— Давайте, окружайте баню да открывайте. Ивана зовите, но не бейте — пусть уезжают, — сказал я.

Не то чтобы я опасался воровского авторитета, но он хотя бы девок не собирался растлевать, пусть и не стал одергивать своих быков. Да и вообще, если тот скот, в теле которого я оказался, действительно должен денег, то долги нужно отдавать. Еще бы разобраться, сколько и кому задолжал этот самый барин-Шабарин.

Глава 6

Я слышал, что во дворе началась перепалка, но не выходил из комнаты, даже не показывался в окне. Зачем светиться? Я же больной, кхе, кхе, апчхи! И пусть я выглядел не так чтобы слишком болезненно, когда перехватил этих охламонов в доме и держал на мушке, но было дело и прихрамывал, и пошатывало меня. Нежеланные гости не могли этого не отметить.

К слову, мне сейчас действительно было нехорошо. Сердце отстукивает «лезгинку», голова кружит вальс, а ноги передвигаются, как у дальнего родственника на свадьбе, который уже набрался, но все еще полон желания показать нижний брейкданс.

Забег в баню и активность в ней оказались чрезмерной нагрузкой. Все же я сейчас не в здоровом теле. Но нет худа без добра, как раз мое состояние и послужит некоторым доказательством непричастности к событиям в бане, если что, если все же бандиты захотят меня увидеть, а Емельян со своей группой «поместного спецназа» не сможет противостоять требованиям побитой стороны узреть барина, то пусть смотрят.

— Барин, с тобой Иван хочет говорить. Ты же сказал, что обходиться нам с ним без баталий. Поговоришь, али все же бить и гнать? — растерявшийся Емельян вбежал в комнату и, запыхавшись, явно разгоряченный от споров, стал спрашивать. — Иных татей добивать? Очухались они, требуют также тебя, но мы… это… Там Петро приложился, а он казак лихой и громадный. Так что? Правильно?

Голова у меня только-только перестала кружиться, вернее, вихри вальса сменили темп на более медленный, а тут такое словоблудие. Я понимаю, вижу, что Емельян старается выслужиться, но столько слов…

— Пусть Иван войдет. Так кто там громадный? Петро? Вот он пускай рядом постоит для острастки, — сказал я, чувствуя, как каждое слово набатом отдавало в виски.

Мне нужно поесть и поспать, если сейчас ничего для восстановления не предпринять, можно здорово усугубить свое состояние.

Через минуты три на пороге комнаты показался тот самый Иван. Мужик пристально рассматривал меня, чуть хмуря брови, словно включал опцию рентгена.

— Что случилось? — тоном чуть ли не умирающего спросил я.

— Кто это сделал? Ты? — спросил Иван.

— Что сделал? Мне доложили, что побили вас мужики? — я недоуменно пожал плечами, что также далось болезненно. — Так что с них взять? Темнота дремучая, ля-мужик.

Притворяться не приходилось, ухудшающееся состояние меня даже пугало. А что если я больше не очнусь? Мне хотелось жить, как и каждой божьей твари — пусть в этой новой реальности, но жить. И, едва приобретя новую жизнь, терять ее за просто так я не стану.

— Я чую лжу, ты… стал иным, но то, что немощный нынче… — говорил Иван, всё ещё изучающе рассматривая меня. — Ладно. Нехай так. Я дело твое отдал Понтеру, но все равно скажу свое слово. Сарай, дом, мастерская, все это может случайно загореться — или кто-то нежданно умрет. Так бывает, ты это помни Ты же знаешь, барчук, что я мастер случайностей. А еще… Ты же любишь Анфису? Она будет с тобой, как ты и хотел. Ты продашь имение и уедешь с ней. Вот только долг отдать нужно еще до того, как пойдут твои земли с торгов в счет уплаты займа.

Мужик говорил уверенно, демонстрируя свою несгибаемую волю. Но так ли уж он несгибаем? Стоявший со спины Ивана грозный крупный мужик, наверное, тот самый Петро, явно сбивал спесь с бандита. Иван то и дело порывался посмотреть через плечо, и я замечал, как он каждый раз одергивал себя, дабы не показать нервозности. Так что Иван — не стойкий оловянный солдатик, а всего лишь обтянутые кожей кости да мясо с комком нервов и переживаний.

— Я услышал тебя, все сделаю. Ради Анфисы и сделаю, — сказал я, сложив брови домиком и отыгрывая роль испуганного простачка.

На жесты я сил уже не тратил.

— Вот и правильно. А за то, что кто-то из твоих людей напал на моих, после продажи земли с тебя еще двести рубликов, — усмехнулся Иван нарочито спокойно, будто хозяин положения.

А затем развернулся и пошел прочь.

Плевать он хотел на то, что Мартын с переломанной, скорее всего, челюстью, ибо хруст был отчетливый, что еще один молчаливый бандит всё ещё, вероятно, лежит с разбитой головой. Иван потенциально заработал двести рублей. А Понтер, как я думаю, получит разве что выволочку, что подставился. Может быть, я больше и не увижу лысого с загнутыми усами а-ля Эркюль Пуаро. Слез лить по этому поводу точно не стану.

Не дожидаясь, когда бандиты все же уедут, а мужики разойдутся, я закрыл глаза и, выдохнув, уснул. Но дадут ли мне в этой жизни поспать?

— Вот, барин, выгнали татей! — будто бы принес благую весть о победе над несметными полчищами врага, говорил Емельян.

Управляющий снова вошел ко мне в комнату, а за его спиной толпились мужики. Часть из них смущалась и чувствовала себя явно не в своей тарелке, но были и те, кто держал нос кверху. Не такие уж и забитые крепостные у меня. Что? Распустились? Или не все крестьяне-рабы знали, что они рабы и есть?

— Спасибо, мужики! Я поправлю положение и дам денег. Пока мне еще своя война за имение предстоит. Но таких гостей более не нужно. Встречать их велю на подступах да мне докладывать. А уже потом я буду решать, пускать ли. Как же так, что меня, больного, будят тати? Как мне за вас стоять и думать о ваших семьях, коли и вы о мне не попечетесь? — поблагодарив, я отчитывал крестьян.

Можно было более тонко с ними поступить, миндальничать, использовать словесные кружева. Но не до этого.

— Емельян! Каждому дай что-нибудь из моих запасов. Не водки, а поесть, семьям на стол, — приказал я.

— Барин, но как же? У вас же и так мало чего, — воспротивился приказчик.

— Ты чего-то не услышал, Емелька? Люди за меня встали, а я буду закрома свои сберегать? Дай им, что велено, да мне еды принеси, я сколько тут валяюсь, окромя бульону, каким Настасья кормила, и не ел ничего, — привстав и напрягшись, я буквально рычал, а не говорил.

— Батюшка наш, прямо Петр Никифорович, — зашептались мужики.

— Еды мне! И после — спать, меня не беспокоить. В комнату входить запрещаю, стучать — и после приглашения только заходить! — сказав это, я рухнул на подушку без сил.

Как же поспешил я активничать!

Ждать еды, к счастью, долго не пришлось. Стук в дверь раздался минут через десять после того, как мужики-победители скрылись. Я думал, что усну, но трели в животе не дали этого сделать.

— Войди! — сказал я, дверь распахнулась, и в проеме показалась…

Ебипецкая сила! Нет, я сейчас буду воспринимать мою новую жизнь, как нечто нереальное, как выверт сознания. Ну, не может же быть так… Передо мной стояла девушка, точная копия, точнее придумать сложно, той самой фотографии, что была на стене у бабули из будущего. А еще девчонка была сильно похожа и на саму храбрую Марию Всеволодовну.

— Что, барин, что-то не так? — спросила девушка. — Али не признали? Так я Саломея, дочка, стало быть, Козьмы, мастера вашего… вашего батюшки.

— Саломея? — растерянно спросил я.

— Так и есть, барин. Я тута принесла поснедать. Не гневайтеся, разносолов нет, а вот каша с салом да с солеными огурцами и хлебом имеется. Не побрезгуйте. Ну, а скажете чего иного измыслить и приготовить, так я мигом, минута, и все будет, только час нужно, кабы сготовить, — сказала девчонка, готовая уже куда-то бежать.

Я улыбнулся. Рассмешило это «мигом, минута, только нужен час». Но улыбка сразу сошла на нет. Если и Саломея, а она была миловидной девочкой, тоже сералька, то на моей совести повиснет еще одна гиря, а я другие толком не отцепил. И как об этом спросить?

— А с чего ты решила, что я тебя не знаю? — меня терзала догадка, что девчонка подслушала мой разговор с Емельяном или с доктором, и знает про потерю памяти.

— Не серчайте, барин, но только все уже словно сороки судачат о том, что забылися вы. Да и ведете вы себя… Вот и меня курвой по старой привычке не назвали, а еще руки-то ну как есть при себе держите. А батюшка-то мой уехал в Таганрог, повез ножи на торг, чтобы прокормить нас. С барского стола уже худой прокорм стал. Когда батюшка уезжает, вы завсегда, энто… безобразничаете, — девушка покраснела, поняла, видимо, что лишнее болтает. — Я, бывало, что и прячусь от вас.

А может, она испугалась того, что подсказала мне сейчас, что делать. Но я на это только усмехнулся.

— Ставь еду, спасибо. Гречневая каша с салом — самое то, да еще с соленым огурчиком. Поем, посплю, а после придешь ко мне, — увидев, как девушка отшатнулась, словно намереваясь убегать, я быстро добавил: — Трогать тебя не стану, не бойся. Поговорим о твоем отце, я хочу понять, почему это я его опасаюсь.

Действительно, было некое иррациональное чувство, что Саломея не числилась в гареме только потому, что ее отец — не простой человек. Может, он и крепостной, но такой, что за дочь и барина прибьет.

Но каковы же все-таки выверты жизни? Саломея, я почти в этом уверен, это какая-нибудь «прапра-», а, может, еще раз «пра» бабка Марии Всеволодовны. С этими мыслями, сытый от употребленной наваристой каши, я уже вновь засыпал.

* * *

Андрей Макарович Жебокрицкий нахмурил брови. Грузный мужчина стучал пальцами по подлокотнику кресла и размышлял. Что-то в его, казалось, идеальном плане шло не так, ощущение тревоги не покидало помещика. Перед хозяином обширного поместья, одетым в байховый красный халат и с чепчиком на голове, стоял мужик.

Крестьянин имения Шабариных, Никитка Глузд, не менял своей полусогнутой в затянувшемся поклоне стойки, исподлобья изучая реакцию грозного хозяина большого двухэтажного дома. Никитка, несмотря на то, что все так к нему обращались, был уже пожилым человеком. Не дорос крестьянин Глузд до того, чтобы его хоть кто-нибудь называл Никитой Авсеевичем.

— И что, прямо-таки стрелял? — после долгой паузы спросил Андрей Макарович.

— Да, барин, стрелял он, непутевый, а еще… — почувствовав свою полезность, Никитка поспешил продолжить, но гневный окрик Жебокрицкого прервал еще только начавшийся рассказ.

— Сучий потрох! Да как ты смеешь на дворянина наговаривать! Не твое рабское дело, путевый он или нет, скотина. Был бы моим крестьянином, забил бы тебя до смерти, дрянь такая! — разъярился отставной полковник интендантской службы.

— Не гневайтеся, барин, я же без умысла дурного, — сказал Никитка, еще сильнее сгибаясь и комкая свою шапку.

Знал Глузд, сколь быстр на расправу барин Жебокрицкий. Об этом в крестьянской среде байки ходили одна страшнее другой. И Никитка не сомневался, что барина не остановит и то, что Глузд — вовсе не его крестьянин.

— Будет тебе, рассказывай, но на дворян рот свой рабский не раскрывай! — будто бы смилостивился Жебокрицкий.

Андрей Макарович прекрасно знал, что крепостной, который у него за шпиона в поместье Шабариных, и муки страшные стерпит, лишь бы получить очередную плату за важные новости. Никитка исправно докладывал, что творится в поместье соседа.

На самом деле крестьянин не был глуп, как могло показаться. Это был ушлый хитрован, пусть и в своей среде, с народной такой хитрецой и пониманием, как правильно угодить. Никитка умел не только добывать информацию, а порой ещё и выдавать зачатки ее анализа. По-своему, наивно — но Жебокрицкий ценил Глузда. Ценит, но никогда этого не признает.

Никитка сам воспитывал троих внуков не старше четырнадцати лет. Зять помер от какой-то простудной болезни, до того по осени схоронил своих родителей, дочка скоро после смерти мужа также преставилась, не разродившись четвертым дитем. Жена есть, но что взять от бабы? Разве же она сможет собрать хоть что-то к приданому за старшую внучку, кроме десятка вышитых рушников да пары подушек?

Лукерье, внучке, как раз и стукнуло четырнадцать годков, и дед задумывался, как же ее отдать замуж. Кто возьмет девку, если за ней и приданого никакого нет? Тут бы если не хату, так корову купить за ней или свиней несколько. Так и найдется добрый хлопец, что внучку в свой дом приведет. Вот и выкручивался мужик, готовый предать любого, но только не своих родных.

Никитке и самому было противно, он понимал, каким делом занимался. Рассказывать про своего барина — это плохо, за это и от соседа по мордам можно получить, но свой-то барчук уже как год ничего не дает, а все требует. А Жебокрицкий хоть и лается, как собака, но платит исправно, не только рубль-другой в месяц даст, а ещё порой то сала отрежут Никитке, то муки дадут. Тем и живут.

— А что Картамонов, не прибил еще твоего барина за то, что тот дочку его, Настасью, стращал? — усмехнулся Жебокрицкий.

— Прибегла, знамо быть, Настасья Матвеевна, когда барина нашли в снегах, все охала да ахала, бульонами потчевала, — отвечал Никитка.

— Ох, и прознает Матвей Иванович о том, что его невенчанная дочка бегала к барчуку, ох и всыплет своему нерадивому крестнику! — сказал Жебокрицкий и рассмеялся.

Никитка смотрел на барина, будто голодный пёс, внутри всеми фибрами своей души ненавидел, но улыбался и ловил любую эмоцию Андрея Макаровича. Такова участь крепостного, быть всегда кротким с барином, чтобы не отхватить батогами али плетьми, а получить кусок сала да ломоть хлеба. А еще серебряный рубль. Глузд рассчитывал, что сегодня ему этот самый рубль и перепадет.

Итого у него будет уже собранными сорок три рубля. Останется рубликов двадцать собрать, да корова будет в приданое. Ну, а породнится он через Лушку с кем из сильных крестьянских родов, так, чай, родственники в беде никогда не оставят.

— Что? Рубль ждешь, стервец? — усмехнулся Жебокрицкий.

— На то воля ваша, барин, — отвечал Никитка.

— Дам тебе, скотина, три рубля. Но отныне следи за барчуком пристально, внимательно. Ты сколько спину ни гни, но я твоего брата знаю. Тут кланяешься да дурня из себя строишь, а сам, небось, не только мне служить готов, абы платили. Ну, да откуда у рабов честь? — Андрей Макарович небрежно махнул рукой. — Пшел вон!

Никитка поспешил выйти из кабинета барина. Он уже знал, что теперь же ждать монетки не надо, тут есть процедура, где получать деньги. Сейчас нужно найти управляющего, и тот выпишет бумажку, с этой бумажкой нужно вновь подойти, а то и подползти к барину, тот поставит свою закорючку на ней, ну, а после уже к казначею, есть и такой у Жебокрицкого.

Отставной офицер очень любил всякого рода бюрократические проволочки, на службе часто ими грешил, используя, где надо и не надо. Вот тоска по документам и подвигла отставного полковника воплотить схожий документооборот в своем имении.

Крестьянин вышел, а Жабокрицкий вновь задумался. Вот оно и есть то, что пошло не по плану. Сучонок выжил. Но как? Барин взял колокольчик и вызвал своего секретаря.

— Найди мне Лавра! — потребовал Андрей Макарович.

— Сей же час, господин, — отозвался секретарь и удалился.

Уже через полчаса тот самый Лавр предстал перед светлые очи своего покровителя. Лавр Петрович Зарипов сам был дворянином. Бедным, без имения. Он являлся, своего рода, если говорить средневековыми категориями, вассалом Жебокрицкого. Зарипову были выделены земли, немного — деревушка в девять домов, но за это он служил отставному полковнику. Не только земля и пользование крестьянами хозяина поместья прельщали Зарипова, он еще и состоял на окладе у Жабокрицкого и часто выполнял такие делишки, о которых нельзя рассказывать.

— Лавр, ты что же творишь? — сразу же, как только Зарипов появился в кабинете, отставной полковник принялся его отчитывать. — Ты доложил, что выродок замерз пьяным в снегу, а ты даже припорошил его снегом, чтобы не нашел никто. И что?

— И что, Андрей Макарович? — будучи уверенным, что сделал грязное дело до конца, Лавр Петрович не стушевался.

— И то, Лавр, что Алексей Шабарин жив и почти здравствует! — закричал Жабокрицкий.

Зарипов опешил. Он видел, знал, он проверял. Мертвее мертвых был непутевый отпрыск знатного казака, ставшего дворянином. Тогда Алексей Петрович Шабарин пришел просить денег, как водится, у соседей. И Жабокрицкий, встретив проигравшегося в пух и прах соседа, ссудил ему аж тысячу триста рублей.

Шабарин был вне себя от радости, а тут подвернулся, будто случайно, Лавр Петрович, предложил выпить за такое дело отличного французского коньяка. Все в округе знали, что слово «французский» на Шабарина-младшего действовало магически, он никогда не отказывался от чего бы то ни было французского. Выпили, потом еще чуть-чуть, а после поехали на тройке покататься. Тут-то снотворное и подействовало.

Зарипов скинул Шабарина в снег, без шубы, в одной рубахе, а сам поехал дальше. Но это было не всё. Часа через три Лавр Петрович отправил своего доверенного человека, тот проверил. Окоченевшее тело явно не подавало признаков жизни. Так бывает, когда выпьет кто, да в снегах замерзнет, редко, но бывает. Конечно же, все деньги вернулись к Жебокрицкому.

— Но нет худа без добра, Лавр. У меня, слава Господу, осталась расписка выродка. Он должен мне тысячу триста рублей. Он должен мне, должен Ивану Ростовскому, даже Картамонову должен. Имение его заложено… Я все равно заполучу себе земли Шабариных, но ты следи за барчуком, мало ли что, — Жебокрицкий, зло нахмурив брови и подавшись вперед в кресле, посмотрел на Лавра. — Еще один промах, и пойдешь искать себе лучшую долю.

Зарипов потупил глаза. Лучшую долю он, как ни ищи, но не найдет. Толком-то ничего и не умеет, служил в армии — да за пьянки и драку с вышестоящим офицером разжаловали в рядовые и с позором выгнали. Так что кормиться он мог только тут, выполняя разную грязную работу на благо отставного полковника, некогда предложившего подпоручику поехать с ним и служить.

— Что с дрянью этой, Машкой Шабариной? Есть вести о матушке барчука? — произнеся последние слова подчеркнуто витиеватым тоном, рассмеялся Жабокрицкий.

— Как уехала в Петербург, так и никаких новостей. Но я знаю Артамона, он пока из нее все деньги не выкачает, не оставит вдовушку, — улыбнулся Лавр Зарипов.

— Ветреная особа. В ее годы поверить в любовь известного кружевного повесы? Экий моветон, — усмехаясь, сказал Жебокрицкий [кружевной повеса — тут отсылка к герою-любовнику сентиментального романа Ричардсона «Кларисса, или история молодой леди»].

— Да, уговорила сына заложить имение — и на вырученные деньги, фьють — отправилась прожигать жизнь в Петербург, оставив ради любви своего непутевого сына одного, — позволил себе усмешку и Зарипов.

— А потому, что Петр Шабарин держал Машку взаперти, а она от скуки начиталась дури всякой французской, да английской, — злорадствовал отставной полковник.

Жебокрицкий вальяжно расселся в кресле и чуть приподнял горделиво подбородок. Он гордился своей интригой, достойной королевских дворов. Так обложить поместье Шабариных, так унизить и, по сути, обокрасть эту семейку смог бы далеко не каждый.

Жебокрицкий вспомнил о Петре Никифоровиче Шабарине и потер шрам на щеке. Дуэль, состоявшаяся еще десять лет назад, оставила три шрама на теле отставного полковника. Они сражались на шпагах, и Андрей Макарович специально выбрал этот вид оружия, так как знал, что Шабарин-отец не только неплохо рубится на саблях, но и превосходно стреляет. А вот шпага часто казаку, как корове седло.

Но прогадал отставной полковник, за что и поплатился. Шабарин просто издевался над соперником на дуэли, не только парируя все выпады и атаки нерасторопного Жебокрицкого, но и нанося унизительные порезы. Теперь у Андрея Макаровича на седалище красовался шрам, да ещё по одному на лице и на груди.

Месть, занявшая его сердце, ждала своего часа, и этот час пробил.

Глава 7

— Что? Опять? — без горечи, а с задорным сарказмом сказал я, когда проснулся.

Да, опять. Вновь я в чужом теле, снова в этой комнате и на кровати с балдахином. А значит, живем! Лучше так, чем любоваться на чертей, греясь на дне сковородки. А надеяться на то, что окажешься в обществе ангелов, не приходится. Грешки имеются, нажил, знаете ли, и по молодости, и после. Но кто без грехов? Я кстати, думаю, что жилплощадь в аду намного дороже, чем в раю, а ипотека — это также одна из вечных, излюбленных чертями адских мук. Она и при жизни мука, она и после жизни, наверняка, не покинет.

Настроение было отличным. Сразу даже и не скажешь, почему бы. Проблем-то — воз и маленькая тележка, а я радуюсь. Ах, да! Я же не чувствую ни боли, ни дискомфорта, напротив, испытываю жажду деятельности.

— Эй, кто там? Барин проснулся! Горшок мне! — выкрикнул я.

Про горшок, вроде бы, и грубо, но куда тогда справить нужду, если хочется? Посмотрел направо, там столик да стул с вычурными ножками. Нет, на стул нельзя. Посмотрел налево — ужасные, ненужные выпуклости торчат из стены, типа колонны. А рядом этот… Ну как его?.. Шифоньер! Точно он, не комод, а именно что шифоньер с зеркалом и с пуфом рядом. Там же шкаф. Я не хулиган какой и воспитание имею, могу потерпеть, так сказать, ' справлять утренний туалет', но в этой мебельной локации хотелось обозначить свое присутствие, пометить, так сказать архитектурно-дизайнерское непотребство. Но мне же здесь жить…

— Есть кто? — еще громче закричал я.

Послышались частые шаги, к двери кто-то подбежал, не пойму пока, мужчина и женщина, может, девушка. Начались перешептывания. Разобрать не получалось, но по голосам я предположил, что там спорят, кому войти.

Раздался стук в дверь.

— Ну же, входите! — сказал я и только сейчас понял, что вообще-то сижу в пижаме.

Хотя… Наверное, так можно. Ко мне же не может войти какой дворянин или дама.

— Дозвольте, барин, — услышал я настороженный голос.

Впрочем, не только услышал, но и увидел его носителя.

— Саломея?

— Так, барин, я и есть, — чуть смелее сказала девица.

— А чего боишься меня? — спросил я.

Вчера я такого страха в Саломее не заметил. Скорее, это меня можно было назвать испуганным, так как уж больно девушка была похожа на ту фотографию у бабули Марии на стене. Она похожа и на саму Марию Всеволодовну. Может, в этом кроется какая-то причина, из-за чего или почему я умер и появился именно здесь? Ну не совпадение же это!

— Барин, вы в ночи кричали шибко, да все бранилися. Слова такие… коробочка, карандаши высыпали, — Саломея сдвинула брови и с натугой вспоминала слова. — Кричали все, Киру звали… Вот, а еще… Убью! Стало быть, снова выстрел и — убью сук!.. Простите, барин.

— А у тебя хорошая память, — чуть растерявшись, отметил я. — И это… Мне бы туалет… Клозет, гальюн, парашу… короче, вот это нужно.

— А! — воскликнула девочка и взмахнула руками. — Так в пуфе, стало быть, и стоит горшок. Его крышка снимается и тама… Это вы сами придумали туда ставить. И не смердит, и не напоказ всем.

Я подошел к пуфу, поднял обитую мягким крышку и… Вуаля! Хошь садись, хошь… нет, лучше сидя, для тех, кто не проходил курсы «туалетных снайперов», чтобы не гадить вокруг.

Тут надо бы подумать. Вот, например, чего стоит провести местную канализацию? Учитывая то, что будет кому вычерпывать субстанцию? Унитазы уже должны быть в этом времени?

— Ну? Может, уйдешь? — сказал я Саломее, что всё стояла и чего-то ждала.

— Раньше так вы не стыдилися, барин, — сказала девушка и юркнула за дверь.

Но когда она уходила, я услышал тихое бурчание девчонки про то, что, мол, я, или тот, кто был тут до меня, удами своими размахивал налево и направо без стеснения, а теперь-то, надо же… М-да. Это уже эксгибиционизм. Еще один грешок мне как официальному правопреемнику.

— Ну и животным же я был раньше! — сказал я, приноравливаясь к «лакшери-горшку».

Переодевшись (все же неловко просить себя еще и одевать), я решил проверить свое тело. Мне был важен уровень физической подготовки.

Понятно, что она была никакая. Однако пока не попробуешь хотя бы отжаться, то и не поймёшь, что можно делать для дальнейшей работы. И вот я в планке и… стою. Но не из-за того, что тело готово к этому универсальному упражнению, а благодаря морально-волевым качествам, которые, хвала Господу, никуда не делись. А это, на мой скромный взгляд, самое главное.

Отжался шесть раз. Я-то продолжал бы, но руки задрожали, подкосились — и я упал, ладно нос успел от пола отвернуть. Пресса нет, но поднять десять раз лежа на полу ноги получилось — отдышался только сперва, потолок посозерцал. Присел только более-менее нормально, пятнадцать раз, на шестнадцатый правую ногу свело судорогой. Вот такой я… никакой.

Вот так развлекшись, я пошел на выход. Дел много, и уж точно пора перестать ограничивать свое пространство одной комнатой, тем более, с пуфиком-сюрпризом в виде писсуара. Я ведь даже дома этого не знаю, не говоря о чем-то большем.

— Барин, сами вышли! Bonjour, стало быть [фр. добрый день], — встретила меня у двери краснощекая девица.

Это что? Бывший хозяин тела настолько обложил себя бабами, что они везде и разных возрастов? Эта была уже хотя бы постарше. Дамочка чуть в теле, мне такие женщины не особо нравились в прошлой жизни, если считать мою нынешнюю реальность вторым жизненным путем. Но глазками своими игривыми так и стреляла, согнулась, зараза, в поклоне так нарочито, чтобы некоторые вторичные половые признаки стали доступны моему взору. И видно, что на то и расчёт у неё.

— Зовут как? — спросил я.

— Так не врут люди, что вы, beau мonsieur, память потеряли? [фр. красивый господин] — сказала все еще не представившаяся девица.

— Правду, но память вернется. И еще… Не нужно французского, по крайней мере, к чему вставлять эти нелепые фразы.

Мне, наконец, удалось узнать имя этой дамы. Итак, она звалась Парашей. Прасковьей, значит.

— Вы не серчайте, барин, что Саломейка при вас была, а меня, стало быть, и не было. Я же это… ну… До родных ходила, вот. Это, мсье, я… — замялась Параша.

— Ну же? — потребовал я.

— Не серчайте только, барин. Я… Ну не могу же не сказать, что прознала, — я состроил недовольное выражение лица, и Прасковья решилась: — Ко мне приходил давеча сын кузнеца Игната, с имения, стало быть, Картамоновых. Так там все знают, что Матвей Иванович прознал, что барыня сбегла до вас. Серчаает! Обещался скоро быть и застрелить вас, барин. Может, сбегти? На время? Матвей Иванович — казак лихой, он может!

Словно на одном дыхании выдала мне информацию Параша.

Что же это такое? Всем я насолил, у всех больные мозоли оттоптал. Но, право слово, не бежать же! Если я правильно разобрался в ситуации, то этот самый Картамонов должен быть нормальным мужиком. Стрелять не будет. Поугрожает, да и объяснимся. Его доча, сказать прямо, не столь хороша, чтобы я польстился. Да она, мля, вообще… большая слишком!

— О том не твоя забота, кто меня убивать будет. И еще… я и далее хочу, чтобы Саломея была при мне чаще, чем ты, — сказал я и уже сделал пару шагов на выход из дома, как расслышал шепот.

— Убью гадюку, — шипела Параша, сама будто змея.

Я обернулся и посмотрел на неё.

— Если с Саломеей что-нибудь случится, то ты будешь не просто выпорота, я придумаю, как именно тебя наказать, чтобы на всю жизнь наукой было. Поняла? — жестко произнёс я.

— Так, а как же? Я же еще при батюшке вашем в дом, стало быть, зашла. Тута и живу, хвранцузский учу, чтобы только угодить, — Прасковья начала всхлипывать.

— Ублажала, значит, отца моего? — всё так же строго спросил я.

Параша замялась, потупила взор, вновь стрельнула глазами, в этот раз уже не столько игриво, сколько удивленно.

— Так и вас, барин, — шепотом сказала баба.

Я не идеалист, и всякое было, особенно во времена бурной молодости, но я принципиально выбирал женщин не показательно распутных, хотя про чертят и тихий омут народная молва не врет. Мне не интересно брать доступное, мне важно взять то, что ко мне само не идет. Или… Впрочем, сейчас вовсе не время морально разлагаться.

Но разговор надо было закончить.

— Живи при доме, я не против. Этими… телесами своими не свети, не доводи до греха. А вот то, что полы не мыты, пыль на шкафу — это меня не устраивает. Если французский учишь, значит, грамотная. Придешь позже, записывать станем, чем меня кормить и что делать дальше. А сейчас или сама, или кого пошли. Мне Емельян нужен, — сказал я и пошел к выходу.

Остановился у двери и осмотрел створку. В принципе, починить можно, петлю одну поменять да доску, что рассохлась, сменить. Только что-то мне подсказывает, что строительный магазин отсюда слишком далеко, как бы расстояние вышло не длинною в сто семьдесят лет. Хотя… что-то мне говорили про мастерскую, ну и кузнец же должен быть.

Вышел на крыльцо… Ох! Грязюка! Снег, замешанный на черной как смоль земле, да еще и на навозе. Только от дома к бане и еще чуть дальше вычищено. Когда с бандитами разбирался, и не видел всего этого безобразия. Впрочем, ночь была, да я на это и не смотрел, другие задачи стояли.

Перемещаться, чтобы не утонуть в грязи, можно было только по выложенным мосткам. Вот я не понимаю, положить дорожки — это менее энергоемко, чем вычистить снег и убрать навоз? Или я не прав, и грязь все равно будет,? Но снег с навозом убирать нужно.

— Ты куда? — спросил я Саломею, как раз выбежавшую из дома.

— Так, барин, ты же сам просил известить Емельяна Даниловича, — отвечала девчушка.

Я не стал одергивать. Прасковья, себе на уме, нашла кого послать. Формально выполнила мою просьбу, нет, мою волю. Хотя дедовщину эту я бы прекратил. После того, как я заметил сходство Саломеи с фотокарточкой из будущего, я проникся интересом к девчонке.

Все же, оглядев ещё раз мостки, я решился пройтись по своим владениям. Справа баня, слева домик небольшой, кирпичный. Это дом для гостей. Дальше небольшое пространство с голыми кустами и высаженными в ряд деревьями. Опачки! Статуи, сразу три рядом стоят, рядом беседка, красивая, белая, с колоннами. А дальше, метрах в двухстах, справа от парковой зоны, большое здание, деревянное, одноэтажное, а еще с пристройками и с водным колесом. Присмотрелся и определил контуры небольшой оледеневшей речушки.

Прошел чуть вперед и увидел слева несколько зданий, с другого окончания парка. Оттуда чуть слышно доносились голоса, а дальше был загон, где на веревке по кругу гоняли молодого жеребца, насколько я понимаю в конях, весьма хорошего и дорогого.

Через минут пятнадцать такой прогулки по мосткам я увидел сани и мощного коня, который их тащил. Емельян, выходит, прибыл. Достаточно быстро, из чего я сделал вывод, что приказчик живет рядом.

— Барин, Алексей Петрович, надежа наша, ты бы дома еще отлежался, — не успев доехать, уже советы раздавал Емельян.

— В дом! — решительно сказал я и сам направился к входной двери в в дом.

Почему-то нервировала шуба управляющего, а вместе с ней и он сам. Я в мехах не силен, но похоже, что это лиса, да с огромным до неприличия бобровым воротником. Мех был почти полностью спрятан под нашитую сверху ткань, но торчал красными топорщащимися волосками. Я слышал, что мехом наружу шубы стали носить только на закате империи. До того так только мужичье носило.

Не знаю, сколько стоит эта шуба, но недешево, точно, а еще сани. Ладно они, но и в санях лежали меха, и шапка на Емельяне была бобровая, как у моего деда, вот один в один. И правил этот позер не сам — на козлах сидел какой-то крестьянин.

— Кто здесь барин? — прочистив горло с холода, спросил я, едва Емельян вошел в мой кабинет.

Оказывается, тут и такое помещение есть, как и с десяток иных «барских покоев».

Управляющий вообще не понимает, что приезжать и красоваться передо мной в дорогих одеждах, не снять и не оставить дома часы на серебряной цепочке — нехорошо? У меня же слишком много вопросов возникнет.

А они возникают, ой как возникают! К примеру, разница между теми часами, что я нашел у себя, и теми, что носит управляющий вовсе незаметна. Шуба, опять же.

— Вы тут барин. А кто же? — недоуменно отвечал управляющий.

— Так почему у меня нет такой шубы? Часы у тебя такие же, как и у меня. А у меня денег нет, — добавляя с каждым словом все больше металла в голос, говорил я.

— Так я же говорил вам, барин, долги у нас, только они, гадины, и есть, долги эти, — вжав голову в плечи, отвечал Емельян. — Да и игрок вы, барин, имение заложено, скоро разбирательство будет, еще и отберут.

Вот же человек. Вижу, что боится меня, не играет, искренне трясется, но все равно лжет. И ложь еще более очевидная, чем страх.

— Значит, так… Емельян Данилыч, — я взял управляющего за грудки…

— А-а-а! — услышал я крики за дверью.

Оттолкнув Емельяна, я быстро подошел к двери и резко ее открыл. Две валькирии сцепились в яростной схватке, в которой выжить должна была только одна. И похоже, что явный аутсайдер совершает сенсацию и точно не проигрывает фавориту схватки. Саломея давала отпор Прасковье. Обе девицы, хотя… одна подросток, а вторую девицей ну никак не поворачивается язык назвать, в общем, эти девушки держались за волосы друг дружки и не сдавались. Мало этого, так Соломея изловчилась как-то разбить нос Параше.

— А ну, угомонились! — гаркнул я.

Амазонки сразу же стали по стойке смирно.

— Что произошло? — задал я вопрос.

— Простите, барин, я же помню, что вы наказывали, — Параша шмыгнула и рукавом вытерла кровь под носом. — Я бегла сказать, что Матвей Иванович прибыли, что его мужики у мастерской придержали и упрашивают не убивать вас. А тут Саломея стоит и зубоскалит на меня.

— И ничего я не зубоскалила, кобыла ты сеновальная, — огрызнулась девочка.

— Ты ополоумела при барине так лаяться, девка? — встрял в разговор управляющий.

— Бегите, барин! — сказала Параша, но было поздно.

— Бабы, вон пошли, курвы! — пробасил некто справа.

Я обернулся. В пяти шагах, у лестницы на второй этаж, стоял мужик. Он был с суровым видом, в собольей, насколько я разбираюсь, шубе, причем мехом как раз наружу, лысоват, но, видно, что стесняется этого, так как остатки волос заглаживает на гладкий лоб. Волосы блестели, будто в солидоле или в жиру, наверное, так и было. Гусиный жир сейчас — главный гель для укладки волос, этой гадостью и мне предлагали «зализаться».

Но Бог с тем, как выглядел Матвей Иванович Картамонов, а никем иным этот пожилой мужик не может быть, важнее, что он держал в руках с кремнёвое ружье, как в фильмах про войну. Какую? Вроде бы, про Крымскую.

— Емелька, а ты чего тут? Пшел вслед за бабами, пес шелудивый, — сказал незваный гость и взвел курок, целясь в меня. — Ну, гад ты неблагодарный. Я же говорил тебе, Лешка, чтобы к Наське ты не совался боле? Мало тебе прошлого раза?

— Погоди, Матвей… — я запнулся, имя как назло помню, а вот отчество запамятовал.

Вот только мужик явно уже сказал все, что хотел, и разводить базар больше не собирался.

— Бух! — прогремел выстрел.

Глава 8

Я чуть пригнулся. Пуля пролетела в полуметре и вошла в стену, будто та из фанеры — легко, не встречая препятствий. Мужик стрелял даже не для виду, заведомо в сторону, он мог и попасть. Но я не согнулся, не побежал прочь, спасаясь. И не только потому, что знал об одном заряде в ружье, я привычный, от звука выстрела в панику не впадаю. Однако и не сказать, что оставался преисполненным спокойствием.

— Да вашу налево, в душу Богу мать анафемой по горбу, — выругался я, и мужик с ружьем замер.

Всегда замечал, что заковыристые ругательства способствуют некоторому снижению накала. Это своего рода система опознавания «свой-чужой». Так что я — наш, даже близкий к народу. Между тем, я не наигранно ругался. Начинает изрядно напрягать то, что ко мне врываются всякие и пукалками грозят, пусть и такими вот громоздкими древними кремнёвыми карамультуками.

— Ну ты, крестник, и дал! Анафемой по горбу… Ха-ха, — произнес Матвей Картамонов.

А звучало-то как умилительно! Словно отец, услышав от сына мат, обнял своего мальчугана и попросил: «А, ну, сынок, скажи еще раз слово ху…, порадуй батю!» Я бы порадовал своего… крестного отца, и на букву «х», и на остальные буквы. А вообще очень интересно получается. Я крестник отца дамочки ста-, нет, «стапятидесятикилограммовочки». И получается, почти по-гоголевски «я тебя породил, я тебя и убью»? Не смог отец во Крещении повлиять на своего крестника, чтобы скотиной не рос, так чего тогда стрелять, без того убогие стены дырявить!

— Удивил… Ранее я только замахнусь, а ты уже слезьми покрылся. А нынче и выстрела будто не заметил. Неужто друга моего, батюшки твоего, Царствия ему Небесного, наследие в тебе пробудилось? Но все едино, вопросов к тебе много, — мужик встряхнул головой, будто прогоняя наваждение, и вновь нахмурил брови.

— Так задайте вопросы, Матвей… — я чуть замялся. — Иванович? Правильно?

— А ранее так дядькой Матвеем звал, — ностальгически заметил мужик, но разряженное ружье продолжал направлять на меня. — Растут детки.

«Особенно твоя дочь» — подумал я, но, естественно, не стал усугублять.

Я присмотрелся к оружию. Нет, это точно не многозарядная винтовка. Пока мне не грозит быть застреленным. И в целом… это было такое большое ружье и такое… неэстетичное, что ли. Оружие, как по мне — это совершенное творение человека. Чтобы убить себе подобного, сотворить непотребство, человек всегда использует лучшие свои качества: ум, креативность, трудолюбие, творчески, с вдохновением подходит к орудиям уничтожения.

— Дядька Матвей, отпустили бы вы ружье, всё одно разряжено! — сказал я.

Мужик посмотрел на свое оружие.

— Вот же анафемой мне по горбу, — делано возмутился мужик и улыбнулся, видимо, ему ну очень понравилось ругательство. — А штык и забыл закрепить. Как же я тебя резать-то буду?

— А у меня нож есть, принести? — пошутил я.

Матвей Иванович опешил, не сразу понял юмора. А мне со своими шуточками поосторожнее нужно быть, а то еще всерьез подумает, что я готов и ножик принести, и тазик подставить, чтобы не пачкать собственной кровью любимого доброго крестного. А он улыбнется мне, мол, где наша не пропала, да перережет горло. Так и закончил бы я свои дни с легкой улыбкой носителя тяжелой формы дебилизма.

— Вот в этом ты весь, Лешка, несурьезный. Еще слов нахватался, лаяться научился по своим книгам французским, а не человеком становишься, а этим… обезьяном, — посетовал Матвей Иванович, бережно приставляя ружье к стене.

«И в каких это книгах так ругаться учатся? Я бы почитал» — подумал я.

Впрочем, в будущем такого творчества хватает.

Я уже было счёл, что все, угроза от неадекватного дядьки миновала, но тут он достал из-за пояса большой кинжал. Вот же, ебипетская сила, неугомонный! Я старость уважаю, но придет же предел терпению — и сломаю нос «воспитателю».

— Заходь в комнату, окоём! — потребовал Матвей Иванович, после подошел к сжавшемуся в комочек у лестницы Емельяну и обратился уже к нему: — А ну-ка, Емелька, принеси-ка мне розги, да смоченные кабы были. Буду твоего барина уму-разуму научать. Давно нужда была выпороть да дурь выбить.

Емельян Данилович было дернулся исполнять волю Матвея, но я остановил.

— А ну, кость моржовая тебе в дышло, стоять! — Емельян посмотрел на Матвея и вновь сделал попытку драпануть. — Стоять, сказал! А то розги для себя принесешь. Или плеть.

Емельян встал, как вкопанный, и только его зрачки бегали то в мою сторону, направо от него, то в сторону Матвея, влево. Как маятник. А что, если сделать себе такие живые часы? Тик-так — и глаза Емельки гуляют туда да сюда. А после о-па… кукареку! Это, стало быть, час прошел! Помещик я или как? Уж всяко, в моем мировоззрении, подобное лучше, чем девочек-малолеток стращать в бане. Наверняка, заслужил Емельян Данилович экзекуцию. О! Какое слово на ум пришло! Обживаюсь в эпохе.

— Ладно, Емелька, не нужно розг, — молчание прервал Матвей Иванович. — Надо будет, так и сам мордасы крестнику разукрашу, чай силушку мою Господь не быстро прибирает.

— Жди меня, Емельян Данилович, внизу. Сбежишь?.. Выпорю, вот как есть и выпорю… и тебя и… всех выпорю, — сказал я и чуть тряхнул управляющего, приводя того в чувства.

— Странный ты, Лешка, ой какой странный! А ну-кася, прочти «символ веры»! — потребовал Матвей, пристально меня рассматривая, как раба перед покупкой.

— Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя… — начал я читать молитву.

Ну вот, ещё один молитвы спрашивает — спасибо бабушке, что я их знаю. Отец-то у меня был коммунистом, он долго противился такому «опиуму для народа», но бабуля, если уже что-то решила, так всегда шла напролом.

— Знаешь молитву и слава Слава Богу. И хляби небесные не разверзлися, и тебя не скрутило, стало быть не бесовский ты, — выдохнул Матвей Иванович. — Но и я же не слепец какой, вижу, как держишься, как смотришь. И ты это, и не ты. Не смотрел ранее ты так. Неужто повзрослел, наконец? Али кровь друга моего, брата названного Петра, в тебе проснулась?

— Может, и так, дядька Матвей. Многое не помню, — уже спокойным тоном говорил я. — Ты проходи в мой кабинет, я с управляющим поговорю и вернусь к тебе, чаю попьем.

— Хм, гляди-ка. Кабинет его. Знал бы ты, как мы бражничали тут с батькой твоим… — пробурчал Матвей и прошел, куда приглашали.

— Эй Проська, Саломея. Чаю принесите, да чего к нему, — выкрикнул я, будучи уверенным, что бабья прислуга ошивается где-то рядом да уши греет. — Лучше всего — к чаю штоф водки несите.

Я оставил Матвея, думаю, что ему стоит остыть, пусть вон без меня пока водки выпьет да на Прасковью попялится. Видно же, что мужик хочет казаться грозным, но на самом деле, я для него не чужой человек.

Я не в обиде на новообъявившегося крестного. Мужика понять можно. Любит дочь, за нее печется. Да и ко мне относится чутко, точно не как к чужому человеку. Было бы иначе, так и не метался бы по дому да не размахивал бы своим стволом… В смысле, ружьем.

— Емельян Данилович! — прокричал я таким тоном, что не сулил ничего хорошего управляющему.

— Звали, барин? — прозвучал глупейший вопрос.

Емельян торчал на первом этаже, рядом с хозяйственной частью дома, где обитала прислуга, располагалась кухня и что-то еще. Я не особо пока дом знаю.

— Звал, — не так чтобы умно ответил я.

Успеем ещё поумничать, когда по делу.

— Так чего изволите? — заискивающие поинтересовался Емельян. — Матвей Иванович всё гневаться изволит? Я как… а он… стрелять. Я же за вас беспокоился. Это же…

— Будет тебе причитать. Слушай сюда… — потребовал я и стал перечислять, чего изволю.

Нельзя терять время, надо сходу озадачить управляющего. Пока он не стряхнул с себя это состояния страха, возникшее благодаря лихости Матвея да и моему нажиму. Вот пусть принесет все учетные книги, или что там есть, чтобы понять состояние дел, а после как хочет приходит в себя, да хоть застрелится сразу. Хотя… даже и ворьё жалко, пусть себе живет.

Я потребовал всех отчетов, всех записей, документов, которые только велись в поместье. Аудиторская проверка моего имения напрашивалась и на первый взгляд, и уж тем более на все последующие. Тут мало того, что очевидное воровство управляющего, есть предположение, что имеет место катастрофическая бесхозяйственность.

Вот я и хочу сперва проверить и узнать, чем владею, чтобы после думать, как поступить. Как выйти из этой ж… животрепещущей ситуации.

— Расскажи о своей семье, — вдруг сменил я не только тему разговора, но и тон.

— А? Не понял, барин, — еще больше растерялся Емельян.

— О семье расскажи, мне же интересно, что да так. Память же потерял, вот, — доброжелательно, будто закадычному другу говорил я. — Ага, ты говори.

— Ну так жонка…- сказал Емельян, но сразу был мной перебит.

— Прасковья! — выкрикнул я. — Емеля, ты продолжай давай, ага.

— Два сына, один в Екатеринославе в классической гимназии, — продолжал свой рассказ управляющий, но вновь был мной перебит.

— Вот так, классической? — спросил я, видимо, еще больше ввергая в недоумение Емельяна Даниловича.

— А младший сын, он…

— Звали, барин? — в этот раз я не успел перебить управляющего, за меня это сделала Параска.

— Петра, того большого, что был, когда бандиты приходили, знаешь? — спросил я и понял, что сглупил.

Эта знала всех, может, не в лицо, а могла распознать, кто есть кто, по другим частям тела, но зато безошибочно. Ну или я наговариваю на девушку, а она пример благочинности и непорочности… ну уж нет.

Вон как разулыбалась.

— Знаю, барин, как же Петро не знать. Сильный парубок, — сказала Прасковья, а мне даже почудилось, что она облизнулась при упоминании этого имени.

— Ну так чего стоишь? Чтобы быстро он был у меня! — прикрикнул я и повернулся к Емельяну. — Ну, так что? Только два сына?

