Якуб Микановски

Гудбай, Восточная Европа!

Полная история региона на стыке цивилизаций

Jacob Mikanowski

Goodbye, Eastern Europe. An Intimate History of a Divided Land

* * *

This edition published by arrangement with Frances Goldin Literary Agency, Inc. and Synopsis Literary Agency.

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Copyright © 2023 by Jacob Mikanowski

© Ноури Е. В., перевод на русский язык, 2024

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2024

Пролог

Я расскажу вам историю земли, которой не существует. Восточной Европы больше нет. У нее нет жителей. Остались только выходцы из таких стран как Словакия, Латвия, Болгария, или городов: Сараево, Лодзь, Мариуполь. Иногда люди говорят, что они родом из регионов или природных зон: сосновых лесов Амазонии, пропитанных дождем холмов Марамуреша, голых скал Албанских Альп.

Но люди не идентифицируют себя как восточноевропейцы. Фраза «Восточная Европа» – удобное прикрытие для аутсайдера, эффектный прием, используемый для сокрытия множества стереотипов, среди которых – бедность, высокий уровень преступности, конфликты на этнической почве – по-настоящему разрушительны. Другие из них просто печальны. Однажды у моего друга, профессора польской и немецкой истории, студент вполне серьезно спросил, правда ли, что Восточная Европа была «мрачным болотом, в котором никто никогда не смеялся».

При таких суровых коннотациях неудивительно, что многие хотят избежать ассоциаций с Восточной Европой. Даже в мире развитых международных отношений регион сдает позиции. За последние тридцать лет этот ярлык сбросили несколько стран подряд. Еще до падения Берлинской стены Чехия, Словакия, Венгрия и Польша объявили себя частью Центральной Европы. Прибалтийские государства Литва, Латвия и Эстония выбрали другую альтернативу и теперь предпочитают считаться членами «северной» зоны. Страны по обе стороны Балкан от Черногории до Румынии отождествили себя с морскими сообществами, расположенными вокруг либо Адриатического, либо Черного моря.

С таким количеством дезертиров Восточная Европа в значительной степени превратилась в ничто. И все же не так давно ее существование было для всех очевидным. Мне достаточно лет, чтобы помнить времена, когда Восточная Европа была реальна и мгновенно узнаваема. В 1986 году сойти со взлетной полосы варшавского аэропорта имени Шопена означало шагнуть в мир, отличный от того, который я оставлял за спиной в пригороде Пенсильвании. Как и в остальных странах за железным занавесом, это был мир, живущий по собственным правилам. Да, в Варшаве в то время нельзя было найти ветчину, но люди стояли в очередях, чтобы купить новые переводы иностранной художественной литературы. Никто не голосовал, но политику обсуждали абсолютно все. Даже запах в воздухе был другим: зимой жгли бурый уголь, летом тянуло прохладой немытых площадок. Сегодня любой из этих ароматов мгновенно переносит меня в утраченные сказки моего детства.

В те дни коммунизм придавал Восточной Европе ощутимое присутствие на мировой арене, скреплял ее в единый организм. До эпохальных преобразований, вызванных революциями 1989–1991 годов, вся обширная территория континента от Эстонии на севере до Албании на юге, от Украины на востоке до Чехословакии на западе принадлежала империи Красной Звезды.

Вместе с тем корни этого единства уходят гораздо глубже. В Восточной Европе есть нечто особенное, что отличает ее от Западной Европы, с одной стороны, и от остальной Евразии – с другой. Этой существенной, определяющей характеристикой является разнообразие – языка, этнической принадлежности и, прежде всего, вероисповеданий.

Восточная Европа впервые стала выделяться среди стран остальной Европы именно как пограничная область между несколькими религиозными общинами. Язычество просуществовало здесь дольше, чем где-либо еще на континенте, и именно оно наложило глубокий отпечаток на фольклор и народные верования. Когда около 1000 года христианство все-таки появилось, сразу в двух разных формах – католической и восточно-православной школы – оно заложило фундамент для первой из многочисленных религиозных конфессий региона. Ислам появился несколькими столетиями позже, его распространили вторгшиеся на эту территорию турки-османы и татары. К 1492 году весь Балканский полуостров принадлежал Дар-аль-Исламу, да и до сих пор далеко на севере, вплоть до Вильнюса в Литве, можно найти разбросанные тут и там мечети.

В том же году, когда Фердинанд и Изабелла Испанские выслали из своего королевства евреев, осуществив последнее в длинной череде подобных изгнаний из христианских стран Запада, Османская империя пригласила их поселиться в своих крупнейших городах. К тому времени Восток выступал колыбелью европейского еврейства. По мере того как западноевропейские страны одна за другой гнали своих евреев, восточноевропейские королевства их привечали.