— Нет, дочка есть, а более, так и Господь не дал, — отвечал Емелян.

Меня забавляло говорить с ним о пустом. Нет, то, что я узнал о семье управляющего — важно, но в дальнейшем разговор был о пустом, такой, что я не давал возможности Емельяну подумать и проанализировать ситуацию. Если раньше времени начнет паниковать, что-нибудь начудит. Он так и не понял, что я хочу сделать.

— Звали, барин? — буквально через пять минут появился Петро.

— А ты у меня в усадьбе живешь? — удивился я такой скорости прибытия.

— Да, в мастерских и живу. Кузнец я… А что, барин, и впрямь память потерял? — и этот туда же.

— Сюда иди! — приказал я и попробовал чуть подтолкнуть Петра.

Тот будто и не заметил тычка. Хотя, может, и вправду не заметил. Здоровый лоб. Вон как силы и роста набрался на моих-то на харчах. Видимо, не такой уж я был и плохой, раз такие сытые крестьяне имеются. Хотя… я, может, и не знал ничего, а Петр, скажем, воровал металл да налево чего мастерил.

— Семью Емельяна Даниловича привези ко мне в дом. И после я жду тебя для разговора, — сказал я так, чтобы Емельян не слышал. — Ты понял меня?

Зазвенел металл в голосе, но казалось, что Петро и этого не заметил.

— Как скажете, — сказал кузнец, пожал плечами и пошел прочь.

Я собирался взять в заложники семью управляющего. Ну, как в заложники… так, позвать погостить, но без права отказа. Сразу видно, что Емельян — перец ушлый и может стартануть куда подальше, покая начну его проверять, а после с него требовать.

— Не удеру я, барин. Куда же мне. Ну если только убивать не станете. Да и зачем бежать мне, когда через три недели имение и отобрать могут, — с какой-то болью говорил Емельян. — Зачем всё это, барин, пошто стращаете, если отцовское именьице не ваше скоро будет.

— Подробнее! — потребовал я.

— Ну да, ну да, вы ж не в памяти теперь! — усталым, тоскливым голосом сказал Емельян и начал повествование.

Я читал книги про разных хронопутешественников, начиная с «Янки при дворе короля Артура». И большинство произведений подобного жанра изобилуют героями, у которых сразу же в новом времени появляется из ниоткуда много плюшек. Царями становятся или гаремом обзаводятся. Тьфу ты. Не тот пример. Гарем и у меня есть, неправильный только. Но чего нет, так это спокойствия, определенности.

Вот, вроде бы, попал «в князи», но почему по пояс в грязи? Я тут аудит проводить собрался, а меня за неуплату коммунальных выселяют? В смысле, за то, что заложил имение и не выплатил.

— Так у вас на столе извещение лежит. Через дней десять ехать нужно в Екатеринослав, там слушание будет, — сказал Емельян и посмотрел на меня заискивающе: — Барин, оставьте семью, Христом Богом прошу. Как оно еще сладится со всем. Чего их сюда?

— Погостят. Давай лучше решать, как имение спасать. Что вообще можно сделать? — я начал ходить из стороны в сторону.

— Простите, барин, но… — Емельян замялся. — Хоть бейте, но коли так все, что и родных моих, и… С чего мне думать, как спасать вами проигранное имение?

Сказав это, управляющий оперся спиной о стену и сполз по ней, закрывая голову, будто я сейчас начну его нещадно бить. Что ж, а с ним и не поспоришь. Я, получается, все проср… в смысле, профукал, а стращаю управляющего. Впрочем, долой лирику. На этом управляющем клейма негде ставить. Тоже мне, святоша выискался!

— То есть, ты мне не помощник? Я проверяю тебя, все документы, все твое имущество, после сдаю… куда там? В полицию, забираю все то, чего у тебя не может быть… — я посмотрел на Емельяна, которому, наверное, уже надоело бояться, потому что взгляд управляющего выражал теперь безразличие. — Или ты помогаешь мне. Имение остается у меня, ты тоже остаешься. И все, или почти все тобою у меня наворованное я оставляю тебе, даже если награбил слишком много. Пусть это будет плата за помощь.

Я демонстративно отвернулся и стал рассматривать содержимое шкафа, что был в кабинете, и книжных полок. Нормальную литературу, знакомую мне, не нашел. Хотя… вот один томик Пушкина. Но половина книг — на французском языке.

— Ты решил? — через минут пять после прозвучавшего ультиматума спросил я.

— А выбора-то и нет, — глухо отвечал Емельян Данилович.

— Ничто так не помогает сделать правильный выбор, как нож, приставленный к горлу, — прошептал я себе под нос, но в голос сказал: — Я так понимаю, что нужно ехать в город. Куда там, в Екатеринослав? Рассказывай про город, его правила, что там и как. Будем думать, как выходить из положения.

— Вы бы это, чай, у Матвея Ивановича спросили бы, барин. У него есть кто-то знакомый в губернском городе. А что сказать про уклад городской, слушайте… — Емельян стал мне рассказывать о реалиях этого мира и этого края огромной Российской империи.

Разговор пришлось все же перенести. Я опаздывал в кабинет — уже слышался хмельной голос Матвея, который гонял мою дворню и в хвост и в гриву. Все тут «курвы нерасторопные» и «блудницы вавилонские». Даже бабу Марфу, которая вышла из кухни посмотреть, что твориться, или дабы пополниться курьезными новостями, и ту облаял. Нужно идти к своему крестному, а то наберётся в одно горло, таскай его после да песни подпевай.

— Так чего убивать меня прибыли, дядька Матвей? Я же едва в себя пришёл, многое не помню, — начал я разговор.

— Наська говаривала, ягоза этакая, — слова Матвея прямо сочились любовью к дочери, того смотри и скупую проспиртованную слезу смахнет. — Знаю я, что память ты потерял. А я ей говорю, что давно уж совесть и честь ты свою в карты прогулял. Да память дедовью.

Было неприятно это слышать, но что поделать. Особенно упрек про поруганную память о дедах покоробил. Да я за нее, память эту, в том числе, воевал, я только лишь в День Победы и позволяю себе пустить слезу, а он о памяти дедов!

— Дядька Матвей, ты меня не отчитывай, не это… не брани. Скажи, как оно есть и в чем моя вина. Если видишь выход, так подскажи! Ко мне тут и разбойники приезжали, так прогнали их, но долги же отдавать нужно, — сказал я.

— Слыхал я про тех татей шелудивых. Вот ежели б не прогнал ты их, так точно уже пристрелил бы я тебя, — сказал Матвей и, видимо, для убедительности, еще и пристукнул по столу.

Как бы хлипкая мебель не развалилась от такой проверки на прочность. Трещину на одной из ножек стола я уже заприметил. А у Матвея что, идея фикс такая? Кого-нибудь пристрелить?

— Саблю дедовскую возверни мне! — строго сказал Матвей. — У меня всяко сохраннее будет.

Я не то чтобы растерялся, но категорически не хотелось признаваться, что о сабле ничего не знаю. А еще крайне противно было думать о том, что я, так уж получается, если тут и там отвечаю за чужие грехи, проиграл саблю. Ведь, по логике, так оно, скорее всего, и случилось.

— Не, нет! Ты не молчи, окоём непутевый, не говори, что и саблю дедову, что он у турецкого паши забрал, не пропил? — заволновался Матвей Иванович, путаясь в «не».

— Если и так, то верну! — сказал я, а взгляд так и норовил стыдливо ухнуть в пол.

Матвей встал со стула и начал расхаживать по кабинету, пыхтя, как паровоз.

— Говорил я Петру Никифоровичу, что крестника моего, тебя, охламона, нужно в казацких обычаях воспитывать. А он все хотел, чтобы ты справным барином стал, да вхож был в дома дворянские в Екатеринославе да в Ростове. Все мамка твоя, непутевая, — бормотал себе под нос пожилой казак.

— Ты, дядька Матвей, мамку не трогай. Какая бы ни была, она моя мать, а ты власти над ней не имеешь, — зло сказал я, будто речь шла о моей собственной родной матери.

А, получается сейчас, что и о моей.

— Ты не помнишь? — спросил Матвей Иванович, посмотрел на меня, тяжело вдохнул и сказал. — Оно и лучше, не знать тебе такого позору.

Установилась пауза в разговоре, а в воздухе теперь витала недосказанность.

— Ну? Расскажи! — решил я нарушить тишину.

И Картамонов рассказал… Мать-то моя, если так прикинуть, еще большая сволота, чем тот я, прежний. Оставила меня и отправилась с полюбовником прожигать свою жизнь. Да и попутного бы ей ветра меж ягодиц. Но тут ведь что — она годовой доход с поместья забрала. И доподлинно Матвей Иванович только об этих деньгах знает, но высказал догадку, что Мария Марковна, так зовут мою маму, забрала и сбережения отца.

— Они, понимаешь, должны быть. Петр Никифорович, батька твой, мог и гульнуть, но вместе с тем, рачительный был, деньгу к деньге прикладывал, да в сундук складывал. Твое поместье не хуже моего денег приносило, даже и больше. Так что думай, могу ли я называть Машку курвой али нет, — сказал Матвей.

— Нет, — припечатал я.

— Что нет? — спросил сосед-помещик.

— Не можешь называть ее курвой, — сказал я.

— А ты с каких пор со мной на «ты», да еще и указываешь? Это я буду тебе указывать, шалопай ветреный, — вновь стал закипать мой гость.

— Да хватит уже! — раздраженно выкрикнул я. — Вы мне скажите, есть ли люди, что мне смерти желают? Еще… кроме тех бандитов.

— Жебокрицкий мог чудить. Да, нет, на что ему это? Красницкий? Нет, — размышлял вслух Матвей Иванович, не обращая внимания на меня.

Парашка тем временем принесла нарезанной вареной говядины, кусок жареной колбасы, а еще зачем-то баранок и грубо наколотого сахара, который выглядел серым и будто мокрым, неаппетитно. Ах да, тут же чаевничают, потому и сахар. Правда, в чашке нечто чуть мутноватое, и это точно не чай.

Почему я спросил о том, кто мог желать моей смерти? Так на голове я с утра обнаружил шишку, свидетельствующую о явном ударе. И возникает в целом закономерный вопрос: как я оказался вдали от дома, в снегу, без сознания?

— Наську не трожь, — после перечисления, наверное двадцати, не меньше, фамилий, Матвей вновь поднял тему дочери.

— Ты не серчай, крестный, но девице схуднуть бы, — сказал я и сразу понял, что мои слова — ужасный поклеп, во вселенной Матвея Ивановича, конечно.

Тот выпучил глаза, сжал кулак и снова поднялся со стула.

— Да там каждый фунт веса — все на месте. Что бы ты понимал, охламон. Девка в соку! — закричал гость.

«Ни килограммом меньше! Только в рост!» — наверное, таким может быть девиз семьи Картамоновых.

— Захочет, пусть со мной приходит заниматься, если вы недалеко живете. Вместе стройнеть будем, — сказал я, макая бублик в малиновое варенье и заедая это куском мяса.

Это я так с бубликами и вареньями худеть собрался. Или веду себя, как большинство людей: сейчас наемся вредного, а завтра, все — сажусь на правильное питание.

— Верни саблю да поеду я. Нешто сердце стучит. Немолод, но не помру, пока Наська замуж не выйдет. Вот думал ране, что вы повенчаетесь, а нынче… Завязывал бы ты с играми, да шалости разные вытворять, — сказал Матвей Иванович и встал из-за стола, что чудом, не иначе, всё ещё удерживал самовар. — Понял я, что саблю ты проиграл. Расстроился. Видеть тебя боле не хочу. Вот ей-богу, взял бы грех на душу, убил бы, но Петра Никифоровича, батьку твоего, больно уж любил. Все. Прощевай. Долг в триста рублей прощаю, но появишься рядом с моим домом — заберу твоих коней. Саблю, окоём проклятый, ты проиграл, а коней оставил… Тьфу! Они добрые кони, но сабелька — память родовая!

— Уже уходите, даже чаю не попьете? — в шутливой манере спросил я, но непрозрачно намекая, что пора гостю и честь знать.

— Чаю? Выпью, как водится, — сказал Матвей Иванович и опрокинул в себя почти полную чашку с водкой, да так, что по его залихватским «а-ля казак» усам жидкость стала стекать и капать на пол.

Матвей Иванович посмотрел на оставшуюся в бутыле водку, замер, видимо, размышляя, стоит ли продолжить. После с явным сожалением вздохнул и обратился ко мне:

— Ты, Лешка, что? Думаешь, что имение заложенное — твоя основная головная боль? Али тати игральные, коим деньги должен? Мамка ли твоя непутевая? Нет, — казак поднял указательный палец кверху. — Я скажу, в чем твоя главная проблема…

И он сказал, причем популярно, с красным словцом, объяснил, почему именно так. И что это за пердимонокль такой! Ну, мало мне, что ли, сложностей! Так нате еще пня трухлявого под седалище!

Глава 9

Что может быть более существенным, важным для дворянина, чем даже проигрыш в карты? Казалось, что карточный долг — это дело святое. Но Матвей Иванович мне пояснил, что главное —, дворянину отвечать за свои слова. При этом, как учил меня крестный, казак слово держит так же крепко. М-да! Вот учил бы он меня, вернее, реципиента, подобному раньше — так и не вышло конфуза, который я и не знаю пока, как расхлебывать.

Итак, молодой повеса и мот, господин Алексей Петрович Шабарин на последнем приеме у помещиков Потапенковых подвыпил да и давай фейерверки словесные в потолок запускать.

— Спасибо за прием, а по весне — все ко мне. Я не я буду, если не удивлю вас всех! Вы ещё долго говорить станете о том, что видели у Шабарина! — по словам Матвея Картамонова, именно эти слова прозвучали тогда.

А после, когда меня одернула мать, мол, мы не сможем принять людей, Шабарин-младший, придурок пьяный, отступиться от сказанного уже не смог, и слово дал, и чуть ли на кресте не поклялся, что примет так, что вся губерния о том узнает и сожалеть будет, что у Шабариных не были. А после, что называется, «поутру они проснулись». Эти они, Алексей Петрович Шабарин, попробовали даже как-то отыграть назад, но… Общество приняло приглашение, и сейчас ставки делались даже не на то, чем, аккурат после Пасхи, удивлять будет Шабарин, а на то, не сбежит ли он куда с позором, как и маменька.

Всё ясно — приглашение это было принято специально, чтобы проверить меня на вшивость. А вернее, это была ловушка. Если не дать бал да не придумать, как выкрутиться, то грядут для меня позор и полное забвение со стороны общества. Я просто стану нерукопожатным. Позор, как по мне — дороже денег, но в данном случае он отчасти и равняется деньгам и вообще уровню жизни. Моей и тех, кто от меня зависит. Так что и об этом придется думать.

Трое саней и еще телега мчались к своему счастью, уходя в закат. Ага! Как бы не так! Нет во мне столько саркастической желчи, столько иронии, чтобы описать наше путешествие подобным поэтическим слогом. Рвутся наружу лишь маты, которые более насыщены теми эмоциями, что пришлось пережить.

То снега по пояс — вязнет телега, то грязь, и уже сани не могут проехать. А дороги? Степь да степь кругом! И замерзающих пьяных ямщиков, для разнообразия пейзажа, что-то не видать. Я был в этих краях, это ведь все те же места, где я на пузе с автоматом ползал. И сейчас тут все очень мрачно, не по той причине, как было ранее, бомбы и сражения — это страшно, но хотя бы понятно. Тут безнадега была иной.

Нет, рядом достаточно много городков: Бахмут, Луганск, Дебальцево, Славянск, Старобельск. И все они стоят, в общем-то, недалеко друг от друга. Но когда скорость передвижения составляет в среднем два мата на метр пути, или километр за миллиард сожженных нервных клеток, сложно думать о цивилизации вокруг. Она кажется далекой, как те звезды.

Узнав многое о положении моих дел, я стал догадываться, что время разбирательства по неуплате залога за имение специально было выбрано так, чтобы я, то бишь ответчик, на него не прибыл. По таким дорогам сложно даже морально решиться выехать, не то чтобы вовсе добраться до столицы губернии, Екатеринослава.

Кто-то очень хотел, чтобы меня не было на судилище. В такое время, когда зима понемногу отступает, а весна еще только совершает «потягушечки» в постели и не рвется просыпаться, добрый хозяин и собаку во двор не пустит. Тут бы дома быть, какао с чашечкой кофе попивать, да грелку на все тело, чтобы только приличной была и по любви, а не за страх. И это… чтобы только со мной была, а не как некоторые тут, лишь бы мужик, а какой именно — то вторично.

Но мы, наша дружная группа единомышленников, мои друзья, стойко переживали все тягости и невзгоды. А кто для меня Емельян? Друг, конечно! Из тех, кто уже губы в кровь искусал, борясь с жаждой меня пристукнуть тайком. Но этот ладно, он бурчит, да ничего не предпринимает. А вот Прасковья, которую я взял с собой, так как имел некоторые планы на нее, та прямо революционерка. Заявила мне на первой почтовой станции, что не ляжет со мной в постель, и даже… о Боже… не задерет платье в каком леску по дороге. И это была такая угроза, с таким ожиданием моего раскаяния, что мое: «А я об этом и не думал» повергло дамочку в шок.

Более стойко держался Петро и еще один мужик, взятый и за возницу и для поддержки. Они были из таких, что бабу на скаку остановят и горящую избу станут тушить путем перемещения всего строения на руках в реку. Мощные образины, Вакула и Петро, у обоих лапищи — как три моих. У Патрикея голова, правда, маленькая, ну дак тому мозгу, что был дарован Богом этому мужику, иного вместилища и не нужно. Тупой, молчаливый, исполнительный, половину саней занимает.

Как оказалось, именно Вакула, был самым нужным моим попутчиком. Это он раз за разом вытягивал и сани, и телегу. И Параску раз вытянул, посчитав, что ее голова торчит из снега по причине утопания в оном. Девка-то просто кустиков не нашла, только примостилась, а тут ее цап… и сильные мужские руки уже на поверхность доставили, да с голым задом.

— Пусти, баран-голова! — заорала та, прикрываясь.

Да куда там! До Вакула не сразу и дошло, что вовсе он не помогал Параске, а, как бы, напротив, мешал.

Пять дней ехать там, где я на машине проскочил бы за час! Это сильно! Но добраться нужно. Наверняка мой реципиент все бы и профукал, и это если б в снегах не помер. Случайно ли? Или это тоже так задумано — и меня, сиречь того парня, убили преднамеренно?

Я пока даже не брался выяснять, как мог оказаться в чистом поле, припорошенным снегом. Чтобы не оказаться вновь в чистом поле, но по причине нищеты, нужно быстро, очень быстро действовать. Так что мы два дня готовились к отбытию, и дел было — большой воз и хромая тележка.

Сперва я познакомился с мадам Качка, женой Емельяна Даниловича. А как её было назвать? Ну, ведь сущая же мадам. Вся такая а-ля Монмартр, «Ялисейския огороды», прямо так, жеманясь, мне и сказала:

— Мне сам Наполеон ручку целовал.

— Это какой, простите Наполеон? — ухмыляясь спросил я.

— Хвфранцузский, барин, разумеется! — сказала Качка.

И даже перехотелось уточнять. Я разве что вслух не рассмеялся. При этом ей ещё и поверят. А дамочка же будет иметь в виду того Наполеона, что Бонапарт, «с Березины бежавший». И не в курсе, что есть Луи Наполеон, который сейчас то ли рвется к власти во Франции, то ли уже дорвался. Вот бы он в Крымскую еще нарвался на кулак русский, сволота этакая.

Жена управляющего была женщиной основательной, и даже я растерялся, когда она хозяйским взглядом оценивала свое новое жилище. Баба явно берега попутала. Или Емельян ей небылицы рассказывает, повышая собственное эго и зарабатывая очки уважение у жены? Но женщина вела себя, словно не я барин, а Авдотья Качка — барыня. Но нет худа без добра. Эта дамочка, неустанно проявляющая свое невежество, подбила меня на очень интересный вид заработка.

Дело в том, что моя любвеобильная маман бежала с легким чемоданчиком, в котором была даже не одежда, а только самое главное — драгоценности и деньги. Уж не знаю, почему Мария Марковна Шабарина оставила весь свой гардероб, возможно, решила, что купит нужное в… ну, где она там шлендрает. И Параска уже облизывалась своими пухлыми натруженными губками на эти вещи. Но я принял решение продать всю одежду маман.

Мы с Емелей поработали очень плотно. Настолько, что отсыпались теперь в санях. Сперва я очень быстро нашел по бумагам эпизод воровства, а после, управляющий стал работать, как тот пресловутый «электовеник», с которым меня некогда сравнивала мама… моя истинная мама, которую я, скорее всего больше не увижу.

Оставив проверку на потом, я пообещал амнистию Емельяну, если он окажется полезным и поможет решить хоть часть проблем.

Мы искали все, что только можно продать, но так, чтобы без урона чести. К примеру, у отца был небольшой арсенал, как оказалось. Вооружить, пусть и допотопным оружием, даже для этого времени устаревшим, можно было целый взвод, не меньше. Был и порох, отсыревший, по большей части. Ключи от этого арсенала найти не получилось, но кого здесь это остановит — мы под моим чутким руководством взломали.

По словам Емельяна, я ранее и вовсе не заботился о том, что осталось после отца, а к оружию просто боялся подходить. А еще… Что вызывало подозрение у всех, но услышал я об этом только от бабы Марфы, я раньше периодически заикался. Сейчас, слава Богу, таково за мной не водится. И не заведётся.

Узнав, сколько стоит оружие и что из имеющегося можно продать, я приказал дюжину ружей, а также пять сабель сложить в сани, чтобы взять с собой. Что-то внутри умоляло не продавать больше. Наверное, каждому мужчине, который имел дело с оружием и относился к нему, как к другу, порой наделяя человеческими качествами, сложно расставаться с ружьем, или даже, как оказалось, с саблей. Никогда не питал особой любви к холодному оружию, и вот опять.

Выгребали мы всё, что можно поудачней сбыть. Мало того, двух жеребцов, которых, по словам Емельяна, барин не продал бы даже если бы оказался без куска хлеба, я теперь вез с собой в Екатеринослав. Каждый такой жеребец стоил до трех сотен рублей. Конечно, продать за такую сумму не получится, но все же, триста пятьдесят рублей за двух коней выручить можно.

И теперь мы, наконец, въезжали в Екатеринослав. Как же хотелось найти что-то красивое, величественное, особенное в этом городе. Я ещё задолго ломал глаза, уставясь в горизонт, в неясные очертания поселения. Но увы… А еще говорили, что при новом губернаторе город расцветает, мол, Андрей Яковлевич Фабр вдохнул новую жизнь в город и во всю губернию. Именно так писали в том выпуске «Екатеринославских ведомостей», что мне довелось почитать.

Где эта жизнь и где новое дыхание? Разве что веяло изо рта дышавшего запойным перегаром. Впрочем, может, просто не успел? Все же только год у власти.

Несколько зданий, при подъезде к центру города были вполне себе ничего, в классическом стиле и явно недавно отстроенные. В основном же, так сказать, типичный частный сектор. На окраине глинобитные хаты, а дальше всё чаще встречались дома из кирпича, даже и двухэтажные. Что ж, что-то строилось.

— Прибыли, барин, — вымученно выдохнул Емельян.

— Веселее, Данилович! — подбодрил я своего управляющего и хлопнул его по плечу.

Несмотря на показной оптимизм, я только усилием воли не давал угнетенности заполнить сознание. Вокруг такая тоска, серость, темнота, и солнце село уже, как назло. Еще эта грязь по колено. И это я ещё не начал соображать в каких условиях нам придется жить.

— Завтра же пойду искать квартиру, доходный дом в городе есть, — правильно расценив мой скептический взгляд на гостиный двор, поспешил заверить меня Емельян.

— Смотря что по деньгам, — сказал я, будучи готовым к лишениям и даже к клопам.

— Как же ж? Не должно! Зараз в городе прознают, тут-то почитай живут только пятнадцать тысяч, не больше. Кто разговаривать станет, если остановиться надолго тут? — возмутился Емельян.

— Хороший понт дороже денег, — вырвалась у меня поговорка.

— Что, простите? — не понял моих слов управляющих.

— Ни-че-го… Иди договаривайся на всех, я спать. А тебе еще разгружать и установить дежурство, то бишь караул, у наших вещей, — сказал я и пошел внутрь то ли корчмы, то ли трактира, к которому примыкали номера для съема.

Откуда эта брезгливость появилась? Раньше ничего подобного я за собой не замечал. А тут… стол чуть грязный — и мне противно, есть с глиняной тарелки — не комильфо… вот и это словечко еще. Пришлось себя заставить и поесть, и выпить. То, что называлось «водкой», не было таковой, слабенький напиток какой-то. И вот в этом и есть коварство. Пьешь — словно и не берет, а потом… Я пошел спать на слегка подкашивающихся ногах, краем глаза заметив интерес некоторых особ, бурно гуляющих в трактире.

— Ты чего это? — спросил я у Прасковьи.

— Барин, горько мне, что вы ни разку, сколь ехали, так и не ущипнули даже, так я это… — Параска скинула с себя шубейку, а после и то немногое, что было под ней.

В тусклом свете единственной свечи, мне открылись женские прелести. Выдающиеся. А это томное дыхание и взгляд с поволокой…

— Нет, ну так же невозможно! — сказал я захмелевшим голосом, схватил девку за руку и притянул к себе.

«Почему и нет? Совершеннолетняя, вроде не больная, не требовательная, » — думал я, оправдывая свои действия.

А кровати тут хлипкие! Во всяком случае, мы поломали спальное место в первом же подходе. Так что после пришлось уже проявлять изобретательность, ведь кроме стола, также оказавшегося хлипким и не выдержавшего устроившуюся было на нем Параску, был лишь стул и шкаф.

А поутру мы начали работать. И первым делом я лично отправился в один из двух магазинов модной одежды в Екатеринославе. Это был единственный шанс, чтобы продать вещи матери. Первый-то магазин уже отказал в таком деле.

— Госпожа Тяпкина, ну к кому же я ещё могу пойти кроме как не к вам? Всем же известно, что именно вы являетесь лучшим специалистом в области моды на всю губернию.

— Как вы сказали, пистолистом? — недоуменно переспрашивала женщина за прилавком. — Вы обижаете, сударь, али я чего не поняла?

— Это слово означает, что вы лучшая. Я бы даже больше сказал — вы же эксперт, — я продолжал заливать елей в уши женщины.

— Я эксперд? Всё-то вы, сударь, пользуете незнакомые словеса. Надо же, я — эксперд, — Тяпкина улыбнулась.

Мадам Тяпкина была женщиной, как я понял, по местным меркам, весьма уважаемой и принадлежала к одной из немногих купеческих семей города. Молодая, но ушлая — это меня уже Емельян предупредил. Мой управляющий имел с купцами Тяпкиными сношения… чтобы превратно не звучало… отношения. Но какая же дама не любит, чтобы ей говорили комплименты. Правда, тут приходилось тяжело, ведь нельзя указывать на красоту или намекать на симпатию. Она замужем, только отпугну. Это вам не дама высшего света, с теми вполне можно фривольничать, а в купеческой среде нравы строгие.

— Ну будет вам, Алексей Петрович, словесами заграничными разбрасываться. Я дочка купеческая, да и замужняя за купцом, — не преминула уточнить своё семейное положение Тяпкина. — Скажите, а почему вы не обратились с вашим вопросом к купчихе Картазоновой?

Я всплеснул руками, состроил недоуменную мину на лице и театрально, словно играл спектакль-фарс, воскликнул:

— Ну как вы, госпожа Тяпкина, сравниваете себя с… хм… хм, — я устал хмыкать, пока купчиха сообразит, как именно оскорбить свою главную конкурентку.

— Курвой этой? — наконец, сообразила Олимпия Степановна Тяпкина. — Прошу простить меня, господин Шабарин. Я имела ввиду иное и не желала оскорбить эту… Все сказанное останется между нами?

— Безусловно, мадам Тяпкина, — отвечал я, внутренне потирая ладони.

На самом деле конкурентка Тяпкиной была более прожжённой дамочкой, её ценник на все те товары, что я предлагал, был, мягко сказать, заниженным. Она даже не смотрела на те бирки, которые бабы в поместье с таким трепетом крепили к одежде.

Может быть, я совершил немалую ошибку, когда отправил узнать, не примут ли в лавке одежды купца Картазонова то, что я привёз, что осталось от гулящей матери. Миссия Параши оказалась именно такой, как можно догадаться по названию.

Я ринулся было исправлять допущенный промах, но не удалось. Купчиха Картазонова была статная, в летах, ее нисколько не заинтересовал такой хлыщ как я (а для всех я так и выгляжу). Рядом с мадамой этой находился сынок размером с моего крепостного-телохранителя Петра. Нет, если надо было бы драться, то сынку бы не поздоровилось. Вопрос: надо ли!

Ну а красивые слова и прочие извивания ужом вокруг купчихи бесполезны. Она, может, и поддалась бы, но сын бдил.Вот и выходит, что нужно всё сбагрить через другую купчишку.

Лавка Тяпкиных только называлась лавкой. Я бы назвал бы это бутиком, и примерочные у неё в наличии и даже по отделам торговая площадь зонирована. В магазины работали две дамочки, которые, пыжились казаться воспитанными, жеманными, будто только вчера сбежали со Смольного института благородных девиц, Но для знающего человека подобное поведение выглядело, скорее, комичным. Когда начался серьезный разговор между мной и хозяйкой, дамочки ушли.

Впрочем, тут Шекспиров в оригинале не читают. Тут всё было будто подражанием. И что характерно, мне, например, было сложно определить, где идёт купчиха, а где выхаживает дворянка. Повадки похожие, говор с глухим «г-х» также повсеместен, наряды у женщин — в общем, не различишь. У всех одинаково устаревшее, наполеоновское.

Нет, туалеты моей матери были не таковы. Откуда я это узнал? Полдня я расспрашивал Прасковью, учинял сущий допрос Саломее. После узнал «экспертное» мнение жены управляющей Качки.

Но более остальных мне рассказала бабка Марфа. Вот уж где неугомонный организм! Это та самая бабка, которая меня уже успела отпеть, когда я валялся в снегу. Марфа выложила всё, как на духу и в таких выражениях, что хоть прямо после разговора отправляй ее на порку розгами.

Так вот, непутёвая маман тратила бешеные деньги на то, чтобы одеваться красиво, дорого-богато. Раз в год она обязательно посещала Одессу и там опустошала кошелёк отца, закупая все возможные рюшечки, платьишки, панталончики и иже с ними.

Как известно, Одесса — город портовый. Именно туда приходили, к примеру, многие вещи из Италии, а эту страну ещё долго считали второй после Франции законодательницей мод у нас, даже когда в Европе она сдавала свои позиции.

Так что теперь у меня были аргументы.

— Мадам, — я добавил в свой голос придыхания, некой таинственности. — Взгляните на эту бирку. Да, вот, пришита еще в Париже. Вы умеете читать по-французски?

Олимпия Степановна покачала головой.

— Нет? Как жаль. Если бы вы не были замужем, я бы мог дать вам пару уроков французского, но будьте любезны, взгляните… — я взял какую-то шаль, нашел на ней бирку и показал ее.

Мадам Тяпкина, нахмурив брови, стала рассматривать надпись на дорогой ткани.

Мы пришили бирки почти к каждому платью, шарфику, шали, вуали и другим инструментам женской привлекательности. В шкафу я нашел небольшой отрез ткани, с поистине красивыми узорами, вышитыми золотой нитью, с переплетением с серебряной. Я приказал нещадно резать эту ткань и вышить на ней надписи, причём частично мы эту самую нить из ткани и достали.

Всеми швейными манипуляциями заведовала, к моему удивлению, Саломея, оказавшаяся очень даже мастеровитой рукодельницей. Такая у меня команда из баб: Саломея — рукодельница, Прасковья — рукоблудница, в том смысле, что её руки непригодны к достойным занятиям. Она даже умудрилась порвать золотую нить дважды, а ведь Парашу посадили лишь вытягивать нитку из ткани.

— Никогда подобного не видела, — хмурясь и щурясь так и сяк, отвечала купчиха Тяпкина. — Шитье это очень дорогое. Ума не приложу, зачем брать и делать подобные нашивки на платье. Вещи неплохие, не спорю, но явно уступают той ткани, из которой нашивка.

— Я знал, кому довериться и кто точно определит качество и цену товара! — воскликнул я, прихлопывая руками.

Между тем, модель поведения нужно менять. Я заметил, что игривое настроение у купчихи как-то улетучивается. Видимо, где встает вопрос денег, там финансовое ПВО сбивает всех амурчиков, летающих над головой жены купца. Да и мне самому надоело уже кривляться.

Олимпия Степановна указала на один из цветастых нарядов в красный горошек:

— Будьте любезны, сударь, вот это платье — десять рублей в базарный день, стоить более не может.

— Сто десять, — сказал я.

Тяпкина нахмурила брови и указала на другое платье:

— Семь рублей.

— Сто семь рублей, — вновь я не согласился с ценой.

— Господин Шабарин, если вы просто будете к любой цене прибавлять сто рублей, ценность вещи сама собой не вырастет, — нравоучительным тоном говорила купчиха.

— Я это понимаю. Но и вы, госпожа Тяпкина, не поняли того, что эта вещь, — я указал на лежащее между нами платье в красный горошек, — может стоить и десять рублей, и сто десять рублей. Эта стоит сто десять. Ну, у пусть семьдесят, я готов вам уступить даже так много, но не меньше.

— Странные у вас расчеты. Не может это платье стоить так дорого, — нахмурив брови, говорила Тяпкина.

Вот теперь верю! Сейчас передо мной точно купчиха, а не мещанка, пыжащаяся казаться дворянкой с образованием. Стоит Олимпия Степановна, руки в боки, чуть подалась вперед, лицо сосредоточенное, готовое к бою. А в за что происходят купеческие сражения? За прибыль, естественно.

— Позвольте, госпожа Тяпкина, взгляните на эту бирку! — я указал на пришитую тряпицу. — Тут написано «Ля Франсе». Вещь прямиком доставлена из Парижу. Сперва ее везли в Марсель, после — на корабле в Одессу. И все это только в запечатанном ящике, чтобы всякие шлемазлы не могли открыть и даже подсмотреть фасон. Взгляните, как качественно прошито, ровный шов, а вот здесь…

Шов, кстати, действительно был ровным. А вот модная ли? Эта характеристика была, так сказать, ценообразующей — и в ней, по крайней мере, можно покупателя убедить.

— В Париже только так и ходят. Да, вещь дорогая, — продолжал я. — Но сколько может стоить отличнейшая одежда из Франции? Корабль зафрахтовать нужно, оплатить доставку, хранение. Вот и цена. Хотите дешевле? Езжайте в Париж! А вот бирка… Она же золотом прошита. А что делать французам? Всякий турок так и норовит пошить подделку-подражание на истинную французскую моду.

— А турку-то зачем? — всерьёз озадачилась Олимпия.

— Да и ну его, турка-то. Вы прониклись, поверили? — я поднял бровь. — Это стоит семьдесят рублей. Поставьте эту цену, скажите то, что говорил только что я. И мы заработаем, — сказал я и, наконец, выдохнул.

— Так это всё — обман? — ахнула купчиха.

— Нет, но доказательств моим словам не существует, — сказал я уже тоном человека, уставшего спорить. — Конечно, мы можем заказать во Франции сертификаты подлинности, хотя ваша конкуренты готовы брать и без оных, но допустим!

При слове «конкуренты» купчиха чуть изменилась в лице.

— Бог с вами, с сертификатами. Я же вижу, что одежда дорогущая! Давайте так поступим… — Олимпия задумалась и выдала: — Таких платьев я в Екатеринославе не видела. Шали похожие носят, полушубки такие распространены, но вот платьев нет. Оттого, выходит, — она подняла пальчик вверх, — есть основание говорить об эксклюзиве. Поэтому я готова улучшить предложение, чтобы товар был только у меня в лавке, безо всяких конкурентов, господин Шабарин.

— Вижу в вас коммерческую жилу! Слушаю внимательно.

И купчиха озвучила свое предложение.

— Получается, мадам Тяпкина, что мы сейчас с вами определяем цену, но вы указываете ее сильно выше, создаете зазор для торга, дабы уступить покупателю. И то, что будет выручено сверх оговоренной суммы, вы предлагаете поделить: сорок долей мне, шестьдесят вам? — сформулировал я то, что только что минут десять, не меньше, пространно объясняла купчиха.

— Все верно, господин Шабарин, — улыбнулась Купчинха.

Она серьезно? Уже радуется? Думает, что я соглашусь на первое предложение?

— Семьдесят долей моих, ну и ваших, значит, тридцать, — сказал тогда я, состроил многозначительное выражение лица и быстро добавил: — Да, это очень щедро с моей стороны.

— Нет! — возмутилась Тяпкина. — Из того, что могу вам предложить, это лишь половину.

— Вы правы, — закивал я головой. — Мои восемьдесят, ваши двадцать.

Тяпкина уставилась на меня удивленными глазами.

— Что-то вы, сударь, неправильно торг ведете. Было же сперва от вас семьдесят, — делано возмутилась купчиха.

— Да? Неправильно? — я был сама невинность. — Тогда давайте остановимся на семидесяти.

— Нет же, — всплеснула руками Олимпия Степановна. — Пусть будет пятьдесят три доли ваши.

Я улыбнулся, набрал в легкие воздуха, сам набрался терпения и продолжил торг. Итого: моя доля в том, что можно было назвать «сверхприбыль», составила шестьдесят два процента.

— Утомили вы меня, господин Шабарин. Не припомню дворянина, который бы с этаким усердием вел торг. Обычное дело для дворян — соглашаться на первой, ну пусть, на второй цене, — говорила Тяпкина, тяжело дыша, словно стометровку пробежала.

Хотелось её спросить, а не придёт ли муж её потом с Мишкой под мышкой и с топориком в кармане? Что-то сильно много воли у Олимпии в назначении и снижении доли за реализацию товара. Впрочем, нам ли бояться всяких там прыщавых Мишек с топориками.

— Теперь вас устраивают договоренности? — деловитым тоном спросила купчиха Тяпкина, когда привела свое дыхание в норму.

— Вот бумага, прошу вас, — я подал листы купчихе. — Я посчитал по самым низким ценам стоимость всех аксессуаров…

— Простите, сударь, что вы сказали? Ак-сиси-ары? — дамочка смущённо посмотрела в своё декольте, к слову, неглубокое, и не так чтобы оно скрывало нечто особо выдающееся.

— Мадам Тяпкина… Ак-сиси-ары. Сие слово заморское, означающее некие вещицы, что не являются одеждой, но украшают женщину, — стараясь не засмеяться, сказал я

— Что, к примеру? — спросила купчиха.

Открыв один из сундуков, или, скорее, ящиков, расписанных замысловатыми узорами, я достал оттуда футлярчик, из которого торчали кончики веера.

— Аксессуары, замечу, требуют иной оценки и договоренностей.

Я стал доставать из футляра веер, и что-то упало на столешницу, звонко зазвенело, блеснуло и покатилось по полу.

Тяпкина моментально рванула к блестяшке, не дала той закатиться за половицу. Она лихо подхватила, как оказалось, колечко и поднесла к своим глазам. Очи Тяпкиной стали колючими, она смотрела то на кольцо, то на меня, вновь на кольцо, нахмурив к тому же брови. Застыла, что-то там себе подумала или вспомнила, и опять окатила меня гневным взглядом.

— Мишка! — Тяпкина заорала, как оглашенная.

В зале магазина быстро материализовался державший в руках топор парень, или, скорее, молодой мужчина. Рыжий, с множеством прыщей и веснушек, он хмурил брови и всем своим видом показывал, что готов к действиям.

— Сударь, откуда у вас эта вещичка? — строгим тоном, будто заправский следователь, спросила купчиха.

Я не спешил отвечать. Понятно, что здесь что-то неладно. И это неладное заключается в колечке.

— А вы считаете себя вправе задавать мне вопросы и в чем-то сомневаться? — тянул я время, прикидывая модель поведения.

— Это же кольцо госпожи Кулагиной, жены первого товарища губернатора, — чеканя каждое слово говорила Тяпкина. — Сударь, нужно звать пристава. Мишка, зови!

— Эт я мигом, Олимпия Степановна, — сказал рыжеволосый охранник и выбежал из лавки так быстро, что я не успел его остановить.

Глава 10

— Пристава изволите звать? А он точно передаст кольцо госпоже… Кулагиной? — спросил я, состроив наивное выражение лица.

Я моментально сориентировался и решил отыгрывал теперь роль честного простачка.

— Пристав-то? А зачем ему передавать кольцо? — удивленная моей реакцией, спрашивала Олимпия Степановна. — И, сударь, сохраняйте самообладание, прошу вас. Мы законные купцы, дел с краденым не имеем. Поймите правильно. Вы нашли кольцо, я верю вам, но полиция должна разобраться.

Верит? Ну нет. Купчиха боится того, что осталась наедине со мной, ведь рыжего защитника она отправила искать пристава, это пока своего рода и участковый, и следователь, и опер в одном лице.

Я внутренне улыбнулся. Поймала она вора, ага! Кто сказал, что я украл? Как знать, может, охламон это на самом деле и сделал до моего появления,. Но вряд ли. Все, что я узнал о Лешке Шабарине — это парень такой малахольным, он не решился бы на поступок. Украсть кольцо у некой мадам, которую уважает, если не сказать — не боится купчиха Тяпкина, кольцо самой замгубернаторши — это поступок, пусть дрянной, подсудный, но поступок. И тут нужно решиться. Так что, нет, я почти уверен, что тут не замешан.

— Как хорошо, — сказал я.

— Что хорошего, сударь? — недоуменно спросила Тяпкина.

— Ну, как же, найдя это кольцо в трактире, я тут же предположил, что оно должно принадлежать некой знатной и уважаемой особе. Но где же искать эту хозяйку или хозяина ценной вещицы… — я приблизился к купчихе и поцеловал все еще боязливой и сбитой с толка женщине ручку.

— А вы его разве нашли? — не хотела принимать мою версию появления кольца купчиха, но ее рука оставалась в моей ладони, и женщина не спешила ручку убирать.

— Ну, а то как же! — делано возмутился я. — Вы же не думаете, что?.. О нет! Я дворянин! Как можно? Нет, мадам Тяпкина, это меня оскорбляет. Но вы женщина, красивым женщинам дозволено многое. Лишь требую более бесчестного, худого обо мне не думать. Я нашел это кольцо в трактире! На сём добавить нечего.

Тяпкина еще больше растерялась. Несмотря на то, что она так и не произнесла слово «вор», купчиха ясно дала мне понять ход своих мыслей. Надеюсь, что чувство вины у Олимпии Степановны поможет заработать мне лишний рубль, который в моем положении лишним отнюдь не будет.

На самом деле и у меня случилась некоторая растерянность. И она до конца меня так и не оставила. Я нашелся, не показал своего смущения, но это не значит, что я не сомневаюсь.

Как могло кольцо появиться в футляре вместе с веером? У меня ответ один, если учитывать, что я ничего не находил ранее — колечко было украдено. Вопрос, кем? Маман? Вещи-то ведь её? Да, и, судя по тому, что моя далеко не благодетельная родительница сбежала с любовником в столицу, уже не удивлюсь, если на матушкиной не столь безоблачной, а скорее, пасмурной, репутации ляжет пятном ещё и какое-нибудь преступление. Пусть так. Но стянуть колечко? Не удивился бы какому-то нечаянному проступку Марии Марковны, типа непредумышленного причинения смерти любовнику ввиду избыточной сексуальной активности преступницы. Но воровать? Вряд ли.

— Все, сделал, Олимпия Степановна. Пристав придет уже скоро, — влетев, как ураган в магазин, отчитался Мишка.

А еще он топор с собой притаранил, Аника-воин, мля. Прописать бы лося этому запыхавшемуся салаге! Вот только он, наверное, сам может щелбанов мне надавать. Неделю уже занимаюсь, а результата серьезного не видать, все еще рыхлый. Нет, я понимаю, что работать над собой нужно много, и результат в этом деле нескорый, но хочется ведь не только ощущать себя мужиком, но и физически иметь возможность это доказать.

— И что ж ты нашептал приставу? — спросил я у Мишки.

Тот только смотрел на купчиху и ждал, видимо, от нее разрешения на ответ. Но растерянная женщина молчала.

Маньячина Мишка зло зыркнул на меня, проведя большим пальцем правой руки по лезвию топора, мол, вот щас так, дапо моему горлу. Стоит такой вразвалочку, с чувством превосходства, словно победил одним махом семерых богатырей. Комичный персонаж, прыщавенький, а еще и рябой, весь в веснушках. Видно, что хорохорится, отрабатывает зарплату, такой весь лучший из охранников, защитник. Или у него влажные мечты о Тяпкиной? Она пышка, но миловидная, может вызвать у молодого парня трепет и вожделение. Но это их дело, ну и ещё разве что мужа Олимпии.

— И всё же, сударь, меня терзают сомнения, — не унималась купчиха. — Ни в коем разе не обвиняю вас, но сомнения…

Меня терзают смутные сомнения: у Шпака магнитофон, у кого-то медальон — прямо-таки получалось, будто я какой-то авантюрист. Вряд ли дотягиваю до великого комбинатора, незабвенного Остапа Бендера, но, возможно, за вора-домушника Милославского, представленного в комедии Гайдая, сойду. Вот-вот! Разница лишь во времени. Там к Грозному прыгнули, я же прыгнул, скорее, в лужу с навозом и грязью. Еще и кольцо это…

Первым в магазин вошел сапог, потом появился его носитель. Словно чеканя шаг, как на плацу, лихо, браво, разглаживая свои зализанные усы вошел полицейский.

— Любезная Олимпия Степановна, к вашим услугам, — сказал пристав и залихватски щелкнул каблуками. — Сударь!

Я также удостоился внимания этого персонажа. Грудь колесом, фуражка чуточку, еле заметно, но свернута набекрень. Орел! Не иначе.

— Демьян Тарасович, вот у нас с господином Шабариным вышла неприятность, али приятность, — сказала Тяпкина и зарделась.

В воздухе так и повис вопрос, причем и у пристава, и у прыщавого, явно отягощенного издержками пубертатного периода Миши: «Какие это у вас приятности с Шабариным?»

— Господин пристав, — я поспешил перехватить инициативу. — Я нашел кольцо, хотел бы отдать его хозяину, ну или хозяйке. Вот, любезнейшая Олимпия Степановна и подсказала, что нету более уважаемого, знающего свое дело, верного слову служащего полиции, чем вы. Вот это кольцо, посмотрите.

Если бы вся это лживая лесть про самого-пресамого пристава, самого приставного из всех имеющихся, прозвучала не в присутствии купчихи, то вышло не так бы органично, а, скорее, неуместно. Но тут… Олимпия — явно звезда квартала, ну или приставу очень приятно нравиться каким бы то ни было женщинам. А вот мужу купчихи задуматься следует.