На протяжении большей части своей истории Восточная Европа заселялась пограничными общинами: они занимали пустующие территории, которые ранее не обрабатывались или которые обезлюдели из-за длительных войн. Многочисленные волны иммиграции придали большей ее части характер, совершенно непохожий на Западную Европу (или на большую часть России, если уж на то пошло). В Восточной Европе можно было запросто встретить католиков и православных христиан, живущих в непосредственной близости от евреев и мусульман. Это территориальное наложение нескольких религий привело к невозможности навязывать догму какой-либо отдельной веры. Таким образом, Восточная Европа стала убежищем для религиозных маргиналов и еретиков. Всевозможные богомилы, гуситы, франкисты и алевиты оставили глубокий след в культуре региона. То же самое произошло с целым рядом магов, алхимиков и оккультистов, чье совместное присутствие превратило Восточную Европу в главную на континенте тренировочную площадку для темных сил.

Сегодня большинство евреев с этой земли исчезло; значительно уменьшилось и исламское присутствие. Настоящих алхимиков найти еще труднее. Те м не менее во многих местах можно ощутить тяжесть этого наследия. На протяжении многих лет в поисках следов исчезающего религиозного многообразия я проехал внушительную дистанцию: от суфийских святынь Добруджи в Румынии до последних деревянных синагог Жемайтии в Литве. Для меня это паломничество связано и с личными поисками. Происхождение моей семьи – наполовину еврейской, наполовину католической – тоже несет в себе отпечатки разнообразия давно минувших веков.

В этой книге я не описывал свою семейную историю, но вплел ее в общую канву. Польский поэт Чеслав Милош заметил, что «осознание своего происхождения подобно якорному канату, погруженному в глубину», без которого «историческая интуиция практически невозможна». Так было и для меня: мои предки заложили основу всего, о чем я пишу.

Как представитель очень маленькой общины польскоязычных евреев, я родился в культуре, которая теперь практически исчезла, в мире светской еврейской интеллигенции, которая страстно любила литературное наследие Польши, но опасалась его сочетания с католицизмом и национализмом. Идейными вдохновителями общины служили поэты и авторы рассказов, а не генералы или святые, а книжные полки были забиты присланными из Парижа эмигрантскими журналами с пожелтевшими корешками.

Но это только история половины моей семьи. Другая, христианская, половина состояла из конкурирующих слоев населения, разделенных по классам и профессиям. Некоторые были крестьянами, а некоторые – ремесленниками. Встречались даже аристократы и приближенные королей. Несмотря на то что своими корнями мое генеалогическое древо уходило в Венгрию, Литву, Германию и Чешские земли, все мои предки считали себя поляками. Процесс формирования такого коллективного сознания занял несколько столетий.

Огромная разница в моей семье наблюдалась между евреями и христианами, простолюдинами и дворянами, поляками и неполяками. Это было характерно для единой всеобъемлющей социальной модели. В Восточной Европе в степени, неизвестной большинству представителей остального мира, религия, этническая принадлежность и класс брались в расчет в совокупности и очерчивали границы профессии и касты. Землевладельцы, арендаторы и горожане обычно говорили на разных языках и принадлежали к разным конфессиям. Благодаря этому люди могли жить бок о бок и в то же время принадлежать к совершенно разным социальным мирам. Соседи были чужими друг другу до тех пор, пока оставались в силе старые табу.

Эти модели отчуждения и враждебности в сочетании своем породили невероятно разнообразное общество. Независимо от размера, ни одно сообщество в Восточной Европе никогда не было несмешанным, так сказать, «чистым». Даже за десять минут ходьбы по самой маленькой деревне можно увидеть святилища, посвященные трем разным религиям, прихожане которых говорят на разных языках. Проведя какое-то время в дороге, можно столкнуться с совершенно разными наборами языков и верований, принадлежащих многочисленным кочевникам региона, странствующим продавцам и другим профессиональным путешественникам.

На протяжении веков традиционные общества Восточной Европы чаще всего напоминали разноцветный гобелен. Многообразие не было побочным продуктом этой системы – оно лежало в ее основе и служило скрепой. Да, подобная близость различных вер и языков необязательно приводила к гармонии. Такой древний уклад зависел от поддержания строгих различий между классами и религиями. Когда в XX веке эти различия унифицировали, люди не только обрели новую меру свободы, но и подверглись новым опасностям. В моей семье сочетание христианина и еврея, фермера и аристократа стало возможным только благодаря тотальной катастрофе Второй мировой войны. Пересечение границ всегда было делом нелегким; среди семейных легенд полно историй про то, кто кого сторонился, кто разругался с кем на десятилетия, кого разлучили против воли и так далее. Таких историй предостаточно и в других семьях Восточной Европы. Бесчисленные союзы раскололись из-за новых границ, приверженности старым религиям или, наоборот, новаторским конкурирующим идеям.

Мое собственное неоднозначное происхождение представляет собой непростое наследие. Из-за него я склонен рассматривать историю Восточной Европы не столько как историю наций и государств, сколько как беспрерывное противоборство конкурирующих религиозных систем. Политические дебаты в Восточной Европе часто вращаются вокруг трактовок Священного Писания. В течение XX века фашизм, коммунизм и национализм предоставили людям новые мощные источники переосмысления. Везде, где массово принимались эти идеологии, религиозные модели не сдавали позиций ни в качестве идеологической основы, ни в качестве конкурента политическим системам. На протяжении веков Восточная Европа была колыбелью искателей. Ее народ, менее развитый в экономическом отношении, чем на Западе, но открытый богатству религиозных и мессианских традиций, давно мечтал о внезапном, преобразующем скачке в будущее. Люди, живущие здесь, стремились к земной свободе.

Для многих революционеров империя казалась гораздо большей угрозой, чем бедность. Для них свобода означала управление народом на их собственном языке, на их исторической территории. Редко когда легко получалось достичь этой цели, по крайней мере, по двум причинам. Одна из них заключалась в том, что ни один регион Восточной Европы не служил домом для одного-единственного народа. Другая состояла в том, что большинство этих национальностей были довольно малочисленными, в то время как империи, в составе которых они в итоге оказались, были огромными. В те времена, как никогда, борьба за независимость чаще всего предполагала братоубийственную резню на фоне невероятных внешних трудностей.

Восточноевропейцы редко полностью контролировали свою судьбу. На протяжении веков преобладающая часть их истории писалась в имперских столицах – Вене, Стамбуле и Санкт-Петербурге, а позже в Берлине и Москве. Но далеко не в этих центрах эта история проживалась. Для меня история Восточной Европы – это все те события, что произошли как раз между этими центрами власти. Это земля маленьких государств со сложными судьбами. Это история не королей и императоров, не армий стран «оси» и союзников, а скорее крестьян, поэтов и мелких сельских чиновников – людей, которые непосредственно, лично, на своей шкуре пережили столкновение империй и идеологий.

Бури XX века разрушили вековую ткань восточноевропейской жизни. Сегодня от многоязычного и многоконфессионального мира, в котором жили мои бабушка и дедушка, остались лишь осколки. Поскольку я чувствую себя крошечной частичкой этого исторического следа, мне давно хочется восстановить то исчезнувшее разнообразие, которое формировало первооснову самоидентификации восточноевропейца. Для меня речь идет не столько о единой идентичности, сколько о совокупности общих черт, структурированных вокруг общей памяти о сосуществовании культур. Несмотря на все существенные различия, у восточноевропейцев есть еще одна важная общая черта, – дар видеть комедию среди трагедии. Длительное знакомство с историей в ее самых экстремальных проявлениях привило этим людям необычайную способность распознавать абсурд и выживать в его условиях. Эту черту можно отследить в художественной литературе региона, а еще глубже – в историях, рассказанных о пережитом.

Евреи-хасиды обычно говорили, что лучший способ познакомиться с раввинами-чудотворцами – это легенды, которые рассказывали о них ученики. Так же обстоит дело и с историей Восточной Европы. Жизнь в Восточной Европе, особенно в XX веке, представляла собой ошеломляющую череду бедствий и трансформаций. Простой исторический отчет превратил бы этот головокружительный опыт в нечто большее, чем список правителей и событий. Предания – истории, слухи и народные песни – традиционно раскрывают, что прячется за безжалостными фактами и событиями. Они могут проникнуть в суть того, каково было пережить ужасы фашистской антиутопии, кратковременный восторг и длительный террор сталинизма, застой и дефицит позднего социализма и внезапное исчезновение опорных ценностей, сопровождавшее приход капитализма.

Для меня эти трагикомические истории, изобилующие внезапными катастрофами, неожиданными поворотами событий и чудесными спасениями, являются истинным лингва франка Восточной Европы – общим языком ее рассеянной по территории идентичности. Я коллекционировал их годами.

Я начал собирать материал, пока жил в Польше, и продолжил библиотечные и архивные исследования во время многочисленных поездок по региону. Они служат лучшим напоминанием о том, что Восточная Европа – это не просто плаха для страданий, но и уникальная цивилизация, полная бесконечного очарования и чудес.

Вот несколько историй из моих записных книжек.

Из фильма: однажды редакторы румынских газет посмотрели на официальную фотографию Николае Чаушеску с Валери Жискар д'Эстеном и пришли в ужас, заметив, что румынский диктатор намного ниже ростом, чем президент Франции, и, что еще хуже, на нем даже не было шляпы. Чтобы исправить эту потенциально роковую ошибку, редакторы исправили фото, наклеив шляпу на голову Чаушеску. К сожалению, по невниманию горе-редакторы упустили тот факт, что он уже держал шляпу в руке. Полиция немедленно выехала на место, чтобы перехватить и уничтожить все номера газеты, которые попали в печать.