— Прекраснейшая Олимпия Степановна, — вновь крутанув ус, пристав обратился к хозяйке магазина. — Вы подтверждаете слова господина… э…

— Шабарина Алексея Петровича, — подсказал я приставу.

— Да, именно так. Прошу простить меня, сударь, — пристав резко кивнул головой.

Тяпкина посмотрела на меня, нахмурив брови, но быстро выдала:

— Прибыль пятьдесят на пятьдесят.

«Вот же курва!» — мысленно восхитился я.

— Мои шестьдесят два, — решительно, с металлом в голосе, показывая тоном, что готов вовсе прекратить любое общение, сказал я. — И всё, торг закончен. Он был закончен и ранее, это лишь из уважения к вам.

— Все-все, господин Шабарин, шестьдесят два принимается, — с явным удовольствием согласилась купчиха.

А что ей больше удовольствия приносит? Вот это поголовное мужское почитание — или же чуть большая прибыль? Ответ может быть неоднозначным.

— Позвольте вещичку! — сказал пристав.

Он крутил и вертел в руках кольцо, будто бы понимал что-то в драгоценностях. Камушек яркий, зеленый, с правильными гранями, а больше я ничего не мог сказать про кольцо, да и, уверен, пристав далек от профессиональной оценки изделия.

— Вы располагаете временем, господин Шабарин? — спросил пристав.

— Смотря на что, уважаемый Демьян Тарасович, — отвечал я.

— Предлагаю пройти со мной к госпоже Кулагиной, и тогда мы прольем свет на то, что это за кольцо вы… — служитель пристально на меня посмотрел, показывая тем, что не так чтобы верит в мои слова. — Нашли, конечно же.

— Далеко ли дом господина Кулагина? — спросил я.

— Дом сей благородственной особы расположен рядом с домом губернатора, Кулагин, муж ейный, Елизаветы Леонтьевны, стало быть, — первый товарищ батюшки нашего губернатора Андрея Яковлевича Фабра, — с удовольствием, даже со смаком проговорила Олимпия Тяпкина.

Имя губернатора было произнесено с придыханием. Причем и пристав как-то подтянулся и еще больше выкатил колесом грудь. Я и без этой реакции знал, что пока хозяина Екатеринославской губернии в народе весьма почитают, мол, «чего же его не почитать, коли буде фонтану вставить, как у Петербургу».

— Олимпия Степановна, мы договорились с вами, — перед уходом заметил я, но не удержался от шпильки: — Дважды, уверен, что третьего раза не понадобится.

Все же мы ранее ударили по рукам, а когда Тяпкина почувствовала, что может получить больше, надеясь на мое смятение от присутствия пристава, она стала снижать мой процент… Это не по-купечески, неправильно. Запомним — будет чем упрекнуть, но в будущем. Пока ситуация с кольцом была куда важнее.

Дом заместителя, то бишь, товарища губернатора, был двухэтажным, но площадью велик, как бы не больше трех тысяч квадратных метров. Стилизованный под неоклассицизм, с колоннами и треугольным фасадом, он сильно выделялся на фоне иных убогих строений и казался, может, и большим, чем дом губернатора.

— Сообщите госпоже Кулагиной, если она нынче дома, что прибыл пристав Антипенко, — сообщил служитель закона слуге, когда мы подошли к ограде, опоясывающей дом и палисад заместителя губернатора.

— По какому делу? — деловито спросил слуга, будто именно он хозяин положения и, как минимум, и сам дворянин.

— Есть предположение, что найдено ее кольцо, — сообщил пристав.

На не пришлось долго ждать. Напротив, женщина чуть ли не бежала к воротам уже через несколько минут.

Женщина растрепанными волосами, тёмно-русыми, как видно даже с расстояния, с некоторой проседью. Вместе с тем, женщина не казалась пожилой. Такая дама… бальзаковского возраста, пятидесяти ещё нет. Госпожа эта была в темно-синем платье и в пальто, как я уже знаю, весьма модном. Кулагина очень спешила — и волосы в беспорядке, да и пальто не застегнуто.

Едва выдохнув, она произнесла:

— С чем пожаловали, уважаемый?.

— Так вот, госпожа, — растерявшись от некоторого напора и от того, как неприлично выглядела замгубернаторша, пристав Антипенко несмело протянул руку.

На ладони, облаченной в белую перчатку, лежало кольцо.

Глаза Кулагиной округлились, она явно узнала вещицу. Но то, как она повела себя дальше, меня удивило куда сильнее.

— Это не мое! И как вы смеете приходить с этим ко мне домой? Вас манерам научить нужно, любезный? — вызверилась женщина, нависая над растерявшим свою лихость Демьяном.

— Вы? — обратила Кулагина свое внимание на меня. — Я же видела вас на балу у губернатора. Вы… Панарин?

— Алексей Петрович Шабарин, сударыня, к вашим услугам, — отчеканил я, демонстрируя вид «лихой и придурковатый».

В таком состоянии, что сейчас демонстрирует женщина, да еще в присутствии слуг, стоящих чуть поодаль и наверняка всё слышавших, и пристава, я решил пока не обострять.

— В чем причина вашего присутствия здесь, господин Ша-барин? — мою фамилию истеричка произнесла с некоторым пренебрежением.

— Позвольте уточнить, это господин Шабарин нашел кольцо, я лишь сопроводил его, дабы пресечь возможные… — пристав стал оправдываться и словно меня обвинял в неожиданном прибытии к «замгубернаторше».

— Это не мое кольцо. Знать не знаю. И видеть не желаю. Если еще раз с ним придете… — Кулагина еще больше добавила в свой голос металла. — Помните, пристав, что обязаны мужу моему.

Антипенко посмотрел на меня, после на женщину, словно говоря о том, что нельзя было намекать на какую-то связь пристава с товарищем губернатора, и что я стал невольным свидетелем неприятной сцены. Плевать мне на их отношения. С кольцом-то что?

— Позвольте, сударыня! — сказал я и забрал кольцо у Антипенко. — Не буду утруждать вас и оставлю кольцо у себя. Если найдется хозяин, отдам.

Я уже собрался уходить, потому что участвовать в мелодраматических сценах мне не нравилось, но женщина окликнула меня:

— Господин Шабарин, будьте любезны, составьте мне компанию. Ненадолго, десяток шагов совершить, — елейный голосок стервы не мог меня обмануть.

— Вы хотели мне что-то сказать? — спросил я, когда мы отошли с Кулагиной вдоль забора из железных прутьев в сторону.

— Ты где кольцо взял? — жестко спросила Кулагина.

Были бы мы наедине, так уверен, что и за горло бы схватила. С такими глазами, чуть ли не налитыми кровью, люди убивают себе подобных.

— Я прошу вас быть ко мне уважительнее, сударыня, — сказал я не менее жестко, принимая вызов.

Да, она, жена близкого первого товарища губернатора, или по-новому, как называют вице-губернатора, может, в городе и очень серьезная особа, вместе с тем, даже Кулагина не имеет никакого права грубо разговаривать с дворянином.

— Ты кто такой, казачок, что получил дворянство по несовершенству законов? — мадам уже явно понесло. — Много таких развелось, что и достойным потомственным дворянам продыху нет.

— Я пришлю вызов на дуэль вашему супругу, такие оскорбления… — произнёс было я, но был перебит.

Я не знал досконально дуэльного кодекса, и может ли муж отвечать за жену. Но долго ли бросить перчатку самому мужу, если уже слишком припрет дуэлировать. Но раз позволишь с собой так разговаривать, два… А после никто и разговаривать не будет. О чем говорить с человеком, который не ценит свою честь? И это же не только про дворян, это и про нормальных мужчин из будущего.

— Не нужно мужу сообщать. Я прошу… про… прощения, — с трудом выдавила из себя, скрипя зубами, Кулагина.

— Тогда позвольте мне покинуть ваше увлекательное общество, — ерничал я, действительно стремясь быстрее уйти.

— Где Артамон? Признавайтесь! — уже не требовала, а словно молила меня Кулагина.

— Прошу простить меня, но я более не располагаю временем. А супруг ваш, будьте уверены, не узнает ни о кольце, ни о сути нашего разговора, — сказал я, чуть ли не силой перехватив руку Кулагиной, чтобы обозначить приличествующий поцелуй.

Все, домой. Спать хочу, аж мочи нет.

Сложно все как-то, еще и эта Кулагина. Тут явно что-то неладное. Ну не может она быть такой психованной постоянно. Эко её при виде кольца так торкнуло! А о чем более остального переживают женщины? О любви! Ну, это по моему скромному мнению. И это имя — Артамон… Точно! Так жк зовут любовника моей матери, явного альфонса. Значит…

Ебипетская сила! Маман и тут подгадила. Ну не могла выбрать себе постельного героя посвободнее, чтобы он не был таковым еще и для жены заместителя губернатора? Эти мадамы могут за Артамона начать боевые действия. А меня тогда точно заденет — я тут между ними, как почтальон Печкин между разругавшимися котом и собакой. Вот ведь! Пусть сидит мать, твою мать, в Питере, или где она сейчас, и даже не появляется, от греха подальше. Хотя… Судя по всему, она более чем близко с грехом, имя которому Артамон.

Скоро суд — или судилище. Ещё нужно как-то разобраться с бандитами. Оставлять за спиной таких дельцов, как Иван, да даже таких сявок, как Понтер, опасно. Первый может нагадить по-крупному, второй — по-мелкому, но, учитывая его молодость и рвение, он может и по-мелкому, но часто. Так что проблемы нужно решать. Иначе что? А ничего, вообще ничего: ни чести, ни достоинства, ни самоуважения, ни сытой и насыщенной жизни. Но мне и без этого хватало по крышечку, зачем же мне подкидывать еще и Кулагину?

Ну, маман!

* * *

— Тарас! — позвала Елизавета Леонтьевна Кулагина своего слугу.

Ну как слугу. На самом деле, Тарас не был только лишь слугой Кулагиной, или даже ее мужа. Он сам по себе, но выполнял многие щекотливые задания. Вице-губернатор не был образцовым чиновников и некоторые дела проворачивал, в чем Тарас и помогал. А еще этот мужик часто столовался со слугами Кулагиной, да и жил рядом.

— Госпожа! — быстро появился мужик, которого уже успели позвать раньше, когда увидели состояние хозяйки.

Кулагина обошла Тараса кругом, нравился он ей. Нет, ни в коем случае она не ляжет с мужиком. Но ничего же не запрещает женщине любоваться сильным своим слугой.

Рослый, на голову выше самой Елизаветы Леонтьевны, барыни статной, Тарас обладал невообразимой силой. Он и гвозди гнул, и кочерги сворачивал. Вице-губернатор, Павел Александрович Кулагин, любил показывать своим гостям Тараса. А Тарасу нравилось получать серебряный рубль, порой и больше, за каждое представление и увеселение гостей хозяина. Пусть себе смеются да улыбаются.

Но еще больше Тарасу нравилось потрафить чем-то госпоже. Он не только за деньги служил ей, хотя Елизавета Леонтьевна неплохо платила мужику за любое дело. Некогда, когда его сыну было плохо, именно госпожа вызвала собственного лекаря, и тот выходил мальчонку, единственного человека, в котором души не чает Тарас. Так что он готов служить и внимает новому приказу.

— Готовься, Тарас, нам нужно вечером, тайно, навестить одного дворянчика из казаков, малахольного, и узнать у него все, что мне нужно, — приказала Кулагина, начиная тем временем размышлять, как объяснить мужу свое отсутствие.

Глава 11

— Чегось, барин, принялись стращать меня, все путать? Был бы злым, так разве же я просила об том? Я же не сказала ничего такого. Он один приходил. Ну, как один… Двое были с ним, так те чернявый и русый, а с конопушками и прыщами, о молодце, что вы спросили, так и не было, — отвечала Саломея.

— Я тебя познакомлю. Орел там, а не парень! — усмехнулся я.

— Не надо мне русых, да и никто не надо. Рано, опосля батюшка справится о замужестве, чего мне тут на рыжих заглядываться? — Саломея решительно отказывалась от знакомства с Мишей, которому я бы дал позывной «Топор».

Нет, тут нужно прибавлять — «Рыжий». Так и будет, Рыжий Топор. Вполне даже и благозвучно звучит.

А почему бы мне и не обучить девчонку немножко, хотя бы самым азам нелегкой профессии секретарши? Может, на что и сгодится. Она грамоту знает, вполне шустрая, сильно передо мной не лебезит — силу внутреннюю имеет, что в моем мировоззрении, скорее, плюс. Впрочем, чего ей пресмыкаться? Она ведь и не крепостная, ее отец у меня на договоре, он один из кузнецов, весьма уважаем, насколько я знаю, был при батюшке. Это я, то есть тот, кто был ранее в этом теле, дурью страдал и приставал к Саломее, а так она вполне себе жила на барских харчах, когда уезжал вдовец Никола по делам своим.

В любом случае, выбирать-то мне не из кого. А то, что порой секретарь нужен — факт. Как минимум, должен быть кто-то, кто скажет, что барин изволил отдыхать, его более не кантовать, а при пожаре выносить первым, как особую реликвию. Но это если я буду часто отдыхать, а, если я буду больше в разъездах да делом занят, то нужен тот, кто всегда будет знать, где я нахожусь — и что можно об этом сказать, а что не стои. Может, Саломея в профессиональном плане дорастет и до составления моего графика рабочего дня.

Вот только то, что она женщина… Могут пойти досужие сплетни, не без этого — но, если надо, так и укоротить можно язык особому сказочнику.

— Так что же хотел купец? — спросил я.

— Так то не знаю, — развела руками Саломея. — Убить вас, как иные? Так вроде же и нет, без ножа да ружжа был.

Интересно получается, что у прислуги уже сложилось мнение, что меня все вокруг только убивать хотят. Однако, приход купца интересен, как бы не ревнивец какой был. Или это из-за кольца?

Вот, почему в голову всегда лезут дурные мысли, как только чего-то толком не знаешь? Как ни гони прочь плохое, но думается почему-то именно о нём. Вот и теперь я думал, не лишнего ли чего я себе позволил с купчихой Тяпкиной. Уж точно я не боюсь купцов, хотя и не вижу никакого прока в ссоре с ними. Опасаюсь разве что того, что ко мне могут прийти по поводу колечка мадам Кулагиной, «вице-губернаторши». Разговор с ней был каким-то… Недосказанным, сумбурным, излишне эмоциональным, хотя дамочка старалась скрыть свою заинтересованность.

— Что ещё? — спросил я.

— Так Емельян, стало быть, Данилович апартаментары… апартаменты нашёл. Только там что-то неладно, сказывал, что особливо с вами поговорит после, — Саломея выложила следующий пласт информации.

— Ещё что? — с нажимом спрашивал я.

Первым делом стоит моего этого малолетнего секретаря научить докладывать. А то вон, клещами нужно тянуть информацию.

— Господа спрашивали про вас, — будто только что вспомнила, проговорила Саломея. — Странные такие. Одежа… по фасону так и не дурная, а заплатки имеются. Ещё коленки протёртые, да пряжка от ремня гвоздём скручена у одного, щеблеты протертые.

— На бандитов похожие? — подобравшись, спросил я.

— Да худые они. Несправные. Не чета тем, что в бане были вами биты, — со знанием дела, будто разбирается в бандитской иерархии, отвечала Саломея.

Я не стал переспрашивать, откуда Саломея знает, кто именно оприходовал братков-шулеров в бане. Думаю, что самое верное — это просто сделать вид, будто я и не услышал ничего. Но к сведению примем — конспирация моя не удалась.

Вряд ли проговорился Емельян. Не удивлюсь, что какая-нибудь бабка Марфа провела собственное расследование, в ходе которого выяснила, что кроме меня и некого признать «банным мстителем». Не думаю, что итоги следственных мероприятий дойдут до Понтера и его дружков. Но всё-таки стало неспокойно.

— Емельян тут? — спросил я, выходя из комнаты.

— Был, так же спать прилег. А господин Тяпкин просил сообщить, когда вы будете готовы к встрече. Тут недалече, я знаю. Можно уж сбегать? — голос девчонки был просящим.

— Что? Денег дал? — усмехнулся я.

Саломея засмущалась. Это хорошо, что не умеет качественно врать.

— Дал, цельную полтину от серебряного рубля, — похвасталась Саломея.

И это учтём.

— Зови его! Я в трактир спущусь. Емельяна Даниловича, как проснется, ко мне, — сказал я и уже собирался пойти, как опомнился. — Мужиков кличь со мной. И где Параска?

Еще большее смущение отразилось на лице Саломеи. Я уже распознавал этот румянец. Так девочка реагировала на что-то похабное. Порой, чтобы досадить девчонке, гадина Параша начинала рассказывать, как правильно мужчину ублажить и чем. Вот тогда Саломея не только смущалась, но и вовсе теряла все свое народное, вместе с тем, искрометное красноречие. Слышал я, как девчонка умеет поставить на место Параску, вот та и выбрала безотказную тактику в спорах.

— Что, эта паскуда нашла кого? — догадался я о причине покрасневших девичьих щек.

Она ничего не сказала, но убедительно, так, что казалось, и голова может слететь, принялась кивать.

Я не так чтобы жеманный в отношениях с женщинами, подчеркиваю, что ни о каких девочках речи не веду, я про женщин. Однако понимать, что та, что ночью была со мной, к вечеру уже неизвестно с кем… Да тут из-за соображения здоровья нужно ограничить общение, по крайней мере, близкотелое. Это же в этом времени сифилис лютует? Вроде бы да, антибиотиков-то нет, а порочных связей хватает.

— Все, я в трактир, — сообщил я и отправился на первый этаж.

Или не развита еще культура русского трактира, или кино вместе с книгами врали и не было никогда заведений с особенным русским колоритом. Трактир, в который я зашел, казался скорее притоном, но не тем местом, где красиво подадут стерлядку или расстегайчик ароматный с пылу с жару предложат на перекус.

— Изволите чего? Водочки? Огурчики имеем с только открытой бочечки… — а половой контрастировал в убогостью трактира, в смысле, официант знал свое дело, был умеренно навязчивым, обходительным, пусть и в заляпанном жиром фартуке.

Может, я не совсем прав, и тут еще неплохо. Половой выглядел, если только не рассматривать фартук, вполне респектабельно, с зализанными темными волосами и залихватскими бакенбардами.

И что меня удивляет, это когда начинают вещи называть уменьшительно-ласкательным тоном. «Водочки», «огурчики», «девочки» — подразумевая под ними красотку в центнер и больше. И сразу как-то проникаешься, подобная манера общения навевает желание уйти в загул, к цыганам. Вот их почему-то не уменьшают. Или тогда получится «к цыганкам».

— Мяса — хорошо прожаренного, а лучше тушеного, и квашеной капусты с хлебом к нему, — сделал я заказ под тщательно скрываемое раздражение полового.

Он, наверное, решил, что я гулять буду. А тут что — только поесть. С такого, с трезвого разве можно взять много чаевых? Впрочем, мне на его бизнес-планы плевать, главное, чтобы мне в тарелку не плюнул.

— Господин Шабарин, какая встреча! — прозвучало за спиной.

«Мля, да мне поесть нормально дадут?» — подумал я, разворачиваясь.

Точно, это те шавки бандитские, которые уже интересовались мной. И ремень, действительно, перекручен гвоздем, как отмечала Саломея, колени на штанах, не так чтобы сильно, но потертые. Однако часы серебряные у одного из подошедших были в наличии.

— Чем могу? — буркнул я, показывая, что не особо доволен, что меня оторвали от важных дел.

Пусть я всего лишь сидел и размышлял, ну так и это дело важное.

— Ну как же, господин Шабарин, — один из подошедших всплеснул картинно руками.

Он был в пиджаке цвета ржавчины, и уж больно этот цвет к нему подходил. Наверняка и ржавая душенка присутствовала.

Мужик попробовал присесть рядом.

— Я что, приглашал? — решительно спросил я и подобрался, размышляя на предмет, как, если вдруг что, защищаться, а лучше атаковать.

— Э… Чо? — опешил тот, который уже мостил свое седалище на лавку напротив.

— Коромысло через плечо, — отвечал я.

Грубо? Обострение конфликта? Так и есть. Но я дворянин, я обязан позиционировать себя, как человек, способный очертить свои границы. Я ограничен рядом правил и обязательств, и попускать такие заходы, когда кто угодно решит, что может без позволения присесть со мной за один стол, просто нельзя.

— Вы же, сударь, господин Шабарин? — спрашивал еще один из тройки.

Этот был одет в темный сюртук получше остальных, даже с часами в кармашке жилета щеголял. А еще был гладко выбрит и не имел усов. Вот большинство мужчин были или с бородой, или с усами, да и я был с усами, а этот нет. И уже отличался от большинства. Может, и мне сбрить усы?

— Да, но с кем имею честь? — чуть сбавив тон, отвечал я.

Двое молодых мужчин, которые со мной разговаривали, и еще один постарше, что стоял в сторонке, синхронно начали друг с другом переглядываться. Они явно не ожидали именно такой моей реакции.

— Кхе, кхе, — в разговор вступил старший, может, и не только по возрасту, но и вожак этой стайки. — Ранее мы имели честь игры в карты с вами. Тут же определенно можно со скуки сгинуть. Выходит, или женское общество может развеять честного человека, или достойная игра в карты на легкий интерес.

Гладко стелет, но все равно заход, как по мне, неудачный. Уже получалось, что, садясь за стол, я оказываюсь один против троих. Предложение от одного человека могло были восприниматься более благосклонно.

— Я рассчитываю съехать из этого места, но сегодня, видимо, еще переночую. Так что в восемь вечера мог бы с вами раскинуть партейку-другую. Играть во что станем? — проговорил я.

— Как угодно вам. Может, штос? — спросил тот, что был во ржавого цвета костюме.

Нет, ну что это, даже неинтересно — какие-то мелкие, неумелые мошенники. Ну кто же предлагает сходу самую «стригущую» игру? Тут нужно начинать с виста, где ставки малы и можно клиента «разогреть».

— Играть будем по-мещански али достойно? — спросил я.

Шулера переглянулись. Нет, они достойно не смогут. Достойно — это значит, что каждая партия будет начинаться с новой, не распакованной колодой карт, а это, как ни крути, уже затратно. А вот в игре «по-мещански» можно играть одной колодой чуть ли не все время.

— Все, господа, — не дождавшись ответа, говорил я. — Более вас не задерживаю. Жду в оговоренное время у себя. Справитесь у хозяина о моей комнате.

Дельцы спешно, с плохо скрываемой радостью покинули меня.

Я тоже с довольной полуулыбкой похлопал себя по колену. Я-то не картёжник, но… Хочу проверить себя. Тут нет места азарту. Я никогда не был азартным человеком — и начинать нечего. Ну, играть-то пробовал. Во время командировок, если находились желающие раскинуть партейку-другую, можно было играть в покер на сигареты, или, к примеру, тушенку, которой часто был избыток. Но на деньги почти что никогда и не играл, не говоря уж про онлайн-казино.

Мой предшественник в доставшемся теле считал себя, видимо, профессиональным игроком, так и не поняв, что его разводили по полной программе. Он вел дневник игрока, где я обнаружил некоторые весьма занимательные данные. Например, там были описаны особо проигрышные для него партии, и неизменно рядом находилась девица, именуемая «моя несравненная Амфи».

Про некую Анфису я знал, мне уже на увлеченность ею указывали. Более того, при упоминании этого имени чуть быстрее начинало стучать сердце — и никакое переселение душ этому не мешало. Парнишка был влюблен, как видать, в шкуру-бабу, что подыгрывала шулерам. Если она сидела рядом, то вполне могла и знаком указать, какие карты у меня на руках. А уж этот-то влюбленный болван наверняка делал самые необдуманные ставки именно под влиянием дамочки.

Что ж, вот мы и проверим, как там физика с лирикой, то есть, с новой душой уживаются, а заодно полюбопытствуем, как же мухлюют карточные шулера. Решать проблему с карточным долгом всё равно нужно, но нельзя просто ворваться и всех положить — хотя лично я бы такое и предпочёл. А вот если поймать на шулерстве за карточным столом, то некоторая вспыльчивость мне простится. Хотя убивать и в таком случае нельзя.

На себя я мог надеяться — я всё-таки снайпер и детали подмечать умею, да и терпения мне не занимать. Надеюсь, что смогу распознать те манипуляции, к которым прибегают шулеры.

Между тем, принесли мясо, и оно мне показалось вполне съедобным. Кусок тушеной говядины с морковью, луком и чесноком был ароматный и, пусть не то что прямо таял во рту, но жевался без предварительной тренировки. Квашенная капуста явно требовала столовую ложку сахара и быть политой растительным маслицем, но и без того была сносной.

Я же не привереда в еде. Единственным моим требованием к пище является то, чтобы она была менее жирной, более белковой. Работа над собой продолжалась и в этом деле, ведь питание — это половина успеха. А так — есть результаты. Стыдно сказать, но я отжимаюсь сейчас в подходе по пятнадцать раз, приседаю по двадцать раз, в планке стою по минуте или около того. Так как стрелки секундной не имею на часах, то тут приходится обходиться приблизительными подсчётами.

— Вы господин Шабарин? — спросил меня какой-то бородатый мужик, когда я уже собирался расплатиться за обед и отправиться будить Емельяна.

Положительно, приёмный день ещё не кончился.

— С кем имею честь? — спросил я.

— Иван Савельевич Тяпкин, — ответил мужик.

Я привстал, указал рукой на лавку рядом.

— Присядете? — спросил я.

— Благодарствую, — сказал купец и уместился напротив.

Он был невысокого роста, вполне соответствовал тому представлению о купеческом сословии, что у меня уже сложилось. С небольшим, но заметным животом, с прилизанными и обмазанными жиром волосами, причем, как по мне, неприлично длинными, нестриженными, по плечи. Хотя и плечи его росли будто бы почти сразу из головы, шеи почти и не видно.

— Что вызвало ваш интерес к моей персоне? — спросил я.

— Вы заключили сделку с моей женой, — осторожно начал разговор Иван Савельевич. — Не поймите меня неправильно, но есть обстоятельства, которые меня смущают.

— Не стесняйтесь их озвучить, — подтолкнул я к разговору купца.

Тяпкин замялся, пару раз разгладил бороду, нахмурил брови. За время паузы, было дело, подскочил половой, но я жестом указал тому убраться. Если и заказывать что-то, то после.

— Этот гардероб… Платья и все с ними… Это ж ведь уже одёванные вещи? — с опаской спрашивал Иван Савельевич. — Вы не поймите превратно, но имя купеческое стоит дорого. Я должен знать. Моя жена была в своем праве, я таковое ей даровал. Захотела баба торговать женскими вещами, пусть так, у меня иные заботы. Однако…

Я чуть задумался. На самом деле, купец уверен в том, что я дал ему на реализацию, как сказали бы в будущем, «секонд хенд». Опасался задеть честь мою дворянскую. Но и свою честь бережет, а это всё-таки вызывает уважение.

— Вещи эти не одевались. Они из последней партии, что заказала моя матушка, прежде чем уехать на долгое время в столицу, — стал я говорить полуправду. — То, что вещи из Франции и Италии — могу вас заверить, что так и есть.

— Жаль… — сказал купец, чем меня удивил.

— Простите? Не совсем понял, о чем вы сожалеете, — сказал я.

Купец чуть замялся.

— Знаете ли… Эти нашивки, или как их обозвать, где написано на французском языке, да вкупе с тем, что моя жена была уверена в том, что продает истинно французские туалеты, потому была убедительной… Так скажу, что вызвали спрос на платья. В нашем губернском городе не столь знающие дамы проживают, но многие решили купить себе именно что такие вещи. А я, на самом деле, знавал вашего батюшку, ну и матушку видел. Как их здоровье? Прошу простить меня за неучтивость, — торопясь, говорил Иван Савельевич.

— Батюшка преставился, Царствия ему Небесного, — сказал я, не став уточнять про маман.

Мы перекрестились.

— Так вот, господин Шабарин. Я решил принести лично вам ваши деньги, вырученные от туалетов. Поймите, что я беспокоюсь, как бы в будущем не пришли дамы, потратившие большие деньги на наряды, и не высказали то, что… — купец замялся, не желая вещи называть своими именами.

— Не придут, — с уверенностью в голосе сказал я.

— Благодарю, — сказал Тяпкин и выложил на стол ассигнации, обернутые в тряпицу.

Однако вставать, да и убирать ладонь со свёртка, не торопился. Я поднял бровь, показывая ему, что готов его слушать и дальше.

— У меня к вам еще одно дело, — наконец, вымолвил тот. — Дело в том, что по осени ваш приказчик приезжал в Екатеринослав и продал Моисею Михельсону партию кос и плугов. Нет ли у вас на продажу такого же товара? Поверьте, я могу дать сумму чуть большую, чем жидовский лавочник.

Я напрягся, но тут же себя одёрнул — потому что Иван Савельевич сейчас не оскорбил некоего Михельсона. Вполне было нормально называть евреев жидами, люди не вкладывали в это слово столь много негатива, как в будущем.

И более того, я знал о такой сделке, она была записана в одном из журналов, который предоставил Емельян мне на проверку. Можно не скрываться и ничего не изображать, а начинать деловые переговоры.

— И сколько вы положите, скажем, за плуг? — с неподдельным интересом спросил я.

— За Бобринский-то? Одиннадцать с полтиной серебром, — гордо сказал купец, будто назвал мне астрономическую сумму [имеется в виду плуг, сконструированный в имении Алексея Бобринского, известного сахородела и успешного помещика].

Я не смог сдержать свою ухмылку, расцененную собеседником неверно.

— Господин Шабарин, ну полтину еще накину до дюжины рублей… серебром же, не ассигнациями. Это точно более на рубль с полтиной, чем положил Мехельсон, — поспешил торговаться купец.

А усмешка моя была не о том. По бумагам-то выходило, что плуги из моего поместья по осени сторгованы по восемь рублей с полтиной. Ну и что мне делать с Емелькой? Ну дал он мне триста пятнадцать рублей, побожился, что более краденного нет. А тут опять… И не глупый же он, ушлый, с понятием в торговле и делах. Не выгонять же такого. Если из России всех казнокрадов выгнать, города опустеют. Но наказывать все равно нужно.

— Батюшка мой ранее занимался такими делами. Я лишь начинаю вникать. Не могу ответить вам о плугах и иных изделиях, — почти что и не соврал я.

На самом же деле в том месте, что складом зовется, было пусто, как в голове у нерадивого студента. Это называется «кошка с дому, мыши в пляс». Не стало хозяина, батюшки моего, так все товары быстро «сделали ноги». Но мастерская стоит, люди там есть, сам видел, что и металл имеется, закупленный на Луганском заводе. Так что навести порядок нужно, и вон оно как выходит — торговать и зарабатывать очень даже можно.

— Мы продадим всё то, что вы предложили в лавке одежды, в надежде, что иные дела с нами вести станете, — уже с некоторым нажимом сказал Иван Савельевич.

— При обоюдной выгоде, — сказал я и чуть кивнул.

— Тогда позвольте я что-то вам скажу… — тон купца стал заговорщицким. — За нами наблюдает Тарас. Это темная личность, даже я иногда приплачиваю ему за то, чтобы не пакостничал.

Я и ранее заметил мужика, ростом и статями не уступающего моим громилам Петру и Вакуле. Однако сперва думал, что эта морда посматривает на меня лишь потому, что в таком мутном заведении я один выгляжу прилично и тем самым выделяюсь. Теперь же я глянул на него повнимательнее, и чуйка подсказывала, что тут что-то неладно.

— На сём откланяюсь. Мой приказчик принесет расчетную книгу с цифрами продаж и вашей долей, — сказал Иван Савельевич Тяпкин, бросил быстрый взгляд в сторону Тараса и поспешил уйти.

Глава 12

Купец ушел, а я остался. Слова Тяпкина про некоего криминального, или около того, элемента не могли не взволновать. Более того, если этот Тарас будет проявлять ко мне излишнее внимание, нужно действовать на опережение. Ладно бы какой пристав, служитель закона, а бандита-то можно и прижать.

— Отчего так долго? — спросил я, когда пришли, наконец, Петро и Вакула.

Я пока не уверен в себе. Дело не в психологии, а в том, что тело ещё не готово к драке. Так что разум подсказывал: без поддержки справиться с кем угодно, а особенно кто больше и сильнее меня, не получится. Теперь же, с появлением моей пары так называемых телохранителей, можно было и нагло посмотреть в сторону Тараса. Что я и попробовал сделать, но… Его на месте уже не было.

— Идем в мою комнату, есть разговор, — сказал я, первым выходя из трактира.

Нужно было бы дать нормально поесть бедолагам, но… Без всяких «но». Такие телеса без топлива оставлять нельзя. Настроение больших людей бывает сильно зависимо от еды. Если не дать вовремя им пообедать, они могут и на меня посматривать с интересом, определяя часть тела, что более всего вкусная. Вон как Петро посмотрел на проходящего мимо полового, в руках которого был поднос с жаренными колбасами. А потом… на меня. На официанта удаляющегося… и на меня.

— Половой! Принеси мяса моим людям! — поспешил выкрикнуть я, мало ли.

— Благодарствуем, барин, то по-людски, — пробасил Вакула.

— Ты остаешься и ждешь заказа. Вот полтина на еду, но без водки, — я протянул Вакуле монету, после обратился к Петру. — Ты со мной, потом придешь поесть.

Было у меня предчувствие, что неприятности могут настигнуть в самый неудобный момент, например, когда буду возвращаться в тот клоповник, что «нумером гостиным» зовется. Как вспомню, аж вздрогну. Не смогу все же добровольно становиться жертвой каких-то ритуалов клопов. Да, я к ним начинаю относится, как к паразитирующему обществу на моем теле. Клоповья цивилизация, основанная на крови одного, может, не самого плохого, человека. А что если… И мы, люди, вот такие паразиты перед лицом каких-нибудь высших существ? Что-то меня не туда понесло.

Пока мы шли с Петром в номер, я ощущал чужой тяжелый взгляд, но не подал вида. Все же не зря взял поддержку. Вероятно, меня ожидали и хотели… Вот тут у меня четкого ответа не было. Что именно хочет Тарас и его команда — а он не один, двоих его подельников я рассмотрел в таверне отчетливо — можно только догадываться. Явно не для того поджидают, чтобы подружиться. Скорее всего, интерес местных связан или с кольцом, или… как бы не еще какими грешками из прошлого.

— Скажи мне, друг ситный, Емельян Данилович, а что там за история с плугами, что продавались Михельсону? — спросил я у Емельяна, который заявился сразу после моего возвращения в номер.

— А что не так, барин? — состроил невинное лицо Емеля.

Пальцы непроизвольно стали сжиматься в кулак, и в этот раз не особо помогало знание курса этики деловых отношений.

— Емелька, ты разве кот? — спросил я.

— С чего это, барин? — недоуменно вопросил управляющий.

— Говорят, что у котов девять жизней. А если их девять, так чего беречь? Вот и я думаю, что ты не ценишь свою жизнь и здоровье, — я взял за отворот рубахи управляющего и дёрнул его к себе.

Табурет, на котором сидел Емельян, заскрипел, а после так и вовсе развалился, и Емелька кулём рухнул на колени.

— Да что ж с этим стулом-то не так⁈ — сказал я в сердцах и отпустил рубаху управляющего.

Привстав со своего табурета, я пошатал его и понял, что и эта мебель вот-вот развалится, как его ни чини. Между тем, Емельян так и не вставал с колен, принимая новую порцию выволочки.

— Ты продал плуги жиду Мойше по десять рублей за штуку. По этим же бумагам, — я взял со стола тетрадь и потряс ею в воздухе, — еврейский купец принял каждый плуг за восемь рублей с полтиной. Стервец ты эдакий! Коромыслом тебе по горбу! Ты что творишь, тать?

— Так, барин, завсегда же так было. А доля моя? Я же кормился с доли, — попытался найти оправдание Емельян.

— Ты меня за дурня не считай, а то посчитаю твои зубы. В бумагах прописана и твоя доля, которую ты взял из тех восьми с половиной рублей, — сказал я, замахиваясь кулаком на так и стоящего на коленях управляющего.

Бить не стал. Не было никакого практического толка от этого. Да и чего калечить своего же управляющего? Да, Емельян так им и остается. Но, на кого мне еще положиться? Как будто у меня есть большая очередь претендентов на вакансию и резерв кадров на десять страниц мелким почерком?

Да и сколько пытались на Руси бороться с казнокрадством? Только жесткими мерами и неусыпным контролем можно уменьшить эту скверну, но победить ее нельзя, причем не только в России. Так устроена сущность человеческая и вместе с нею любая государственная система.

— Завтра же поутру ты напишешь мне о всех подобных делах. Учти, Емелька, — я погрозил кулаком. — Это про плуги я прознал да рассказал тебе, но это же не значит, что я не знаю о другом. Знаю, потому и хочу проверить честность твою. Если признаешься как есть, так начнем все с чистого листа.

— Барин, так я же дал вам уже более трех сотен рублей в счет грехов моих, а вы сказали, что начнем изнова работать, без плутовства и обману.

— Так ты, шельмец, мне не все рассказал. Как же начинать с чистого листа работу, когда такие подробности всплывают, как с плугами и с…? А с чем иным, ты мне сам напишешь. Али всё же за дурня меня держишь? — сказал я, подошел к столу и резким движением плеснул из графина себе воды.

— Как же, дурень. И когда ж умником таким стал, да все знающим, — бормотал себе под нос Емельян, а я сделал вид, что не услышал его.

— Так, вставай с колен, экзекуция закончилась. Завтра жду от тебя бумаги прямо с рассветом. Рассказывай теперича, что там с квартирой, — сменил я тон с требовательного на деловой.

Емельян встал, отряхнулся и начал было говорить, но замялся, даже румянец появился на его гладко выбритых щеках.

— Мадам Эльза Шварцберг, это хозяйка доходного дома, сказала так… — управляющий вновь замялся, сделал большой вдох и выдал: — «Коли барин твой молодой да без жены, то могу поселить его в своей квартире, а остальным плату уменьшить за постой, если барин пригожий да ладный будет».

— Ебипецкая сила! — сказал я и рассмеялся. — Вдовая хоть, или при живом муже? Ха-ха!

— Так и есть, вдовая. Ейный муж преставился уже как лет шесть назад. Да ей-то и годков всего-навсего двадцать семь, — ответил Емельян, будто уговаривая меня быть покладистым с мадам.

И что же здесь за места такие, где сплошь и рядом сексуально неудовлетворенные люди? Может, я в прошлой жизни не замечал, что подобное повсеместно встречается и в будущем? В молодости казалось, что так и есть, и все только и думают, как бы поддаться инстинктам размножения, но только слегка обмануть природу и лишь получить удовольствие от процесса. А после, уже со взрослением, напротив, казалось, что моральные принципы у людей появляются. Или все же казалось?

Но вот чего я точно не хочу, так это расплачиваться своим телом будь с какой вдовушкой. Организм мой молодой, и я уже чувствую определенное отличие от себя прежнего. Этому телу нужно больше женского внимания. Возможно, потому, что это тело не так сильно было занято делами, но тем не менее. Но какой бы ни была Шварцберг — приближаться к ней на расстояние рукопожатий микробов не планирую. Уж тем более делать это за деньги и прочие дисконты. Нет, увольте!..

— Делай, что хочешь, но завтра утром мы должны заселяться в нормальные квартиры. Хоть сам согрей кровать вдовушке, — сказал я управляющему, сделал еще пару глотков застоялой воды из графина и продолжил, сменив тему. — А сегодня вечером я буду играть.

— Помилуйте, барин, но только не это! Богом молю вас, — начал причитать Емельян Данилович.

И он, конечно же, прав. Вот только нужно себя проверить.

— А я еще, дурень, рассказывал вам про правила игр в карты. Вот забылися — и все, чего было вспоминать! — не унимался управляющий.

— Все! — прикрикнул я. — Емельян! Пора тебе начинать верить в меня. Я думаю, как выпутываться из всего этого… Да чего я объясняю! Это ты мне поутру объясни, как плуги, да и все остальное продавал и насколько обворовывал отца моего. Иди… С мадам этой… Шварцберг договаривайся. Не договоришься, пойдем в гостиницу, а там цены знаешь какие. Я-то поселюсь, а вот вы… Впрочем, конюшни при гостиницах наверняка не сильно холодные.

Емельян вышел, а я, в уме прикинув схему своей игры в карты, позвал Саломею да и попросил, чтобы она пропажу нашу, Параску, с собой захватила. Было дело и до одной, и до второй. Проигрывать я никак не хотел, даже по мелочи. А проверить некоторые приемы отвлечения внимания стоило.

Шёл когда-то сериал про шулеров, так и назывался, вроде бы. Там были интересные моменты, как можно было обдурить падких до карт советских граждан. Смотрел я и видео с фокусами и шулерскими приемами, благо подобного контента в оставленном мной будущем хватало. Нет, давать бой шулерам на их поле — это не особо разумно. Но своего врага нужно изучить.

Тройка игроков пришла ко мне в номер точно в обозначенное время. Они, наконец, представились, и явно не своими именами. Имена звучали весьма благозвучно. Ну не был Вениамин Янович таковым, он, скорее, был каким-нибудь Степаном Ивановичем, может, и крепостным беглым, скрывающимся под вымышленным именем. Но в эту подноготную я пока лезть не стал; принял то, как себя обозвали игроки, и началась та самая игра.

Первой была партия в вист, так, для разогрева. И я, к своему удивлению, ее выиграл. Вернее, не столько я, сколько мы, так как в этой игре нужно делиться на пары. Моим карточным партнером стал тот мужик, что одет попрезентабельнее и даже с серебряными часами ходит. Он представился как Константин Иванович Райский. Наверняка из этого можно было бы поверить только в «Иванович», хотя мужик и неплохо держался в образе интеллигента.

В игре вист нужна память, а еще некоторая ловкость рук, так как удержать тринадцать или более розданных карт, чтобы еще их все видеть, не так-то и легко. Я взял более остальных, аж пять взяток, так что мы выиграли и забрали куш в виде… всего двух рублей. По рублю мне и Константину Ивановичу.

А дальше, состроив скучное выражение лица, Вениамин Янович предложил, наконец, игру в штос. Вот тут уже можно было сильно проиграться. Герман, со своими «тройкой, семеркой и тузом» в «Пиковой даме» именно в штос, он же фараон, проигрался.

— Господа, предлагаю начать с рубля с полтиной, — весело и задорно сказал тот делец, что был в таверне в ржавом костюме, да и теперь не сменил своего наряда.

— Поддерживаю! — сказал я.

Возле стола маячила туда-сюда Прасковья, одетая в платье с глубоким декольте и несколько подтянувшая нужным способом свои выдающиеся формы, чтобы они точно бросались в глаза. Даже сосредоточенные на игре трое шулеров то и дело отвлекались.

Кстати, играть мы должны были впятером, но какой-то господин не смог прийти в самый последний момент. Надо же, какая неожиданность! Я только усмехнулся подобному обстоятельству. Психологи, мля. Это они так не хотели меня спугнуть, вроде бы, я буду не единственным дворянином за столом. Ну а когда пришли, то куда деваться — нужно играть.

И всё-таки играть в покер намного интереснее и содержательнее. В этом времени игры были или подобие пасьянса, предтечи покера, или вист, когда главным становится наблюдательность и память, так как нужно запомнить карты у соперников и класть такую, чтобы не отдать взятку.

Но в висте развести клиента крайне сложно. Тут и ставки не повысишь, да и партия длится достаточно долгое время — двадцать, а то и тридцать минут, что не возбуждает азарта. Так что подобная игра — это времяпровождение неазартного человека в близкой компании, сродни тому, чтобы поиграть в домашнее лото, скоротать время скучным вечерком.

Другое дело — это воспетый Пушкиным и Лермонтовым штос. Это тот самый «фараон», в который играли ещё в самом конце XVII века. Игра непритязательная на право считаться умной, что позволяло играть и выигрывать многим.

— Господин Шабарин, прошу, — сказал один из бандитов, тот, который был с неплохими серебряными часами, мнимый Константин Иванович.

Он лихо поддел своей картой мою колоду. Я снял с колоды шапку, которая отделилась посредством манипуляций соперника.

— Господа, прошу, переверните свои карты, — сказал я, и трое дельцов почти синхронно показали те карты, которые они выбрали.

Я заметил, что в этот раз мои соперники выбрали «картинки», сплошь дам и королей. При этом, когда представившийся мне Константином Ивановичем Райским стоял на банке, то есть раздавал и играл со всеми, один из его подельников выбирал или семёрку, или тройку, а раз — восьмерку.

И вот сейчас, когда я банкомёт, а мои соперники понтеры, кажется, что игра всё-таки идёт по-честному.

— Господин Шабарин, ну же, смелее, мы ждём ваш первый абцуг, — с неким озорством в голосе произнёс Николай Петрович, третий персонаж, до того мной незамеченный, так как был молчалив и несловоохотлив даже при знакомстве в трактире.

Между тем, как только сели за стол, то и Николай Петрович и Константин Иванович, и Вениамин Янович, — все преобразились. Словно начался спектакль, они принялись отыгрывать свои роли. Подванивало неким местечковым любительским театром.

От меня не укрылись их переглядывания и якобы тайные знаки. То один нос потрёт указательным пальцем, а после разгладит левый ус, то второй что-то пристукнет по хлипкому столу, будто выдавая барабанную дробь. Я же наблюдал и пытался сопоставить действия с теми знаками, которые составляли невербальный обмен сведениями моих соперников.

— Первый абцуг, господа, — сказал я, перевернул свою колоду карт и чуть отодвинул первую карту в сторону, чтобы видеть вторую.

Первая карта — это лоб, вторая же карта называлась соником. И если первая карта совпадёт с той картой, что выбрал кто-либо из моих соперников, то выигрыш мой, но не весь — лишь у того самого соперника. Либо же наоборот. Здесь не нужно было смотреть на масть карты, так как совпасть должны только сами значения. На столе перевёрнутыми лежали дама, король и туз.

Первый абцуг, то есть две показанных карты из моей колоды, не принёс никому победы. Следом последовал второй абцуг…

— Господа, а мне сегодня везёт! — сказал Константин Иванович.

Он потер свои часы, будто стирая грязь, и улыбнулся.

Действительно, второй картой-соником выпал король. Короля же выбрал и мой соперник. Я, отыгрывая раздражение и разочарование, передал десять рублей выигравшему Константину Ивановичу. Ставки уже были достаточно велики. И, видимо, теперь и наступал тот самый кульминационный момент, после которого меня разденут до нитки, ведь по договорённости именно на следующие раскладки банковать будет Константин Иванович — как мне представляется, наиболее опытный шулер из всей тройки.

— Третий абцуг, господа! — провозгласил я и раскрыл новые две карты.

Пусто, никто не выиграл.

Ещё два абцуга не принесли никому победы. А вот третий позволил уже мне забрать десять рублей у одного из соперников.

— Что ж, господа, возможно, госпожа Фортуна повернулась мне к своим лицом? Несколько надоело видеть её спину, знаете ли, — сказал я, улыбаясь и забирая себе десять рублей серебром, хотя ассигнациями тут было больше тридцати.

На столе оставался перевёрнутым валет того игрока, кто назвался Вениамином Яновичем. И вот уже третий абцуг, то есть две перевёрнутые карты, поставили точку в этой партии. Лобовая карта была валетом, значит, мой выигрыш. Что ж, плюс десять рублей в моей копилке. А всего я заработал одиннадцать рублей с полтиной.

Это должно было бы подстегнуть увлекающегося человека. У прежнего Алексея Петровича Шабарина, наверняка, отключалось в такие моменты рациональное мышление — выигранные денежки грели карман и будораживали мысли.

— Это я приношу вам удачу! — проворковала Параска, сидящая рядом со мной по правую руку.

Курва… погладила меня по колену. Ну что за баба? Не меня она должна была отвлекать, а этих дельцов, что решили на мне заработать. Впрочем, движения девки не остались без внимания и моих соперников. Виниамин, тот что помоложе, явно позавидовал.

— Несомненно, душа моя. Там, где ты — там удача! — сказал я, поцеловал ей ручку, но другой рукой смахнул ладонь Прасковьи со своих ног.

Вместе с тем нельзя было не признать, что Параска отыгрывала свою роль намного лучше, чем раскрывали своих персонажей мои соперники за карточным столом. То хихикнет, то кружевом в вырезе поиграет, то прядочкой волос встряхнет, а то серьёзной станет, как сама судьба. Или девка была сама собой, и вполне могла бы вписываться в подобные компании, даря любовь тому, кто сегодня нежится в объятьях фортуны?

— Что ж, господа, — сказал Константин Иванович, беря свои карты и перемешивая пятидесятидвухкарточную колоду. — Нынче моя очередь настала быть на банке.

Ага, вот и поворот в игре. Ведь, по сути, получается таким образом, что у шулеров единый бюджет, если кто-то из них будет выигрывать, то выигрывает вся тройка. Но вопрос состоит в том, чтобы проиграл именно я — свою-то деньгу что им туда-сюда передавать, им нужна моя. И я догадываюсь, что именно будет происходить.

Пришло время для очковтирательства.

— Господа, предлагаю выпить перед тем, как продолжить, — сказал я, и, не встретив возражений, позвал Саломею и дал ей указания принести водки.

Это не только сигнал внести рюмки — причём в моей должна быть налита вода. Это условный приказ. Теперь стоило приготовиться Петру и Вакуле — и, как только я прокричу о шулерстве, они вломятся в комнату, и, как водится, всех «мордой в пол». Нужно только увидеть, как именно шулера будут мухлевать.

— Иди погуляй! — приказал я Прасковье, и та поспешила уйти, понимая, что и вправду лучше ей дальнейшее не видеть.

Да и не подставлять же девку под удар. Мало ли как пройдет силовая часть плана.

Ну вот, и началось. Константин Иванович потер лоб, а пристально наблюдавший за действиями своего подельника Вениамин Янович выбрал тройку. Оставшийся шулер играл на короля. Я выбрал даму, уж больно колоритно пиковая была нарисована. «Тройка, семерка, туз», как в «Пиковой даме», не получались. Вот только, как и в нетленке Александра Сергеевича, тоже хотелось кого-то убить. Старушки-графини не было, а вот нищенствующие игроки — в избытке.

— Первый абцуг, господа, — торжественно произнес Константин Иванович.

Ожидаемо, показанные банкометом две карты не совпали по достоинству с теми, что были на столе. Впрочем и второй, и третий, и даже пятый абцуги не приносили никому победы. А ставки на столе росли. Вот уже по тридцать рублей. На моей карте, пиковой даме, также красовались монеты достоинством более шестидесяти рублей ассигнациями. Так в этом времени было, что серебряный рубль ценился более чем в три раза дороже бумажного.

Логично было бы меня раздевать тогда, как я был на банке. Банкомет же может проиграть за одну партию всем сразу — и должен выплатить ставки соперникам. А в таком случае, если я понтер, и остальные играют свои карты, то проиграю лишь те самые тридцать рублей серебром. Это много, но точно не достаточно, чтобы шулера подняли куш.

— Шестой абцуг, господа, — сказал банкомет Константин Иванович, показал нам две карты и…

«Ух ты жулик!» — мысленно сказал я.

Банкомет быстро, ловко потер карту о скатерть, постеленную на столе, и продемонстрировал… тройку. Выиграл Вениамин, после выиграл банкомет. Это так, чтобы складывалось впечатление, что игра честная, и лишь дружки не выигрывают. А потом…

— Отпускаю даму, господа! — торжественно произнес Константин Иванович, когда выпала дама «в лоб», то есть выигрывал именно банкомет.

Все, можно брать тепленькими, карта была подменена, иные карты, номиналом без «картинок», замазаны раствором и подрисованы. Поэтому и тер карту Константин Иванович, или как его там. Так изменяется номинал, а иногда и масть. Если взять колоды шулеров да потереть тройки, восьмерки и, вероятно, девятки, то они превратятся в нечто иное. Не в тузы с дамами и с королями, но из восьмерки шестерка или девятка получаются легко.

— Я поздравляю вас! — сказал я, передавая бумажки, что деньгами зовутся, Константину Ивановичу.

— Продолжим? — спросил банкомет, явно не удовлетворившись тем, что обул меня только лишь на тридцать рублей.

У меня на языке вертелись заготовленные слова: шельмовство и обман! Я уже почти видел, как Саломея, должная стоять за дверью, сразу пойдет в соседний номер, где в нетерпении пребывали Вакула и Петро. Вот они врываются в комнату и…

Дверь резко распахнулась, ударяясь о стену, и в комнату вихрем влетели три мужика. Первый, без слов и сомнений, кистенем бьет Константина Ивановича, второй подсекает табурет под Вениамином Яновичем, и тот заваливается на пол.

Я, конечно, ожидал чего-то похожего, да вот только это были не мои люди.

— Какого хрена? — только и произнёс я.

Глава 13

— Барчук, не дергайся! — прорычал мужик.

Я пока и не дергался. Глупо. Мои партнеры по игре уже лежали на полу. Двое были без сознания, а Константин Иванович только поднял голову, вытирая кровь, обильно вытекающую из носа. И рассчитывать на то, что я смогу в одиночку одолеть ворвавшихся мужиков, не приходилось.

— Бера, смотри за дверью! — приказал Тарас, и один из его бойцов пошел к выходу.

Да, это был он, тот мужик, на которого в трактире указал купец Тяпкин. Память на лица у меня хорошая, а такую морду увидишь — так и не забудешь больше. Мало того, если человек со слабой психикой, так к нему этот монстр еще и во сне будет приходить.

— Мойша, тута девка, — сказал тот, кого Тарас назвал Берой.

А Тараса называют Мойшей. Чудаки на букву «м». Как будто я не узнаю их имен, шифруются под евреев. Да я уже кое-что знаю о том, кто такой Тарас. Он тут фигура вполне известная. При этом не совсем понятная. То ли бандит, то ли… борец с бандитизмом. Сложновато все, но, думаю, что в будущем стоит разобраться в городских раскладах.

— Саломея, анафемой тебя по горбу! — голосом, полным сожаления, сказал я. — Я же сказал, чтобы ты шла… Отсюда.

Тот, которого назвали Берой, вел, почти что нес, как шкодливого котенка за холку, Саломею. Да и перепугана она была — как раз как тот котёнок. И вот это начало более остального бесить. Шутливость и юмор возможны там, где бьют шулеров, или даже разносят в щепки место обиталища клопов, вроде моей кровати. Но точно не тогда, как обижают людей, по отношению к которым я чувствую ответственность.

— Слышь, Бера, или как тебя! Отпусти девочку! — потребовал я.

— А то что, барчук? Мы прознали про тебя, — ухмылялся обидчик Саломеи. — Ты же тот, что денег должен Ивану, а еще…

— Бера, рот свой прикрой! — потребовал Тарас.

— Я тебе, Бера, руку сломаю, которой ты сейчас её держишь, если не отпустишь, — с предельной серьезностью в голосе сказал я.

— Слышь, Мойша, этот мне угрожает! — рассмеялся Бера.

— А что? Тарас тебе за мамку? Жалуешься, что обижают взрослые парни? — сказал я, готовясь действовать.

— Почем меня знаешь? — спросил Тарас, но я уже не собирался его слушать.

Резко встав с табурета, я подхватил этот немудреный предмет мебели за ножку и решительно сделал два шага в сторону Беры.

— Бум, — прилетело в голову грубияну и обидчику Саломеи.

А не надо с девушками так грубо себя вести!

А звук-то какой глухой был, словно я ударил по пустой кастрюле. Может, под черепом этого мужика — действительно вакуум?

— Ах ты ж! — развернулся Бера и прочертил воздух своей лапищей.

Как будто не ему только что по тыкве прилетело. Как так-то? Я же добротно лупанул его табуретом, прямо в щепки тот разлетелся. Иного и повалило бы.

— Не пришиби там барчука, к нему вопросы есть, — с ленцой, будто собираясь зевать, сказал Тарас.

— Ух, — новый взмах руки, как оглобли.

Я просто отступаю, так как попасть под удар этого Беры, пусть и на блок принимать — это как поезду подножку поставить. Оно-то можно попробовать, но результат и тут, и там так себе получится.

— Беги, дура! — закричал я Саломее и сразу же изменил свой приказ. — В угол спрячься!

Всё потому, что изменилась обстановка. В дверном проеме показались новые действующие лица. Теперь, правда, это были уже мои два молодца, почти что одинаковых… и с лица, и по другим параметрам — к сожалению, парни не страдают излишним интеллектом, иначе уже давно помогали бы разбираться с ситуацией.

— Барин? — прозвучал самый глупый вопрос от Вакулы.

— Да мочи их… бей их! — закричал я.

И что нужно было ответить на вопрос «Барин?» «Да, так и есть, мальчик Вакула, слушаю тебя внимательно, ты правильно заметил, что барин тут — именно я». А в это время Петро, сразу сцепившегося с Тарасом, уже батюшка отпевает.

— Ах ты барская морда! — прошипел Бера и рванул на меня.

— На! — с ноги, пыром, со всей дури, что доступна этому телу, я влупил промеж ног громиле.

— С-сука-а барская! — прошипел бугай, заваливаясь с грохотом на пол и держа, словно лопнувшую хрустальную вазу, руками то место, в которое я попал.

— Сука барская? — выкрикнул я. — Ах ты, мля, революционер недоделанный, я тебе дам, морда буржуинская… тьфу, запутался с тобой, за кого я вообще сейчас.

Красные? Белые? Точно не за голубых.

Но эмоции девать уже было некуда, так что этому Бере, будь он буржуй или большевик, влетело ещё несколько раз. Краем глаза я отмечал, что ситуация изменилась, и мои бойцы хоть и не выигрывали вчистую в своих поединках, то уж точно не позволяли налетчикам чувствовать себя хозяевами положения. Подучить бы еще бойцов, а то своими кувалдами, что по ошибке руками называют, машут куда попало. О-па! Тарасу как раз и попало — в голову от Петра.

— Все, говорить давай, барин! — закричал Тарас.

На него с еще большим остервенением наседал Петро, также пропустивший удар. Шельма Саломея, оказавшись рядом с главарем налетчиков, за его спиной, огрела Тараса бутылкой, то есть штофом водки, по голове. Тарас не потерял сознание, но чуточку поплыл, и тут же Петро дважды прописал тому в челюсть.

А третьего добивал…

— А ну, Константин Иванович, слезай с человека, хватит в него тыкать своим этим… ножичком. Если порезал его, я тебя сам тогда на ремни порежу, — сказал я. — Мне еще не хватало тут крови и проблем с законом.

Вакула, получив неплохо так по своей голове, должен был быть благодарен шулеру за то, что тот поставил подножку сопернику моего человека. Подельник Тараса запутался в своих и чужих ногах и рухнул, чуть не вызвав локальное землетрясение. А уже потом шулер, представившийся мне Константином Ивановичем, залез верхом на упавшего быка, это если использовать близкие мне определения из девяностых… Если что, я не про 1790-е, там были свои лихие времена.

— Давай говорить! — настаивал Тарас, понимая, что против двоих, а к Петро, наконец, присоединился еще и Вакула, ему не выстоять точно.

— Не я пришел к тебе, ты пришел ко мне. Может, я и говорить не хочу? — сказал я, еще раз хорошенько ударив ногой Беру и становясь рядом с Вакулой. — Вот помнем тебе бока, а после уже и говорить будем. Только вопросы задавать стану я.

С этими словами я сделал вид, что атакую Тараса, тот отреагировал на меня, но навстречу левому глазу так горячо желавшего поговорить мужика уже летел пудовый кулак Петро.

— Бам! — прозвучал грохот падающего тела.

К счастью, на кровать, вот только та не оценила такого к себе отношения и окончательно сломалась.

Эх, где те поборники сохранения флоры и фауны? Сейчас бы верещали, что колонию клопов мы, изверги бесчеловечные, оставили без жилья. Впрочем, есть у меня одна идея завиральная. Пусть обживались бы клопы в Новом Свете, колонизировали новые территории.

А я… нет, мне не приличествует, пусть Емелька будет для них своим Клопом Колумбовичем, что отнесет клопов в постель хозяина гостиного двора. Это за то, что он сам — паразит, раз предоставляет низкокачественные, даже опасные услуги. Ну и потому, что тут ходят всякие — между прочим, аж по третьему этажу, на котором мы жили, и все мимо кого-то вроде вахтера или консьержа. И никто этих пришлых не останавливает, или хотя бы не предупреждает меня.

— Вяжите их! — сказал я и подошел к уже стоящему на ногах Константину Ивановичу. — Ну что? Поговорим?

Уже очнулась тройка налетчиков, что-то там мычала, будучи связанной между собой по рукам и ногам, да с кляпами во рту. А я все слушал Митрофана Ивановича, так, на самом деле, звали шулера.

Нет, он не стал мне выкладывать биографию в стиле Дэвида Копперфильда: дескать, родился, в четыре месяца прорезался первый зуб и так далее. Мне интересно было иное.

— Значит, ты всего лишь платишь Ивану за то, что работаешь по Екатеринославской губернии, и больше с ним дел не имеешь? — переспрашивал я главаря шулеров.

— Так и есть. Нужно заплатить за работу двадцать рублей, а после часть взятого отдавать, — отвечал Митрофан.

— Иван такой один? — последовал мой следующий вопрос.

Мужик зыркнул в сторону связанных налетчиков, после посмотрел на моих людей. Тем самым показывал мне, что такие разговоры лучше вести наедине.

— А ты ничего пока и не рассказал, чтобы секретничать, — сказал я и повторил свой вопрос.

— Нет, у них сходка Иванов… Ну, они все Иваны. Если что, так называются перед полицией: «Иван, не помнящий родства», разрывают все связи с семьей и становятся вожаками, — сказал Митрофан.

— Ты же не глупый, образование есть. Кто ты? — спросил я.

— А о том я тебе рассказывать не стану, не на исповеди, — буркнул Митрофан.

— Ну так я тебя сдам в полицию, да и все. Ты — шулер, дружки твои также. Работать по Екатеринославской губернии больше точно не будешь. И все… — сказал я, развернулся, но не спешил отходить.

— Сто двадцать пять рублей. Это все, что у нас есть. И если бы не Тарас… Он — пес губернского начальника. Ты не Тараса опасайся, а того, кто его прислал. Потому и стали нас бить, что лицензию не получили мы еще и у местных чиновников, — сказал Митрофан.

— Так они по твою душу пришли? — спросил я удивленно, так как был уверен, что это ко мне пожаловали налетчики.

— Видать, что не только, — ответил шулер. — Так что, краями расходимся?

Я задумался. Вообще не хотелось, чтобы сегодняшняя история вылезла наружу. Это сильно навредит мне. Например, семейство Тяпкиных задумается о целесообразности сотрудничества с раздолбаем, который в карты с жульём садится играть. Ведь Шабарин тогда, выходит… лох, его разводят. А ещё ведь суд впереди. Так что я склонялся к тому, чтобы все же разойтись краями, как выразился Митрофан.

— Деньги давай, забирай своих подельников… еще часы, и ступай себе по дорожке своей кривой, — сказал я.

— Вот барин, хитрый же ты… Мне сказали, что раздеть тебя легче легкого. Вопросы будут к таким говорунам, — прошипел Митрофан, доставая деньги и отстегивая цепочку с серебряными часами.

Я принял свою компенсацию за моральный или какой-нибудь еще ущерб, понял, что меня несколько обманули, ибо с последними деньгами так относительно легко не прощаются. Но внимание свое быстро перенаправил в сторону налетчиков.

— Я говорить стану только наедине, — прорычал Тарас, когда у него вынули кляп изо рта.

— А мне зачем это? — спросил я.

— Если не ответишь на вопросы, то придут иные, которые все равно спросят, — сказал мужик.

Подумав, потом еще раз поразмыслив, я дал добро на разговор наедине.

— Так как же? — возмутился Петро.

— Все хорошо, — сказал я, уходя в другой номер.

Да, я решился поговорить с ним без свидетелей. Ну не чувствовал я опасности. Тем более, что руки у Тараса были связаны.

— О, Емельян Данилович! — усмехнулся я, как только вошел в соседнюю комнату и увидел управляющего. — И на помощь не пришел к своему барину, а?

— Да где же мне на кулачках-то? Я и по молодости на Пасху первый в кулачных боях ложился, ну, не боец, — оправдывался тот.

— Пиши своё признание, тать! — сказал я Емельяну и жестом показал ему на дверь.

«В этот раз переночую здесь», — подумал я, оглядывая помещение.

Оно мне показалось не хуже моей комнаты. Если тут еще и клопов нет, так и вовсе — спальня лакшери-люкс уровня в пять звезд.

— Как у тебя появилось кольцо? — спросил Тарас.

— Нет, ну что ты за человек? Разве же я обещал, что стану отвечать на твои вопросы? Впрочем, — я задумался. — Ладно. Согласен задавать вопросы по очереди. Первый задам я.

Мне нечего было скрывать, могу про кольцо рассказывать хоть полуправду, а пусть и правду. Она такая, правда эта, что меня не задевает. А маман? Так у меня к ней свои вопросы. И не мама она мне.

Тарас показал мне на руки, мол, развяжи, но я только покачал головой.

— Твоя госпожа — это Кулагина, и она влюблена в некоего Артамона, а ты должен был прижать меня и допросить, где тот может находиться. Так? — спросил я.

— Длинный вопрос, но это всё ты сам догадался, я такого не говорил, — уклончиво ответил Тарас. — И да, откуда у вас, барин, кольцо-то? От Артамона? Где искать его? И что из вещей этого татя, что были дарованы ему, у вас есть еще? Он… кое-что важное забрал, и даже не у госпожи, а… Так было что еще?

— Давай-ка все по порядку, — сказал я, присаживаясь на стул.

Вот оно как! У меня в комнате только табуреты разломанные, а тут целый стул!

* * *

Мы с Емельяном шли в здание, где заседал Верхний земский суд. Именно под его юрисдикцией меня и должны были судить. Я был настроен на то, чтобы провести, так сказать, рекогносцировку на месте предполагаемого сражения. Может, удастся каким-то образом поговорить с судьей. Перекупить его вряд ли получится — денег не хватит, тут уж если предлагать, так, поди, не одну тысячу рублей.

Понятно же, что против меня играют. Собранная информация о положении дел в хозяйственном праве Российской империи к началу 1848 года, в котором, собственно, я проживаю, просто-таки кричала, что меня разводят. Ну не может банк, в котором заложено имение, требовать выплат в течение года после получения залога. Вернее, не годами тут всё меряется, а урожаями. И в договоре о залоге, который я смог найти, есть только одна позиция, которая меня смущала.

В ней написано, что банк вправе потребовать денег, если заемщик, то бишь я, заведомо не может оплатить. Прописывалось также, какие могут быть причины — например, долгов много или есть займы в других банках. Вот и хотелось бы узнать, что именно в моем деле значится, по какой такой норме отжимают поместье.

Здание земского суда оказалось на вид непрезентабельным. Деревянный, пусть и добротный дом, в один этаж, но длинный. Тут было немноголюдно, наверняка, судебных дел не так чтобы и много, или они разбираются, когда снизойдёт до работы председатель суда, он же земский исправник. Это уже второй раз, когда я прихожу к дому земского суда. В первый раз дверь была закрыта, а внутри не было никого, кто мог бы не то что впустить, а хотя бы прояснить вопрос, где находятся чиновники. О табличке с графиком работы молчу, я подобное видел только в лавке купцов Тяпкиных.

Это что за расхлябанность? Беспредел, но здесь и сейчас это норма, даже при Николае Павловиче, который еще хоть какие-то порядки наводил. Его называли «Палкиным»? Так чиновников не палками, а, как говорила моя бабушка, ссанными тряпками по мордасам гонять надо.

— Господин земский исправник, Молчанов Яков Андреевич, примет вас, как только будет свободен, — ответили мне у приемной земского исправника.

Мы ждали. Нагруженные многими бумагами, журналами по хозяйственной деятельности поместья. Тут были собраны доказательства, что имение приносит чистого дохода более пяти тысяч рублей. Сумма залога, с которой маман поехала «выгуливать» любовника Артамона, составляла шесть тысяч пятьсот рублей. Много, больше, чем годовой доход, но точно меньше, чем двухгодичный. Я, конечно, не думал, что все доказательства будут сразу же приняты — не дурачок. Но попытаться решить все в правовом поле нужно.

Вот мы и сидели на стульях у кабинета чиновника. Через несколько минут туда не торопясь занесли кофе, через некоторое время в кабинет доставили пирожные. Трудная, видимо, работа у земского исправника, много калорий сжигает, раз нужно есть сладкое целыми подносами.

А я устало думал о том, каким сумбурным оказался вчерашний день. Нет, даже не день, а еще предшествовавшие ему вечер и ночь. Шулеров я отпустил. Правильно ли сделал? Не уверен. Но опасался огласки пикантных подробностей. Тем более, что на этой истории я всё-таки нажился. Сто двадцать пять рублей в плюсе — это не так и мало, а в моем случае даже много.

Конечно, в целом я должен куда как больше денег, но, как в народе говорят, курочка по зернышку клюет. Вот и я: там клюну, тут откушу, и получатся какие-то деньги.

— Уважаемый, мы уже около часа сидим. Не подскажете, когда нас примут? — задал я вопрос, начиная терять терпение.

— Ожидайте! — сказал мелкий служащий и понес на сей раз в кабинет воду, как бы и не дорогущую сельтерскую, которую привозят из Швейцарии.

Мы, повздыхав, ожидали дальше. Терпение и еще раз терпение.

— Я видел, когда мы шли, одного из тех татей, что вчера были у нас, что вы побили, — сказал Емельян.

Я промолчал. Конкретно с Тарасом я вчера все уладил. Вернее, так: мы с ним вместе состряпали сюжет для замгубернаторши. Да, его нанимательшей все-таки была именно она. Тарас и вовсе несколько расслабился, когда узнал, что у меня лишь кольцо, а чего-то там, действительно важного, и нет. Я догадывался, что речь идет о неких бумагах. Артамошка, видимо, подстраховался — или решил шантажировать еще одну свою любовницу важными документами. Ну, пусть его хоть на костер голым задом сажают, ничего, кроме раздражения, этот персонаж не вызывает.

А касательно Кулагиной и ее порочных связей? Ну нет бы просто поговорить, взять с меня слово, что я никому не расскажу о том, что узнаю. Но нет же, так нельзя, так слишком просто получалось. А еще я сын ее конкурентки — и, значит, что уже потенциальный враг. Правда, насколько я понял, считаться врагом, то есть достойным сопротивляться, подобной особе — это уже немалое достижение. Так что я не враг для нее, а тот, кого можно просто пнуть, как консервную банку, походя. Но только пока, надеюсь.

И тут оказывается, что я не хочу быть битым, как та банка.

Итак, Кулагина искала Артамона Леонтьевича Мижгородского, считавшегося местным художником. На самом деле никакой он не художник, а тот, кто может задурить голову женщине бальзаковского и даже постбальзаковского возраста. Между тем, у меня складывалось впечатление, что отношение Кулагиной к Артамону было таким, будто у властной женщины забрали ее любимую игрушку. Тут не важны были драгоценности, а важен сам факт, что от нее, дескать, не уходят.

Вот и разошлись мы краями с Тарасом, я даже проплатил его услуги по поиску нужной мне информации. Однако стало понятным, что фамилия Кулагиной еще всплывет в моей новой жизни.

— Два часа с четвертью ожидаем! Милостивый государь, извольте все же спросить, буду ли я выслушан его превосходительством, — сказал я, может, и излишне резко.

Но более двух часов ничего не делать, когда дел-то как раз много — это мука. Главное, безусловно, это то дело, что должно решиться внутри этих ветхих стен, но не так же, практически унижать… У меня уже было четкое убеждение, что хоть пять часов тут просиди, толку не будет. И не уходить же без того, чтобы посмотреть на вершителя моей судьбы?

— Почему шум на вверенной мне территории? — спросил мужчина, выходящий из кабинета Молчанова.

Нетрудно было догадаться, что это он и есть.

Выглядел чиновник… как чиновник, только вес у него был лишний даже для комичного образа начальника. Строгий мундир с изрядным таким холмом в виде пуза, тем не менее, сидел на удивление органично. Есть такие люди, которые умеют носить мундиры, даже невзирая на телосложение. И Яков Андреевич с достоинством носил не только мундир, а еще пышные бакенбарды, зализанные волосы и мелкие, аккуратно стриженные усы, ну, хоть без завитых концов.

Все, как обычно, как и все, только место занимает отличное от многих, прибыльное и неутомительное. Уверен, что Молчанов не сделал ничего полезного за более чем два часа своего драгоценнейшего рабочего времени.

— Ваше превосходительство, я касательно дела моего. Мое имя — Алексей Петрович Шабарин, — представился я, посматривая на дверь в кабинет, будучи уверенным, что сейчас меня туда пригласят.

— Ах вы шельмец! Да как вы посмели прийти сюда? Вы лишь присутствием своим оскверняете храм Немезиды, богини правосудия. Мот! Игрок! — оскорбления из дурно пахнувшего рта земского исправника сыпались одно за одним.

— Я имею честь вызвать вас, — прошипел я сквозь зубы.

Ну нельзя же мне было оставлять «негодяя, подлеца» и целую серию иных оскорблений без внимания.

— Я при исполнении. А горячность свою нужно было раньше проявлять, в делах для государства. Вот что вы, охламон и дармоед, сделали для процветания империи? — не унимался чинуша.

— Съел полпуда пирожных за два часа, — сказал я.

До Молчанова не сразу дошел мой намек. Но когда все же он понял…

— Пошли вон, или пристава позову, и за оскорбления моей особы вы будете наказаны! — выкрикнул земский исправник.

— Вы, сударь, так же не расслабляйте свой сфинктер, подобные вольности в словах не всегда спускаются с рук, — сказал я и щелкнул залихватски каблуками. — Честь имею.

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев День, — пробурчал я, когда спешно вышел из земского суда.

— Барин, поглядите! — заговорщицким тоном сказал Емельян и повернулся спиной ко входу в земский суд.

Я так же отвернулся и даже сделал пару шагов в сторону. После обернулся, посмотрел на подъехавшую карету… И что? Мужик как мужик. Под стать чинуше. У них, возможно, тут съезд любителей пирожных, так как приехавший не страдал худобой, напротив, был румяный и толстощекий.

— Ну и что? — просил я, не поняв намёков Емельяна.

— Так как же, барин. Это же он, — Емельян махнул рукой в сторону входа в суд. — Господин, что вышел из кареты. Теперь понятно… все пропало…

Вальяжно, будто хозяин положения, с чем я не согласен, из кареты выходил…

— Жебокрицкий! — с нотками отчаяния сказал Емельян.

Этот господин, с гордо поднятой головой, заходил в здание суда. Я провожал его взглядом. Вот он повернулся и наши глаза встретились. Удивление, после разочарование и брезгливость — вот те эмоции, что я считал со взгляда Жебокрицкого.

— Неча зыркать! Ещё посмотрим чья возьмёт, — сказал я.

Глава 14

Мы заселялись на новое место жительства. Доходный дом Эльзы Шварцберг был построен почти в центре, если только считать центром локацию с административными зданиями и сооружениями. Весьма удобно. При этом, если оплачивать сразу на две недели, то выходило дешевле, чем в любой респектабельной гостинице, которые в городе имелись.

Нет, я мог поселиться в шикарном номере, наверняка такие здесь есть. Мало того, по слухам, в гостинице «Франция» есть ватерклозет на каждом этаже. Это, чтобы было понимание — повод для гордости и для обязательного упоминания в рекламных открытках. Я — мог позволить себе! И жабка только чуть бы придушила, так, в порыве страсти. А вот если селить своих людей, то — нет, уже не мог, жаба натурально задавила бы. Вышло бы до полутора сотен рублей. Для того, кто в долгах как в шелках — слишком много.

Тут же получалось снять квартиру в три комнаты на полмесяца всего за десять рублей. Как удалось договориться Емельяну? Даже думать не хочу, а то ведь могу и позавидовать. Вдовушка оказалась весьма привлекательной особой. И я, вроде бы как, приглянулся ей. Но держусь. Любовная связь — это не только удовольствие, это еще уязвимость. Без обязательств? Почему бы и да. С претензиями на нечто? Никак нет.

— Хотелось на коня, оказался под конем, — пробормотал я. — Если б я имел коня, это был бы номер, если б конь… М-да.

— Что, барин, сказали что-то? Про коня? — спрашивал меня Емельян. — Вы про коней своих? Да, жалко. Но триста пятьдесят три рублика — это, я вам скажу, неплохо. Жаль только, что поместье…

— А ну, прекратить думать о дурном! Через час всех собирай, совещаться будем, — сказал я.

— Коли барин с крестьянами совет держит, то все еще хуже самого худого, — пробормотал управляющий.

Я не стал одергивать Емельяна. Он, как увидел моего соседа Жебокрицкого у земского суда, вовсе осунулся, считая, что все проиграно. Безусловно, стало ясно, что он играет против меня, этот господин Жаба… крицкий. Категорически не хочу называть его фамилию через букву «е». Он не «Жеба-», а самая что ни на есть жаба. Да и чёрт с ним. Понятно же было сразу, что кто-то замешан в деле отъема у меня поместья.

На «совет в Филях» были, как и сетовал Емельян, приглашены все. У каждого своя задача, и мне приходилось доверяться этим людям. Одному не сдюжить.

— Ну, а теперь давайте подумаем, что ещё можно сделать — или что мы не учли, — сказал я после почти часового совещания, точнее, раздачи заданий. — И только не нужно больше сомнений — ой, да выйдет ли, то, сё. Есть предложения, как лучше сделать? Говорите! Нет? Исполняйте!

Было бы с кем совещаться! Однако нужно играть теми картами, которые выпали на стол, если в рукаве не затесался козырный туз. Вот и я играл с далеко не лучшей раздачей. Между тем, кое-что вырисовывалось. Контуры, так сказать, неплохой или даже дерзкой интриги.

— А я должна, барин, ублажить этого, — замялась, в коем веке смущаясь, Параска. — Газетчика? Я же… не за деньги, то мне не нужно, барин.

На моём нынешнем веке смущение у этой девушки я видел впервые.

— Да, и не ублажить, а обольстить да опоить его надо всего-то. А утром расплакаться, грозясь жаловаться. Помни, чему учил и кого тебе изображать. Ты знаешь, что я пообещал. Исполнишь, все будет. Про твои действия мы еще поговорим позже, — сказал я ей.

И после обратился к Емельяну:

— Про пирожные для чиновника выяснил?

— Как есть выяснил, — с неудовлетворением в голосе отвечал тот. — В сахарных лавках господина Бергмана Молчанов с завидным постоянством покупает, через своих слуг, многие сахарные пирожные. В одно и то же время, неизменно, только лишь меняются сами сладости. Повару Бергмана приходится на час раньше приходить в лавку, чтобы там подготовить персональный заказ господину Молчанову. И так каждый день, за вычетом тех дней, когда он и господин в городе.

— Саломея? Аптека как? Ты купила для своего батюшки микстуру? — спросил я.

— Завтрева обещались приготовить, — отчиталась девочка.

Нехорошо использовать детский труд и вовлекать заведомо несовершеннолетних в дурнопахнущие, причем в данном случаене только иносказательно, дела. Однако Саломея лучше остальных сыграть сумеет, да на нее никто и не подумает, что такая ясноокая девочка может покупать некое средство для чего-то, кроме лечения родных. Тут так не принято.

На сбор информации о всех интересующих меня личностях, так или иначе замешанных в деле предстоящего суда, ушло два дня, а также немалая сумма денег — тридцать шесть рублей. Большая часть суммы пошла на уплату услуг того самого Тараса, который знал многое о делах в городе, и если не о всех личностях, то почти о всех. Конечно, он сообщал мне только те сведения, которые напрямую его не касаются, а также не должны причинить какого-либо видного ущерба его покровителям. Хотя, положа руку на сердце, я как фигура в их глазах ещё слишком слаб, чтобы даже думать о том, чтобы потягаться и помериться харизмами с самим вице-губернатором Кулагиным. Потому нужно становиться сильнее. Только так.

Моя цель — превратить суд, и без того абсурдный, в полный фарс. Добиться правовыми мерами хоть сколь-нибудь справедливого разбирательства дела о моих землях не представлялось никакой возможности. Это было видно из поведения и судьи Молчанова, и уже потому, что чёртов Жопокрицкий два дня развлекал председателя Земского суда, оплачивая походы по Екатеринославским ресторациям, а также вылазку в баню с двумя дамами, как сказали бы в будущем, низкой социальной ответственности.

Информацию такую мне добыли… Пацаны. Обыкновенные беспризорники, которые у той самой бани частенько ожидали подаяний от особо захмелевшего клиента. А еще они веники продавали. Спрашивал у этих информаторов, понятное дело, не я, а люди Тараса. Тем не менее, и такая информация есть. И мало того, она будет использована, добавляя фарса и абсурда на судилище.

Жена Молчанова была дочкой одного далеко не бедного помещика, чьи владения расположены на южной окраине Киевской губернии. Мария Аркадьевна, в девичестве Горецкая, была под стать своему мужу. И не только в телосложении и любви к обильной и вкусной еде. Она, после Кулагиной, как бы не второй по влиянию женщиной в городе являлась. Все знали, что между супругами есть некоторые противоречия, но разойтись они и не думали. Уж больно всем родственникам такой союз полезен. Вот мы и посмотрим, как Мария Аркадьевна отреагирует на записку от некоей дамы, которая приведёт, так сказать, некоторые данные?

Так что к спектаклю я готовился со всем тщанием. Единственное, о чём размышлял, так это — приплетать ли к делу губернатора. Пока пришёл к мнению, что этого делать не стоит.

— Что ж, — подводил я итоги совещания. — Я сегодня ужинаю в ресторации с молодым дарованием, надеждой русской журналистики, Прасковья со мной. Емельян, на тебе те, кхм, дамы, что были в бане с Жебокрицким и Молчановым. Саломея — аптека. И средства, что купишь, проверь на хозяйке доходного дома. Достала вдова меня, сил больше нет! Тьфу, да шучу я.

Совещание закончилось, все разошлись по своим делам, а я принялся за комплекс упражнений. Наметилось, пусть пока и скромное, но все же расширение моих физических возможностей.

Прибавляя каждый день к количеству отжиманий по два-три, а также увеличивая частоту подходов, я добился того, что теперь вполне могу отжаться двадцать раз за один подход. Примерно так же дело шло и с прессом. Если раньше лёжа на полу я мог от силы три-четыре раза поднять ноги, а потом наблюдал круги перед глазами, то теперь делаю это уже по десять раз за подход.

Или мне чудится, или тело хлипкого реципиента быстрее ожидаемого приходит в норму. Возможно, причина в том, что мой мозг знает, как должно быть, и стремится повлиять на весь организм, чтобы тот окреп — ну, сколько же можно жить как хлюпик?. А может, это эффект низкой базы, ведь я-то с самого детства отжимался и подтягивался всегда больше раз, чем достаточно.

И удар я себе ставлю быстро. Зала с грушей тут нет, но даже элементарное битье в стену даёт результаты. Главное, что я помню, как правильно. А чем сильнее будут становиться руки и ноги, тем лучше я смогу и за себя постоять, и за других. А что до груши, так вернусь в свое имение, и поставлю. Следаю даже не грушу, а целый тренировочный городок построю.

Стук в дверь прервал мои занятия. Не дожидаясь моего разрешения войти в апартаменты из трёх комнат, в квартиру вплыла богиня. По крайней мере, так она себя позиционировала. Возможно, хозяйка доходного дома совершенно искренне считала себя таковой. И не сказать, что это было очень большим преувеличением.

— Нет, прошу вас, господин Шабарин, продолжайте заниматься тем же, — попросила женщина, усаживаясь в кресло и не сводя с меня глаз.

— Фрау Эльза, — взмолился я. — Сударыня, я нахожусь в неприличествующем виде в присутствии такой женственной и прекрасной особы, как вы. Это меня смущает и…

— И это должно смущать меня, — улыбнулась хозяйка дома. — Но… нет, не смущает.

— Вы слишком откровенны, — усмехнулся я.

Все же в этом обществе, сплошь противоречивом, могут быть серальки, любовники, супружеские измены — но всё это под покровом тайны, тьмы и недомолвок. А вот так прямо сказать мужчине те слова, что я услышал — это выбивалось за рамки приличий.

— Да оставьте вы уже свои ужимки, господин Шабарин, поверьте, вы нисколько меня не смущаете, — сказала женщина, даже не помыслив хотя бы отвернуться. — Напротив, Алексей Петрович, столь мало мужчин, которые заботятся о своём теле и здоровье, что мне отрадно наблюдать за вами.

Фрау Эльза была немкой по национальности, как и многие проживающие в Екатеринославской губернии. Но она уже родилась здесь, на русской земле, в Малороссии. Оттого говорила без какого-либо акцента, порой, я её даже видел в русском сарафане и с платком на голове, как носят мещанки или крестьянки. В таком наряде она могла работать в своем немалом доходном доме, заботясь о порядке и экономя на прислуге.

Тёмно-русая, с приятным, даже слегка забавным курносым носиком, Шварцберг не выделялась особыми формами, при этом имела тело, которое условно можно было бы назвать «спортивным». Несмотря на то, что, как я уже успел узнать, хозяйка пансиона или доходного дома не чуралась физической работы, я отмечал у нее всегда ухоженные руки и даже маникюр. Чем и как она подпиливала себе ногти, остаётся только догадываться, вроде бы в этом времени ещё не существует пилочки для ногтей. Между тем, именно эта особенность почему-то сильно цепляла мой взгляд, как человека из будущего. Из-за одной только этой детали вдовушка Эльза казалась мне женщиной уходенной.

Я застыл с голым торсом и всё никак не решался одеться и на том заканчивать свою тренировку. Может, нужно было не замечать Эльзу и продолжить занятие? Всё же выбрал первый вариант. Хотя не такое уж и стеснение я испытывал. Хотел подразнить Эльзу, нравилась мне эта игра.

Было для меня что-то такое притягательное в этой женщине, будила она во мне позёра. Да и тренить при этой незкомке? Я же там то и дело говорю всякиеглупости, веду себя, словно пятилетний ребёнок. Мол, «иди сюда, моя тень, я тебе пропишу», или — «соберись, тряпка, еще два подхода». Это слишком личное.

— Алексей, могу ли я задать вам более личный вопрос? — спросила хозяйка доходного дома, но, не дождавшись моего ответа, в своей уже привычной для меня манере Эльза продолжила: — Вам ведь уже двадцать два года? И за вас ещё никого не сватали?

— Простите, фрау, но я подобные вопросы не хотел бы прямо сейчас обсуждать, — я оставался предельно вежливым, но всячески давал понять, что излишне интимный разговор меня утомляет.

— А когда вы готовы обсуждать подобный вопрос? — спросила молодая женщина, рассмеявшись.

Всё она прекрасно понимает, и то, как ведёт себя, и то, как я реагирую на неё. Возможно, если бы я действительно хотел избавиться от этой женщины, она бы это почувствовала, сама ушла бы. Но мне, если уж честно признаваться, несколько нравились наши пикировки и её наглость.

— Вы будете одеваться, господин Шабарин? Вам приготовлен завтрак. В точности, как вы того и просили. Овсяная каша, три сваренных вкрутую яйца, квашеная капуста. И как вы это всё едите? Не делаете вы себе праздника, Алёша. Жизнь так скучна, в ней столько одиночества, что порою только вкусной едой и напитками можно несколько разукрасить серость будней, — поэтически заметила хозяйка доходного дома.

— Вы не думали стать поэтессой? — спросил я, умываясь над ведром с водой.

— Я? женщина? Поэтессой? Алёшенька, кто же будет стихи мои печатать? — усмехнулась Эльза.

Я промолчал. Поймал себя на том, что я для неё уже стал Алёшенькой. Трансформация из господина Шабарина в Алёшеньку произошла как-то незаметно для меня. Правы те, кто говорит, что если женщина чего-то хочет, то мужчине проще сдаться, чем вести с ней изнурительную войну. Но я пока держался.

— Всё, Алёша, я жду вас внизу. Или?.. Нет? Тогда позже об этом. Ваши люди уже завтракают в столовой для слуг. И смею заметить, господин Шабарин, что ваша прислуга как бы ни лучше питается, чем вы, — женщина направилась уже к выходу, но вернулась. — Не верьте россказням про меня. Я была верна своему мужу, я и нынче не стала ручной. Вместе с тем, как и многие русские дворянки, к слову, я могу тоже чувствовать.

— Ох, фрау Эльза, все же дошутитесь, — усмехнулся я.

— Может, я того и хочу, — лукаво усмехнулась женщина и прикусила нижнюю губу зубками.

— Порой наши самые сокровенные желания могут сбываться, — продолжил я пикировку.

Эльза резко развернулась и направилась к двери.

— Эмансипация, мля! — озвучил я свой вердикт.

Двадцать восемь лет этой женщине. Возраст, когда некоторые барышни из будущего только задумываются о том, чтобы как-нибудь годика через два, а то и три, всё-таки выйти замуж. Ну а Эльза уже вдова, и женщина такого возраста, которой выйти замуж, ну, крайне сложно, если только нет действительно серьёзного приданого. У Эльзы такое приданое есть. Чего только стоит её доходный дом, в котором четырнадцать квартир, две из них даже трёхкомнатные. Мало того, эта женщина уже собралась проводить у себя в доме ватерклозет. Вот, ей Богу, был бы у неё здесь унитаз, из-за него только бы и женился. Машины, электроника, телекоммуникации — всё это ничто, когда нет качественного, удобного для заседаний белого друга.

* * *

— Так вы хотите стать знаменитым? — чуть ли не выкрикивал я.

— Конечно же. Ну не прозябать же мне тут, уж простите, вы же тутошний… — Александр Сергеевич Хвастовский закрыл рот рукой. — Вот… тутошний. Я уже говорю, как все вокруг. А я же столичный! Мне в Москву нужно. Но никто не берет ни в журнал, ни в газету, вот и работаю в «Екатеринославских ведомостях». Платят сносно, но…

Мой собеседник прочувствованно вздохнул.

— Как я вас понимаю. Столица… Петербург… Погулять по улице Миллионной, выйти на Дворцовую набережную, вдохнуть морского бриза, доносящегося с Балтики. И вновь Исакий в облаченье из литого серебра. Стынет в грозном нетерпенье конь великого Петра… — начал я декламировать стихи Анны Ахматовой [Анна Ахматова «Стихи о Петербурге»].

— Прекрасно, как же это прекрасно! — воскликнул журналист Хвастовский. — За моего друга, господина Алексея Петровича Шабарина!

Молодой парень, впрочем, не младше меня нынешнего, опрокинул стопку в грамм сто водки и сразу же откусил вяленой буженины, что на вилочке заботливо предоставила парню Прасковья. Тот откусил, а эта «светская львица» хоп себе в рот остаток — и давай жевать да причмокивать. Стыдоба, да и только. А ведь проходила инструктаж перед тем, как пойти в ресторацию.

Да, мы были в ресторации гостиницы «Морица». Это один из самых престижных, вероятно все же, лучший ресторан Екатеринослава. Да и гостиница весьма ценилась. Были у меня сперва намерения поселиться именно здесь. Уверен, что прежний я, даже с учетом крайне истощенного финансового ресурса, коим я обладал по приезду в город, все равно заплатил бы баснословные деньги, но остался в «Морице». Но нет. Мне нужно было было меньше привлекать внимание, а тут не обошлось бы и без ресторана каждый день. А как было бы отказать какому офицеру, стремящемуся в Одессу или Яссы, где происходила концентрация русской армии.

Начала хождение, как некоторые писали в газетах, революционная чума европейская. Вот государь и озаботился тем, чтобы не допустить «заразу» в Россию. Из послезнания я мог почерпнуть, что уже скоро русские войска придут на помощь правящему дому Габсбургов и подавят национальное движение в Венгрии. А нам, России, злом отплатят за «предобрейшее». Ну да ладно, решить бы свои проблемы, а после… Другие свои проблемы. Вот потом и посмотрим, как сослужить службу России: товарами какими или еще чем.

— Увольте, Алексей Петрович, но подобного же никто и не делал, — отнекивался от моего предложения Хвастовский.

— Не хочется быть первым? И разве мала плата за это? — спросил я.

— Плата бесценна, смею заметить, но… — все равно сомневалась «надежда русской журналистики».

— Но разрешил же государь «Ревизора» Николая Васильевича Гоголя. Ваш… наш фельетон точно не будет затерт. А еще — стихи. Для вашего старта я подарю вам стихи про Петербург. Вы сразу же станете знаменитым, — пошел я уже по третьему кругу в сложном деле уговоров экзальтированной личности журналиста.

Я предполагал задействовать Хвастовского на суде. Он показался мне единственным претендентом, который мог бы помочь превратить заседание в фарс. Дело в том, что журналист должен был стать полной неожиданностью для Молчанова, ну и Жебокрицкого. Они-то думали все по-тихому провернуть и отжать у меня земли. Но я сделаю так, что по-тихому не получится, по крайней мере, все задействованные особы должны быть в этом уверены.

Хвастовский должен прийти со мной, я, кстати, имею право привести какого-либо свидетеля. Все узнают, если еще не в курсе, что он журналист и пожелал пойти по стопам Гоголя, который, по слухам, описал в своем «Ревизоре» реальную историю. Раз сам государь разрешил и даже поощрил постановку произведения на сцене, а цензура не чинила препятствий в увеличении тиража книги, то нет сомнения — все так и было, и теперь эти чиновники из города N наверняка на каторге.

Осмелятся ли в таком случае чинить беспредел? Сомневаюсь я. Так это или нет, но на журналисте держится большая часть плана.