Из биографического словаря: после прихода к власти коммунистов албанский поэт и ученый по имени Сейфулла Малешова поднялся до поста министра культуры своей страны, но немедленно пал жертвой наводящего ужас министра внутренних дел. Поэта, приговоренного к многолетнему заключению в печально известном лагере для военнопленных, освободили после того как министра внутренних дел, в свою очередь, в ходе последующей чистки приговорили к смертной казни. Но ценой за свободу поэта стал его голос: он больше не мог публиковаться. Ему намертво заткнули рот. Последующие двадцать лет он работал складским клерком в провинциальном городке, не произнеся за все это время ни слова. Если кто-то пытался ему сказать что-то, он поджимал губы, напоминая о своем обете молчания. Все в городе знали его стихи, но никто не осмеливался читать их вслух, а когда поэт умер, никто не осмелился прийти попрощаться и почтить его память. Его похоронили в присутствии сестры, могильщика и двух агентов тайной полиции.

И наконец, история от тетки моей матери Ядвиги, рассказанная мне в день моей помолвки: тетя Ядвига и ее муж, мой дядя Турновский пытались пожениться трижды. Первый раз в Минске, в 1940 году. С трудом насобирали деньги. По дороге в бюро записи актов гражданского состояния их, задыхаясь, нагнал друг по имени Айсек. Ему нужно было срочно занять денег: в магазинах только что появились заварные чайники. Они отдали ему деньги, которые копили на свадьбу. Просто пришлось так поступить. Свадьбу можно сыграть в любой момент, но никогда не знаешь, когда чайники снова появятся в продаже. Второй раз они попытались пожениться два года спустя, в Таджикистане. На этот раз у них были деньги, и они уже жили вместе в маленьком городке, где все друг друга знали. Когда они пошли в бюро записи актов гражданского состояния, ответственный советский чиновник выразил удивление, что они еще не женаты, ведь они давно живут вместе. Он сообщил им, что нарушен порядок: они должны были сначала пожениться и только потом начать жить вместе. Логичным образом, по этой причине он отказал им в выдаче свидетельства о браке. Третий раз они попытали счастья в Варшаве после войны. У дяди Турновского было два свидетеля (один из них Ясек, которому понадобился чайник), и они прибыли в назначенное время в министерство. Ядвига долго не появлялась – никак не удавалось взять выходной в издательстве, где она работала. Но на этот раз – наконец-то, спустя шесть лет, – пожениться им удалось. Регистратор согласился подписать свидетельство о браке в отсутствие невесты.

Для меня эта последняя история лучше всех описывает мою двоюродную бабушку Ядвигу и все ее поколение. Они родились в условиях разрухи и пустых обещаний, последовавших за Первой мировой вой ной, они пережили ужасы Второй мировой и каким-то поразительным образом так и не утеряли своего взгляда на мир и чувства юмора. Они измеряли свои дни заварочными чайниками и пропускали назначенные встречи с тем же философским настроем, с каким встречали революции, вторжения и капитуляции. Эта книга написана в тени их потрясающих всеобъемлющих жизней.

Часть I

Вероисповедания

1

Язычники и христиане

Дремучий лес, изобилующий опасностями, и редкие проблески сокровищ: именно такими, должно быть, представлялись территории Восточной Европы среднестатистическому римлянину во времена императора Марка Аврелия. Для них земли к северу от границ империи в значительной степени представляли загадку. Сам Марк проехался к северу от Дуная в 170 году, чтобы пойти войной против сборища варварских племен. Там он начал писать свою работу «Размышления», разбив военный лагерь на берегах реки Хрон, на территории нынешней Словакии. Это произведение классика философии стоиков, возможно, первое литературное произведение, написанное в Восточной Европе. В тексте Марк ни разу не упомянул о своем окружении, но это не должно нас слишком удивлять. На территориях к северу от Римской империи не было городов, письменности, храмов или каких-либо других признаков, указывающих на присутствие цивилизованной жизни в понимании человека, прибывшего туда с берегов Средиземного моря. С точки зрения римлян, эти холодные и довольно пугающие земли выступали источниками исключительно двух вещей: неисчерпаемых полчищ врагов и легкого драгоценного камня под названием электрум, или янтарь.

Была у меня коробка из-под сигар, принадлежавшая моему дедушке, – полная необработанных оранжевых камешков янтаря, которые они с моим отцом собирали на польских пляжах. По всему побережью южной Балтики, от Дании до Эстонии, янтарь найти очень просто: нужно просто пойти на пляж после шторма или знать, где копать в песке. Тропы, которые привели этот драгоценный камень, такой таинственно сияющий и легкий, к берегам Средиземного моря, заросли травой уже ко времени прибытия Марка Аврелия. Столетием ранее, во времена правления императора Нерона, римский рыцарь отправился на север с пограничного поста на территории нынешней Австрии. У него был приказ привезти столько янтаря, сколько он сможет купить; императору он был нужен для украшения нового Колизея. Рыцарь проехал сотни километров на север, к берегам Балтики. Ко всеобщему изумлению, он вернулся с тележками, полными этого добра, с кусками размером с тыкву, – их хватило бы, чтобы украсить весь амфитеатр, вплоть до ручек на сетках, защищавших зрителей от диких животных, беснующихся внутри.