Его могли бы перекупить. Да, если бы узнали о моем коварстве. Поэтому я ему не только денег ссужу, как тогда говорили, а ещё дарю ему стихи о Петербурге Анны Ахматовой, которые вспомнил. Хватовский считает себя гением-поэтом. Непризнанным, конечно, а каким же ещё — его стихи не берут в печать в видных издательствах, а руководство «Екатеринославских ведомостей» и вовсе посылает к черту поэта, заставляя писать только канцелярщину.

Так что несколько стихов, явно хороших, а к ним он еще свои приложит… Я убедил его в том, что это сработает, ну а после пусть себе пишет что вздумается, когда имя Хвастовского прогремит на всю Россию. Кто хочет поверить в небылицу, тот всегда так и поступит. И Александр Сергеевич хотел.

— Представляете, как совпало: два величайших поэта России, и оба Александры Сергеевичи! — не забывал я подливать масло в огонь.

Вечер близился к логическому своему завершению, и Прасковья, больше молчавшая и только хмурившаяся, когда я ее одергивал, чтобы не пила много вина, все приближала свой стул к молодому дарованию.

Улучив момент, я дал последние наставления девице, которая только что не облизывалась на такого завидного молодца, как Хвастовский.

— Не нужно с ним… ты поняла, что именно. В номере нальешь еще стакан водки и предложишь выпить за свою красоту. Все… он более не вынесет, рухнет и уснет. Просыпаешься, одеваешься, корчишь из себя обиженную и обесчещенную барышню — и уходишь, — с ударением на последнем инструктировал я Параску.

Ее я представил как внебрачную дочь отца, то есть свою незаконнорожденную сестренку. Что, мол, вот — выгуливаю девицу, платьишки покупаю. Так что некое чувство вины у Сашки Хвастовского она вызовет. Он как миленький будет присутствовать на заседании и стращать коррупционеров в зале суда.

— Господин Шабарин? — половой, одетый во фрак, словно пэр Франции, обратился ко мне.

— Слушаю! — отвечал я.

— С вами желает конфиденциально поговорить некий господин… господин вице-губернатор Кулагин Андрей Васильевич, — сказал половой и указал рукой в сторону. — Прошу.

Так-с. Приплыли…

От автора:

Интересная серия, друзья: Ноябрь 1853 год. Война с Европой начинается. Будущее отныне в руках нашего современника, ставшего генерал-адмиралом русского флота. https://author.today/reader/333355/3194468

Глава 15

Такое предложение нельзя просто проигнорировать. В голове промелькнула мысль бежать куда подальше. Благо какая-никакая, но сумма денег после продаж платьев, пусть еще не и всех, а также за коней и с шулеров, скопилась. Можно было быстро сбагрить свое поместье, тот же Жебокрицкий остался бы доволен, а я — в Петербург, покорять столицу.

Можно? Нельзя.

Дело не только в самоуважении или в людях, за которых я уже начинаю чувствовать ответственность. Чем я тогда стану отличаться от продажных чиновников из любых времен? Вот мне неведомые силы вручили зону ответственности — поместье. И в Петербург я могу, конечно, уехать, но только после того, как на вверенном участке наведу порядок.

А еще я ведь понимаю, где мне выпало иметь мои земли. Признаться, так при возможности и сам бы прикупил еще землицы. Скоро уголь стране понадобится ого-го как. А мое поместье… да, наверное, копнуть чуть поглубже, чем на лопату, и то будет уголь. Так что нашли тут Буратино, что свой же нос отпилит за три сольдо. Нетушки.

Вице-губернатор ужинал, вроде бы, в гордом одиночестве. Хотя мне кажется, что в его обеденной комнате, полностью изолированной от общего зала, могло происходить все, что угодно. Не сомневаюсь, что в гостинице «Морица» есть и те, кто за деньги может устроить это самое «что угодно».

Дверь мне открыл рослый мужчина с явно армейской выправкой, но носивший мундир служащего. Сейчас время такое, когда все ходят в мундирах. Кроме таких, как я, которые для родины ничего не делают. Ничего, когда получится выбраться из ямы, свою лепту внесу и я. Как? Еще не знаю, но придумаю. Мысли-то есть, появились бы возможности их реализовать.

— Вы Шабарин? — спросил мужчина, не вставая со стула и даже не отложив ножа с вилкой.

Причины такого пренебрежительного отношения крылись не в том, что кусок телятины на тарелке Кулагина выглядел очень уж аппетитно и, наверняка, был изысканно прожарен. Откуда-то из уголков памяти всплыло то, что сам великий доктор Пирогов отмечал необыкновенный вкус телятины, приготовленной именно в ресторане «Морица». Но передо мной сидел не гурман, а человек, который считает себя хозяином положения, тот, кто уверен, что все вокруг — не более чем грязь под его ногтями. Хотелось бы посмотреть на то, как Кулагин гнет спину и пресмыкается перед губернатором Фабром. Такие, как вице-губернатор, сами умеют быть грязью, когда им это необходимо, но лишь с более влиятельными людьми.

— Так понимаю, что я преисполнен радости от того, что разговариваю с вице-губернатором Екатеринославской губернии? — сказал я, чувствуя себя если не оскорбленным, то близко к этому.

— Дерзите, молодой человек! — с усмешкой сказал один из главных чиновников не только города, но и всей губернии. — Прошу!

Кулагин указал мне на стул, который я занял незамедлительно, после чего почувствовал себя чуть менее напряженно и раздраженно.

— У вас, ваше превосходительство, ко мне есть вопросы? — спросил я, желая побыстрее закончить этот разговор.

Признаться, я так и не успел выработать четкую стратегию, как вести себя с подобным власть имущим человеком. Нужно помнить о собственной чести, но нельзя и наживать на пустом месте, от одной гордости, себе врагов. А такие люди, как этот Кулагин, крайне бережно относятся к своему положению, и тем, кто готов оспаривать право приказывать — они враги.

— С какой целью вы встречались с моей супругой? — с металлом в голосе спросил тем временем Кулагин.

«Да это же ревность!» — подумал я и даже порадовался подобному выводу.

— Госпожа Тяпкина… — начал я рассказывать правду про кольцо, но был перебит.

— Тяпкина? И вдруг госпожа? — чиновник рассмеялся. — Впрочем, продолжайте!

Я и продолжил. В принципе, рассказал почти все. Кроме того, что жена вице-губернатора живо интересовалась неким художником-ловеласом. Мол, кольцо нашел, такое бывает. Вот, с купчихой Тяпкиной мы и подумали, что это может быть драгоценность, несомненно, самой красивой, изящной и… бла-бла-бла жены Кулагина — единственной, у кого вообще могут быть подобные украшения. Ну, да, немного, или даже много, польстил, приукрасил.

Невысокого роста мужчина, худощавого телосложения, с пышными бакенбардами, а именно так выглядел Кулагин, встал со стула, оперся руками на стол и чуть ли не прорычал:

— Если увижу еще раз рядом с женой в городе без моего присутствия…

— Я вас услышал и притязаний никаких не имею, и не имел в прошлом, — поспешил ответить я, хотя внутренне даже повеселился.

Но где я, такой весь молодой и красивый, а где госпожа Кулагина? Видимо, муж-рогоносец о своей жене что-то знает. И теперь любой мужчина рядом с ней — в его глазах потенциальный любовник. Нет большей слабости у мужчины, чем его женщина!

Кулагин резко сменил настроение, присел обратно на стул, отпил вина и, словно нехотя, проговорил:

— Я тут недавно одно дело одно на рассмотрении видел. Догадываюсь, что речь идет о вашем имении.

— Так и есть, ваше превосходительство, — кивнув, отвечал я.

— У меня есть предложение к вам, господин помещик, — слова Кулагина буквально сочились иронией.

— Я весь во внимании, — сказал я.

— Вам заплатят шесть тысяч рублей и решат все ваши залоговые проблемы. Само собой, имение — мое, — озвучил свое предложение вице-губернатор.

Мне не нужно было даже и задумываться над тем, продавать или не продавать поместье. У меня были планы по развитию этой маленькой, но все же части моей страны. Нельзя пасовать перед проблемами, тем более, что чем же этот чинуша отличается от того Ухватова, оставленного мной в будущем? И речь здесь не о внешности, даже не столько о характере, так как Кулагин все же казался сильным человеком, речь о коррупции в среде чиновников.

Я прекрасно понимаю конъюнктуру, не настолько уж и идеалист. Возможно, если не буду видеть иных вариантов, обязательно во благо каким-нибудь свершениям я сам дам взятку или организую откат. Но не хочу прожигать вторую жизнь. Первую я сперва прожигал, после — воевал, потом, преисполненный желанием менять систему… Не вышло, не дали, решили уничтожить наверняка. И вот второй шанс.

— Не хотелось бы вас огорчать, но я все же откажусь. Бесчестно было бы мне пасовать перед сложностями, — отвечал я.

— Благородство не всегда во благо. Но… — Кулагин улыбнулся. — Хозяин-барин… господин Шабарин.

— Я могу откланяться? — спросил я.

— Пожалуй, что и да, — ответил чиновник.

Выходил я из кабинета с тяжелым сердцем. Я гнал сомнения, получится ли выкрутиться с имением и не потерять его, но прогнать их было нелегко.

«Эх, живем один раз, так что чему быть, того не миновать, но барахтаться и бороться нужно всегда», — подумал я, самим своим существованием здесь противореча постулату о единственной жизни.

— О! Вы вернулись, ик, — встречал меня несостоявшийся поэт Хвастовский.

— Вернулся, — констатировал я.

Посмотрев на Прасковью, я сделал ей знак, чтобы она уже приступала к своей работе. Клиент созрел — и как бы не перезрел. Никакой опасности для чести Параски тут нет, Саша Хвастовский не сможет, если только Параша сама не поможет. Фи, как это может звучать двусмысленно.

Я не слушал, что говорила Прасковья, как она отправила молодое дарование к нумер, только проводил ее взглядом, когда девка с плохо скрываемым озорством проследовала за пошатывавшимся Хвастовским. Уверен, что она справится с заданием, после еще и я со своей дуэлью подскочу. Но… к вящему удовольствию сторон, я возьму лишь слово, что журналист отыграет свою роль и придет посмотреть на происходящее в суде, дабы собрать материал на фельетон. Ведь несостоявшийся писатель почти уверен, что ему удастся повторить успех Николая Васильевича Гоголя и изобличить чиновничий беспредел.

Наивный. Конечно, я его подставляю. Да и Гоголь был бы предан забвению, если бы только один-единственный человек во всей империи не вступился за писателя, дерзнувшего высмеять уездных чиновников. Благо, что этим человеком был сам император Николай I.

* * *

Андрей Васильевич Кулагин взял колокольчик и дважды тряхнул его в руке. В кабинет тут же вошел помощник вице-губернатора, увидел, что его начальник все еще в гордом одиночестве, и отправился звать полового.

— Да выходи уже, Яков Андреевич! — с усмешкой говорил Кулагин. — Ушел Шабарин.

Из-за ширмы вначале показалось пузо, ну а после уже весь оставшийся организм земского исправника.

— Ты будто бы боишься его, — продолжал веселиться вице-губернатор.

— Никак нет, ваше превосходительство, — отчеканил Яков Андреевич.

— Экий стервец ты, Молчанов, как на плац-параде мне отвечаешь, а ведь службы военной и не знаешь, — лицо Кулагина стало серьезным, в глазах блеснула ярость. — Сукин ты сын. Ты почему мне раньше не сообщил, что дела касаются земель западнее Железной слободы [соврем. Горловка]?

— Дак… нынче же! — выкрикнул Молчанов.

Он никогда не забывал завет Петра Великого, по которому подчиненному перед лицом начальствующем следует иметь вид лихой и… придурковатый.

— Оглашенный! Не горлопань! Говори лучше, как землю там приобрести, да побольше чтобы, — сказал Кулагин, допивая вино.

Молчанов мигом подсуетился и налил начальствующему лицу, и вместе с тем своему покровителю, вина в бокал. Если бы не Кулагин, который и поставил на эту позицию Молчанова, вернее, сделал все, чтобы тот был избран земским исправником еще до прихода нового губернатора, прозябать бы ему в мелких чинах. Теперь стало возможным проворачивать некоторые дела даже при вроде бы как порядочном хозяине губернии. Хотя Кулагин был уверен, что Фабр еще просто не освоился, потому и не ворует. Каждый же меряет по себе.

— Я уже докладывал вам, что ко мне обратился помещик Жебокрицкий. Мы имели с ним некоторые сношения, еще когда тот служил при интендантстве. Вот он и предложил немного, м-м-м, своих средств, чтобы все вышло наверняка, — поспешил вновь рассказать всю историю Яков Андреевич.

— Я уже это слышал. А с банком он как договорился? — уже ради праздного любопытства интересовался вице-губернатор.

— Так и там у Жебокрицкого знакомцы есть. Поставили дату только лишь на закладной, что она вручена была еще два года назад, и по ней выплат не производилось, — объяснял суть аферы земский исправник.

— Грязно это. Если что вскроется… Тебя просто не станет. А то начнешь песни петь губернатору и про меня, — угрожающим тоном сказал Кулагин.

Молчанов поморщился и еще сильнее сгорбился.

— Все пройти должно гладко, — чуть ли не плача, проговорил исправник.

На самом деле Молчанов уже не одну аферу провернул и своего благодетеля в известность не ставил. А зачем? Делиться? Так Яков Андреевич считал, что уже то, как он унижается перед этим человеком — могло быть платой его перед тем. И не думал же исправник, что сам и оскорбляется, а Андрей Васильевич Кулагин не так чтобы и заставлял перед собой пресмыкаться.

— Ты, дружок, уже в баню с бабами сходил. Так чуть не убил одну, — проявил осведомленность вице-губернатор, мол, большой брат за тобой наблюдает.

— Так то же гулящие, чего с них? — усмехнулся Молчанов и резко вернулся в прежнее сгорбленно-униженное состояние.

Кулагин промолчал. Он не собирался объяснять прописные истины этому дураку, который, между тем, как та курица из сказки, приносит пока что золотые яйца. Если дурак выгодный, то его не отпускают и до поры даже сильно не ругают. Так, журят. Вот и вице-губернатор решил лишь пожурить исправника, на рублей так… пятьсот.

А в остальном Андрей Васильевич решил пока не проявлять слишком явно своего интереса к землям в той стороне, где было имение и у Шабарина. Хотя этот интерес для людей умных должен быть очевидным.

Век пара наступает. Это стало понятным в последние годы, хоть и далеко не всем. Но за паровыми машинами будущее. В Англии уже вовсю строят железные дороги, в Германии, даже в России уже есть. И ясно, как Божий день, что железнодорожный транспорт — это будущее.

Опять же, пароходы. Пока для Черноморского флота достаточно того угля, что добывается в Лисьей Балке. Между тем губернатор Андрей Яковлевич Фабр, прибывший управлять Екатеринославской губернией из Одессы, тесно общавшийся с самим Воронцовым, рассказывал об этом кое-что.

Русский парусный флот планируется за десять лет почти полностью заменить на паровые корабли. На Балтике — раньше, но в начале пятидесятых годов и на Черном море будет ходить немало русских пароходов. Где они будут брать уголь?

Потому в скором времени и прибудут разные геологи из Петербурга, которым и работы особой нет. Крестьяне же повсеместно в тех краях, где поместье у Шабарина, норы угольные роют да топятся тем углем. Что тут исследовать? Бери да шахту закладывай. Только лишь договорись с владельцем земли.

Вот оно… Земля там должна стоить ой как дорого, и скоро. А если еще когда-нибудь построится железная дорога, например, от Воронежа на Азов и дальше, на Крым?..

Подумав об этом, чаще всего сохранявший самообладание Кулагин, расцвел в улыбке. Его сыночку, Мише, точно на жизнь хватит, да и Аннушка-доченька приданое получит, что хоть за графа, хоть за князя замуж выдавать.

— В этом я тебе не советчик. Решил так поступать, пробуй. Но с тебя вот что — проработать всех помещиков, кто рядом с Шабариным и с этим Жебокрицким. Сколько земли у них, какое состояние дел, сколь людишек, из них крепостных и вольных на аренде. Все хочу знать, — сказал Кулагин и зазвенел в колокольчик.

Его помощник почти мгновенно материализовался в кабинете.

— Чего изволите? — спросил он.

— Проверь, где Шабарин! — повелел вице-губернатор.

— Так ушли-с. Девка только отправилась с молодым, не знаю его, но раз видел в издательстве, — доложился помощник.

— Иди, Яков Андреевич, с глаз моих домой. И помни — завтра поутру деньги за твои дела темные должны быть у меня, — сказал Кулагин и небрежно махнул рукой.

— А к земле в тех местах нужно присматриваться, — пробурчал вице-губернатор, позволив себе опрокинуть в рот стопочку водки.

* * *

Я пришел на квартиру, именно так, с предлогом «на», тут говорят. Поздно вечером. Отчего-то сперва не мог найти извозчика, они все будто под землю разом провалились, после решил проехаться по городу. Даже почудилось, что за мной кто-то следит. Но нет, слежки не было. А вот усталость присутствовала. Ну да еще никто не придумал ни в будущем, ни в настоящем более действенного способа, чем сон.

Раздевшись до исподнего, я стал отжиматься и решил еще немного отработать удары ногами, чуточку уделить внимания растяжке, а потом и спать.

Стук в дверь. Удивившись, я инстинктивно подтянул к глазам левую руку, но часов, что закономерно, там не было. Между тем не нужно и смотреть на время, чтобы понять, сколь оно позднее для визитов.

— Кто? — спросил я.

— Пасхальный заяц! — прошептали за дверью.

— Кто? — переспросил я, уже открывая дверь, так как голос я узнал.

В квартиру прошмыгнула Эльза.

— А ты, Алеша, кого-то иного ждал? Если свою… Прасковью, так она не вернулась с тобой, мне доложили. Так что… Только я, — сказала хозяйка доходного дома.

Несмотря на то, что она храбрилась, даже шутила, вон как про зайца задвинула с иронией, Эльзу заметно потряхивало. Нет, не обычное для нее это дело — проситься к мужчине ночью. Что же сегодня подтолкнуло её? Или это я так на нее действую?

— Ты считаешь меня ветреной, легкомысленной? — спросила женщина.

Так и подмывало ответить, как в фильме «Ирония судьбы, или с легким паром». Легкомысленная? Время покажет! Нет, время ничего не покажет, потому как я не вижу своего будущего рядом с Эльзой. Между тем разве в такие моменты хочется думать о будущем?

Женщина встала, закрыла глаза, словно от страха, и резким, но всё равно удивительно плавным и манким движением скинула шёлковый халат. Под ним ничего не было. Я, начиная тяжело дышать, обошел ее по кругу, рассматривая молодое тело. Не пышное, стройное и без каких-либо признаков старения. Она молода, она не рожала, Бог не дал, и она красива.

— Ты смущаешь меня! — чуть ли не выкрикнула Эльза, прикрыв руками некоторые особо интересные места.

— Должен же я отплатить тебе за те смущения, что ты мне чинила в последние дни, — сказал я, взял руку женщины и притянул к себе.

Горячее, нетерпеливое дыхание обжигало мое ухо, когда я стал ее целовать.

— Кровати-то тут крепкие, хозяюшка? — спросил я.

— Не знаю, — с придыханием отвечала Эльза.

— Вот сейчас и проверим, — сказал я, заваливая женщину на кровать.

Вот это тренировка! Отличное кардио, нужно сказать. И очень приятное.

Мы лежали, полностью обнаженные и обессиленные, просто выбрали каждый себе точку на полотке и в свете всего-то двух свечей смотрели куда-то. Молчали.

— Умирает! Умирает! — закричали в коридоре. — Емельян Данилович умирает!

— Да что же это такое? — выкрикнул я в сердцах.

Я бросил беглый взгляд на так и не шелохнувшуюся, лежащую с глупой улыбкой обнаженную Эльзу и выбежал в коридор, благо, что вспомнил и быстро натянул штаны.

— Кто ещё умирает? — спросил я, едва выскочив из спальни.

— Емельян Данилович, — плача, сказала Саломея.

Глава 16

Услышав такое, я вернулся в квартиру, спешно накинул рубаху и ринулся в комнату к Емельяну.

— Что случилось? — спросила Эльза.

— Я разберусь! — сказал я и вышел.

Наверняка, вдовая красотка ждала каких-то других слов. Не верю, что есть столь эмансипированные женщины, которым не нужно сказать нечто обнадеживающее, правильное после того, как она и душой телом отдалась. Но… Емельян же умирает. Во что, кстати, верилось с трудом — я уже догадывался, что именно с ним случилось.

Я вошел, изо всех сил стараясь не смеяться вслух — впрочем, ухмылку согнать с лица не удавалось, тем более, что я в пару мгновений понял, что был прав. Голос Емельки, огражденного ширмой, звучал приглушенно, хотя причитал он довольно громко.

— Умираю! Как же такое? Не было никогда же! Лекаря кликните кто! — охал управляющий, перемежая всё это со стонами.

Понятное дело, что за ширмой сидел он без порток и занимался крайне важным и, что главное, очень срочным делом.

— А нечего было есть пирожные! — пряча смех, сказал я.

— Самолея, курва малая, я же выпорю тебя! — уже стонал Емельян.

— Никого ты не выпорешь. Что ты делал в комнате Саломеи и Прасковьи? Параску искал? Скучно тебе, охальнику, было? Так то Бог тебя за греховные мысли и наказал, — отчитывал я управляющего.

Ничего страшного, на самом деле, не произошло. Пирожные, которые были куплены на послезавтра, уже спрыснули из того флакончика, который вечером принесла, как я и планировал, Саломея из аптеки. Предполагалось, конечно, дать кому-то на пробу такое, чтобы понять эффект действия, хоть и жалко мне было людей. Думал я даже умерить вопли совести и скормить одно пирожное Вакуле или Петро, а тут вот как вышло.

Получается, и я греха не совершил, и тать наказан.

— Сколько ж пирожных съел? — спрашивал я уже подчеркнуто деловым тоном, будто доктор.

— Пять, — простонал Емельян.

— Это плохо, — сказал я, не став уточнять, чем именно это плохо.

Всего исправник Молчанов заказывал дюжину пирожных за раз. Все или почти все он съедал. Если такой эффект от пяти, то от двенадцати пирожных можно и… Убить-то вряд ли, но сильно, хоть и временно, подкосить здоровье Молчанова. А это не на пользу. Мне нужен такой эффект, чтобы его пучило, мешало, чтобы нельзя было определить добавленное вещество, а подумать лишь о несвежем.

— Бумаги ты подготовил? — спросил я, отвернувшись от ширмы, за которой скрючился Емельян.

— На столе! А-ах, — одновременно со стоном выпалил управляющий.

Все с ним будет в порядке, уже сейчас ясно. Посидит-посидит в кабинете раздумий — да и выйдет.

А вот бумаги, если уже не довелось мне поспать, было интересно почитать.

— Я у себя в квартире. И кто ночь не спал, днем выспаться. Послезавтра… Уже завтра у нас тяжелый день, многое решающий, — сказал я и отправился к себе.

Эльзы уже не было. Как-то всё с нею неправильно вышло. Хотя и в самом ее приходе ко мне правильного было не так чтобы много, особенно в существующих реалиях, когда разврат странным для меня образом сочетается с некоторым ханжеством и понятиями о женской чести.

Я засел за бумаги. Первое же, что бросилось в глаза — это некоторое несоответствие арендной платы и прописанных в признании Емельяна сумм. Получалось, что семьи, что заключили договор на аренду с моим отцом, платили деньгами и еще два дня отрабатывали на барщине. И деньги они платили управляющему, который сразу же завысил оплату на десять процентов, о чем прописано в договоре.

Десять процентов — это не много, так кажется. Вот только у меня сорок шесть таких семей. И это дополнительно в карман управляющего ложилось до ста рублей в год. Тоже, кажется, деньги невелики, если только не сравнивать. Вот та же корова — это до сорока рублей, неплохая лошадь — до ста рублей.

Весьма занятно мне было разбираться в делах мастерской. Мой отец, судя по всему, хотел создать чуть ли не завод. Он собирал мастеровых, им платились очень даже приличные деньги, по тридцать рублей в месяц и еще процент с продаж. И занимались мастера не только созданием плугов и иного сельхозинвентаря. Тут чинили и оружие, которое везли в том числе из земель Всевеликого Войска Донского. Пусть подобное делалось только, так сказать, «для своих», и никаких долгосрочных контрактов не имелось, но все же…

Я думал о том, чем могу помочь государству, людям, за которых несу ответственность, и как себя не забыть. И вижу, что уже многим могу.

Я загорелся идеей развить дело отца. Скоро начнутся неспокойные времена. Уже в этом году русские войска отправятся делать грязную работу за австрийцев и приводить к порядку взбунтовавшихся венгров. Признаться, так я бы, напротив, больше обрадовался, если б венгры добились не двуединой монархии, а полной независимости, становясь ярыми антагонистами австриякам. Но не на русской крови, точно.

Смогу ли предотвратить ввод русских войск в Венгрию? Думал об этом. Но… Ничего путного не придумал. Писать письмо Николаю Павловичу, милостивейшему государю нашему? Я такое считаю неразумным. Не поверит. Может, его убиенный батюшка и мог поверить в сказки, всякого рода предсказания, но не Николай. Да и политическая ситуация такова, что России выгодно помочь Австрии, чтобы не ослабить вероятного союзника в деле окончательного решения «турецкого вопроса». Кто же сейчас поверит в то, что австрияки окажутся бесчестно неблагодарными? А после начнется Крымская война…

Так вот, война — это много оружия, как своего поломанного — так и трофейного. Казачки точно хоть что-то, но затрофеят. Так что именно тут, рядом с казаками, по дороге к театру военных действий, оружейная мастерская может стать весьма важным и прибыльным делом. И нельзя допустить, чтобы мастеровые разбежались. Условия на Луганском заводе куда как хуже, но мои мастера не получали жалование уже три месяца, и, как уже знают все, даже Прасковья, многие по весне, как чуть зазеленеет травка, уйдут. Ну нет. Не уйдут!

Эльза избегала меня, за что ей превеликое спасибо. Люблю, знаете ли, когда люди, с которыми есть некоторые сложности в общении, начинают что-то вроде бойкота. Мол, сам меня найди и спроси, почему я не хочу с тобой поговорить! И она, конечно, не ответит, или ответ будет в духе «все нормально», что по смыслу «всё ужасно, но я тебе не скажу, так как гордая». Зачем такие сложности? Так что я благодарен Эльзе, что могу сконцентрироваться на своих вопросах.

Потому и день протекал без лишних эмоциональных качелей. Я сходил к Тяпкиным и уточнил, что там по продажам маменькиного гардероба. Идут продажи. Покупают, и задорого, и даже… Кулагина заглядывала и два платья купила. Но пока рано окончательно судить, все ли удалось. Как по мне, так мало рекламы. Поставить бы у магазина большой баннер с надписью: «Прямые поставки из Франции», так быстро найдутся покупатели. А то пока это сарафанное радио разнесет весть… Это о каком-нибудь пикантном скандале — моментально все узнают, а вот о платьях, то нет. Зачем соседке рассказывать, чтобы она тоже нарядилась во французское? Пусть на ближайшем приеме только одна красотка остается.

После пришлось встретиться с женщиной низкой социальной ответственности. Нет, я не собирался проверять уровень профессионализма местных жриц любви. Я должен был купить девицу для деля.

— Сударь, я готова была бы и без оплаты помочь вам, — едва войдя, ошарашила меня девица. — Вы же каким-то образом хотите насолить Молчанову, земскому исправнику?.

Во-первых, я ожидал встретить каких-нибудь… опошленных, распутных девок, которые ходят с голыми… разными частями своего тела. Встретил же я милую на вид девушку. Во-вторых, она строила предложения и фразы очень грамотно, я почти уверен, что у Марты, как представилась девушка, имеется даже какое-то образование за плечами. Гетера. Точно, это явно не проститутка, а гетера, с которой можно провести вечер и даже поговорить о поэзии, или о чем ином возвышенном, а уж потом, познакомившись поближе, предаться наслаждению.

— Исправник Молчанов — подлец. Так и есть, он избил мою подругу, она чуть не умерла. Нынче все еще дома, на ноги не встать ей, с переломами и синяками. Благо мне достался господин Жебокрицкий, — сжав ручки в кулачки, говорила Марта, а я уже положил второй серебряный рубль на столик, за которым мы разговаривали.

— И что Жебокрицкий? — ну чисто любопытство обуяло.

А вдруг у того, кто явно записался ко мне во враги, есть особенные извращения или предпочтения? Подобное же можно использовать. Вот, к примеру, ежели он мазохист, так на каком-то приеме можно рассказать о том, что, дескать, ученые доказали, что те, кому нравится боль при утехах интимного характера — не люди, ибо не владеют своим сознанием. И после обратиться к жабе: «А вы, господин Жебокрицкий, как считаете?» Ох, хотел бы я посмотреть на него.

— Ну, боль любит, или чтобы его рабом называли, может, содомит, или ещё что… — распалялся я, пытаясь выудить информацию.

— А месье знает толк в извращениях! — усмехнулась проститутка.

— Право слово, — рассмеялся я. — Увлекся. Так что? Ничего с ним?

— Почти что и ничего… два вздоха, два крика, и дальше пить водку, — вздохнула Марта.

Впрочем, это она уже сказала с улыбкой. Очевидно, Жебокрицкий всё-таки был, что называется, легким клиентом, а вот каких иных могло и достаться девушке за её же услуги.

Я не знаю, и почему мне с ней так легко говорить? Ни в коем случае общаться с дамочкой не следует, но когда о некоторых интимных, запретных темах можно поговорить открыто, это несколько располагает. Все же в будущем запретных тем меньше, и женщины более раскованы, причём вовсе и не обязательно, что при этом распущены.

— Ты будешь на суде? — спросил я уже напрямую.

— Да. Но кем? Заседания не публичные, — спросила Марта. — И еще, барин…. — Марта опустила взгляд, но тут же подняла его, распрямила плечи и произнесла твердо: — мне после этого не будет места в городе. Я же это понимаю. Тех сорока рублей не хватит, чтобы начать новую жизнь, даже с моими сбережениями. Мне еще сто рублей мадам отдать, чтобы выкупиться.

— И откуда ты такая взялась? — спросил я, продолжая удивляться рассудительности Марты.

— Из тех ворот, что и весь народ! Повидали б вы с моё, — сказала девушка, с виду совсем молодая.

— На земле же ты работать не будешь? А денег больше дать, у меня и будет, — сказал я, предполагая даже предложить Марте переселиться к мне в имение.

— У вас хватит смелости пойти против… сильных людей в губернии? — спросила с надеждой в голосе Марта. — Если не оставите меня, я хоть на земле, хоть… но более за деньги не лягу ни с кем. Обрыдло все это, мочи нет.

Я задумался. Почему-то сразу пришел в голову образ Кулагина. Создается впечатление, что именно этот чиновник — теневой хозяин города. И такая девица, как Марта, не может не быть в поле зрения такого дельца, как Кулагин.

— Тогда давай договоримся без денег. Ты сделаешь все, и отыграешь свою роль так, как если бы играла в Мариинском театре. После тайно, сразу же после суда, уезжаешь из города. Ждать тебя буду на почтовой станции в Якимовке. Лучше, чтобы ты сама меня там ждала. Крышу над головой обещаю, еду также. А дальше посмотрим, но ремесло свое забудешь. Вот мои условия, — сказал я.

— Согласна, — моментально выпалила девушка. — За таким ремеслом, барин, в очереди не стоят. А лишь берут, если это последнее осталось.

Я посмотрел на нее, и внутреннее чутье подсказало, что некоторый геморрой я себе приобрел. Нет, скорее, не с Мартой, которую наверняка и зовут иначе, а с людьми, которые к ней ходят. Милая девушка, даже очень. Светленькая, голубоглазая, внешность ангелочка и голос под стать, звонкий. Мужиков должно заводить такое сочетание невинности и порочности.

Не знал бы, что проститутка, вероятно, заинтересовался бы. А так… нет. Для серьезных отношений, если такие когда и случатся, нужна девушка без скелетов во всех шкафах и сундуках. Это даже не моя прихоть, это общество требует. Общество… еще ведь мне как-то бал давать.

— Пиши письмо! — сказал я, уже уверенный, что и писать она умеет, и даже почерк у неё красивый.

— Уважаемая… и девица та нынче избитая при смерти лежит, как муж ваш оставил, так и была без сознания… — диктовал я письмо жене земского исправника.

На том и расстались, еще раз подтвердив, что все договоренности в силе. Марта даже неловко, будто бы смущаясь, предложила мне свои услуги, но я отказался. Вот же! Стеснительная проститутка! Нонсенс. Хотя я и в прошлой жизни не знавал жриц любви, не довелось как-то, да и в этой хватает куда деть свою сексуальную энергию.

— Ну, Емельян Многосралович, полегчало? — спросил я своего управляющего, когда моя команда собралась для крайнего совещания.

— Все добре, — пробурчал обиженным тоном Данилович.

М-да… Авторитет его несколько пострадал. И тут даже бессмысленно просить не рассказывать ничего в поместье, все равно известно станет. Та же Параска не выдержит.

Кстати, о Параске.

— Был блуд? — спросил я строго у Прасковьи, вернувшейся только к полудню.

Та молчала.

— И как я теперь буду к стенке журналиста прижимать, если ты дозволила сама себя прижать? — начинал закипать я.

— Он все сделает, — с уверенностью в голосе отвечала блудница.

Вот сравнить Марту и Параску, поставить рядом и задать одни и те же вопросы, так почему-то сдаётся мне, что за особу низкой социальной ответственности скорее примут Прасковью.

— У нас… лямур, — сказала Параша, будто оправдываясь.

— Мне без особой разницы. Но он должен сделать все, что нужно, — сказал я.

Вечер, уже утром все должно начаться. Само заседание назначено на десять часов. Операция же начнется в половину девятого.

Еще раз все оговорив, я отправился на тренировку, прихватив с собой и Петра, и Вакулу. Пора и парням что-то показать. По крайней мере, я должен быть уверен, что курьера из пекарни Бергмана они не убьют. Никаких увечий, тем более смертей быть не должно.

Ну и мне пора бы уже начать не с тенью отрабатывать приемы, а с партнерами.

Стук в дверь раздался, когда уже закончилась тренировка и я уже почти уговорил свои мысли утихнуть, а организм — уснуть. Этот шум выбил из сна.

— Алеша! Это я, — услышал я голос Эльзы.

Рука дернулась к замку, чтобы открыть, но…

— Не сегодня, мне нужно спать, — жестко ответил я женщине.

Обидел, наверное. Но завтра такой день, что решит многое в моей участи.

* * *

— Ну и чего он к тебе приходил? — спросил Андрей Васильевич Кулагин.

— А зачем ко мне приходят? — с вызовом отвечала девушка.

— Машка, не дерзи мне! Мало тебе девкой постельной быть? Или в бордель хочешь снова? — сказал вице-губернатор, расстегивая штаны.

— Простите, ваше превосходительство, — повинилась Мария Александровна Садовая. — А от батюшки моего нет вестей.

— Жив и здоров. Не так и легко его оттуда вытянуть. Далеко нынче каторги, — сказал мужчина и указал рукой, на что именно сейчас нужно обратить внимание милой девчонке.

Марии хотелось сделать больно этому ужасному человеку, который походя разрушил её жизнь. Но она сдержалась и совершила то, что и всегда при встрече с Кулагиным.

Маша уже знала, что ее отец, которого обещал освободить вице-губернатор, умер. В драке его забили до смерти. Эти вести принес ей одни каторжанин, который свое отбыл и полгода потратил, чтобы найти Машу и передать письмо от отца. Сколько же она слез пролила! Как же она хотела убить Кулагина, и не только его.

Когда прибыл новый губернатор, он стал задавать много вопросов. Особенно Андрей Яковлевич Фабр интересовался освоением денег на строительство города. Денег дали много, но город как был деревней, или отстраивался частными деньгами, так и оставался.

Как так вышло, что главного архитектора Александра Ивановича Садового сделали во всём виновным, Мария не знала. Она вообще мало чего в жизни понимала, живя за спиной, казалось, сильного и всемогущего отца. Оказалось, что жизнь устроена не из книжек, рюшечек и бантов. Она — грязная траурная лента. Именно так оказалось.

Родственников других почти что и не было. Мать умерла родами младшего братишки, так что помыкалась Мария, поголодали они с братцем пяти лет от роду, да и появился покровитель. Кулагин обещал все: и походатайствовать об освобождении отца, убеждая, что может сделать Садового свободным; деньги обещал, устроить брата Марии Александровны, а после и оплатить его обучение.

И тогда… Она легла со своим покровителем, сама тогда решила, он не сильно давил, но намекал. И девушка думала даже, что ей нравится этот сильный мужчина, она тянулась к нему, а он… Однажды он опоил ее и «подарил» другому мужчине. А после еще раз и еще, при этом весьма щедро платя деньги и все более красноречиво убеждая, что всё это лишь во имя свободы батюшки.

Вот и с Жебокрицким было такое. Сам Кулагин приказал влюбить в себя этого помещика, чтобы после иметь свои рычаги воздействия на Жебокрицкого.

— И почему этот помещик еще не у твоих ног? — спросил Андрей Васильевич, после того, как воспользовался услугами Марты.

Марта… Мария принимала этот образ некоей Марты, стремясь огородить от грязи хоть небольшой островок в своей душе. Она уже и не знала порой, кто именно это живёт, ходит, ест и говорит — Мария или Марта.

— Шабарин к тебе приходил, что хотел? — спрашивал Кулагин, кладя пять рублей на стол.

— А что ж от меня еще нужно? — вздохнула Мария.

— Да? А мне он показался… Впрочем, милая, — Кулагин взял девушку за подбородок. — Ты же не можешь не нравиться. Но учти! Я слежу за тобой, не совершай то, о чем пожалеешь. Твой неверный шаг — и отец умрет на каторге. Мне стоит только отписать письмо.

— Я понимаю и благодарна вам, ваше превосходительство. Разве вы не ощутили моей благодарности? — сказала Марта.

— Ощутил. Но завтра, завтра же начнешь работать над Жебокрицким. Он становится интересным для меня, особенно после завтрашнего суда, — сказал Кулагин, посетовал на то, что это был тяжелый день, и отправился домой.

— И нет у меня большего врага, чем ты! — когда вице-губернатор уже ушел, со слезами на глазах проговорила Мария Александровна Садовая. — А завтра я начну твои планы не исполнять, а ломать, господин покровитель Андрей Васильевич Кулагин.

От автора:

Наш современник оказывается в 17 веке и оказывается в самом эпицентре Стрелецкого бунта. Новая работа А. Яманова в жанре АИ https://author.today/work/402986

Глава 17

— Ну? Всё удалось? — спрашивал я у Петро.

— Всё, барин, как и говорено. Но… — Петро замялся.

— Говори! — потребовал я, опасаясь этого самого «но».

— Словно тати какие мы. Я со всем почтением, только же мальчонку мы оглушили, неправильно это. Он же работу выполнял, нес заказ, а мы ему… — сетовал Петро, а Вакула только головой кивал, соглашаясь.

— Тряпицу-то положили ему? — спросил я.

— Как водится, я же и говорю, что сделали все, как велели вы, — отвечал Вакула.

— Ну и все, там десять рублей же. Думаете, не хватит на извинение? — спросил я.

Оба мужика аж глаза закатили. Это же надо, такие деньжищи дать пацану. А у меня только один вопрос в связи с этим крутился: и откуда они такие честные, что не развернули тряпочку с ассигнациями и запиской? Вокруг одно хулиганье разного пошиба, а тут два мужика — и такие оба правильные. Аж глоток воздуха. Это же хорошо, что есть такие люди. Плохо, что я таким себе позволить быть не могу.

Разговор с мужиками был уже у дверей в Земский суд, я просто выжидал время, потому что явился раньше. Входить за полчаса до начала заседания было бы несколько неуместным. Да и все действующие лица не собрались. Не было Марты, или как там зовут эту странную проститутку.

И вот сделан шаг, открылась дверь, за ней небольшой коридор и дальше зал заседаний.

Сперва вошел я, после Емельян и Марта.

Небольшое помещение, где были поставлены в несколько рядов стулья, а перед ними, на небольшом помосте, стояли два стола, застеленные скатертями. Там сидели двое человек. Одного я знал — это исправник Молчанов, вторым был некий Горюнов, старший непременный заседатель, по сути — заместитель председателя суда. Был еще один статист, который ничего и не решал. Он даже и сейчас, когда мы входили, не проявил особого внимания ни на меня, ни на Емельяна. А вот на Марту глянул… Или узнал, или же красота её приковывала взгляд любого здорового мужчины?

— Объясните, господин Шабарин, почему в зале суда находятся люди, присутствие которых не предусмотрено процессом, — потребовал земский исправник Яков Андреевич Молчанов.

И лишь бросил на нас взгляд сидящий в самом углу зала Жебокрицкий. Он, казалось, и не заметил Марту — пока никакой острой реакции у своего гниды-соседа я не увидел.

Я вернул взгляд на Молчанова и не без удовольствия заметил, какое было выражение лица у этого деятеля. Он не то чтобы тяготился всем происходящим, тут другое — его глаза блуждали, и он хотел быстрее убежать. Куда? Думаю, что пироженки он уже съел. Ну так десять часов, а чай у этой особы неизменно в девять тридцать.

Что же, начинался тот самый фарс, который я с тщательно готовил. Пока всё шло гладко — и тут взгляд Молчанова остановился на Марте. Он её узнал. Покрутив головой в разные стороны, будто ожидая осуждения от других членов суда, выполняющих роль больше статистов, исправник сосредоточился на главном.

— Вы имели возможность пригласить людей, которые могли бы за вас поручиться, но об этом нужно было предупреждать суд, в противном случае я могу вам и отказать, — сказал Молчанов и поёрзал на своём стуле.

— А на каком основании? Давайте это обсудим и в журнале записи ведения суда нужно подробным образом изложить, — сказал я, внутрене усмехнувшись, добавил. — Не спеша только, с чувством, толком, расстановкой.

Было видно, что земский исправник говорит со мной из последних сил. Он обильно потел, морщил лицо, а я специально старался затягивать выяснение вопроса о присутствии людей.

— Уберите этих людей, — чуть ли не простонал Молчанов.

— Давайте все запишем в соответствии с правилами, — настаивал я.

Земский судья зажмурил глаза и состроил такую мину на лице, будто нынче испытывает необычайно сильные боли. Но разве можно назвать то, что может чувствовать исправник, болью? Так, неожиданным и несвоевременным недоразумением.

— Господа, я вынужден вас покинуть. Прошу простить меня, но обстоятельства несколько сильнее оказались, — последние слова Молчанов практически выкрикнул. Резко поднявшись со своего стула, он побежал в сторону кабинета.

Мне тоже было нелегко, не так, наверное, как господину земскому судье, но тоже приходилось… сдерживаться, чтобы не засмеяться в полный голос.

«Так тебе, гад!» — подумал я, делая вид, что даже несколько возмущён.

— Господа, я, право слово, ничего не понял, но раз таковы обстоятельства, предлагаю перенести наше заседание на более позднее время, — сказал заместитель земского судьи, непременный заседатель Горюнов.

— Простите, господа, но на более позднее время не получится при всем желании. Дело в том, что у меня запланировано посещение губернатора, и оно должно состояться не позднее, чем через два часа. Так что, простите, не могу быть в двух местах одновременно: и здесь, и в приемной его превосходительства, — сказал я, несколько удивив оставшихся членов суда.

Горюнов посмотрел на меня, на Жебокрицкого, на меня… Заявление серьезное. Они тут хотят лишить меня имения, а я сразу после встречаюсь с губернатором.

Да, конечно, встречу с губернатором я планировал и в этом не солгал. Но это же не значит, что он со мной планировал встретиться. Да, я хотел к заявиться к хозяину губернии. Письмо, которое я написал Якову Андреевичу Фабру, пока не возымело никакого действия. Я ведь хотел всего-то решить сложившуюся ситуацию по-честному, с некоторым участием губернатора, которого, как я уже понял, местные элиты пока ещё опасаются. Не смогли они быстро подобраться к Фабру и включить его в свои преступные схемы. Хотелось бы верить, что это именно так.

— И всё же я бы настраивал подождать возвращения господина земского исправника, — неуверенным тоном сказал старший непременный заседатель Аркадий Иванович Горюнов.

Я уточнял про этого человека, хотел понять, в сговоре ли он с Молчановым и Жебокрицким, или же все-таки большие дяди не взяли в свою песочницу мальчика поиграть.

Именно такое складывалось впечатление: заместитель земского исправника почти наверняка просто состоит на некотором окладе от Молчанова, чтобы его заместитель, избираемый лишь на время заседания суда, молчал и делал всё то, что должно делать по указке исправника. Но вот как поступать, если Молчанов молчит? Точнее сказать, ушёл на рандеву с ночным горшком? И там он явно не молчит, а упражняется в красноречивой лексике, упоминая о том, какой именно нехороший человек — этот самый господин Бергман, в чьей лавке постоянно покупает пирожные земский исправник.

— Господин старший непременный заседатель Земского суда, я свою часть обязательства выполнил. Я здесь и жду честного непредвзятого разбирательства по моему делу. Прошу обеспечить его, или, — я указал рукой на писаря или секретаря. — Я требую записать и указать на нарушение правил проведения суда. Боюсь, что мне придется тогда жаловаться.

Очередной блеф. Ну кому я буду жаловаться, если губернатор не выслушает, а до царя далеко?

Однако пока все работало, и напряжение, как и растерянность, только нарастали. Было видно, насколько растерялся заместитель, а также ещё один человек, который хоть и присутствовал на этом заседании, но разве что то и дело зевал, явно скучая и отыгрывая роль ещё более статичную, чем заместитель. Впрочем, раз главный актёр этого спектакля, Молчанов, несколько приболел заместителю нужно хоть в какой-то степени, но это заседание продолжать.

— Рассматри-вае-е-тся… — вступительное слово непременного заседателя земского суда было тягучим.

Горюнов старался максимально затянуть время, давая возможность своему патрону и начальнику прийти в себя и, наконец-таки, сделать все то, что нужно. Заседателю было более привычно сидеть и многозначительно хмурить брови, Молчанову же нужно многословно, обличая всё плохое во имя всего хорошего, вести заседание суда.

— Перенести заседание мы не можем, я все же попрошу ускорить сегодняшнее разбирательство, — сказал я и словил недовольный взгляд Андрея Макаровича Жебокрицкого.

На самом деле, заседание можно было бы перенести, пусть для этого и должны иметься причины. Но никто не хочет взять на себя такой шаг — все привыкли действовать по указке Тем более, что я здесь, суд собран. Поняв ранее это, я и сделал все возможное, чтобы земский исправник не мог полноценно выполнять свои обязанности.

Между тем, внезапный недуг председателя — это вполне весомая причина для переноса суда. Но разве признается в своем недуге Молчанов? Он только и смог упомянуть, что обстоятельства! Это же первейший впоследствии анекдот Екатеринослава, думаю, что и всей России.