Торговля янтарем между Балтикой и Средиземноморьем восходит по крайней мере к бронзовому веку. Однако в данном случае торговля не способствовала установлению связей. Эти путешествия оставили лишь самый слабый след в истории Восточной Европы – самое большее, несколько хрупких следов: пуговицы от мундира всадника, найденные рядом с польским озером, кавалерийский шлем в литовской могиле. И римские монеты – огромное количество монет. Их не считали за деньги в странах, в которых их получали. Они считались сокровищем в более истинном, чистом смысле – знаками из другого мира. В российском анклаве между Польшей и Литвой (современный Калининград особенно богат янтарем) есть древние кладбища, в каждой могиле которых есть по крайней мере одна блестящая латунная сестертиус. Эти монеты раскладывали рядом с головой умершего в сосудах, сделанных из коры священной березы. Они предназначались для платы мифическому балтийскому перевозчику в потусторонний мир, чье имя было утрачено во времени.

…

Вспышка серебра, поднятого плугом: именно так Древний мир свидетельствует о себе в большинстве стран Восточной Европы. В остальном – тишина. История появляется только с приходом христианства, а вместе с ним и письменного слова. До этого мы почти ничего не знаем наверняка. Темные века были по-настоящему темными: к северу от древней римской границы они были почти непроницаемы. Но и на юге сгущался внушительный мрак. В отчаянные десятилетия войн, голода и чумы, последовавшие за падением Западной Римской империи в 476 году, сюда прибыли славяне. Казалось, что они появились из ниоткуда, внезапно поселившись везде одновременно.

Сегодня на славянских языках говорят на обширной территории Европы, от Болгарии и бывшей Югославии на юге до Польши и всей России на севере. Это огромная территория, но, по-видимому, лишь часть ее с давних пор была заселена носителями славянского языка. Первые упоминания о славянах в древних источниках относятся к концу VI века. К 1000 году они распространились повсюду от Северной Греции до границ Финляндии.

Но откуда пришли славяне? Этот вопрос до сих пор волнует историков, поскольку четкого ответа на него нет, есть только множество противоречащих друг другу утверждений. На протяжении многих десятилетий ответ зависел от того, кто его предлагал. Русские настаивали на том, что славяне пришли из России, украинцы говорили, что они пришли с Украины, а поляки утверждали, что они пришли из Польши. Затем на какое-то время сложился слабый консенсус относительно того, что родина славян находится в Полесье, регионе бесконечных водно-болотных угодий, простирающихся вдоль границы между Украиной и Беларусью. Раньше я представлял себе, как эти древние славяне выходят из большого дома в огромных кожаных болотных сапогах, с их усов стекает вода – они готовы покорять Салоники, как только вытрутся полотенцем.

Эта версия больше не является лидирующей. Сегодняшняя ультрасовременная теория заключается в том, что славяне пришли с территории нынешней Румынии, что довольно парадоксально, поскольку сегодня там не осталось носителей славянского языка. Согласно этой интерпретации, они объединились в результате насущной потребности Восточной Римской империи в рабочей силе для укомплектования фортов, расположенных вдоль границы с Дунаем. Есть множество оснований рекомендовать эту точку зрения, но мы никогда не узнаем наверняка, как оно было на самом деле. Ранние славяне не могли похвастать выдающимися вождями или великими летописцами. Они вышли на историческую сцену не одной волной цунами, а серией небольших потоков. По словам одного исследователя, их развитие носило «неясный» характер, можно разглядеть лишь отдельные моменты в тусклом свете мерцающего пламени.

Подобная мрачность присуща и самим славянским верованиям. Мы очень мало знаем о мифологии или ритуалах этого народа – известно только то, что они были язычниками и поклонялись некоему пантеону богов. Когда христианские священники прибыли, чтобы искоренить старые обычаи, никто не счел нужным их записать. Один из парадоксов религиозной истории Восточной Европы заключается в том, что язычество просуществовало там ощутимо долго, но мы чрезвычайно мало о нем знаем. Не существует славянского эквивалента грандиозному сборнику скандинавских мифов, сохранившемуся в исландских (Edda) или кельтских, валлийских (Mabinogion) или ирландских (Tain) сказаниях. Все, чем мы располагаем, – это пара фрагментов, зафиксированных враждебно настроенными свидетелями. Одно из первых таких свидетельств пришло с Сицилии.