* * *

Госпожа Молчанова сидела и молча плакала. Это был один из тех моментов, в какие она, сама того не сознавая, всегда заедала свои проблемы обильной едой. Устала она, её крайне тяготила вся эта городская суета, которая по сравнению с тихим мирным уютным поместьем батюшки казалась чем-то унизительным. В имении она была барыней, которой все кланялись при каждой встрече, а в городе приходится нередко самой гнуть спину, уж больно много здесь людей, которые в чинах выше, чем ее муж.

Когда батюшка её выдавал замуж, то жених казался весьма перспективным, мало того, ещё с возможностью стать вице-губернатором Екатеринославской губернии. Всё вело к тому, что через три-четыре года после замужества супруг Яков Андреевич Молчанов получит куда большую должность, чем земский исправник. Впрочем, у мужа имелось небольшое поместье рядом с землями батюшки, и такой вариант, как присоединить эти угодья к поместью, также устроили отца Евдокии. Вот и выходило, что не могла она выйти замуж за кого-то иного.

Но знала бы она, сколь низкого полета человек будет ее мужем, так уговорила бы батюшку, ведь тот любил дочь. Теперь же Мария Аркадьевна жила при муже в одиночестве, и не могла при этом не замечать, какими делами промышлял ее муж.

А теперь и вовсе перед женщиной лежало письмо. Там описывались такие непотребства, что Евдокия сперва даже плакать не стала, она на некоторое время замерла и замкнулась в себе, а потом оторвалась на служанке, оттаскав ту за космы.

Мария Аркадьевна, в девичестве Горецкая, нынче волей судьбы Молчанова, в один миг поднялась со своего стула. Грузная женщина ударила кулаком по столу.

— У себя в суде, сволота, грешит? Выставить меня дурой хочет? — взъярилась женщина.

Резко, несвойственно своей обычной вальяжной манере, женщина прошла в переднюю, быстро накинула шубу и почти что выбежала из дома. Благо до Земского суда было десять минут ходу. Правда, Мария Аркадьевна не пошла своими ножками. Первый же шаг в грязь заставил ее кликнуть извозчика. Но так еще быстрее может получиться. А там… Она этой курве шаловливой даст. И ему она даст, прелюбодею окаянному.

* * *

— Всё, господа, я с вами, — толком не отдышавшись, сказал вернувшийся Молчанов.

Сидящие рядом с ним люди старались не показывать своего недовольства, но всё-таки лица чуть отворачивали. Наверняка от земского исправника пахло вовсе не французской водой.

— Господин Шабарин, мы рассматриваем дело, по которому, — Молчанов вновь скривился, но после некоторой паузы нашёл в себе силы продолжить: — вы должны вернуть деньги в банк, вы же имеете долг и перед господином Жебокрицким. Мы намерены изъять у вас имение в из–за долгов, так как иным образом вам не оплатить долговые обязательства.

Председатель суда говорил далеко не теми словами и не в том порядке, как всё приличествует озвучивать в зале суда. Он так торопился, что не выдержал уже никакого притворства, скинул маску, иуже ни у кого не должно было оставаться иллюзий, что происходит именно отъём имения, а не его конфискация в соответствии с каким-либо законодательством. Молчанов говорил быстро, рваными фразами, то и дело поглядывая в сторону, где сидел помещик Жебокрицкий.

Было видно, что мой соседушка, чтоб пусто ему было, явно нервничает, то и дело закидывает ногу за ногу, а после ставит ноги ровно, чтобы через минуту снова их скрестить, а руками постукивает по спинке соседнего стула. Эдак товарищ станет профессиональным танцором ирландского стиля — ноги так и гуляют сами по себе при серьезной мине у Жебокрицкого. Андрей Макарович уже и на меня не смотрел, а с презрением поглядывал в сторону Молчанова.

— Будьте добры, господин председатель суда, а не подскажете ли тот закон, по которому вы должны будете меня лишить имения? — спросил я.

— Господин Горюнов, будьте так любезны, прочтите господину Шабарину, на каком основании мы здесь вообще собрались, — сказал Молчанов и… спешно вновь покинул зал суда.

Судя по тому, как было от пирожных «весело» Емельяну Даниловичу, часа три, не меньше, должно понадобиться, чтобы действие слабительного начало лишь снижаться. Так что, по моим прогнозам, за время заседания три-четыре раза Молчанов должен будет еще бегать в уборную или в то место, что у них тут заменяет туалет.

Между тем мне зачитали какую-то пространную статью о том, что, если помещик не в состоянии обеспечить своё имение доходом, а закладывает этот доход по различным причинам, то данный помещик должен так или иначе, но выплатить все долги. Если денег у него нет, то он выплачивает имуществом. При этом, о том, что я должен лишиться земель, и разговора не было.

— Господа, а не так ли должно обстоять дело, что я, как собственник земли, крепостных душ, также держащий договоры с арендаторами, имею право и возможность начать выплачивать все свои долги после сбора урожая? Как же мне расплачиваться с банком или с Жебокрицким, если с момента заклада имения прошло менее года? — спрашивал я

И прекрасно знал, что им нечего сказать в ответ.

Господин Горюнов, заместитель председателя Земского суда, заволновался ещё больше, он достал платочек и стал бережно собирать в него все те капельки пота, что проступали у него на лбу. Несмотря на свой явно ещё не старческий возраст, Горюнов обладал внушительной лысиной, поэтому процесс сбора пота мог занимать достаточно продолжительное время.

— Господа, у нас же не так много времени, наш всеми любимый и уважаемый губернатор может в скором времени куда-нибудь отъехать, возможно, и домой, ведь служба у него непроста и требует много сил. Так что я попрошу вас все же войти в мое положение, по которому мне нужно обязательно встретиться с его сиятельством, и ускорить процесс заседания, — сказал я.

— Я понимаю вашу просьбу, господин Шабарин, — нерешительно произнес Горюнов.

— Господа, а мне одному кажется, что сегодняшнее заседание Земского суда несколько, как бы это сказать, похоже на произведение Николая Васильевича Гоголя «Ревизор»? — сказал я, позволив себе ухмылку.

Пусть все понимают, сколь комичным и абсурдным является это судилище. Нет, в иной истории, если бы тут был тот самый Шабарин, готовый на что угодно, только бы достать деньги и со всеми расплатиться, все получилось бы у Жебокрицкого и Молчанова. Но тут нахожусь именно я, и, как им казалось, вполне выгодное предложение по имению мне не интересно. Так что два варианта: продолжать фарс и пробовать меня дожать, а после хлопнуть печатью, что имение забрали — или выйти с хоть каким-то достоинством из положения. И оба варианта все еще возможны.

Новая продолжительная пауза, в ходе которой Горюнов уже просто не знал, что мне ответить, поэтому молчал, затягивалась. Было понятно, что он, в общем-то, и не в курсе, что здесь происходит. Оно и ясно — сидишь себе с умным видом месяц за месяцем, год за годом, и где надо киваешь. А тут такая коллизия — председатель суда куда-то бегает, а судя по тем ароматам, которые он приносит с собой, даже можно догадаться, куда именно.

— Господа, — всё же нужно было использовать отсутствие Молчанова по максимуму. — Я считаю, что на все обвинения, которые могут быть выдвинуты мне, я могу предоставить полную документацию, где выражается характер коммерции моего поместья. По предъявленным мной документам поместье приносит более семи тысяч рублей в год. Так что я способен выплачивать залог и рассчитаться с ним в течение двух лет. Так в чём же в таком случае может быть причина столь рьяной спешки привлечь меня к ответственности? Или же дело должно быть рассмотрено еще и в Сенате?

Горюнов на это только пыхтел всё громче. Третий же присутствующий представитель, вроде бы как от общественности, и вовсе молчал, поглядывая на свои ногти, будто там только вчера был сделан шикарный маникюр, а теперь обнаружился скол на ногте, и ничего важнее тут не происходит и не произойдёт.

Прошла ещё минута, а я не сводил с них глаз.

— Да-да, пожалуйста, предоставьте нам все документы, мы их изучим подробнейшим образом, а само заседание проведём, я думаю, позже, — нашёлся Горюнов. — Нужно же время, чтобы все проверить.

— Боюсь, господа, что подобное невозможно, так как у меня есть некоторые обязательства, как раз-таки направленные на то, чтобы упразднить недоразумение, возникшее с оплатой залога за моё имущество, — поспешил сказать я.

Понятно, что Горюнов уцепился за идею о том, что надо бы все документики по три раза прочесть. И вот в чем «вилка», как сказали бы заядлые шахматисты, — если исследовать документы, то оснований не будет для отъема поместья. Если же этого не делать, то фарс продолжится, и еще непонятно, в какую комедию все происходящее превратится.

Уж это-то Горюнов понимал — весь груз неловкости и позора лежал сейчас на его покатых плечах.

— Прошу выслушать моего управляющего. Он коротко в цифрах поведает, сколь прибыльно мое имение, — сказал я и кивнул Емельяну Даниловичу.

Управляющий мой подготовил короткий, но на зависть емкий доклад. Признаться, я даже задумался, смог ли бы я сам выдать такой спич? Нет, Емельяна прогонять никак нельзя! Вон как воодушевился, красочно, вбивая, словно молотом, каждую цифру, ораторствует:

А прошлого года было произведено тридцать четыре плуга… собрано пшеницы… увеличились головы скота…

По сути, уже после доклада Емельяна снимались все вопросы о моей платежеспособности.

Показалась голова Молчанова, который был хоть и бледным, но уже смотрелся несколько живее, чем ранее. Вот только он едва высунул голову — и резко ее втянул обратно, да еще и дверью хлопнул, вроде бы как убегая.

— Женщину пропустить нужно, молодой человек! — послышался зычный голос во входных дверях.

— Сударыня, я и так опоздал, мне обязательно необходимо присутствовать, — отвечал женщине мужской голос.

— Господин журналист, ну как же так! Вы уже столько пропустили! — театрально взмахнул руками я. — Присаживайтесь и смотрите. Госпожа Молчанова, я рад, что вы решили посетить наше представление. Располагайтесь, уверен, что вам понравится.

«Лед тронулся, господа присяжные, шоу должно продолжаться» — успел подумать я.

Глава 18

— Покиньте зал заседаний! — выкрикнул в ответ на мою реплику Горюнов.

На мадам Молчанову, которая стояла рядом с Хвастовским, он при этом старался не смотреть, отчего приобретал некоторую степень временного косоглазия.

— Простите, но это может мне повелеть только господин земский исправник. И я представляю газету. Буду писать про работу земского суда, — нашелся Хвостовский.

— Прощен, стервец, — пробормотал я, понимая, что ситуация теперь стала патовой для Молчанова.

— А я могу и понаблюдать за работой своего мужа, в своем праве. Где он? — сказала женщина тоном, не предполагающим инакомыслие.

— Может быть, тогда мы выслушаем моих свидетелей? — спросил я, дабы не упустить момент и дожать ситуацию.

— Пожалуй, что да, — нехотя согласился со мной заместитель председателя суда.

— Какие свидетели? — раздалось из-за ещё закрытых дверей.

В помещение вновь зашел Молчанов. Выглядел он, мягко сказать, неважно, смотрел своими усталыми глазами на жену, почти не удивляясь, и шел к своему месту на подкашивающихся ногах.

— Охальник! Изменщик! — закричала Мария Аркадьевна. — Где она, та, с кем ты…

Женщина замялась, осмотрелась, видимо, все же поняла, что здесь, в присутственном месте, с такими выкриками выглядит не лучшим образом. Ай, жалко, такая возможность упущена — сейчас бы заседание переросло вовсе в семейные разборки. Ну ладно. Не все еще карты выложены на стол.

— Господа свидетели не предусмотрены нашим заседанием. Лишь один свидетель, он же и второй истец, у которого есть долговая расписка, — Молчанов на несколько мгновений замолчал и закатил глаза, видимо, перетерпев очередной порыв, или призыв, потом бросил испепеляющий взгляд на жену, но продолжил. — Господин Жебокрицкий, прошу вас, озвучьте свои претензии.

Раздражённо, то и дело поглядывая на Марту и на журналиста Хвостовского, Жебокрицкий встал. Неспешно, словно именно он тут хозяин положения, подошел к столу, за которым заседал суд.

— Вот, господа, прошу вас, ознакомьтесь, — Жебокрицкий подал две бумаги, однако Молчанов их не взял, а жестом показал, чтобы Горюнов посмотрел, что именно там написано.

Наверняка у господина председателя земского суда начинался очередной приступ, а еще он очень хотел бы сбежать от жены. Но едва взглянув на бумаги демонстрируемые Андреем Макаровичем, Молчанова даже просиял лицом. Между тем, не в силах говорить, исправник жестом показал Горюнову озвучить суть документов.

— Господа, я вижу перед собой долговое обязательство господина Шабарина перед господином Жебокрицким. Согласно этому долговому обязательству господин Шабарин задолжал господину Жебокрицкому одну тысячу триста рублей, — говорил Горюнов. — Вскрылись новые обстоятельства дела, усугубляющие положение господина Шабарина.

— Там по другой расписке ещё долговые обязательства его матери, на две тысячи пятьсот рублей, — задыхаясь и явно с большим трудом склеивая слова в какие-то фразы, сказал Молчанов.

— Господин Молчанов, — нашёлся я. — Вы, как я вижу, знали о содержании данных записок. Недаром же, что вы встречались с истцом в ресторане после… бани.

— И я про то же! Охальник! Опозорил и себя, и меня! — вновь взорвалась госпожа Молчанова.

— Да, как вы смеете, совесть есть⁈ Впрочем, есть ли она у вас, мот, картёжник! — выкрикнул Жебокрицкий, при этом не сводя глаз с Марты.

— За неуважение к суду… — начал было Молчанов, но я его перебил.

— Яша, мне больно! — выкрикнул я.

— Ах, ах. Я всё! — выкрикнула Марта.

Молчанов смотрел на всё это с ужасом, пока остальные застыли в немом недоумении. Его взгляд блуждал от Марты к жене, иногда словно бы случайно перекидываясь на меня. Он в одно мгновение понял, о чём идёт речь — понял, что ещё кто-то знает о том, что произошло в бане. Там, где он избил до полусмерти проститутку, которую и вовсе посчитал умершей. Патрон, его покровитель, вице-губернатор Кулагин, обещал дело прикрыть, заставить замолчать всех и каждого. Но что-то пошло не так.

Нет, вряд ли Молчанов боялся суда или преследования полиции. Он сам и есть правосудие. Так чего же бояться самого себя! Между тем, если каким-то образом всплывет история о том, что земский исправник пользовал проституток, бил женщину, пусть и падшую, и чуть одну из них не убил, город ему не простит.

И даже не в том дело, что Марта и Грета были двумя единственными гетерами города, с которыми можно было поговорить о чём угодно, и к услугам которых с большим удовольствием обращались некоторые сильные мужи Екатеринослава. Дело в самом факте посещения проститутки. Нет, это делать можно, но обязательно так, будто этого и не было. При встрече в публичном доме господа не здороваются и забывают об этой встрече.

— Это всё превращается в фарс! Вы, господин Жебокрицкий, посмели в зале суда оскорбить меня и нанести жесточайшую обиду. Я должен был бы вызвать вас на дуэль. Но я следую закону, потому прошу вас или принести мне извинения прямо здесь и сейчас, или принять мой вызов! — сказал я, примечая для себя, что вопрос о моем имении как-то отошёл уже на второй план.

— Не в зале суда, юноша. Не бросайтесь словами, за которые будете отвечать, — Тихо, но так, чтобы я слышал, сказал Жебокрицкий.

— Вы всего лишь струсили, — сказал я.

В ответ на меня лишь посмотрели испепеляющим взглядом, который, впрочем, не возымел должного эффекта и вызвал у меня презрительную улыбку. Мне отказали прилюдно в дуэле… Было бы тут почтенное общество, случился бы конфуз. Но кто же сможет выставить Жебокрицкого трусом?

— Я все слышал, господин… Вы отказали в дуэле, — выкрикнул журналист.

— Так вы еще и трус, господин я быстро все! — рассмеялась Марта, которая, как я погляжу так же входила в кураж.

Мой сосед поморщился, но не ответил.

Я подошёл к столу, где заседали судьи, где корчился, держась за живот, Молчанов, и взял тот самый иск, который и предвещал изъятие у меня имения.

— Господа, мы можем забыть весь этот конфуз, и я, естественно, в самое ближайшее время готов расплатиться со всеми своими долгами. Даже прямо сейчас могу выдать сразу половину суммы по своему долговому обязательству господину Жебокрицкому. Но вот это, — я поднял на вытянутой руке документ. — На этом мы поставим резолюцию: отсрочить все разбирательства сроком в целом на два года. Господа, я ведь не прошу о том, чтобы вы не судили меня. Я прошу об отсрочке, всего на два года, по закону, и я расплачусь со всеми своими долгами!

Скажи я это всё сразу — и надо мной бы посмеялись — громко и хором. Но теперь? Теперь они должны понять, что и для них такое решение –компромисс. И я ждал. Не может сейчас голова Жебокрицкого что-либо вразумительное придумать, а уж голова Молчанова и вовсе думает только об одном — как быстрее добраться до горшка и чтобы голова не встретилась со сковородкой жены, пусть не здесь, так дома. Или чем в этом времени воспитывают непутевых мужей?

— Господа, получится замечательный фельетон! — нарушил тишину журналист Хвастовский. — Эта история достойна пера Николая Васильевича Гоголя.

— Э-э-э, — замялся Молчанов.

Он уже был готов закончить все это, убежать в уборную и подготовиться к выволочке от жены. Но… Видимо, много взял исправник денег Жебокрицкого, не может Молчанов так просто поставить свою резолюцию и отправить меня восвояси.

— Я требую беспристрастного суда, возврата моих денег. И прекратить все это! — выкрикнул Андрей Макарович Жебокрицкий.

Держится мужик. Несмотря на то, что Марта намекнула на конкретный не самый героический эпизод с участием, я бы сказал, очень ярым участием моего соседа, Андрей Макарович не сдается. Уважение у меня это не вызывает, тем более, что он опозорился отказом от дуэли. Так что все едино — тварь. Между тем, характер соседушка имеет, подленький, но проигрывать не умеет, оттого он более серьезный враг, чем ранее я думал. От этого деятеля можно ожидать многого нехорошего.

— Тогда и я требую обеспечить беспристрастность! — выкрикнул я.

— И я требую! — несколько неуместно выкрикнул еще и журналист.

— Могу я попросить вас, господин Жебокрицкий, переговорить со мной? — уже буквально скручиваясь от боли, произнёс Молчанов.

— Я так понимаю, что мне нужно проследовать за вами? — недоуменно спросил мой сосед.

Это выглядело просто возмутительно. То есть, все рамки приличия попраны — ведь они собираются что-то обсуждать без свидетелей. Но я промолчал. Пусть поговорят — и сделают по-моему.

Да, я не тот мальчик для битья, который мог бы проглотить любое решение суда. Это я привел журналиста, я блефовал встречей с губернатором, я создал верные условия для позора Молчанова. Пусть теперь попробуют увильнуть.

* * *

— Не смейте! — сказал Жебокрицкий, как только остался наедине с Молчановым.

— Я вынужден! — сказал земский исправник и, удивляя помещика, убежал в соседнюю комнату, а не в кабинет.

Андрей Макарович презрительно скривился, так как некоторые звуки донеслись и до него.

— Я рассчитываю на то, что вы не станете распространяться о том, что я… во время заседания…

— Да не об этом думать нужно! — выкрикнул Жебокрицкий.

— А вы не кричите, Андрей Аркадьевич. Знаете ли, именно вы мне уже принесли некоторые неудобства. Думаете, только вас занимают те земли, что составляют имение Шабарина? — сказал Молчанов и резко замолчал, поняв, что сболтнул лишнего.

— А кого еще? — спросил Жебокрицкий.

— Никого, — спешно ответил Молчанов.

— Так идите и ставьте, наконец, печать. Вы разве не видите, во что превращается заседание? — уже почти кричал помещик. — И девку эту, и всех остальных, всех выгоняйте. Нужно, так и полицейского кликните. Это же сущее безобразие!

Шея Жебокрицкого порозовела.

— Да-а? А журналист потом напишет фильетон — и приедет проверка из Петербурга! — продолжал высказывать свои страхи Молчанов.

— Ничего не будет. Это только спектакль, не более, ну как вас убедить. Раскройте глаза! И вас, возможно, отравили. В полицию обращаться нужно! — продолжал кричать Жебокрицкий.

— Отойдите же от ширмы, я смущаюсь. Да и бог с вами, я выхожу! — сказал исправник и через минуту уже направлялся в зал суда.

Но не успел дойти — у самой двери Молчанову преградил путь Горюнов.

— Вы что тут делаете? — спросил строгим, начальствующим тоном земский исправник.

— А почему вы меня оставляете с ними? Писатель этот уже мне вопросы задает, сколько вы мне денег платите. Вслух так и спросил, можете себе представить! Что происходит? Вы все убегаете. Я не хочу во всем этом участвовать, — чуть ли не плача, причитал Горюнов.

Он привык к размеренной жизни, никогда и никуда не стремился, имел маленький, но верный доход с поместья в двадцать дворов, а тут…

— А вдруг все-таки выйдет позже рассказ про земских чиновников, которые развели такое… мздоимство, — продолжал причитать Горюнов.

— Все. Я нынче же поставлю печать и распишусь. И закончим на этом, — решительно сказал Молчанов, уже было взялся за ручку в двери, но Горюнов вцепился в руку исправника.

— Я не подпишу, так и знайте, — горделиво приподняв подбородок, сказал непременный заседатель.

Молчанов схватил своего подельника за горло, с силой сжал так, что Горюнов захрипел.

— Ты подпишешь все, если нужно будет! — решительно сказал Молчанов.

* * *

Я наслаждался моментом. Все происходящее откровенно забавляло, тем более что я уже почти был уверен в том, что все удалось. Особого оптимизма прибавило бегство Горюнова вслед за Молчановым — надо было видеть, как он подбрасывал ноги! Лишь только третий, не проронивший ни слова заседатель, выпучив глаза, недоумевал, что происходит. При этом он даже не делал попытки как-то повлиять на ситуацию. Потекли господа заседатели, уже сами творят комедию.

И я с нетерпением ждал, когда откроется дверь в судебный зал, так как непосредственно возле нее в нетерпении стояла госпожа Молчанова и ждала возвращения своего мужа.

Дверь не заставила себя слишком долго ждать и тут же открылась.

— Хлясь, — ладонь госпожи Молчалиной взметнулась, когда она отвесила пощечину мужу.

На бледном лице исправника сразу же появился отпечаток от руки обиженной женщины.

Мария Аркадьевна успела на повышенных тонах поговорить с Мартой, и та призналась и в том, что она проститутка, и в том, что муж этой видной во всех смыслах женщины избил ее подругу до полусмерти во время супружеской измены.

— Мария! — взревел Молчанов. — Христом Богом прошу, уйди отсюда.

— Я уйду… Я уеду к батюшке! — плача, сказала госпожа Молчанова и выбежала из зала суда.

— Господин Молчанов, а сколько все же вам заплатил господин Жебокрицкий? — выкрикнул журналист.

— Уйдите прочь, или я полицмейстера вызову! — кричал Молчанов.

— Поздно, я уже передал некоторые записи своим друзьям, они, если что, и сами напечатают, — усмехнулся Хвастовский.

На самом деле, конечно, он никому ничего не передавал. Но зал суда покинул Емельян Данилович, и можно было подумать, что именно он и понес некие записи.

Емельяна я отправил в срочном порядке готовиться к отъезду. Он свою миссию выполнил и предоставил отчёт о делах поместья, я же, пока не было Молчанова и Жебокрицкого, лично проконтролировал, чтобы секретарь вписал в протокол пометку о том, что суду были переданы такие-то и такие-то документы. Да, можно порвать и переписать протокол ведения суда, а всё-таки это еще один камушек на чашу весов в пользу того, чтобы все закончилось для меня благополучно.

— Вот деньги! — сказал я, всовывая в руки Жебокрицкому ассигнации. — Я прошу записать, что были переданы шестьсот пятьдесят рублей по долговой расписке.

— Я не принимаю! — выкрикнул мой сосед и бросил деньги на пол.

— Согласно всем правилам вы обязаны принять! — сказал я, указывая пальцем на деньги.

— Да поставьте вы уже печать и давайте заканчивать с этим делом! — выкрикнул Жебокрицкий.

Молчанов подошел к писарю и стал надиктовывать ему текст.

— Это чиновничий произвол! — кричал Хвастовский, а я понял, что рано стал праздновать свою победу.

— Я подписывать не буду! — сказал Горюнов, скрестив руки на груди.

От взгляда Молчанова, непременный заседатель поежился, но кинул загнанный взгляд на журналиста и пока что не отступал от своего.

— Господа, я смею напомнить, что собираюсь посетить губернатора, — сказал я.

Образовалась пауза. Видно было, что сомневается и Молчанов. Он, уже вроде бы показавшийся мне здоровым человеком, опять начал корчиться от боли в животе. А я ждал, чтобы исправник опять побежал бы в свое уже, видимо, излюбленное место уединения.

Нет тут активированного угля. Уверен, что таблеток десять смогли бы изрядно помочь горю Молчанова. Впрочем, нет — и на данный момент это замечательно.

Уже никому ничего не говоря, Молчанов вновь убежал.

— Да что ж такое! — вызверился Жебокрицкий.

Время, я выиграл ещё немного времени. Что делать? Так… Горюнов должен подписать, но он угрожает земскому исправнику, что не будет этого делать. Значит, нужно давить на заседателя.

— Господин Горюнов, я же вижу, что вы человек честный. Подумайте сами, кому быть после этого преступления земским исправником. Я замолвлю за вас словечко перед губернатором, — блефовал я, стараясь надавить на заседателя.

— А вы действительно с в ним встречаетесь? — удивленно и между тем с некоей надеждой спрашивал Горюнов.

— Да ни с кем он не встречается. Это все фарс, блеф, игра! — выкрикнул Жебокрицкий. — Прими уже, Лешка, что ты проиграл.

— Не Лешка, а Алексей Петрович, Андрюша, — ответил я на фамильярность Жебокрицкого.

— Мы еще посмотрим, щенок, кто Андрюша, а кто Лешка, — показывал свое истинное нутро помещик.

И как же мне хотелось съездить ему по наглой роже. Вот не был бы в зале суда, точно сделал бы это. Но нет, драка мою шаткую репутацию не укрепит.

* * *

Андрей Яковлевич Фабр рассматривал отчеты инженеров, которые отводили воду из центральной части Екатеринослава, когда к нему вошел личный помощник.

— Что, Дмитрий Иванович? — спросил губернатор.

— А вот и не знаю, как реагировать, ваше превосходительство. Был уверен, что одно письмецо не заслуживает вашего внимания, как… Вот, взгляните, — Дмитрий Иванович Климов протянул лист бумаги. — Вот такие бумаги были разбросаны у крыльца.

Губернатор взял бумагу и прочитал.

— Глупость какая, — сказал Фабр, отбросил бумагу, но…

Его рука вновь потянулась к листку.

Там было написано, что земский исправник Молчанов хочет незаконно забрать у помещика землю.

— Это клевета и поклеп, — сказал Андрей Яковлевич Фабр, будто сам себя же и убеждал. — Если бы такое имело место, то этот помещик, которого обворовывают, пришел бы к вице-губернатору, в ведении которого земельные дела.

Губернатор, говоря это, уже понял, что Кулагин мог бы и не принять просителя. Между тем, и сам Андрей Яковлевич Фабр был занят в последнюю неделю и много работал, а еще вынужден был съездить в Луганск, так как просили знакомые флотские люди повлиять на завод в том городке, что не выполняет обязательство перед флотом в срок.

— Я понял, Дмитрий Иванович, — сказал губернатор, складывая разложенные бумаги.

* * *

— Вы не имеете никакого права на то, чтобы подписать этот документ! — жестко говорил я, бывший готовым уже и драться.

Пусть даже меня заберут в околоток, или как тут называется полицейский участок, это даже вариант более выигрышный. Дело при таком раскладе точно станет достоянием общественности.

— Я не подпишу! — говорил Горюнов.

А ведь глядя на него и не заподозришь, что он сможет выстоять и не поддаться.

— Об этом узнает вся страна! — кричал журналист, и его слова доходили до Молчанова, и тот колебался.

Он не хотел ставить печать на уже готовом постановлении, он и сам сопротивлялся нажиму Жебокрицкого. Помещик надавливал на Молчанова с одной стороны, я, Хватовский, даже Марта — с другой стороны влияли на исправника.

— Да это все неправильно! — кричал уже сам Молчанов, но печать в его руках все еще была.

— Что тут происходит? — требовательный голос оборвал все наши споры. — Это что за балаган?

Я резко обернулся. Да не может быть! Губернатор?

От автора: Приключения медика-попаданца на Русско-японской войне. https://author.today/work/392235

Глава 19

— Я спрашиваю, что тут происходит? — требовательный голос оборвал все наши споры. — Это что за балаган? Еще бы пригласили цыган.

— Ваше превосходительство, а, собственно, ничего и не происходит, — сказал Молчанов, опустив руку с с почти уже готовым постановлением и явно разрывая этот несостоявшийся документ на куски.

— Ваше превосходительство, позвольте отрекомендоваться, помещик Алексей Петрович Шабарин. Должен доложить, что все противоречия решены к вящему удовольствию сторон, — отчеканил я, с ухмылкой посматривая на Молчанова, который только кивал на мои слова.

— А я прохожу мимо, а тут крик на весь Екатеринослав. Раз ничего не происходит, то… — сказал губернатор и пристально посмотрел на меня.

Взгляд был колючий, не предвещавший ничего хорошего.

— Я недоволен теми методами, кои вы используете, молодой человек. Мне не нужны никакие гоголевские ревизоры, — вдруг жестко проговорил губернатор. — По глупости, которая присуща молодости, можете наломать дров, что после не разгребемся. Что тут, земский исправник, доложите. Есть решение?

— Господин Шабарин, м-м-м, — Молчанова в этот момент снова скрутило. — Он готов на отсрочку на два года. Прошу простить меня, господа, мне нужно… подготовить постановление.

Сказав это, исправник спешно ушел.

— Не смейте предавать общественности что-либо. А вы, господин журналист, напишите лучше о строительстве канала, — Фабр чуть наклонился к Хвастовскому. — Это понятно? Или мне нужно решить ваше будущее по собственному усмотрению?

— Да, ваше превосходительство! Предельно понятно, — отчеканил, будто солдат на плацу, журналист.

— Позвольте, ваше превосходительство, отметить, что господин Хвастовский, напротив, лишь стремился предотвратить возможное… — я чуть замялся, ну не называть же вещи своими именами. — Нельзя допустить второго «Ревизора».

— Вот тут согласен, — сказал губернатор, окинул всех взглядом, хмыкнул в сторону Марты. — Я более не нужен.

— Премного благодарны, ваше превосходительство! — отчеканил я.

— Хм… вы же не служили? Шабарин? Да? Сегодня жду вас! — произнес высокий худощавый человек с тяжелым взглядом, после развернулся и, больше ничего не говоря, покинул зал заседания.

— Буду рад снова видеть вас, — сказал я вслед уходящему губернатору.

Слухи о благочестивости губернатора, однако, оказались явно преувеличены.

И всё же людей во всех смыслах положительных, наверное, не бывает. Вот и губернатор — непростая персона, и всё зависит от того, как посмотреть. С одной стороны, это человек, который не поленился и пришёл в земский суд, одним своим присутствием решил вопрос. Я ему даже в некоторой степени благодарен за это.

Однако, с другой стороны, он и пришёл-то сюда лишь потому, что кто-то показал ему те записки, что были разбросаны у здания, где заседает администрация. Сор он из избы, видите ли, не хочет выметать. Впрочем, чего я ещё ждал! Фабр хотя бы занимается обустройством города. Однако сейчас я почти уверен, что о делишках Кулагина губернатор если и не знает наверняка, то всяко догадывается.

Я подошёл к Горюнову, который тем временем надиктовывал текст резолюции или, как это, возможно, называется, постановления. Складывалось ощущение, что секретарь настолько хотел завершить спектакль, что набросал бумагу, как не каждый в будущем сможет напечатать документ на компьютере. Быстро и эффективно.

— Вот, господин Шабарин, как вы и говорили, здесь значится отсрочка на два года. И я, признаться, не хотел бы с вами иметь ничего более общего, — сказал Горюнов, предоставляя мне возможность прочитать документ.

— Дайте, я подпишу, — раздражённым голосом сказал вернувшийся Молчанов, быстро поставил, не читая, на документе свою подпись и так ударил печатью, что, казалось, и стол развалит.

Молчанов с ненавистью смотрел на меня.

— Вы осознаете, что после всего произошедшего я не могу вам и руки подать? А еще… Оглядывайтесь, когда по улицам ходите, господин Шабарин, — почти что прошипел исправник.

— Всем нам нужно оглядываться, вам также не помешает. А что до произошедшего… Вы рассчитывали, что я просто отдам отцовское поместье? — я посмотрел прямо в глаза Молчанову. — У вас есть ко мне обида? Мы можем решить спор, как достойные дворяне. Как дело чести.

Исправник тяжело дышал. Я не сделал вызова на дуэль, но дал ясно понять, что больше угроз или оскорблений терпеть не стану.

Я призывно махнул рукой Хвастовскому и Марте и пошёл к выходу. Никакого желания находиться более положенного в этом театре абсурда я не испытывал. Вот только жаль, что для меня оказалось незамеченным, как зал суда покинул Жебокрицкий. А я ведь хотел ему напомнить про дуэль. В любом случае, за то, что он собирался сотворить, нужно отвечать — ему, разумеется. Как именно, я ещё не знал, нообязательно придумаю.

— Как я и обещал, господин Хвастовский, стихи абсолютно ваши, — сказал я, пожимая руку журналисту. — Уверен, что после их публикации, на вас обратят внимание и ваши стихи, все, что вы напишите, будут заучивать девицы и мечтать увидеть столь пылкого поэта.

— Благодарю, хотелось бы, чтобы так и произошло. Но могу ли я узнать, как можно встретиться с вашей сводной сестрой? Признаться, сия прекрасная нимфа сильно… запала мне в душу, — осведомился Хвастовский.

— Боюсь, это будет крайне сложно сделать. Мы уже сегодня отбываем в поместье, — уклончиво ответил я.

Обменявшись ещё парой незначительных фраз и выслушав, насколько огорчена надежда российской журналистики, что не может встретиться с Параской, которая у Хвастовского была то богиня, то нимфа, то ангел, я поспешил подальше отойти от здания Земского суда.

— Как мы и договаривались, я буду ждать вас на станции в Белоречке, — сказал я Марте и поднял руку.

Почти в тот же момент из-за угла соседнего здания тронулась пошарпанная карета, возницей на которой восседал могучий Петро. Срочно нужно ехать за вещами в доходный дом — да и прочь из города. Придет еще время, я вернусь сюда без долгов, но с четкими деловыми предложениями. В целом, понятны расклады, и мне в них жить и работать.

— Вы так скоро покидаете меня, — тоном человека, познавшего вселенское горе, говорила Эльза.

Как же я хотел избежать этих ненужных прощальных сцен. Был уверен, что эмансипированная мадам не станет себя вести подобным образом. Пускать слезу и вызывать жалость — это не для сильных женщин. Ну, было и было, чего же горевать? Ведь было хорошо! Нет, нужны эти мелодраматические сцены. И я же не железный, чувствую сейчас себя чуть ли не предателем.

— Жизнь может по-разному сложиться, дорогая Эльза, — пытался я подобрать слова утешения. — Я тебя точно не забуду. Но ты же всё понимаешь…

Нравится мне эта фраза, которую я произнёс последней. Она такая многозначительная, избавляющая от многих словоблудий. И пусть женщина придумает сама, что именно она должна понять. И вот провалиться мне под землю, если я не хочу вновь оказаться в постели с ней. Но… Я же всё понимаю…

Эльза всё же расплакалась и убежала прочь. Вот знал, что надо было оставаться стойким оловянным солдатиком и не поддаваться на чары соблазнения, не открывать дверь хозяйке доходного дома. Ну да ладно, у меня ещё слишком много вопросов, на которые я пока не знаю ответов, и целый ворох проблем, которые ещё предстоит решать.

Хоть уже и собравшись, мы не поехали сразу из города. Если губернатор сказал быть у него, значит, нужно явиться, если только я не собираюсь переносить свое имение спешно куда-нибудь в Сибирь. Так что карета и телега стояли на улице, а я сидел в приемной губернатора.

Будучи морально готовым к тому, что меня промурыжат до заката, как давеча у приснопамятного Молчанова, я был приятно удивлен, когда всего-то через две четверти часа был приглашен в кабинет.

Войдя, я хотел себя проявить истинным православным человеком, что должно располагать, и стал искать красный угол, который мог быть даже и в кабинете у чиновника. И чуть не перекрестился на портрет государя-императора. Был бы анекдот еще тот.

— На службе образов не держу, — понял мое замешательство губернатор.

Хозяин губернии сидел, я покамест стоял. Андрей Яковлевич будто не замечал этого конфуза. Проучить, видимо, хотел. Я не его подчиненный, я дворянин, шапку мять в руках не должен.

— Прошу! — соизволил указать мне на стул Фабр. — Вы рвались ко мне на прием. Слушаю!

— Все, слава Богу, решилось, ваше превосходительство. Вопрос улажен, — сказал я.

Фабр, до того выглядевший хмурым и недружелюбным, улыбнулся.

— А вот это правильно. Не стоит лишнее болтать, — удовлетворенно сказал губернатор.

— И в мыслях не было, — слукавил я.

— Да, да. А что это за женские туалеты, что купцы Тяпкины продают? Я, знаете ли, долго прожил в Одессе, в Симферополе. Тут эти нашивки, или как их называть… Модницы городские уже ждут нового товара. Уж не подведите, — сказал губернатор.

— Не извольте беспокоиться, — отчеканил я.

— Вот мне весьма любопытно… — губернатор поиграл желваками сжал пальцы в кулак и снова разжал. — С кем вы решили тягаться? Осознаете?

— Ваше превосходительство, но я же не мог позволить случиться тому, чтобы у меня отняли отцовское имение. Мой дед бил Наполеона и тем заслужил великую славу, деньги, и ему высочайшим повелением даровали право быть дворянином и приобрести поместье. Мне быть потомком такого великого пращура, а при том всё потерять? Сие есть бесчестие, — выдал я речь.

— И то верно, — задумчиво сказал Андрей Яковлевич. — Расскажите-ка о своём имении.

Я кратко описал, что есть на моих землях, чем занимался мой отец и чем могу заниматься я в своем поместье. Без излишних подробностей и пока еще заоблачных прожектов. При этом я понимал, на чем можно совершенно безопасно сделать акцент в своем рассказе и что посулить, хоть бы и губернатору.

Ещё во время поездки в Екатеринослав я узнал от управляющего Емельяна прелюбопытнейшую информацию. Оказывается, что в это время, а вернее, даже с года так 1842 идёт неустанная борьба за картошку. Которую, кстати, не так чтобы и выигрывает государство. Император Николай Павлович старается административными методами накормить этим овощем всю империю, но подобное вызывает лишь так называемые «картофельные бунты» или приводит к отпискам с фальсификацией губернских отчетов.

В этом ключе Екатеринославская губерния, как и другие губернии Новороссии, находится и вовсе в отстающих. Ну не сеют тут картофель, как ни бейся. Может быть, Фабр просто не умеет делать приписки, или дело в чём-то ином. Однако картошки выращивается в Екатеринославе крайне и крайне мало. Да никто не хочет её здесь садить, так как хлебные места и выгоднее, где-то проще, а, главное, привычнее, засевать поля злаками. А ещё для крестьян представляется немалым трудом выращивание картофеля, так как это нужно делать ручками. Втыкают, что ли, они картошку в землю?

Выходит, что мало кто толком знает, как культивировать картошку, а что ещё важнее, как её можно с пользой для дела употреблять.

— Видите ли, молодой человек, я тут не так чтобы давно, и хотелось бы заручиться определённой поддержкой не только в городе, но и на остальных землях большой губернии. Должен быть честным с вами и сказать, что какой-либо серьёзной помощи от меня в вашем деле противостояния… кхм, некоторым людям вы получить не сможете. Вместе с тем, если будете оказывать особое чаяние к делам губернии, то и вы не окажетесь без моего внимания, — витиевато говорил губернатор.

— Могу ли я спросить вас напрямую, ваше превосходительство? — подумав, сказал я.

— Пожалуй, — нахмурил брови губернатор.

Наверняка, прямых разговоров Андрей Яковлевич старался избегать — экивоки ему нравились больше. Но мне нужно было расставить все точки над i.

— Вы предполагаете, что некие господа могут меня преследовать? И в таком случае предлагаете мне лишь обороняться от них? При этом я должен что-то сделать, чтобы помочь родной губернии? — не без скепсиса спросил я.

— Сохраните для начала свои земли. В этом я также заинтересован. Вы осознаете ценность земли в тех краях, где находится ваше имение? — я кивнул. — Учитывая ваши находчивость и изобретательность, смею надеяться, что земли останутся у их владельца. Пожалуй, мне больше нечего вам сказать, Алексей Петрович.

Но я не спешил покидать его кабинет — когда ещё представится шанс на аудиенцию.

— Мне же есть что предложить вам. Я собираюсь посадить некоторое количество картофеля и даже, если будет угодно, что-то сдать губернии. Для отчетности… — сказал я.

— Я не ошибся, посчитав вас ушлым малым. Да, мне нужен этот черт… потат. Я куплю немного его у вас. Если у вас не случится бунта по этому поводу, то я останусь довольным, — сказал губернатор.

— Не сомневаюсь, ваше превосходительство, что ваше удовольствие принесет подобное состояние души и мне, — я демонстрировал, что так же умею строить фразы, вуалью покрытые.

— Рассчитываю, что вы с честью выйдете из круговорота сложностей, — сказал Фабр и протянул мне руку.

— Честь имею, ваше превосходительство, — отчеканил я, резко кивнул и даже…

По-строевому развернулся. Старые, мля, привычки при общении с офицером старше по званию. Наверное, это выглядело… мягко сказать, неуместным.

Выйдя из кабинета, я постарался не показать своего удивления. Может, так оно и нормально? Прийти, ничего не сказать, ничего толкового не услышать — и уйти? Но не устраивать же допрос, почему и зачем. Может, оно и к лучшему. Хочу уже уехать домой, да, именно что, домой. Там дел непочатый край, давно пора засучить рукава.

Вот только, если разобрать разговор, то выходит, что губернатор, вроде бы, и предупреждает меня о том, что я заимел проблемы, однако при этом разве что желает мне из них выпутаться. Помогать не хочет, чтобы не засветиться, но и насолить своему ближнему губернскому кругу он не прочь. Ну а мне некуда деваться? Или пан, или пропал. Я же барин — значит, пан!

* * *

— Ваше превосходительство, могу ли я поинтересоваться? — осторожно спрашивал Дмитрий Иванович Климов, личный секретарь и помощник губернатора Екатеринославской губернии.

— Вы, позволю высказать догадку, думаете, зачем я вызвал этого молодого помещика? — догадался о причине некоторого замешательства своего секретаря Фабр.

— Если сочтете нужным рассказать, — уклончиво сказал секретарь.

— Сочту. Вам, Дмитрий Иванович, скажу. Как вы думаете, что могут подумать многие, когда узнают, что я привечал некоего молодого и дерзкого дворянина, который весьма своеобразными действиями пытался защититься от Молчанова? — с ухмылкой говорил Андрей Яковлевич.

— Многое могут подумать. Очевидно одно — внимание к этому Шабарину от некоторых лиц будет обеспечено, — догадывался секретарь.

Ведь не было никаких действительно важных тем, которые мог бы поднять с Шабариным губернатор. Нужен был лишь сам факт вызова в кабинет. Теперь местные элиты могут заволноваться. Фабру нужно было показывать какую-нибудь деятельность в отношении этого тесного сообщества — слишком тесного. Он не шел ни с кем на конфликт, понимая, что связи некоторых личностей довольно обширны. Не хотел он и портить отношения с креатурой бывшего губернатора, Андрея Александровича Пеутлинга.

Тем более, что были дела, в которых замешаны весьма важные для Фабра люди, например, тот же князь Михаил Семенович Воронцов, благодаря которому карьера Андрея Яковлевича пошла резко в гору. Немало чего знал Фабр, но всегда предпочитал дистанцироваться, активно не бороться с чиновничьим злом. Вот речку спрятать, канал провести, Соборную улицу отстроить — то наилучшие занятия, которые для себя определил Фабр. Этому он и посвящал свое время.

— Может, все же разогнать всех? — спросил Дмитрий Иванович, понимая настроение своего начальника.

— Да? И где новых набрать? Особенно здесь. Вот представьте, что я разогнал всех чиновников, а если начинать эту работу, то иначе и не получится… — Фабр рукой сделал такой знак, чтобы секретарь сам догадался.

— Город обезлюдеет, — усмехнулся Климов.

— Вот-вот! — и губернатор позволил себе улыбку. — А так, все работают. Да, бывает, как с этим Швабриным… Шабариным. Но все же, даже у Молчанова с документами хорошо, жалоб не было. И он работает. А начни казнокрадов убирать, ничего работать не будет. Но держать татей нужно вот так, в напряжении.

Дмитрий Иванович Климов имел несколько иную точку зрения, но не высказывал ее. Этот конформизм губернатора ему не был понятен. Ведь понятно, что вокруг ворье, как же мириться с этим? Вот только Климов знал крайне мало чиновников, которые были бы столь эффективны и делали на своих местах больше, чем Андрей Яковлевич Фабр. Получается, что губернатор прав. Но… Нет, все равно Климов не принимал подобное.

* * *

— Господин Шабарин? — окликнули меня при выходе из здания администрации губернатора. Свами хотят поговорить.

Когда я слышу такие слова, в особенности если никаких планов на переговоры не было, невольно начинаю думать: в нос или в ухо. В ухо — оно всяко больнее выходит. А если ударить в нос, то человек может потеряться на некоторое время, и там бей куда видишь. Нет, всё же в челюсть.

Настроение было несколько сумбурным. Я просто не понимал, зачем меня вызвал губернатор. Ну не для того ведь, чтобы намекнуть, чтобы я не распространялся о творившемся в Земском суде. Ощущение было, что я становлюсь маленькой фигуркой на шахматной доске, в партии, которую могут разыграть гроссмейстеры. Я отнюдь не против интеллектуальных игр, но только тогда, когда я хочу играть и когда я — сам игрок. Так что смахну-ка все фигуры с шахматной доски и поеду к себе в поместье. Дел там столько, что все не переделать, а надо. Мне еще миру прогресс являть, в меру своих сил и способностей.

— Господин Шабарин, эта встреча много времени не займёт, — настаивал этот некто, так как я пока не дал своего ответа и не двинулся с места.

Рядом стояла вполне себе презентабельного вида карета, и нетрудно было догадаться, что именно там меня ждёт некий Мистер Икс, не желающий представляться, вместе с тем отчего-то жаждущий со мной поговорить, иначе к крыльцу Губернаторского Дома не подкатил бы — а ведь карету тут могут и узнать.

Слуга любезно приоткрыл мне дверцу кареты, и я оглядел полутёмное внутреннее пространство.

— Несколько удивлён, мадам, — сказал я, увидев, кто именно жаждал со мной встретиться.

Я никак не ожидал увидеть эту женщину.

От автора:

Он попал в 1942 год на поля сражений минувшей войны, превратившись в настоящий кошмар для фашистов. Его оружие — тёмная магия, зло во имя добра.

https://author.today/work/358686

Глава 20

В карете, куда через завешенные шторками окошки в дверцах проникал лишь неяркий лучик молодого, уже весеннего солнца, сидела госпожа Елизавета Леонтьевна Кулагина собственной персоной.

— Признаться, я удивлен вашим вниманием к моей персоне, –сказал я.

— А мне так казалось, господин Шабарин, что тот, кто умеет и любит удивлять, сам удивляться не должен, — улыбнулась мне мадам Кулагина. — Будьте добры, зайдите внутрь.

— Чем обязан? — спросил я, присаживаясь на мягкий диван напротив женщины.

— Вы уж, сударь, простите, но мне присуще, пожалуй, как и любой женщине, любопытство. В нашу первую и — до нынешнего момента — единственную встречу я так и не разглядела в вас возмутителя спокойствия, — Кулагина пристально на меня посмотрела. — Надо же, сколько уже слухов и домыслов ходит о том, что именно произошло в суде, что сам губернатор приходил разбираться. И не беспокойтесь, я не буду вас спрашивать о том спектакле, что вы учинили. Мне лишь любопытно посмотреть на вас. Вы вот так запросто бросаете вызов сильным мира сего?

Тон женщины мне показался игривым. Ее забавляла ситуация. Уж не собирается ли самая важная госпожа в городе, учитывая, что Фабр не женат и даже не имеет детей, закрутить со мной адюльтер? Я еще раз попытался рассмотреть дамочку, пришёл к выводу, что она, конечно, недурна собой для своих лет, но для меня, к счастью, сия особа не кажется сколь-либо привлекательной. Так что — нет, категорически нет.

Или все же?.. Нет, точно, нет! Если только изрядно выпить, да и не в этой реальности со странными межполовыми отношениями, где место найдется и разврату, и пуританской морали. И не всегда пока еще понятно: что хорошо и для некоторых частей тела даже очень, но после начинаются проблемы; а когда однозначно плохо.

— Вы, верно, не совсем поняли, что я имела в виду, — верно истолковав природу моего молчания, заливисто рассмеялась хозяйка кареты. — Хотя… Вы милый и загадочный, но нет. Не судите обо мне лишь по тому, что я влюблена, как вы не могли не понять, в любовника вашей матери. Боже! Это достойно пера писателя!

— Да уж, — не выдержал я и также рассмеялся.

— Знаете ли, мне даже составило некоторое удовольствие наблюдать за теми метаниями и переживаниями, что нынче испытывает мой любезный супруг, вот я и решила посмотреть на вас ещё раз, понять, в чем я ошиблась, приняв вас ранее за легкомысленного повесу. И кстати, поведаете ли, о чём у вас велась беседа с губернатором?

— Пожалуй, что и нет. Уж простите, госпожа Кулагина, но наши разговоры с его превосходительством останутся только нашими, — вполне любезными словами, но достаточно однозначно отбрил я любопытствующую особу.

— Нет-нет, не извольте беспокоиться. Я, признаться, и не рассчитывала на то, что вы мне откроетесь. И если вам будет интересно моё мнение, то что бы ни говорил вам Андрей Яковлевич в стенах своего кабинета, действительно не стоит об этом никому и ничего рассказывать. Даже если там был весьма содержательный разговор о погоде, — довольно серьёзным тоном сказала Кулагина.

— Я услышал вас, — сухо ответил я.

— Я бы хотела, господин Шабарин… Если я не ошибаюсь, то Алексей Петрович? Так вот, чтобы вы понимали, народная поговорка, про то, что муж и жена — есть суть одна сатана, не совсем подходит к нашей семье. Потому если мой супруг может поступать тем или иным способом образом, то поверьте, Алексей Петрович, далеко не всегда я разделяю мнение своего мужа. Далеко… не всегда… — Кулагина посмотрела на меня, как мне показалось, полными тоской глазами. — Я надеюсь, Алексей Петрович, что вы правильно меня поймёте и сделаете нужные выводы. Поверьте, обманутая, обиженная и оскорблённая женщина — это тоже человек, которому хочется некоторой сатисфакции. А еще… Если некоторая особа, нам обоим известная, покинет город, я вам даже буду благодарна. Девочка, конечно, почти ни в чём не виновата, но… видеть её не могу, уже и убила бы. Так что берегите Машеньку! Она не плохая, она заплутавшая в жизни и обманутая… Словно и… впрочем, это уже слишком personnel для нашего с вами разговора [фр. personnel — личное].

Я кивнул, не потому что был со всем согласен — но, сумбурно и с недоговорками, мысль она свою донесла, и я её понял.

— В свою очередь, Елизавета Леонтьевна, я хотел бы сказать вам, что некий господин, коим вы интересовались, верно, должен нынче, кхм, проматывать свою жизнь Петербурге. А того, о чём вы так беспокоились, у меня не имеется. Что бы это ни было, но если я в предстоящие дни это найду, пусть не обещаю, но весьма вероятно, что предложу вам выкупить, — сказал я.

Припоминаю, что Кулагина сильно беспокоилась о каком-то блокноте, который должен быть у ее любовника, получается, что теперь — у альфонса моей матери, Артамона.

— Ах, к чему. Если вы найдёте, то просто сожгите, — только для вида манерничая, жестко сказала Кулагина.

— Там будет видно, — уклончиво сказал я. — На сём, я так предполагаю, я могу позволить себе откланяться?

— Пожалуй, что и так, — проявляя показное безразличие, ответила Кулагина

— Честь имею, Елизавета Леонтьевна. Я, признаться, вынужден пересмотреть свое мнение о вас… В лучшую сторону, — сказал я и спешно вышел из кареты.

После такого уютного транспорта, как карета Кулагиной, садиться в явно повидавшего вида собственное средство передвижения было некомфортно. Но ничего. Еще будет у меня свой «Майбах», пусть здешний. Однако сама жена вице-губернатора впечатлила меня больше, чем её карета. Это она что же? Играет против своего мужа? Обиделась за что-то на супруга? Хотя, уверен, у такой властной женщины причины ненавидеть Кулагина найдутся. Но Марта… Она же Мария…

Я поразмыслил ещё, уже забираясь в свой тарантас. Не получаю ли я новый клубок проблем с этой девицей?

— Гони, Петро, из этого города. Домой хочу! — сказал я, закрывая дверцы в карету.

Мне казалось, что из города мне будет сложно выбраться. Я даже готовился к тому, что придётся отстреливаться, поэтому два пистолета всегда были заряжены и при мне. Но вот город остался позади, а старенькая, скрипучая карета, которую получилось выменять на двое саней, с пробуксовками, кое-как, но всё же двигалась вперед. Следом тянулась телега, груженная нужными вещами и купленными семенами. Я почувствовал, как расслабляются плечи, и даже чуть улыбнулся, глядя в окно на унылый дорожный пейзаж.

— Ты встретился с Тяпкиным? — спросил я у Емельяна, который вместе с Саломеей и Прасковьей составлял мне компанию в карете.

— Им весьма по душе пришлась ваша идея о большой вывеске, — тут же отвечал управляющий.

— Попробуем вести все дела через этого купца. Если Михельсон или кто-то другой в городе захочет перебить цену Тяпкина, посылать всех на… Покуда Тяпкин честно дела ведет, с ним и будем договариваться, — сказал я.

Когда я уезжал, Тяпкины уже почти весь гардероб маменькин распродали. Идея с бирками купеческому семейству так понравилась, что не удивлюсь, если в Екатеринославе скоро появится некий бренд «Ля Франсе» или «Пари».

Идея ведь, по сути, не так чтобы и мошенническая. В Одессу действительно приходят корабли из Франции. Конечно, весьма вероятно, что эти корабли скоро перестанут приходить в русские порты. И дело даже не в том, что начнется Крымская война, до нее еще лет пять, если история будет двигаться таким же образом, как в учебниках, но на другом конце этой цепочки, во Франции сейчас будут серьезные потрясения. Революсьены очередные. Неймется французам, дай им только марсельезу поорать, да хламом перегородить улицы городов. А потом… Придет Луи Бонапарт, скотина еще та, для России так уж точно.

Но то еще случится относительно нескоро. Да и мне рано думать категориями вершителя судеб народов. Пока что мысли более приземлённые: попробовать изучить, как в этом времени шьют. Еда, одежда, жилье — это то, что нужно человеку в любые времена при любых кризисах. Не замахнуться ли мне на изготовление джинсы? Чем больше будут строить пароходов, тем меньше нужна будет парусина. Одену своих крестьян в джинсы, пусть «модничают». Да, якобы одежда для рабов, но практичная же.

Но прежде всего нужно осмотреть оборудование мастерской. Я туда заглядывал уже, но не увидел станков с ЧПУ и вышел. Шутка, конечно, откуда там станки с ЧПУ? Я искал в мастерской промышленный цифровой принтер… Странно, но не нашел. Так что нужно разбираться, что за материально-техническая база мне досталась.

В общем, направлений, о которых стоило бы подумать, хватает. Ведь не так и просто, например, правильно засеять поля. А будем сыты, будем живы!

Поэтому я не стал ждать нашего приезда, чтобы выдать следующее ценное указание.

— Емельян, сразу по возвращению ты отправляешься в Одессу. И только попробуй приехать без доброго семенного картофеля! — сказал я, стараясь добавить в голос металла.

— Барин, погутарить с людьми нужно. Кабы чего не вышло дурного, вот у помещика Штафенбаха крестьяне бунтовали, потат не хотели высаживать, — начал было очередную байку мне рассказывать Емеля.

— Потому что Штафенбах тот — еврей, вот и бунтуют православные, — сделал я умозаключение, почти что и не слушая Емельяновы рассказы.

— С чего он еврей? Немец, как есть, от екатерининских лет пожаловал сюда. Да и кто еврею поместье даст в собственность? Им же на земле нельзя быть, — сказал удивленный Емельян.

— Антисемит ты, Емельян Данилыч, как есть антисемит, — усмехнулся я. — А картошку садить будем. Я еще удивлю вас, что можно из нее сделать. Потом сам придешь с предложением сеять больше картошки.

Казалось бы, ведь еще Петр Великий привез картошку сюда. Екатерина Великая, судя по всему, повсеместно ее внедряла. И вот поди ж ты — здесь этот корнеплод до сих пор не оценен ни крестьянами, ни помещиками, и даже клубы, вроде бы как, дворянские создаются — противников картофеля. Между тем, думаю, что это трусливая форма политического протеста, а вовсе не про саму картошку. Мне в ресторане хотелось на гарнир простого картофельного пюре или хоть чего-нибудь «картошечного». Не вышло. Нет в меню, оказывается, картошки.

Настроение становилось все лучше и лучше. Весь день светило мягкое солнышко, согревая не сильно, оберегало нас, чтобы слишком много радости не случилось. Мол, вот вам лучик солнца, но морозный ветер в лицо подует, будто приговаривая: «Не расслабляйся, ты в России, да еще степь кругом, ямщики замерзают».

Впрочем, медвежья шкура грела надежно. Она, конечно, слегка пованивала, но при этом лучше с ней, чем без неё. И я, по разным причинам, в том числе из-за скуки в карете и храпа Параски, часть пути до почтовой станции в Белоречке просидел на месте возничего. Чувствовал себя ребёнком, который смотрит, как папа лихо управляет автомобилем. Вот такой автомобиль, мощностью в две лошадиных силы, и тянул мою карету довольно споро. Лишь изредка пофыркивая, словно сломанный мотор, и махая хвостами. А ещё чуть реже… Из-под хвоста… Впрочем, здесь это такая обыденность. Некоторые любители всего живого против всего мертво-железного умилялись бы таким естественным процессам, приговаривая про озоновые дыры, планетарное потепление и прилет с планеты Нибиру с аннунаками.

Ничто, казалось, не могло мне испортить настроение. Я сделал большой шаг. Пусть всего лишь отсрочил выплаты по своим долгам, даже части долгов, но мне есть куда возвращаться, есть и понимание, что делать и как.

Это было то же ощущение, с которым я, преисполненный желанием творить всё лучшее против всего плохого, ехал в регион, от которого должен был баллотироваться в органы республиканского самоуправления. Точно я не знал, скорее, верил в то, что всё удастся, всё получится.

Неплохое это дело — почтовая станция. Как бы без них смогла существовать Россия, ума не приложу. Поездка в поместье из Екатеринослава в такую погоду была бы лотереей, где больше шансов умереть, чем доехать. А станции спасают.

Почтовая станция в Белоречке была достаточно большой относительно других, которые я уже успел увидеть. Тут даже был небольшой трактир с комнатами для проживания. Денег на кармане, если бы только не довлели долговые обязательства, было более чем достаточно, даже для того, чтобы закутить на пару неделек, а на такой станции — так и уйти в длительный запой.

Конечно, я не собирался этого делать, но от сытного ужина точно не отказался бы. Мы уже останавливались два часа назад, в десяти верстах от Екатеринослава, в живописнейшем месте на берегу Днепра. Тут, по-селянски, употребили добрый шмоток сала с краюхой хлеба, прикусывая всё это дело луком.

Зря, конечно. Стоял после перекуса такой штын в карете, что мне пришлось сесть рядом с Петро и наблюдать за движением хвостов тех самых «двух лошадиных сил».

Так что первым делом — в трактир, поесть чего. Тут-то уже ждала меня Марта.

— Я рад, Марта, что тебе удалось вырваться из города. Познакомь меня с этим хмурым молодым человеком, — сказал я.

После подошел к столику у входа в трактир, где и сидела Марта с до предела серьёзным, на грани комичного, мальчиком лет пяти-шести.

— Твое решение, Марта, я так понимаю, что окончательное? Рядом со мной возврата к прежнему у тебя не будет. Хочешь? Прямо сейчас уходи, — жестко сказал я, расставляя все по полочкам без политесов.

— Не будет возврата. Я понимаю, что не вправе просить вас о том, чтобы вы не напоминали мне о моём прошлом. Я хотела бы всё забыть как страшный сон. Могу ли я на это рассчитывать, на ваше молчание? — понурив голову, сказала Марта.

Я посмотрел на девушку, стараясь, чтобы мой взгляд не показался сальным, похотливым. Хороша всё-таки блондиночка. Вот познакомился бы с ней при иных обстоятельствах, не зная, чем барышня промышляла… Впрочем, как ни крути, я всё это знаю и вычеркнуть из памяти не смогу.

Нет, я не считал себя снобом, да и не был им. Я даже не особо предосудительно отношусь… относился… к женским вольностям, что позволяла мораль двадцать первого века. Ну вот никуда не деться, но осуждаю проституцию, и всё тут! Не могу понять, как вообще можно до этого додуматься — торговать своим телом. Я уверен, что не только тело продаётся, но, когда совершается подобная сделка, товаром выступает и душа.

— Не могу обещать, Мария, но постараюсь, — уклончиво сказал я. — Так как всё-таки зовут этого серьезного молодого человека?

— Позвольте представиться, Арсений Александрович Садовой. Имею честь быть братом Марии Александровны Садовой, — представился мальчуган, вызывая у меня приступ смеха.

— Серьёзный какой! Защитник сестры! — сквозь смех сказал я, но быстро посерьезнел, понимая, что предстоит серьезный разговор с Машей. — Не будете ли вы возражать, сударь, если я переговорю с вашей сестрой с глазу на глаз?

— Если только Мария Александровна не будет против, — нашёлся мальчуган.

Я кивнул парнишке и за локоть отвел Марту в сторонку, к угловому столику.

— Мария Александровна, если вы не хотите оставаться Мартой, то я жду от вас откровения, чего мне следует ожидать и к чему готовиться, — с металлом голосе спрашивал я.

Я внимательно выслушал историю Маши. Да, называть её Мартой у меня пропало всякое желание. А вот с желанием быть наедине с Машей я боролся всё сильнее. Только окончательно и бесповоротно любящий мужчина или же больной, мог испытывать иное отношение к этой девушке, чем желать ее. Однако, избавившись от одного гарема из малолеток, я не собираюсь выстраивать новый гарем, пусть он будет даже из совершеннолетних.

История Марии меня не то чтобы поразила, и в прошлой жизни знавал я разные сюжеты нелёгких судеб. Вон, взять даже бабулю, дом которой сгорел вместе со мной. Всю семью потеряла. Но… Всеволодовна не стала бы торговать телом. Она скорее бы пристрелила Кулагина и пошла бы по этапу вслед за отцом. Брат? Да, проблема, но также решаемая.

Однако насторожиться история эта заставила. Не знаю, позволил ли бы я Маше уехать ко мне в поместье, если бы был более информирован заранее.

Не покидало предчувствие, замешанное на логике и знании характеров людей, что вице-губернатор Кулагин захочет вернуть свою игрушку. Если подходить к делу цинично и предельно рационально, то я должен был оставить Машу здесь, в Белоречке, и отправиться в поместье со свободными руками, уже точно без неё. Но мой взгляд то и дело устремлялся в сторону серьёзного, воспитанного и не по возрасту самостоятельного мальчугана, который точно ни в чём не виноват. Виновата ли Мария? Разум мне подсказывал, что нет. Разве что она могла бы отказаться, не пойти на поводу Кулагина, Найти возможность и способ сбежать намного раньше.

— Господин Шабарин, я не сочту вас человеком без чести, напротив с пониманием отнесусь к тому, что откажете в покровительстве. И была бы я одна, уже давно сбежала бы либо наложила на себя руки. Но я несу ответственность за своего брата. А ещё до недавнего времени я искренне надеялась, что и мой отец жив, что я смогу его вызволить с каторги. Так что… можете оставить меня, я прокажённая, за мною ходят несчастья, — сказала Мария и заплакала.

— Прекращайте немедленно лить слёзы. Мало того, что меня сейчас ваш брат вызовет на дуэль, вон он как на нас смотрит — так и я не люблю женских слёз. Я никаких слёз не люблю. Они никогда не помогают делу, — сказал я.

— Не буду. Простите меня за слабость, — будто бы обижено сказала Маша.

Я не стал реагировать на эти женские уловки или обвинять Марию в манипуляции. Наверняка подобное в исполнении Марии происходило интуитивно. Но я — не её мужчина, она не моя содержанка, не любовница, не сестра. Так что магия женская не действует.

— Вы приехали сюда раньше меня, что же, уже определились с постоем? Вы же забрали одну из комнат? — спросил я.

— Да, мы с братом заняли небольшую комнатку, — отвечала Маша.

— Дело решено. Я буду ночевать с вами, — заявил я и не сразу понял, почему Мария так скривила своё лицо.

А вот теперь мне стало стыдно. Нет, не потому что, вроде бы как, я какую-то непристойность предложил девушке, между прочим, проститутке, а потому что рядом с привлекательной особой думал больше о безопасности этой самой девушки, а не о том, что она привлекательна. Ну и что это за мужик, что не замечает женщину! Или же всё же я правильный мужчина?

Банально не хватает все места в комнатах. Как заботливый барин, я мог бы послать своих людей спать на конюшне. Там много сена, наверняка, мягко будет спать, а ещё и свежо. Где-то минут семь градусов это не мороз — это ведь свежесть. Но я видимо не заботливый барин, не думаю о том, как бы заколять своих людей.

— Только, пожалуйста, я вас очень прошу, не при Александре, — словно чужим голосом произнесла Мария. — Я… окажусь благодарной, но после… Никогда.

— Дура-баба! Ты если решила завязывать с древнейшей профессией, если что, то я о проституции, значит завязывай с этим! В гостином дворе нету места, выбирать не приходится — постояльцы тут без нас наличествуют. А морозить своих людей я тоже не хочу. Они мне нужны, как здоровые работники, а не калеченные, — с металлом в голосе сказал я.

Уснуть никак не получалось. Чувствовалась некая неловкость. Те мужики, которым пришлось именно что спать рядом с красивой женщиной, но при этом даже не попытаться реализовать с ней свои фантазии, меня поймут. Ощущение не из приятных. Так что ворочался на своей медвежьей шкуре, а уснуть так и не вышло.

В полной тишине я водил пальцем по половице и старался ни о чём не думать.

Чуть слышный скрип открывающийся двери показался мне раскатистым грохотом. Если б это свои пожаловали, то никто бы не решился вот так войти. Значит, не подвела меня чуйка. Что ж, похоже, придется проверить на деле, действительно ли ко мне возвращаются навыки из прошлой жизни, а изнеженное тело становится мужским.

— Бэра, тут, кажись, окромя девки и ейного сына кто-то есть, — прошептал голос у дверей.

— Тебе не всё ли едино? — отвечал мой старый знакомец Бэра. — Барчук должен же был мять курву, вот он и спит опосля работы. Хлипкий, я бы мял такую цацу всю ночь. Все, ты девку бери, я мальца. Нынче только с барчуком разберусь.

Глава 21

Медленно, чтобы никак себя не обнаружить, ни шорохом, ни скрипом половицы, я вытянул вперёд руку — туда, где, прикрытая шкурой, лежала небольшая дубинка.

Ситуацию осложняло то, что я лежал и чтобы подняться, нужно потратить не менее нескольких секунд, если не больше, ведь еще откинуть одеяло придется. Но очень хотелось нанести хоть какой-нибудь урон Бэре. Второй раз он встает у меня на пути. Где-то, наверное, здесь еще и Тарас. Его же банда.

Безусловно, в условиях ринга я бы с удовольствием встретился с этим самым Бэрой и попробовал бы свои силы именно на нём. Вот только сейчас нет ни судей, ни правил. Я почти уверен, что ночные гости отважатся и на то, чтобы всадить перо под рёбра, что еще важнее — не только мне. Если игрушка Кулагина, Мария, не будет доставлена, наверняка, ее могут и убить, по принципу «так не достанься ж ты никому», так точно подмеченному Островским в своей пьесе.

Стараюсь сконцентрироваться и точно понять, как и где стоит ближайший противник. Не сдерживаю ухмылку, понимая, что рядом со мной, в метре, хотя в такой маленькой комнате всё рядом, как раз нога Бэры.

Изворачиваюсь и, не поднимаясь, наношу удар дубинкой по этой самой выставленной ноге. Хруст сломанных костей вражины — словно мед для моих ушей. Сперва только этот звук нарушает тишину, а после…

— А-а-а! — рев раненного зверя окончательно разбивает благочиние ночи.

Я бил наверняка, без оглядки, здесь и сейчас я не думал о том, что будет после. Понятно, что, убив человека, я приобрету себе кучу проблем, между тем, и проявление осторожности может выйти мне боком. Проблемы? Или полное их отсутствие в связи со смертью? При таких раскладах я выбираю проблемы.

Огромное тело, заваливается и начинает корчиться на полу, задевая и меня своей второй ногой, пока еще целой. Хочется это недоразумение поправить, но ситуация развивалась стремительно, да и уже нарисовалось еще одно действующее лицо.

— Ах ты ж тать! — прошипел второй разбойник, наверное, забыв о том, что самый настоящий тать — это он сам.

Его замах с ноги я и почувствовал, и даже успел рассмотреть. Вот только сделать уже ничего не мог, пойди-ка поотбивайся полулёжа. Да и пространство крайне узкое, стесненное еще и стонущим Бэрой. Так что…

— Ух, мать! — выкрикнул я, когда отправился в полёт.

Надо сказать, что в не такой уж и дальний полёт меня отправила нога разбойника, я даже не успел, подобно Юрию Алексеевичу Гагарину, выкрикнуть: «Поехали». Тут уже без шуток стало больно. Меня ударили незатейливо, пыром, но, как видно, от всей души.

— Что там? — спросил еще один налетчик, стоявший на пороге.

Коридор был все же чуть освещен двумя лампадками, потому из него не видно было ничего из того, что происходило внутри тёмной комнаты. Глаза налетчиков не сразу привыкали к почти что кромешной тьме.

— Кто вы такие? — выкрикнула Маша, отбиваясь от бандита, у которого никак не получалось ее скрутить.

— Кричи на помощь! — прошипел я, переваривая свою боль в рёбрах и поднимаясь, насколько это у меня получалось из-за последствий от пропущенного удара.

— Помогите! — всё же сориентировалась Мария и закричала так, как того и требуют обстоятельства — словно оглашенная, на разрыв голосовых связок.

— Закрой рот девке! — последовал приказ от нераспознанного мной голоса.

Прямо рядом со мной корчась от боли, причитая и поминая все неприличное, о чем в благородном обществе и подумать должно быть стыдно, все еще валялся Бэра. Он встать не мог, но я уже поднимался.

На руку мне пошла моя бессонница — хотя бы силуэты налетчиков, но я видел. Различил и то, что Маше уже заткнули рот, и один из бандитов вытаскивал её, в одной ночной рубашке, в коридор. Мне путь преграждал невысокого роста, но с явно выдающимися плечами крепыш.

— И тебя, барчук, велено было помять. Чтобы кровью все свои нужды справлял с седмицу, не менее, — с каким-то предвкушением сказал мой противник.

Низкорослый боец вытянул вперёд руки, будто собираясь взять меня в борцовский захват. Я отметил для себя, что приёмам борьбы уделяю непростительно мало времени. Однако никакого желания бороться не было.

— Подъём! Тревога! — заорал вместо этого я, надеясь, что Петро и Вакула проснутся.

Однако, одновременно с призывами о помощи к своим двум бойцам, начал действовать и сам. Правой ногой пробиваю лоукик. Успеваю уловить вопрос внутри себя: «а кому сейчас больнее? Моей ноге или ляжке бандита⁈» Главное, что после этого удара я не потерял равновесие и смог сразу же ударить прямым в нос налетчика.

В иной жизни после подобного удара мой противник должен был свалиться кулём и, что называется, уснуть. Этот устоял на ногах. Но я сломал ему нос, и теперь, как бы дальше ни складывались события, противник уже не сможет использовать все свои навыки, отвлекаясь на льющуюся ручьем кровь. Второй мой удар боковым слева, правда, не возымел должного эффекта, а пришёлся в щеку бандиту, по касательной.

— На! — выкрикиваю тогда я и с замаха пробиваю налётчику ногой в пах.

Не теряя времени, бью сгорбившегося противника коленом в голову и уже собираюсь выбегать на улицу. Вот только цепкие руки охватывают сзади и начинают сжимать мою грудь.

— Сукин выродок! — шипит Бэра, который всё же поднялся, несмотря на явно сломанную ногу.

Рёбра, и до того уже пострадавшие, начинают трещать, сжатые в тиски рук разозленного бугая. Да чтоб тебя, этот может даже и продавить грудную клетку таким хватом.

Но я помню про его ногу. Опора у моего очередного противника шаткая, а теперь он и вовсе навалился и удерживается благодаря мне же. Вот тут я и сыграю. Отталкиваюсь ногами и заваливаюсь вместе с бандитом на спину. Что-то хрустит, и сперва непонятно: раздавили мы кровать или же кости моего противника. Мне тоже достается, в боку начинает еще больше болеть, но я пока в сознании, а вот захват Бэры разжат.

— Бах! — моя дубинка, которая ранее закатилась под кровать, приземляется на голову бандита.

— Ты молодец! — растерянно похвалил я мальчика.

Неправильно это, когда дети участвуют в разборках взрослых. Но и нельзя ведь не оценить такого поступка!

— Дяденька, Христом Богом заклинаю, вызволите сестрицу мою! — дрожащим голосом попросил меня мальчик.

Он был сильно испуган, но силился оставаться мужественным.

— Что стряслось? — решительно и по-деловому спросил Петро, влетая в маленькую комнатушку, в которой уже и шага ступить было нельзя, чтобы не наткнуться на корчащихся бандитов.

— Беги во двор! Маша у них — бей, не жалея. Слово своё даю, если вдруг что, всю вину на себя возьму, — сказал я.

Понятно, что Петро быстрее успеет добраться до налётчиков, я-то из-за своего ребра теперь хожу как Квазимодо, благо, что не пою про любовь к Эсмеральде.

Следом за моим кузнецом-телохранителем появился еще спаситель —, не Вакула, которого я прежде всего ожидал, а Саломея. Понятливая девчонка моментально взяла в охапку мальчика, и, несмотря на свой тщедушный рост, поволокла довольно рослого Александра прочь из комнаты. Стрессоустойчивая девочка, молодец. Было от кого генов стойкости понабраться бабуле Марии Всеволодовне из будущего.

Держась за бок и дыша через раз, я всё же бегу во двор почтовой станции.

Вижу, что один из налетчиков уже катается в грязи с Петро. И ночной тать заваливает моего кузнеца, взгромоздясь сверху и начиная молотить Петро чередой ударов.

— На! — с лету пробил я уже побеждающему татю в голову, от чего он заваливается на бок.

— Опять ты? — вызверился я на Тараса, который встал передо мной, загораживая Машу, будто бы и не я её вызволяю, а он защищает.

— Бабах! — гремит выстрел, и я, уже почти не обращая внимания на боль, ещё больше ускоряюсь.

Пистолеты в ход пошли? Если это так, то без смертей сегодня не обойдётся. Но кто стрелял?

— Я сказал, тати ночные, кабы все стояли на месте. У меня и два пистоля есть, — сперва услышал я грозный голос, а потом и увидел станционного смотрителя.

Он выходил из-за угла, держа под прицелом… Всех, и меня, казалось, тоже.

Пожилой мужик, прихрамывавший на левую ногу… на часть ноги, так как голень была у него ампутирована, и он использовал деревянный примитивный протез, выглядел решительным.

Я кивнул ему и бросил взгляд на одного из налетчиков, что стоял в стороне и все еще держал перекинутую через плечо, как мешок картошки, слабо трепыхающуюся Марию.

— Отпусти ее! — потребовал я.

— Да, окоём, отпусти девицу! — вторил мне начальник станции.

Перед тем, как пойти спать, я обменялся с этим человеком парой слов. Начальник станции показался мне адекватным человеком.

— Батька, не чуди! Серьёзные люди девку стребовали, не чета нам с тобой, — хмыкнул, объясняя, Тарас.

— Ба! Знакомые всё люди, — воскликнул я, будто в драке и не узнал Тараса. — Или не люди, а НЕлюди, кои девиц скрадывают! — сказал я, отходя от конюшни, возле который стояли бандиты, дистанцируясь от них.

— Дед, то же не девица! Она… — начал было говорить мужик, который и держал Марию, но Тарас на него зыркнул, и тот мужик закашлялся на полуслове.

— Стой, барин, где стоишь, — сказал начальник почтовой станции уже мне. — Я ещё не понял, кто за кого. Кто за правду, а кто над девкой глумиться вздумал. На моей станции такому не бывать. Хорунжий Никитин баб в обиду не даёт. Хорунжий Никитин баб всяко любит.

Станционный смотритель сам же рассмеялся со своей шутки, но вновь стал серьёзным.

— Ты что, не понял, что произошло? — переспросил я у него. — Думаешь, что я мог девицу стращать? Питая уважение к сединам твоим и явным былым заслугам во служении Отечеству, я не стану тебя винить, хорунжий Никитин.

— Так что же, барин, случилось-то? Отчего я ночью крики слышу? — спросил начальник почтовой станции.

К слову сказать, весьма неплохой станции. Худо-бедно, но всё здесь чистое, клопов не обнаружено, еда хоть и простая, но мясо доброе и вполне съедобное, а капустка квашеная приятно хрустела на зубах. И медовуха была вкусна, правда, я только лишь чуточку пригубил, но решил подобного напитка даже прикупить себе в поместье.

— Как на духу скажу, и, коли ты человек смелый, и черта лысого не убоишься, то не дашь в обиду девицу, — сказал я, бодаясь взглядами с Тарасом. — Эти тати творят гнусности и всякие непотребства в угоду своему хозяину, которому только что ноги не лижут.

Не называя имён, я, как мог кратко, поведал о ситуации, не упомянув только о том, что Мария — женщина падшая, но зато подчеркнул, что некий чиновник хочет над девкой поглумиться, вот и прислал своих прихвостней, чтобы те привели девицу для блуда. А я ее защищал.

В моих руках уже оказались два пистолета, переданные припозднившимся Вакулой. Это придавало мне уверенности. Где он был, после выясню, пока что иные проблемы.

Бравада и лихость начальника почтовой станции сменились недоумением и растерянностью, когда прозвучало-таки имя вице-губернатора Кулагина. Станция находилась в тридцати — тридцати трех верстах от Екатеринослава, видимо, о раскладах в городе и в целом в губерении что-то старому казаку всё же было известно.

— Это… стало быть… Хлопцы, ступайте подобру-поздорову! Ворота, так и быть, сам отремонтирую, — говорил, отворачивая стыдливо глаза, начальник почтовой станции.

— А тебе ли решать, казак? Тут моя правда, — сказал я. — Воно на конюшне их и прикрыть.

Никитин потупился и оружие опустил. Сдал дед все же свои позиции, решил отпускать татей. Может, он побеспокоился больше и не за себя, а за жену и трёх детей, среди которых были двойняшки-парни, лет десяти, а также четырнадцатилетняя, развитая не по годам дочка. Мне хотелось найти оправдание для этого человека, который только что проявил отвагу, решительность, но всё же сдался. Вроде бы, это называется «испанский стыд», когда смущаешься из-за действий других людей.

Что же касается налетчиков, то придется и вправду их отпустить. Мало того, что подобные выходки, как налет и похищение девицы, и в городе сошли бы им с рук, так кому жаловаться здесь, на станции? Прибить и закопать? Ну, понятно же, что и это не вариант. Так что только отпустить и думать о том, что же адекватное сотворить, чтобы для всех, а для Кулагина в первую очередь, стало понятно: в эти жестокие игры можно играть вдвоем, и доминантом в положении могу ведь быть и я. Подумаю… хорошенько подумаю.

Маша уже прижималась к моей спине и дрожала, наверняка, не только от морозного воздуха, который должен был пронизывать её, одетую лишь в одну льняную ночную рубашку. Я был бы рад накинуть на женщину хоть что-нибудь, но и сам в похожей рубахе стою.

Я уже выставил оба пистолета в сторону налетчиков, к которым присоединились выведенные из дома бандиты. Их, в итоге, оказалось пятеро. Всё было под контролем, и я готов стрелять, хотя бы и по ногам, если добром не уйдут.

— Погоди, Тарас! — сказал я.

Может, даже грубовато, но я оттолкнул Машу и решительно подошёл к Тарасу.

— Мы же говорили уже с тобой. И вновь ты здесь, — прошипел я, ударяя джебом верного пса Кулагиных.

Тарас пошатнулся. Удар у меня вышел неплохой, и я не ставил целью свалить большого человека. Хотя… всегда же есть к чему стремиться в своем развитии, силенок подкопить еще нужно, чтобы после их преумножить.

— Всё правильно делаешь, — чуть слышно, чтобы слышал только я, сказал Тарас, вытирая кровь, сочившуюся изо рта, и сплевывая обломок зуба. — У меня так в оное время не вышло, сдался.

Предводитель налётчиков махнул рукой остальным, и те направились мимо своих добротных телег, на которых, видимо, и приехали. Бэра, опираясь на своих подельников, прыгал н одной уцелевшей ноге. Они шли в конюшню, будто на званый ужин к самому государю.

— Спалят, как пить дать, спалят станцию, — причитал старый казак, смотря вслед уходящим бандитам.

— Не робей, хорунжий. Перед врагом не робел же? А тут перед татями, — попытался я поддержать начальника станции. — Ты же ранения получил, не с бабами кувыркаясь, а в бою. И что? Такие мрази будут говорить тебе, что и как делать?

— Эх! Там враг и все понятно, а тут… Семья и хотя скудный, но заработок на станции, — в сердцах махнул рукой казак, перекрестился и молча побрёл в небольшой домик, который, видимо, был жилищем его семьи.

— На замок их, хорунжий Никитин, да ключи мне дай, чтобы к тебе вопросов было меньше, — сказал я, а после выкрикнул: — Разберите их телеги так, чтобы долго после собирали, да коней распрягите, накормите их от пуза, дабы идти не могли.

А после еще громче выкрикнул, что и «конюшенные тати» слышали.

— Все восемь пистолетов чтобы были заряжены впредь!

Жестом показав всем своим людям подойди поближе, я раздал и им приказы.

— Час на сборы, идём в поместье не напрямую, а сворачиваем в сторону Харькова, — приказным тоном сказал я, приобнял дрожащую Марию и направился в дом.

— Поутру я покину вас, не хочу, чтобы вы ещё раз ощутили неудобство из-за моего присутствия, — сказала девушка, когда мы уже вошли в комнату.

— А вот теперь ты никуда не уйдёшь. Я спину гнуть и подставляться хоть Кулагину, да будь кому угодно, не собираюсь. Тебе занятия в своей усадьбе я найду, — говорил я, припечатывая каждое слово. — И метаться хватит. Приняла решение — стой на своем. Тебе еще в брате своем мужчину воспитывать.

То, что я обзавёлся врагами, уже не новость. Истинным является ещё и то, что на поклон к ним я идти не собираюсь, а отступать они также не будут. И тут дело не только в Марии, Она лишь довесок к вороху неприятностей, которые уже возникли, и которые, я не сомневаюсь, возникнут в будущем между мной и… Наверное, всё же Кулагиным, именно его я вижу во главе этой враждебной для меня коррупционной пирамиды.

Так что отступать некуда, за мной моё поместье и мои люди. Очень рассчитываю на то, что эти самые люди не станут хотя бы сами для меня дополнительной проблемой, а то ведь ещё придётся их уговаривать ту самую картошку высаживать. Настращали меня Емельян и губернатор картофельными бунтами.

— Я не знаю, чем вам оплатить за вашу помощь, — смущаясь, сказала Мария.

Моё мужское естество было встрепенулось, единственно правильно, в соответствии с мужским мышлением расценив намёк женщины. Вот только принимать подобные благодарности посчитал ниже своего достоинства.

— Меняться! А не искать выход из положение старыми методами! — решительно сказал я.

После позвал Параску, чтобы та поспешила и собрала все мои вещи, а после еще Саломею озадачил тем, чтобы закупить впрок еды. Я предполагал, что нам не стоит останавливаться на ближайшей почтовой станции, чтобы затруднить вероятную погоню. А потому и еды должно быть на три дня. Мало ли…

Семь дней добирались мы домой, вместо пяти отведенных для этого. Пришлось дать серьезный крюк и чуть ли не выйти на Харьков, чтобы после свернуть на Изюм и по славяносербским землям спускаться, забирая юго-западнее. Две ночи провели во встреченных на пути селах и даже немного расслабились, попели песни.

Когда я, будучи уверенным, что эта песня всяко уже придумана и народом поётся завел «Ойся, ты ойся»… ответом мне стала тишина. И смотрели на меня с выпученными глазами. Я же не особо задумывался над словами «будет правда на земли, будет и свобода». А там, оказывается, хватает и других вольных мыслей. Но нет, не в том ключе я думал. Эту песню никто не знал. Даже один дед в деревушке, которого так и называли, старый казак, и тот не слышал.

Я специально не останавливался у помещиков, как, между прочим, можно было поступать без какой-либо урона чести. Многие дворяне целыми семействами разрабатывали заранее маршрут, чтобы оказываться каждый день у того или иного помещика. По негласным правилам, таких путешественников принимали в усадьбе, за своим барским столом, метая на скатерть лучшие блюда, а после предоставляя ночлег. Так чего же не ездить?

Вот я и НЕ ездил. Тем более, что мне ещё давать бал в своем поместье, а я пока даже не знаю, как это обставить, и отказаться категорически нельзя. Ничего, сделаю ремонт, постараюсь пристроить к дому просторную веранду…

— Барин, земли уже наши, — растерянно говорил Емельян.

— Так это же хорошо! — улыбнулся я, не понимая тревоги управляющего.

— Так… это… может, и почудилось… — мялся Емельян.

— Ну же? — выкрикнул я, начиная ощущать нарастающую тревогу.

— Дым почудился мне, где имение ваше, — выпалил управляющий.

— Петро! Гони в усадьбу! — выкрикнул я.

Лошади взяли хороший темп, а сердце все больше щемило. Вот уже и пару верст осталось и… Да, вот он — легкий дымок, как бывает, когда до конца не залитый костер пробует бороться за свою живучесть с водой.

— А что же деется! — заорала Прасковья.

Саломея тихо плакала в сторонке, Петр и Вакула стыдливо отворачивали свои глаза, а я… Я стоял на пепелище своего дома и едва сдерживался, чтобы не рассмеяться в голос. Нет, не от радости, просто всё это было уже чересчур.

— Убью сук… — сказал я, цепляясь глазами за бочку со смолой, рядом с которой валялась красная ленточка.

Да ладно… Вот как? Поджогом мне отплатили?

Глава 22

Я стоял у пепелища и размышлял. Кто же со мной так играет? Кто провоцирует или что сподвигает людей строить мне такие козни? Какие это силы? Бог? Что же… Не обещаю следовать правилам этой игры, но одно могу сказать: вызов принят!

Дом в два этажа с колоннами выгорел почти полностью. Да и леший с ним. Не рыдать же! Тем более, что в доме нужно было делать ремонт и вкладываться в него так, что, как знать, может, и проще было бы отстроить новый. Хотя подобные слова — это часто лишь фигура речи, а уж ресурсы всегда есть куда потратить. Да, школу поставить было бы куда лучше, или же производство какое наладить в доме. Одно дело, если бы я сам поднес факел, чтобы посмотреть зрелище. Подобно Нерону, бегать рядом с пожаром, да стихи читать, например матершинные. Весело.

Но это же сделали мои враги. Это они наслаждались, а меня лишили меня во всех смыслах фееричного шоу, мне остался лишь дым и пепел. И не совсем полезно, уже и голова от угарного газа кружиться. За это, в том числе ответят.

Мысли метались в голове, а сквозь них то и дело врывались в голову причитания Марфы. Умеет же эта баба довести и без того ужасающую обстановку до абсурда. Человек с нестабильной психикой на фоне бабьего плача и картины апокалипсиса уже и сам бы себя поджег, лишь бы этого не слышать и не видеть. Но я-то покрепче, меня так просто не заловишь. Нужно думать о мести не в порыве гнева и отчаяния, а с холодной головой.

— Как же оно так, осиротели мы! По миру пойдем побираться на старость летов своих седых! — кричала Марфа. — А барин-то наш и не жив, и не мертв. Эка молчит, родненький!

Рядом тихо плакала Саломея, подрагивали плечи и у Параски, она также сильно переживала о потерянном доме и рыдала в кулак. Эти две мои служанки жили в барских покоях и привыкли к ним. Особенно Параска боится, видимо, думает, что отправлю её в отчую хату.

— Все ли живы? — спросил я у Емельяна, которого сразу послал хоть что-нибудь узнать о случившемся и обстоятельствах.

— Да! Только Марфа в доме и была. Успела выйти. А мужики быстро прибежали и пробовали потушить, но скоро стали уже спасать не дом, а баню да мастерские с конюшней, чтобы туда огонь не перешел, — с явными нотками сочувствия говорил Емельян.

— Ну, так радоваться же нужно! — ошарашил я всех, кто с любопытством и нетерпением ожидал моей реакции.

— Барин, с вами все хорошо, али надышались дыму? Видано ли дело! Радоваться-то чему? — спросил недоуменно Емельян.

— А что живы все остались. А дом… В бане пока поживу или на конюшне. Что? Охапку сена не найдем, чтобы временно пожить в условиях, в каких Иисус родился? В сене и с животными? — пытался я храбриться, но выходило как-то так себе.

— У меня пожить можете, барин, — предложил Емельян.

— О том после, но за предложение спасибо. А гляньте внимательно, вот это чьё может быть? — спросил я, показывая шелковую красную ленточку Емельяну.

— Шелк недешев, но такие были… Так это, у сералек ваших, — сказал Емельян.

Интересное кино намечается.

— Всех их сюда! — тут же сказал я управляющему.

Тем более, что эта версия совпала с тем, о чём я сам только что подумал. У этих девчонок мотивов хоть отбавляй.

С одной стороны, могут мстить за то, что я некогда принуждал их к всяким непотребствам. Не я, конечно, но они-то этого не знают — и не узнают. С другой же стороны, могут мстить, напротив, потому что в одночасье отказал им и потребовал вернуться в семьи. Наверное, психика девчонок должна быть сломана, и после такого не каждая будет готова к сложному крестьянскому труду. Да и осуждать же будут в деревне, обзывать. Родные, и те падших дочерей могут не принять. Это пока они кормили семьи, так все молчали в тряпочку, а после молчать не будут, только и станут упражняться, кто заковыристее оскорбит, по сути, бывших барских подстилок.

И все-таки серальки ли, юные робкие девочки? Да ещё ровно тогда, когда я вернулся из суда, а вернее — пока петлял по дорогам? Нет, другие версии в этом расследовании тоже отбрасывать не будем.

Да, я собирался учинить расследование. Сегодня — дом, хотя и это уже слишком серьезно, но завтра меня просто убьют. Мало мне врагов? Нужно еще от каждого крестьянина ожидать в прямом смысле удара в спину? Мне нужно выстраивать систему безопасности своего поместья и готовиться чуть ли не к осадному положению, а не видеть в каждом человеке убийцу.

— Так… девуш… барыш… кхм, как устроились? — спрашивал я у девушек, которых быстренько привели пред светлые очи мои.

Странный, наверное, прозвучал вопрос от того, кто сидит на лавке прямо под небом и вдыхает угарный газ, все еще чадящий от сожженного дома. Самому бы устроиться.

— Благодарствуем, барин, — отвечала одна из девушек, на вид самая взрослая, возможно, даже лет шестнадцати. — Токмо голодно стало. Может, мы… возвернемся. Думали, что приедете, все по-старому будет. И семьи наши… они примут, коли мы приносить будем еду. А так… кто же опозоренную замуж возьмет? Если приданного доброго не будет.

Она сжала бледные губы, уткнула взгляд в землю и замолчала. Ну, ясно — всё, как я и опасался.

— Я услышал тебя. Буду думать, что с вами делать. Подойдете к Саломее, заполните анкету… Она знает, что это такое, поможет. Там разберемся. Каждой дам пока по пять рублей, — сказал я.

Непросто мне с ними разговаривать. Завлёк и обижал их другой, а я не сделал ничего плохого девчонкам, но все равно стыдно. Испанский стыд, точно.

— Все принесли красные ленты, которые я раньше дарил? — спросил я.

Мои бывшие, даже об этом думать не хочется, девочки почти синхронно достали красные ленточки. Я уже знал, что подобным украшением были обеспечены все серальки. На самом деле это было не для красоты, а своего рода элемент униформы. Я посмотрел на лоскуток ткани, что показывали девчонки, и ту ленточку, что была у меня в руках, и покачал головой. Они абсолютно не были похожи, ни по длине, ни по ширине.