Около 700 года славянский отряд, совершивший набег на эту территорию, был взят в плен местным ополчением. Предприимчивый епископ спросил горе-захватчиков, во что те верят. С помощью переводчика они ответили, что поклоняются «огню, воде и собственным мечам». Почти семьсот лет спустя Великим княжеством Литовским все еще правили практикующие язычники, которые верили в нечто очень похожее. Обширное государство Литва, включавшее в себя тогда львиную долю сегодняшних Беларуси и Украины, отказалось от старой веры последним из европейских стран. В 1341 году, когда умер великий князь Гедиминас, его похоронили со всей пышностью языческого обряда: сожгли дотла на гигантском погребальном костре вместе с любимым оружием, рабами, собаками и лошадьми, а также несколькими немецкими крестоносцами, брошенными в пламя для пущей убедительности.

Ни один из источников, конечно, не может считаться подлинным. Почти все, что когда-либо писали о древней религии балтов и славян, – ложь. Большинство предположений основаны на нескольких поздних наблюдениях и свидетельствах посторонних. Все, что выдает себя за миф, является чистой воды выдумкой. За исключением имен нескольких божеств и нескольких скудных археологических находок, ничего не ясно. Итак, что мы можем с уверенностью сказать об их богах? Только три вещи: они жили на деревьях, они разговаривали с людьми через лошадей и они обожали запах свежеиспеченного хлеба.

Язычество балтов и славян подразумевало «службы на открытом воздухе». Их истинным храмом был Лес. Святилищами служили обычные рощи или вековые деревья, которые сами по себе пользовались особой популярностью. На острове на Днепре, например, стоял огромный дуб, который почитали все мимо проходящие, принося в жертву стрелы, мясо и хлеб. До недавнего времени женщины в Полесье (на территории, которая впоследствии станет Украиной) веками, на каждую Пасху, подносили заходящему солнцу специально испеченный хлеб и молились перед священным деревом, чтобы обеспечить хороший урожай. Этот отголосок тысячелетнего обычая сохранялся до 1986 года, когда Чернобыльская катастрофа заразила землю и вынудила ее обитателей отправиться на поиски других убежищ.

Языческие пруссы (прибалтийский народ, живший до немцев) совершали богослужения в рощах священных дубов. В каждой роще обитали свои жрецы и приносились жертвоприношения. Природа служила местом встреч, святилищем и оракулом. Пока еще был жив культ богов, его приверженцы задавали вопросы своим любимым деревьям и озерам, чаще всего о своих же врагах. Боги говорили с людьми через родную природу; самый простой способ задать вселенной вопрос напрямую – усадить дух верхом на лошадь. Когда славяне, жившие в устье реки Одер, собирались напасть на соседей, они советовались со священным конем, проводя его мимо ряда копий, воткнутых в землю. Если конь не обращал на копья внимания, славяне с легким сердцем отправлялись на войну.

По мере того как христианство подбиралось все ближе, у язычников южной Балтики появлялось множество поводов для вооруженных столкновений. В течение двух столетий, примерно с 1200 по 1400 год, именно на юго-восточных берегах Балтики проводились кровопролитные христианские крестовые походы. Их возглавлял Тевтонский орден, в состав которого вошли в основном немецкие рыцари, недавно вернувшиеся со Святой земли и искавшие новой арены для ведения священной войны. От Северной Польши до Эстонии они проповедовали слово Божье «железными языками», позаимствовав идею у Карла Великого. Бои были жестокими. В Пруссии они были сопоставимы с вой ной на уничтожение, ведь она закончилась истреблением пруссов как народа и исчезновением их языка.

На этой земле христианизация действительно приняла форму колонизации. Предвосхищая то, что однажды произойдет в Новом Свете, всю социальную систему средневековой Европы насильственно перенесли на девственную территорию Востока. Восточноевропейское язычество было тесно привязано к месту. Его законы распространялись только на русло одного ручья или тень определенного дерева. Христианство, напротив, – вера миссионерская. Оно пыталось переделать весь мир по своему образу и подобию и нападало волнами. Сначала пришли миссионеры и вырубили священные рощи. Затем пришли крестоносцы, свергли власть древних вождей и перерезали их последователей. Когда работа по уничтожению завершилась, прибыли землевладельцы-христиане, крестили оставшихся в живых и низвели их до статуса крепостных.

«Хроники» Генриха Ливонского – лучший дошедший до наших дней источник информации о том, что ощутили участники этой войны. Генрих был саксонским священником, с ранних лет служил при дворе епископа Альберта Буксгевденского, одного из лидеров завоевания территории нынешней Латвии. В 1200 году Альберт отправился из Гамбурга с флотом кораблей и армией солдат и высадился на месте современной Риги. Альберту обещали отдать эти земли в епископство, если ему удастся завоевать и обработать их.