Я относился к ленточке, как к важной улике. Во-первых, подобные вещи просто так не теряются. Каждая девочка будет беречь яркую вещицу, особенно шёлковую ленточку, и непременно заплетёт её себе в волосы, когда будет выходить замуж. На сегодняшний день это вещь недешёвая, красивая, цепляющая глаз. Нет, просто так женщина потерять ленту не может. А мужчина? Тоже вряд ли, но ценность предмета для мужика будет явно меньше.

Но я не мог отделаться от мысли, что её и не теряли. Что красная лента будто оставлена специально, чтобы я это увидел. Кто-то кого-то подставляет?

Как знать. Разберемся еще в этом деле, обязательно.

Девчонки обрадовались деньгам, и я даже видел, как они с нетерпением ждали окончания, так сказать, аудиенции. Наверняка, уже их попрекнули в семьях каждым куском хлеба всё-то ездили по ушам о морали. А тут принесут, считай, деньжищи. Сразу забудется грехопадение, и раздражение уступит место благодарности. Голод — не тетка.

Так что я отпустил девчонок. Как только они ушли, моментально подошел управляющий.

— Прикажете чего, барин? — спросил Емельян.

— Прикажу! Емельян Данилович, Петро, вы вдвоём тихо, не привлекая никакого внимания, узнаёте, кто и что видел, или даже что думает. Расспрашивайте всех и каждого. Всё это записывайте на бумаге. Если нужны помощники, привлекайте кого угодно, но по согласованию со мной, чтобы я знал этого человека, — отдавал я распоряжения. — Переговорите со всеми крестьянами, узнайте, может быть, есть те, которые в последнее время несколько обогатились, либо стали жить лучше, чем раньше.

Едва я его отпустил, подошла Мария.

— Алексей Петрович, простите, господин Шабарин, мне, действительно жаль, что так случилось с вашим домом. Если я чем-то могу быть вам полезна, только скажите, и я всё, — Мария Александровна замялась. — Почти всё для вас готова сделать.

— Благодарю вас, Мария Александровна, — стараясь не показать голосом хоть какого-либо сожаления, говорил я. — Дом этот я и так собирался сносить. Стиль архитектурный, знаете ли, уже не модный. Вот, думаю что-то вроде русского дома построить себе. Неорусский стиль.

Мария подняла на меня взгляд.

— Я рада, что вы не теряете духа. Впрочем, с момента нашего знакомства вы его ни разу не теряли, — на выдохе, как-то с сожалением сказала Маша.

— Я думаю, что на первое время я могу вас определить в дом к своему приказчику. Поможете, если потребуется, ему по хозяйству. Знаю, что их младшие дети учатся. Может, в каком предмете подтянете, если вы знаете французский — то в словесности, либо же в других науках, ведь в них вы наверняка столь же преуспели, — сказал я.

— Бедный барин наш, как же так оно случилось! — вроде уже замолчавшая Марфа вновь начала свои причитания.

— Старая, а ну молчать! Горя не случилось никакого, — гаркнул я на Марфу.

— Прошу, знамо быть, прощения, барин, — совершенно спокойным голосом тут же сказала Марфа.

Впрочем, когда я тут помирал, она тоже была непрошибаема. Посмотрев на женщину и припомнив некоторые её таланты узнавать новости, я даже на какую-то минуту подумал, а тому ли человеку поручил добывать информацию для расследования. Впрочем, ведь не обязательно собирать все яйца в корзину — может и Марфа помочь.

— А ну, Марфа, иди сюда, — позвал я женщину. — И не бойся!

— Тю, барин, свое отбоялась. Мне уже не бояться нужно добрых мужиков, а самой хватать их… Ой, простите дуру старую, говорю, как помелом, — Марфа закрыла ладонью рот и стала так часто кланяться, что я испугался за ее здоровье.

А вдруг еще похудеет от таких интенсивных упражнений.

— Будет, тебе, Марфа. Лучше вот что сделай…

Я описал то задание, которое дал Емельяну и Петру, и ожидал, что Марфа сразу отправится куда-то на поиски информации. Где-то же она берёт, собирает эти сплетни. Интересно, где этот инфоцентр? Однако женщина, не сходя с места, почти моментально выдала:

— Так Никитка Глузд же у нас, что с Синьковки, но часто бывает и в барской усадьбе. То дрова поколет, то воду нанесет. Я его привечаю, мужик работящий, только хилый, но я вот что скажу вам, барин…

— По существу говори! — потребовал я.

— Можно и по делу, — будто поняла свою значимость Марфа, даже выпятила грудь да подбоченилась, но я не делал этой женщине замечаний, почувствовав, что узнаю сейчас нечто важное. — Знамо быть, барин, что у Никитки-то внучка на выданье. Простушку-то брать никто не хочет, за ней же не было ни коровы, ни порося какого. А токмо нынче Никитка две коровы прикупил, картуз себе новый, ажно сапоги надел. Вот аккурат перед вашим приездом. Значит, поладили мы с ним в цене, купил картуз и сапоги, и…

— Ты что, Марфа, вещи мои продавала? Откуда у тебя мужские сапоги да картузы? — грозно спросил я.

И тольком потом подумал, что как раз картуза у меня и не должно быть. Это же мужицкий, или мещанский головной убор. А вот сапог было несколько пар, точно. Эх, были да сплыли. Все вещи сгорели. Дом так не жалко, как вещи.

— Обижаете вы меня, барин. Как можно-то, с пожару убежала, чуть сама спаслась. То мужик мой, что преставился ещё по осени, так то всё его одёжа. Справным муж у меня был. Такой жа хилый и малой, как и Никитка Глузд, но справный мужик мой… Был… Вот то и продаю. Покуда не купил Никитка, в поместье, стало быть, и некому купить было. Худо жить стало в последнее время, ранее сытнее жили. Но я не ворую! — обиженным тоном сообщила Марфа.

Просить прощения я не стал, всё же как-никак, но барин — только кивнул повнушительнее, мол, ноль осуждения, одно понимание. Но вот неким Никиткой я сильно заинтересовался. В поместье голодно, по весне так и вовсе никто не покупает себе одёжу — всем бы до лета дожить. На что её покупать? Это с урожайных ещё можно что-то отложить и купить, а по весне так и нет денег у людей. Да, ничего у них нет. Мог ли этот Никитка купить ленточку? Да мог же! Вот своей внучке на приданое и купил, чтоб как у людей всё было.

— Веди к нему! — решительно сказал я.

Поднялся с лавки и показал вперед себя рукой — мол, действуем, откладывать не будем.

— Так что барин, то Никитка поджёг дом? — в глазах Марфы зажёгся огонь интереса. — Этот может. Он в последнее время сам не свой, хмурной ходит, будто вынюхивает чего, даже подворовывать с кухни вашей перестал. А раньше, так, сухарь какой возьмёт, как бы своих покормить, олии мог отлить, крупы в картуз насыпать. Вы простите. Знала я об том, но смолчала, голодали они.

Так Марфа и тараторила всю дорогу. Нужно было всё-таки поехать, хотя бы на какой-нибудь телеге. Одна из моих деревень, под названием Синьковка, располагалась в трёх верстах от усадьбы. Не то чтобы сильно далеко, но и не сказать, что близко. Тем более, что я сам несколько дней в карете трясся, и теперь хотелось только упасть куда-нибудь на перинку — да где ж её взять. Ещё иМарфу было не заткнуть, а грубить ей пока не хотелось. Вот и оказалась дорога тем ещё испытанием.

Между тем даже в этом бубнеже я черпал информацию. Я ведь задавался вопросом о месторасположении инфоцентра? Так сама Марфа — он и есть.

— Лукашка! Лукерья, курва! Барин самолично пришли! — орала Марфа через калитку. — Выходь, коли в хате.

Я не стал дожидаться, пока откроют то, что вообще сложно было назвать калиткой. Небольшое пространство было огорожено выполненным из ивы забором. Вроде бы, это называется обычно тыном. Вошёл внутрь и осмотрелся. Скудно всё здесь, очень скудно. И не дом это был, а две полуземлянки. Даже для нынешних времён, когда точно крестьяне не жируют, двор и жилища выглядели нищими, какими-то доисторическими.

— Глузды? Эй! Есть кто? — продолжала кричать Марфа.

Надо ее попоить холодной водой, если охрипнет хоть на недельку-другую, мне все, кто с Марфой общается, памятник поставят.

— Тетка Марфа, ну чегось горланишь-то? — из одной из хат вышла девушка лет шестнадцати.

Она несколько выбивалась из окружающей обстановки. Девица была в сносном по крестьянским меркам платье, с накинутым на плечи тулупом, и… с аккуратно заплетенной косой, в которой видны были зеленые ленточки.

— Эка цаца! Лукерья, и вырядилась жа! Замуж собралась? — Марфа аж руками всплеснула.

— Так пора уже, тетка Марфа. Шаснаццать годков уже, — весело отвечала девушка.

— Дед твой где? — спросил я.

Из полуземлянки вышел еще парень лет двенадцати. Да, в этом возрасте нынче парень — уже полноценный работник, а не изнеженный ребенок.

— Деда с мужиками пошел говорить, кабы помогли сладить избу добрую, — похвалился парнишка.

Так. Мне стало почти все понятно. Видно, что благополучие семья получила только недавно. И еще не привыкли, упиваются достатком — а скрыть не додумались. Между прочим, это семья крепостных, даже не арендаторов. И как такое возможно, когда все поместье переживает не лучшие времена, да еще и по весне?

— Скажи, что барин зовет всех в усадьбу, помочь нужно убрать следы пожарища, — сказал я и направился обратно. — И еще скажи-ка… Когда в последний раз дед в соседнее имение ходил?

— Так вчерась и ходил, тама у него работа есть. С того найма и живем, — закивала, румянясь, Лукерья.

Нужно было семейству поджигателя лучше учить заветы Ильича. Это я про Ленина, который говорил про конспигацию, причем, судя по всему, повторил слово трижды. Как же просто и наивно сдали сейчас эти детки мне деда!

Жаль, что не получилось застать Никитку. Ну да, впрочем, никуда он не денется. Пошлю сюда Вакулу, пусть перехватит крестьянина.

Работа по расчистке сгоревшего дома уже начались. Мужики то ли сами, то ли по указке управляющего, но пришли и работали, как мне показалось, на совесть, с отдачей.

Много у меня людей. Пришло больше двух сотен мужиков. Столько и не надо, на самом деле.

— Барин, дозвольте обратиться! — ко мне подошел мужик с окладистой бородой лет пятидесяти, с многими морщинами вокруг глаз.

— Ну, обращайся! — сказал я.

— Мы с мужиками погутарили… Так быть каменного дома не отстроим, а вот терем сладим и быстро. Есть у нас свои умельцы, но у Матвея Ивановича Картамонова так и вовсе цельна артель таких умельцев, что в миг наставим домов, — предложил мужик.

— Как зовут? — спросил я.

— Так Потап я… То все знают, да и я печи всё кладу, в бане, стало быть вашей, давеча, по осени клал, да в доме перекладывал, — недоуменно говорил мужик.

— Принимается, Потап. Вот тебе и поручаю все сделать и терем мне поставить. С господином Картамоновым я переговорю, — сказал я.

Стройка. значит. А тут ещё этот бал… Может, отказаться? Услышав про пожар, ведь все поймут?

Но тут я вспомнил только что пережитое судилище. Нет!. Найдутся языки, которые не преминут указать, что Шабарин чуть ли не сам сжег свой дом, чтобы только не уважить достойнейшее общество ближайших соседей-помещиков. Нет, нужно будет придумать нечто, чтобы не только не уронить лицо, но и гордо поднять подбородок.

— Потап… Занимайся. Если нужно что от меня, то обращайся, я все сделаю. Но постройте мне быстро хоть какую хату… Лучше, конечно терем, или нет… хоромы, — я улыбнулся, но тут же резко посерьезнел, так как увидел, как бежит Петро, и он явно чем-то встревожен.

Уже не ожидая ничего хорошего, я направился навстречу Петро. Был готов уже услышать что угодно, даже самое фантастическое. И… услышал.

— Отродясь такого не было, барин, а мужика прибили. Не зверь то, а человек. Голову пробили мужику. Это Никитка Глузд. И кому он сдался? — сообщил Петро.

Ах вы!.. Ниточку оборвали. Но эта красная, кровавая ниточка явно вела к Жебокрицкому. Он ехал прямой дорогой, потому должен был приехать раньше меня и успеть организовать месть.

— Сука мстительная! — вырвалось у меня.

Что ж… Шабарин наносит ответный удар? Нужно все хорошенько обдумать.

Глава 23

Говорят, что можно долго смотреть на работающего человека. Это как с огнем и льющейся водой. Не знаю… Не получается. Просто сидеть и ничего не делать — для меня такая сложная работа, лучше уж трудиться в поте лица.

Так что скоро я уже держался, как Ленин на субботнике, за бревно, когда мужики его несли. Вот… Теперь буду думать о Владимире Ильиче, о его броневике, с которого вождь речь толкал. Пока я вынашиваю план мести, подумаю и о другом.

Фантазий я обладаю достаточной, чтобы придумать что-то такое-эдакое и отомстить соседу соразмерно, а лучше — с лихвой. Но для многих задумок было просто недостаточно информации. Сбором ее я думал заняться, но чуть позже, и не сам. В конце концов, я же командир, у меня есть бойцы. Пусть работают. У меня еще и секретное оружие имеется — баба Марфа называется.

Так что я, пообещав целых пять рублей за ценную и интересную информацию о Жебокрицком Петро, Емельяну, бабе Марфе, принял живейшее участие в разборах завалов в доме и строительстве новой временной избы для собственного проживания.

Из головы никак не выходило, что мне нужно решать вопрос с бандитами. Вместе с тем, именно сейчас абы куда уезжать просто нельзя. Я должен, я обязан участвовать в посевной кампании — мы не можем взять и пропустить сезон. Так что хотя бы недели две, но необходимо побыть в поместье и проконтролировать, как и что высаживается.

Кстати, насчёт высаживания…

— Потап, — кликнул я мужика, когда тот проходил рядом.

— Да, барин, нешта помочь али сделать повелите? — спросил Потап.

Я следил за этим мужиком Впрочем, он вел себя столь резво, что Потапа было невозможно не замечать. Он и доски таскал, он и людей расставлял так, чтобы всё работало И мужики Потапа слушались, даже когда он, на мой взгляд, хватил лишку.

А может, это я — слишком лояльный, а люди в этом времени просто-напросто привыкли, что тумаки им раздают да под задницу сапогом лупят? С сознанием человека из будущего хотелось бы верить, что нет… Что человеческая природа все же не подразумевает работать только под постоянными ударами и унижениями.

Вот как ни относись к большевикам. Да, далеко не все у них получилось, может, и вовсе мало чего удалось, но если при их приходе Россия была такой, как она сейчас… Я понимаю людей, что попытались сделать мир лучше, пусть даже через революцию. Может, мне заделаться революционером? Боже упаси! Но в своем имении строить систему управления на тумаках и страхе я не хочу.

Я не Троекуров, я… Нет, и не Дубровский — обиженный служака, взявшийся за оружие. Вот если бы соединить честь и верность Отечеству Дубровских и стройную систему управления поместьем Собакевича из «Мертвых душ»… Таким хочу стать. А раз хочу, то буду!

— Отдохнули бы вы, барин, нешта чуть ли не спите на ходу, — проявил заботу Потап, когда я несколько потерялся в собственных мыслях.

Не стал объяснять, что тут дело даже не столько в усталости, сколько в том, что я натрясся в дороге, а потом надышался угарным газом, и в голове просто шумит. Нужно было бы и самому уйти, и мужиков отослать. Но будет ли завтра такой вот коллективный порыв у народа? Сами же пришли, а инициативу поощрять нужно. Сейчас пошлю по домам, в следующий раз не придут.

— Потап, Емельяна Даниловича я отправил по делам, так что собери-ка мужиков ты, да и на тебе нынче за ними присмотр. Я говорить хочу, — распорядился я.

Не задавая лишних вопросов, Потап развернулся и давай орать, как оглашенный, созывая всех к барину. Я даже уши чуть прикрыл. Ох и горластый же! Старается не только на пользу дела — всё-таки и выслуживается передо мной. И вот это не сильно мне нравится.

Уже скоро полторы сотни мужиков стояли, взяв меня в кольцо, будто бить собрались. Мало того, многие были с топорами, лопатами, длинными палками. Ну ей-богу, кто со стороны обозрел бы картину, уже б подумал о поминальной кутье на поминках этого барина.

Но мне этих людей бояться было нечего. И разные же это были люди! Некоторые буквально иллюстрировали собою гоголевские контрасты. Были вполне себе рослые мужики с широкими плечами. Взгляд их, что хорошо, не был затравленный, хотя я не чувствовал и пренебрежительного к себе отношения. А был готов и к этому. Всяко мой реципиент успел нагадить мужикам-арендаторам и ремесленным. Были совсем худые мужики в рваных одеждах. Этих я сразу же представлял живущими в этаких землянках, накрытых от дождя лишь полусгнившим сеном. Наверное, последние — крепостные, отчего-то именно так подумалось. Я же еще в лицо не знаю здесь почти никого.

— Мужики! — обратился я к собравшимся. — Знаю я, о чём вы думаете, догадываюсь. Может, некоторые из вас считают, что я будто бы кем проклят? Сглаз на мне? Это не так. Господь не отвернулся от Шабариных. Да, хватает проблем, хватает забот, но услышьте меня сейчас, чтобы потом сказать: барин нас ни в чём не обманул. Вы будете жить лучше. Я смогу стать для вас хозяином. Все беды и невзгоды пройдут, и ваши семьи будут жить сытно, в тепле, одетые и обутые. Дайте срок, мужики! Кто на аренде у меня, не спешите уходить. Ну а крепостным… Некуда вам идти, так что молите Бога и трудитесь.

— Да нешта мы, барин, не понимаем, — сказал кто-то из толпы.

— У церкву сходить, барин, надо всё же вам. Вот Господь и не оставит, — это уже другой мужик отважился сказать.

Кстати, Емельян говорил, что я, то есть, он, не ходил в церковь, отчего народ несколько волновался, иные так и вовсе могли подумать чего дурного. Так что я и в Екатеринославе дважды был в храме, и по приезду обязательно схожу — это всех успокоит. В той же Синьковке стоит деревянная церковь. Да и батюшка отчего-то на меня зол. Вот, по приезду собирался разобраться с проблемой, а тут…

— Верую в Бога нашего, всем сердцем, мужики, верую, — я осенил себя крестным знаменьем.

— Спаси Христос вас, барин, верим. Чай не можете быть нехристем, — поспешил сказать Потап.

А что думал про невезения и благословения я сам? В окопах нет атеистов. И я прихожанин, пусть и знающий только две молитвы, да самую основную обрядность с праздниками.

— Так верите вы, что будет всё хорошо у нас? Но для того трудиться нужно всем. Без труда карася в озере не словишь, верно? Слышал я, мужики, что отец мой, Царствие ему Небесное, — все дружно перекрестились. — Так вот, что он забавлялся, лихих казаков из вас сделать хотел, каким сам был. Верю в то, что многие науку моего отца ещё помнят. Нужно возвернуть то учение и больше заниматься.

— Не серчай, барин, так то было, когда детишек накормить было чем, да батюшка ваш рубель приплачивал за науку, и то ежели во хмели бывал, — сказал один из мужиков, и ему сразу же сосед без замаха ударил под дых.

— Простите дурака, барин, говорит, как помелом, — сокрушаясь за дерзость соседа, сказал Потап.

— Прощаю. И скажу, что неволить никого не встану. Только не забавляться я удумал во хмели али еще как веселиться, а создать отряд и охранять поместье, готовиться, будь с кем биться.

Я с выражением оглядел пепелище и посмотрел на собравшихся, чтобы понять, что они чувствуют сейчас. Проняла ли их моя речь? Раньше не сказать, что отличался особым ораторскими навыками. Правда чему-то, но научили после.

И не увидел одобрения — но не было и скепсиса, протеста.

Меня слушали с вниманием, ждали слова. Возможно, что тут просто не привыкли к таким мотивационным речам и теперь недоумевали. Их просто гнали пинками работать и ни о чем не спрашивали. Но я хотел добиться работы не только через принуждение, это как раз-таки проще всего, я, человек двадцать первого века, хотел увидеть хоть горстку, но единомышленников.

Пусть не обо всех делах, но в некоторых случаях, как показывает опыт иных помещиков, с мужиком всё-таки надо разговаривать, а не только палками его бить. Картофельные бунты, как мне кажется, и возникали не только из-за самой картошки.

Тут и горделивое молчание господ, и… просто накипело. И верхам, и низам понятно, что крепостное право отживает свой век — а мер всё нет. Почти что. Реформа Киселева могла быть весьма эффективной, если бы… случилась лет так на сорок раньше.

И я уже думал даже над тем, чтобы воспользоваться старым законом «О вольных землепашцах» и освободить своих крестьян. Но хорошо ли будет оставить их без хозяина? Они или разбегутся, или по миру пойдут. Если и освобождать, так делать это только постепенно, точечно выбирать те хозяйства, где мужик не пропьёт имущество, где он будет пахать не покладая рук, если только увидит, что его труд может приносить конкретные блага.

А ещё, я осознал, что жить мне приходится, будто в военных условиях — только и ждёшь, что кто-нибудь заявится с пистолями или вот как сейчас, спалит дом. Так ещё и уйдут незамеченными!.

Подобного быть не должно! Наладить тренировки — и взвод охраны моего поместья сможет решить все проблемы с безопасностью. Пусть даже решение будет кардинальным, жёстким, вплоть до смертоубийства, но не могут безнаказанно заявляться ко мне на порог все, кого я видеть и не желаю.

Я должен чувствовать себя хозяином и положения, и земель.

— Так кто, мужики, добровольно, без принуждения войдёт в дружину охраны? — спрашивал я.

Люди молчали. Некоторые прятали глаза, иные пытались скрыться за спинами своих соседей.

Я специально пока не озвучивал никаких условий и тех бонусов, что может дать такая служба. Хотел проверить, насколько можно рассчитывать на человеческий энтузиазм, на искреннее и неподкупное желание помочь своему барину.

Так вот, на эти идеалистические мотивы люди не велись. Не было ни одного, кто бы сделал шаг вперёд и сказал, что он готов служить, хоть бы и просто так. Нет, тут я не таил обид. Простые теперешние мужики, видно, часто принимают слова только так, как они звучат, не видят интонации, не чувствуют сарказма. По крайней мере, мне так казалось. Они просто не поняли, что я все-таки жду положительной реакции.

Тогда поясним, что можно и нужно любить Родину, добро творить, борясь со злом, и защищать барина, но желудок при этом должен быть полным, а штаны не протёртыми и в дырках.

Я заговорил громче и чётче:

— Слушайте. Каждый мужик, который вступит в эту дружину, должен понимать, что я крепко учить буду: как воевать, как охранять, как друг за дружку и за нашего Царя и Отечество стоять. Надо будет, пойдём вольноопределяющимися в армию и будем бить супостата, коли какой Наполеон Новый на Россию-матушку полезет, — сказал я и снова сделал паузу.

Упоминание Царя и Отечества несколько оживило мужиков. В крови нынче у русского человека служение Царю, почитание его, словно некого небожителя. Хотя и сейчас особого блеска в глазах всё едино не было видно. Тем, кто думает, где взять корку хлеба, чтобы покормить детей, да самому поесть, ибо сил на работу не будет, сложно думать о другом, как только не о материальном.

— Тот, кто будет в дружине, станет получать от меня средний доход, который высчитается по поместью. А ещё три дня в седмицу вы будете полдня заниматься своими делами. Мастерить, а кто и землю пахать, коль нужда такая станет. Так что жизнь будете не сильно, но более сыто, чем иные. Только и службу нести надо будет крепко, не жаловаться, а упражняться в науке воинской! — уже кричал я, стараясь донести до всех свою идею.

Установилась пауза. Мужики смотрели друг на друга, будто ожидая поддержки. И я ждал. Никакой коллектив не ждёт каждого. Должен был найтись тот авторитетный человек среди местного крестьянства, который выскажет или одобрение, или, напротив, протест. Возможно, возле спаленного дома все эти слова звучат неправдоподобно, словно прихоть молодого парня, боящегося потерять арендаторов и мастеровых людей. Однако уже сейчас нужно делать то, что в будущем окажется необходимым.

Нет у меня времени для раскачки. Нужен именно такой разговор с людьми, чтобы всем все было понятно и чтобы забрезжила надежда на лучшее. Я думал работу с людьми полностью взгромоздить на Емельяна, но, нет. Сам… Только сам. А управляющий — это после, для контроля.

— Вы не серчайте, барин, — сказал Потап и вышел вперед. — Мужики мы тёмные, не всего и поняли, что вы хотите от нас. Батюшка ваш, отец наш родной, Петр Никифорович, Царствия ему Небесного, платил за то, что упражнялись мы в сабельке да в подлом бою. А кто поколошматил ежели вашего батюшку, уж не серчайте за слова мои, но они сами того требовали, так тому и рублём в морду кинет. Да и сами вы сие знаете. Так что, коли подобное возродить думаете, так я и не против, но оно что — ведь детей кормить нечем нынче.

— О детях заботу справим, мужики, — пообещал я. — Но и вы пойдете на то, что я скажу. Картофель сажать будем! Он с голоду спасет, если урожая зерна не будет.

Еще не хватало, чтобы в моем поместье умирали с голоду дети. В моем миропонимании тот помещик, который такое допускает, а сам так жирует, что, подобно гоголевскому Ноздреву, больше кормит собак, чем детей… Это не человек, такое существо человеком называться не может.

— Поговорите, мужики, меж собой, а через два часа буду ждать вас… — я несколько замялся, а потом улыбнулся. — А в бане ждать и буду. Посплю чуток, а то с дороги так и не отдохнувши.

Я пошёл в баню, но двери там не закрывал. Предполагая, что смогу услышать то, о чём говорят мужики.

Всего не слышал, но главное понял — и, лёжа на лавке и чувствуя, что не могу больше пошевелить ни рукой, ни ногой, тяжко вздохнул. Мужики не поверили мне. Они недоумевают, откуда у их барина-распустёхи такие речи, для них это слишком большие перемены. Ведь Шабарин раньше только бранился на людей, а мог и ударить, само собой, не ожидая от безмолвоного крестьянина ответки, потому и быть храбрым.

Но, посудив-порядив, мне дали шанс… правда, сложно представить, что могло быть иначе. Да, арендаторы сбежали бы, но только по осени. Куда они сейчас, когда нужно сеяться? На новых местах, если их еще и найдешь, время нужно, чтобы обжиться. Весна, выходит, мне на руку сейчас, хоть и промогло, голо и гарью пахнет здесь. А до осени поймут, что я уже иной человек.

— Сугласныя мы. Хлопцы, что обучалися в с батюшкой вашим, тако и с вами станут, коли науку дать сможете, — общее мнение выражал некий старик. — Красно сказали вы, барин, так что доверимся и даже… Потат этот посеем, но долю малую, не серчай, а то и так зерна мало у прошлым годе собрали.

— Я понял. Всем, кто в дружине, первый приказ. Поутру, с рассветом прибыть сюда… — я вновь посмотрел на баню с улыбкой.

Такого худого жилища у меня не было никогда, даже в прошлой жизни, когда всякое бывало, но жить в бане, на голых досках, не доводилось. Фронтовые условия я вывожу за скобки, там свои особенности.

— Сладим дом, барин, — сказал Потап, стоявший за спиной старика.

Если я правильно все сопоставил, то я разговаривал с Пахомом Дмитруком, уважаемым казаком, который, между прочим, был старостой деревушки Новая Лобня.

Ничего не говоря, я поднялся на ноги, взял со стола чертежи и передал старику.

— Такое сладите? — спросил я.

Пахом… точно, это был все же он, а также Потап уставились на чертежи.

— Мудрено-то как! Но красно, красиво, стало быть, — сказал старик, пару раз погладил бороду и с расстановкой произнес: — Оно-то сладить можно. Но мужики наши годны хоть добрые, да простые избы ставить. Вы бы, барин, ко своему крестному отцу обратилися, вот у него есть знатный домовщик, любые хоромы отстроит. А мы подсобим всем, чем нужно.

— Господин Картамонов, стало быть, прибыли, так сразу пошли погорелый дом смотреть. Велели вас будить, вот мы… — говорил Потап.

Легок на помине. Я ждал его приезда, не мог мой крестный не заявиться при таком-то поводе. И я хотел видеть реакцию Матвея Ивановича на случившееся.

Осмотрев масштабы пепелища, Картамонов направился в мою сторону, что я увидел через открытую дверь в баню. Тут же шагнув на порог, я направился навстречу своему крестному отцу, прибывшему, как и в день знакомства, с ружьем, но сейчас он не выражал в мою сторону агрессию.

— В монастыре пожить тебе надобно, Лешка, вот истину говорю, что нужно Богу молиться месяц-другой, — с такими словами встречал меня Матвей Иванович Картамонов.

— И тебе, дядька Матвей, тоже здравствуйте, — усмехнулся я.

— Какое здравие может быть, коли крестник такой… невезучий. Тебя уже не назовёшь охламоном. Ходют слухи по округе, что и суд ты выиграл, и даже что-то там учудил этакое. Байки разные ходят, но многие тебя лихим выставляют. Явно же, что охламон такого бы не сделал, — Картамонов наклонился ко мне и заговорщицким тоном спросил: — Свеча подожгла дом лучина ли, али всё же… кто-то постарался?

— Очевидно же, дядька Матвей, что постарался, — сказал я и предложил присесть на лавку возле бани. — Бочка со смолой была, и сеном обложено.

— Кто? Порубать нужно! — взревел Матвей Иванович, но моментально сбавил свою воинственность, провожая взглядом крестьянскую бабу, которая заносила в баню штоф водки.

Старый казак жадно сглотнул слюну. Ему явно жонка дома не дает расслабиться. Если жена Матвея Ивановича похожа на его дочь… То я не удивлюсь жесточайшему матриархату в семье Картамоновых.

Сообразительная Саломея, где только была, что я её не видел, уже принесла и вино, и мясо варёное нарезанное, и огурчики, да всё это к штофу водочки. Всё это правильно, гость же в доме… хоть и в бане. Вот только я предпочитаю если уж пить, то никогда не с горя, а по радостным поводам. Впрочем, радость же у меня — крёстный приехал!

А между тем, Матвей Иванович всё более и более хмурился, будто впадая в неистовство. Я уже как-то подумал что это именно так и есть, и приготовился сдерживать гнев лихого казака.

— Кто ж это? Знаешь? — сквозь зубы выцеживая слова, сказал Картамонов.

— Догадываюсь, — ответил я.

— Готов красного петуха пустить? Али даже кровь пролить? — всё таким же голосом мне, и без того желающему мести, говорил Матвей Иванович.

— Готов, дядька Матвей! — с уверенностью отвечал я.

Глава 24

Истинно говорят в народе, что нет худа без добра. И даже сгоревший дом — тоже благое дело. Важно обладать гибкой психикой и смотреть на мир то с одного, то с другого ракурса. Вот и я, выйдя во двор после того, как пришлось-таки немного выпить с Матвеем Ивановичем, по зову природы, смотрел в очередной раз на пепелище и думал, как же это здорово, что после такого пожарища можно хотя бы собрать золы, и немало — отлично подойдёт для удобрения.

За неимением азотных или калиевых удобрений, именно навоз, зола и мочевина — наше всё. Это то, что позволит собрать немного больше урожая и жить пусть не то чтобы очень богато, но сытнее, и даже неплохо расторговаться.

Так что вопросу удобрений я потребовал уделять наибольшее внимание, вплоть до того, чтобы ходить по всем хатам и собирать из печей золу, проверять хлева и птичники на предмет навоза, особенно курятники. У меня в подчинении не самые изнеженные люди, они и человеческие отходы жизнедеятельности также собирают в бочку.

Я решил сразу, не откладывая в долгий ящик, создать что-то вроде селитряных ям. Нет, порох мне не нужен. Купить его можно, даже не очень дорого, хоть в Екатеринославе, а хоть бы и в Луганске, наиболее близком ко моему имению городке. Однако если в такую яму накидать каких ещё листьев, перегноя, мочевины, золы, хоть бы и мха, ещё чего-нибудь, то вот таким ядрёным компостом можно будет удобрять почву, чтобы получать чуть ли не вдвое больше урожая.

Но это пока теория. Нужно проверять, как оно сработает. В прошлой жизни я имел лишь косвенное отношение к сельскому хозяйству. У деда с бабушкой дом в деревне, куда меня засылали не только летом, но и чуть ли не каждые выходные весной и осенью. Лоб я был здоровый, сколько себя помню, так что приходилось впахивать на благо семьи, как та ломовая лошадь.

А у деда иначе нельзя было, да я и не филонил. Он для меня — главный авторитет. Три медали «За Отвагу», Орден Красного Знамени, благодарственное письмо от Сталина. Ну и сам дед — кремень-мужик, слабость мог проявлять только к животным да пчелам, но никогда ни к себе, ни к иным людям.

Так что было где набраться кое-какого опыта. Да-а! Деда бы сюда! Вот кто бы уже через пару лет сделал имение не только прибыльным, а передовым.

— Барин, дозвольте забрать моего барина, батюшку нашего Матвея Ивановича, — обратился ко мне слуга, приехавший с Картамоновым.

— Так спит же! — удивился я. — Что будет с того, что отдохнет? Пускай выспится. В бане протоплено, никто его беспокоить не будет.

Но тот не отступал.

— Простите, барин, но у вас и так горе, пожар. Куда Вам ещё одно… — казак лишь чуть замялся. — И неприятность, стало быть, случится, когда проснется батюшка-то наш.

Я понял, на что намекал казак, сопровождавший Матвея Ивановича Картамонова. Буен мой крёстный отец во хмелю. Он всё-таки влил в себя контрольный стакан водки, эта порция и «сморила» крестного, а до того Матвей Иванович уже проявлял свою горячностью. Наверняка, если сейчас его разбудить, то будет, как медведь-шатун, кидаться на всех и каждого.

— Скажи, человек, а чего ж Настасья Матвеевна не приехали? — спросил я.

Не то чтобы я так сильно соскучился. Но помнится, какую заботу, искренние переживания она выказывала, когда я впервые её увидел.

— Может, я и не должен говорить вам, барин, токмо Анастасия Матвеевна нынче уже сговорена. И батюшка наш не хочет изводить девичье сердце, — пряча глаза, нехотя проговорил казак. — Она жа как завидит вас, так…

Наверное, он ждал от меня, что я сейчас дам какой рубль за такие сердечные сведенья. Но у меня пока что не так много тех самых рублей, чтобы раздавать чужим слугам. Вот была бы информация по Жебокрицкому, тогда бы щедро расплатился. Но больше, чем его пьяный хозяин, слуга вряд ли может знать о нашем с Картамоновыми общем соседе.

И все равно как-то не по себе стало от того, что Настасью Матвеевну так быстро предложили другому. Нет, для меня было бы слишком много счастья — связать свою жизнь с этой девушкой. «Много» можно было бы использовать не как фигуру речи, а как определение массы, и не только эмоции. Вместе с тем оказывается, что я — недостойная партия даже для Матвея Картамонова. А ведь отношение крёстного ко мне, как видно, очень даже душевное, как к родному. Что же говорить тогда о других соседях, которые, наверняка, многое знают и уже судачат за обедом и ужином, перемывают мне кости в досужий час.

Вот теперь, наверняка, смеются, что я скоро объявлю: бала не будет. Судят да рядят, скажу ли я это — или промолчу, струсивши. Хрен им! Не далее чем через месяц, черт меня дери, разошлю приглашения. Нужно поставить себя среди соседей и в губернии. Такое отношение ко мне, как теперь, неприемлемо.

И всё-таки пьянка на Руси — это основной канал коммуникации между людьми, особенно близкими. За то время, что мы потребляли водку, запивая квасом и заедая вареной говядиной и вяленым мясом, решены были многие вопросы.

Я бы поднял ещё больше проблем и попробовал бы вытянуть из Картамонова помощь и в иных делах, но уж больно сильно тяготел мой крёстный к алкоголю. Он просто не оставлял мне времени для обсуждения более широкого круга проблем. Я успевал выпить рюмку водки, как он уже вливал, как в бездонную бочку, в себя целый стакан этой жидкости. Впрочем, если бы подобное не происходило, то, скорее всего, на лавке лежал бы сейчас я, а не Картамонов. Или валялись бы мы в обнимку с друг с другом.

А так, сказав, чтобы я собирался и через четверть часа был готов ехать к Жебокрицкому, Матвей Иванович и сомлел. А я понял, что месть — это мое личное дело. Да, Картамонов, может, и суровый мужчина, и готов пустить кровь моему обидчику. Однако наследим мы с ним, если что, ой наследим! Тут же речь не только о законе, хотя, я уверен, кое-кто в Екатеринославе только возрадуется возможности через закон уничтожить меня. Дело еще и в обществе. Всё губернское сообщество помещиков разъярится. Так что нужно всё делать тихо, а не лихим казацким набегом.

И всё же душевный человек этот Матвей Иванович. Когда я, взяв гитару, купленную в Екатеринославе, ударил по струнам, решив проверить на Картамонове песню «Господа офицеры…», Матвей Иванович начал рыдать чуть ли не с первых строк. Он плакал не как ребёнок, а как человек, потерявший абсолютно всё, даже честь и достоинство. Казак не стеснялся своих чувств и меня и совершенно странным образом подкупал этим.

Я не люблю слёзы. А мужские слёзы и вовсе считаю чем-то вопиюще неправильным. А здесь даже проникся. Может, плакал этот казак как-то иначе… А что, если исполнить и другое? А как там в бессмертном музыкальном произведении? «Кольщик, наколи мне купола…» Я так и представляю, что во время исполнения песни Круга, на этих самых словах, выпивший Матвей Иванович рвёт в клочья свою рубашку с криком: «Век воли казацкой не видать». Да, разыгралась фантазия у меня, пока я наблюдал за тем, как «тело» грузят в карету, а оно, в свою очередь, сопротивляется и требует продолжения и новых песен.

— Господин Шабарин, — с придыханием в голосе обращались ко мне. — Это… всё было восхитительно. Я шла попрощаться с вами, сказать, что, действительно, не стану вас стесняться и отправляюсь к управляющему пожить, а тут… музыка, ваше исполнение…

Ну, как бы да… Я был неплох, лучше, чем в иной жизни, точно, тогда у меня и голос был грубее, да и не было его в певческом-то смысле.

Не знаю, не буду судить за все компании, но у нас во дворе среди пацанов чуть ли не каждый третий умел бренчать на гитаре, а каждый пятый что-то к этим переборам исполнял. А каждый десятый — это уже чуть ли не готовый к гастролям шансонье, хоть сразу на сцену выпускай. Я был из тех, что где-то посередке, тянулся к шансонье, при этом свысока посматривал на всех тех, кто только пробовал осваивать инструмент.

Гитару я обнаружил ещё на второй день после своего появления в этом мире. Попробовал семиструнку… Ничего толком не получилось. Но чем больше я бренчал, отдыхая от забот и пытаясь понять, где какая нота находится и как поставить тот или иной аккорд, тем легче пальцы ложились на струны. Будто сами вспомнили, как это должно быть.

А ведь я мог и не прикоснуться к инструменту. А теперь понимаю, что гитара — тоже оружие массового поражения, а на войне все средства хороши. Назовём мои проблемы и вызовы соседей войной, мне так ближе и понятнее. А если так, то есть лишь один вариант — побеждать! Вот чем я могу удивлять людей на балу? Правильно, не хоромами, так в том числе и песнями. Чем снискать к себе интерес у женщины? Чем пробиться через каменную защиту к душе мужчины? Правильно, той же песней «Господа офицеры» — этот знак качества, как оказалось, работает во всех временах и эпохах, где только есть русские офицеры.

Приятней было б спеть что-нибудь из Владимира Семеновича Высоцкого. Но и по юности, и когда я уже связал свою жизнь с армией, пришлось выучить и немало баллад. Нормальные пацаны, которые разучивали тайком от всех любовные песенки, меня поймут. Братве такого не споёшь, не примут. Но приболтать какую-нибудь девчонку — здесь без романтики не обойдёшься. Я же не такой, я, типа, романтик, мля! Послушай песню, там поэт за меня всё сказал! Ну, а после того, как добьёшься от девчонки награды, удовлетворишь то, чего так сильно требовал организм, можно всегда договориться: она не рассказывает про то, что я пою такие душевные романтические песни, а я не хвастаюсь перед пацанами, что у меня с ней что-то было.

Вот такая вот вечная молодость, и всё-таки юность священна, неприкосновенна, почти идеальна, как бы сложно ни было.

— Маша, я обязательно вам ещё что-нибудь спою, именно вам, но это будет гораздо позже, — сказал я, делая логическое ударение на слове «позже».

— Я очень сожалею, Алексей Петрович, очень, — девушка расплакалась, развернулась и убежала прочь.

Чуть в стороне на меня грозно смотрел молодой человек пяти лет от роду, но я лишь пожал плечами: мол, это не я её расстроил, сам не понял, что произошло. Маленький мальчик, что вызвало мою искреннюю улыбку, сообщил мне мимикой и жестом своё согласие: мол, что взять с этих женщин. Может быть, что-то я себе и надумал, но у мальчика очень серьёзный потенциал к личностному росту, и он явно проявляет себя развитым не по годам.

Хотя нет, понимал я, что происходит. Похоже, что принцесса Маша, бывшая в заточении в высокой башне и вынужденная терпеть унижение злодея, если угодно — дракона Кулагина, слишком благодарна тому самому рыцарю, который помог ей из этой башни выбраться. Вот и надумала себе. Сказка!.. В жизни же всё иначе и не так однозначно, и часто рыцарь хочет от принцессы того же самого, что и дракон. Да и Маша никакая не маленькая девочка, а я — не тот самый рыцарь. Не поймет сама, придется в грубой форме указать. А пока слишком много работы, чтобы думать о лямурах. У меня посевная, у меня сбор сведений о Жебокрицком и подготовка к акции.

Если вдруг какие-либо силы вновь перенесут меня в будущее, я знаю, какую общественную инициативу буду продвигать. Даже название слепил: «Учимся работать снова». Надо повышать квалификацию работников, надо систематизировать и упорядочивать труд, создавать новые рабочие места. Всё это важно, но не главное. Главным будет то, что в очерченном проектом регионе полностью должны отрубаться все коммуникации… Да, именно так. Никакого интернета, никакого телевизора, даже радио. Кроме того, я бы ещё и в сельской местности, конечно, после проверки наличия каминов или печей, перекрыл бы газ и обрубил электричество.

Что это даст? Во-первых, демографический всплеск. Людям от нечего делать захочется делать новых людей. Во-вторых, невозможно же просто ничего не делать. Всегда хочется себя развлечь, пройтись, размяться. Да хоть что-нибудь сделать, чтобы убить время. Вот тогда и придет понимание, что лучший способ борьбы со временем — это работа. К чему я о таком думаю? Потому что вижу, что в этом времени лентяев нет, они не выживают просто. Нет электричества, смартфонов с социальными сетями — нет и лентяев.

Все бы ничего, но с такими инициативами хрен куда бы меня выбрали.

* * *

Я метался, как белка в колесе. Задницу, перемещаясь часто верхом, отбил себе так… Ну, не будем о моей заднице, — это в прямом смысле больной вопрос. А вот что стоило бы рассказать, так то, как я лично проконтролировал посевную. Удобрение, кислотность почвы, какие растения полезны для худой земли, а какие землю разрыхляют: обо всём этом я рассказывал крестьянам. Конечно, сперва сомневался, так ли много знаю и вообще верно ли всё помню о сельском хозяйстве. Мало ли, а ну как та наука, что я впитывал на сезонных работах на, как дед называл свою землю, «фазенде», неверна. Но я прочитал все книги, что были у Емельяна по сельскому хозяйству, поговорил с ним и специально съездил к управляющему Картамонова, немцу Шварцу. Возникал только вопрос: если написаны уже умные книги, есть даже возможность делиться опытом, то почему до сих пор в поместье не сделано всё по уму?

В один момент всё же удалось устроить «собрание» старших мужиков, в том числе того же Пахома, старика, что слово держал за всех. Пришлось с людьми еще раз поговорить. Потом ещё раз собрались. А после я, поразмыслив о важности эффективной коммуникации, дал в морду одному арендатору, который ну никак не хотел меня слушать… И тут-то всё пошло как по маслу. Стали мужики внимать моим словам, также возросла скорость реакции — каждый старался быстрее кивнуть и согласиться с моим мнением. И почему так? Не дашь в морду — не слушаются…

У каждого из моих арендаторов — по двенадцать-пятнадцать десятин земли. Это примерно привычный нам гектар. Крепостные всё ещё были на барщине, но у каждой семьи имелось около восьми десятин выделенной во временное пользование земли. Моих собственных полей, то есть барских, было более трехсот двадцати гектаров. Сказал бы мне кто-нибудь раньше, что с такого количества земли, такого просторища невозможно прокормиться крестьянину, не поверил бы. Сейчас вот смотрю на всё хозяйство — верю.

Урожайность даже в этих, относительно плодородных и благоприятных по климату землях, редко бывала выше сам–девять. Учитывая то, что помещикам нужно содержать себя, свой дом, ещё много чего, урожай раздавался и продавался очень быстро. Выходило так, что ещё даже не посадили яровые, а какие-то перекупы уже начинают интересоваться, на что им рассчитывать и сколько они купят здесь зерна. Пятьдесят десятин земли я отрядил под посадку картофеля.

Емельяна скоро пришлось отправлять в Одессу, чтобы там приобрести все необходимые семена, прежде всего картофеля, которого все равно не хватает для посадки. Нам не хватало семян даже для посева пшеницы, не говоря уже о чём-то другом. На это ушли почти все деньги.

Зато довольно было плугов. В мастерской было готово восемнадцать изделий, которые планировалось уже в самое ближайшее время отправить на продажу. И не будь посевной, я именно так и поступил бы. Однако мы оказывались будто в той присказке про сапожника, который не имеет собственной обуви. Мои крестьяне — не всегда даже с нормальным насошником из прочного железа, а я, выходит, хорошими добротными плугами торгую. Так не пойдёт.

То объезжая поля, то сидя за книгами, то споря с мужиками до хрипоты, я то и дело думал о Жебокрицком. Этот жук наверняка ожидал от меня импульсивного поступка — и теперь разочаровался. И пусть его.

Эмоции в деле мести нужны, но сдержанные. Я же пока собирал информацию по своему соседу, узнавал всё о его слабых сторонах. Я внимательно слушал, что говорят о хозяине крестьяне — те, кого часто вообще не принимают во внимание.

И вот сегодня ночью месть должна была свершиться…

Больше новинок на https://booksnew.ru/

Или на нашем телеграмм канале https://t.me/martin_2015

Content

Барин-Шабарин

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24