«Хроники» Генриха – история этого завоевания. Она рассказана от первого лица и охватывает два десятилетия на территориях, которые сегодня являются Латвией и Эстонией. Действие разворачивается среди девственных лесов, замерзших рек и глубоких снегов. Описываются средневековые ужасы: обезглавливания, бичевания, расчленения. Людей сжигали заживо, а их сердца съедали, чтобы забрать жизненную силу владельцев. Даже среди обращенных в христианство все очень неоднозначно. Как только христианский флот, обративший группу в христианство, отплывает, местные радостно ныряют в ближайшую реку, чтобы смыть только что принятое крещение. Затем они рубят то, что, по их мнению, служит идолами христиан, и спускают все это на воду на плотах, чтобы те присоединились к своим отплывшим хозяевам. В другом месте, в Эстонии, язычники очень скоро восстали и свергли власть священников: бросились на церковные дворы, выкопали своих мертвецов и сожгли их по своему древнему обычаю.

Особенно трудно оказалось искоренить древнейший культ деревьев. В Эстонии, когда священники вырубали прекрасный лес, посвященный богу Тарапите, местные жители были искренне поражены тем, что деревья не истекают кровью, как люди. На севере Польши, когда миссионеры попытались сделать то же самое, пруссаки отрубили им головы. В Померании, недалеко от границы между Польшей и Германией, местные племена считали особенно священными два дерева: великолепное старое ореховое дерево и гигантский лиственный дуб, под которым бил родник. Дипломатичным язычникам удалось убедить священников и спасти деревья, пообещав обратиться в христианство. Они торжественно поклялись, что отныне никогда больше не будут поклоняться деревьям; они будут просто отдыхать в их тени и наслаждаться их красотой.

Несмотря на бесконечное насилие со стороны крестоносцев, языческие обычаи никогда так и не исчезли полностью: их просто загнали в подполье или же они сохранились в видоизмененном виде в христианском обличье. В некоторых областях, чтобы сохранить свои традиции, язычники заключали с завоевателями сделки. Известен случай, когда в западной Латвии несколько местных независимых фермеров, так называемые куршские короли, заключили сделку с тевтонскими рыцарями. В обмен на помощь в борьбе со своими собратьями-язычниками короли получили две привилегии. Первая заключалась в том, что им разрешили продолжать кремировать своих умерших, что было важной победой: эту традицию христианские монахи давно осуждали. Во-вторых, им разрешили не вырубать свою священную рощу. Древний лес, общий для семи деревень, сохранился в неприкосновенности. В нем нельзя было собирать хворост, а охота разрешалась только раз в год, в день зимнего солнцестояния. Вся добытая дичь затем делилась между всеми на большом пиру, на котором также выпивалось огромное количество пива, а танцы продолжались всю ночь. Это была дикая охота, трофеи которой принадлежали богам.

Следы спасенного священного леса, где пировали куршские короли, сохранились и по сей день. Участок под названием Лосиная роща находится в нескольких милях к югу от современного города Кулдига в Латвии. В XX веке там все еще было запрещено разжигать костры или ломать ветки. Любой, кто нарушал табу, рисковал навлечь пожар или смерть. Исключение делалось только в день похорон. Когда в деревне кто-то умирал, каждый житель шел в рощу и отламывал ветку, распевая: «Не умирайте, люди, на холме [то есть на кладбище] больше нет места!»

В результате советских земельных реформ и массовой эмиграции на Запад семь деревень куршских королей заметно обезлюдели. Однако их последняя священная роща все еще существует – это небольшой участок леса по обе стороны шоссе между Кулдигой и Айзпуте. Надеясь найти материальный след верований, за которые так цепко на протяжении стольких столетий держались древние язычники, я отправился туда на разведку в один из типичных июльских дней, когда то и дело льет с неба. Сочетание постоянных дождей и долгих северных дней придавало ландшафту неземной, мшисто-зеленый цвет. Когда после третьего ливня подряд наконец выглянуло солнце, от дороги и от высоких деревьев, венчающих близлежащие холмы, поднялся пар. На краю поля со стерней появилась пара журавлей, поблизости прогуливались спокойными рядами аисты: патрулировали свежевспаханные борозды в поисках пищи.

Хотел бы я сказать, что, стоя в роще, ощутил присутствие древних богов полей, лесов, скал и ручьев, но врать не хочется. Сама роща небольшая, занимает всего несколько акров. Тамошние деревья, смесь крепких лип и тощих берез, выглядят не лучше зарослей на зад нем дворе. Шоссе Айзпут проходит через лес, как шрам. Но издалека зеленая зона все равно производит сильное впечатление. Лес Элька расположен на возвышенности, которая, хотя и небольшая, создает впечатление, что деревья парят над окружающим ландшафтом. Если смотреть из ближайшей деревни, кажется, что кроны деревьев сливаются с облаками. Кто может с уверенностью определить, чей голос звучит, когда ветер шумит в листьях?

На территории нынешних Эстонии, Латвии, Северной Польши и бывшей Восточной Пруссии христианство навязали силой. Единственным исключением среди прибалтийских стран стала Литва, где местным герцогам удалось остановить рыцарей-крестоносцев и сохранить свою исконную веру до конца XIV века.

Они окончательно приняли христианство в 1387 году, когда Ягайло, великий князь Литовский, женился на королеве Польши Ядвиге, положив начало польско-литовской унии, просуществовавшей до 1795 года – тогда обе страны были стерты с лица земли имперскими соседями.

Ягайло заплатил за свой супружеский и территориальный союз принятием христианства. У христианской Польши и языческой Литвы был общий враг в лице тевтонских рыцарей. Старый орден крестоносцев давно превратился в изгоя и вел войны исключительно ради стяжательских завоеваний, независимо от того, были ли их враги христианами или язычниками. Став королем, Владислав Ягелло (новое христианское имя Ягайло) смог собрать достаточно людей, чтобы сокрушить военную мощь рыцарей в битве при Грюнвальде в 1410 году.

Обращение Литвы в христианство носило политический характер. В более ранние века то же самое можно было сказать о поляках, чехах (как о богемцах, так и о моравах), венграх, болгарах и сербах. В отличие от большинства языческих балтов у этих народов были сильные государства, слишком могущественные и слишком далекие от христианских соседей, чтобы их можно было так запросто обратить силой. И все же между 800 и 1000 годами все они по очереди приняли христианство. Моймир Моравский обратился в христианство в 831 году, хан Борис Болгарский – в 864 году, Борживой Богемский – в 884 году, Мешко Польский – в 966 году. Святой Стефан Венгерский, уже будучи христианином, победил в 997 году родственника-язычника и навязал христианство жителям всей территории своих расширившихся владений. Для таких правителей принятие христианства стало очередным ходом на политической шахматной доске европейского масштаба. Таким образом, они намекнули соперничающим королевствам, что следует относиться к ним как к равным в разыгранной партии брачных пактов и военных союзов, которые составляли суть великой игры европейской дипломатии. Откуда же, в первую очередь, эти древние короли и герцоги черпали свою власть?

В большинстве восточноевропейских стран письменная история начинается с момента обращения в новую веру. Тогда же начинается и ложь. Нанятые летописцы – обычно монахи с запада – сочиняли благочестивые мифы о том, как и где их хозяева получили свои короны. Жила-была мудрая королева Либуше, которая правила Чехией согласно пророчеству и предсказывала будущее величие Праги. Она рассматривала судебные иски и вершила правосудие, не выходя из своей роскошной опочивальни. Какой бы мудрой и справедливой она ни была, как бы верно ни предсказывала будущее, мужчины племени, тем не менее, были недовольны ее правлением. Им нужен был мужчина. Либуше высмеяла чехов за их недалекость, но в конечном счете согласилась на компромисс: выйти замуж за великого короля и полагаться на его суждения. Будучи пророчицей, она даже рассказала соплеменникам, где они могут его найти.

Ее будущего мужа звали Пржемысл. Нашли его пашущим поле посреди леса на двух впряженных волах. Он пригласил посланцев Либуше в свою хижину на трапезу из заплесневелого хлеба и черствого сыра. Пахарь женился и предался исполнению супружеского долга. Династия, которую основали новобрачные, просуществовала четыреста лет. Пахарь Пржемысл, став королем, никогда не забывал о своем происхождении. В сокровищнице в Вышеграде он всегда хранил свою поношенную рабочую обувь.

Прежде чем обрести собственную династию, поляки страдали от правления короля Попеля, который был настолько злым, что в итоге подданные взбунтовались и загнали его в башню, где монарха сожрали мыши. Его сменил на троне гостеприимный колесный мастер по имени Пяст. Его претензия на известность заключалась только в том, что он однажды угостил элем нескольких измученных жаждой путешественников и пригласил их на праздник. Его потомки также правили Польшей в течение последующих четырех столетий.

Кружка эля, кусок заплесневелого хлеба, корка сыра – вот славянские Экскалибуры. Есть что-то привлекательно демократичное в этих историях о скромных крестьянах и ремесленниках, положивших начало правящим династиям. Сравним с тюркской династией, правившей болгарами, – она вела свою родословную от гунна Аттилы, в то время как неславянские арпады Венгрии на полном серьезе утверждали, что произошли от гигантской мифологической птицы. К сожалению, все эти истории – выдумки. Реальное историческое происхождение восточноевропейских королевств записано не в хрониках, а в почве. Это история, на которую все еще предстоит пролить свет.

В 2007 году археологи, работавшие вдоль шоссе А1, идущего на север от Варшавы, наткнулись на кладбище. Они датировали его серединой X или началом XI века, теми самыми годами, когда Польша приняла христианство, а ее правители вступили на европейскую арену. Археологи заметили, что отдельные захоронения отличались от типичных. Тела не были кремированы, как это было принято на языческих кладбищах, более того, они также не были обращены на восток, как это было принято в христианских традициях. Вместо этого тела лежали на линии север – юг, что ранее наблюдалось только в погребениях викингов. Женщин похоронили в прекрасных украшениях, бусах из стекла, смешанного с золотом, очевидно, изготовленных в королевских мастерских Багдада и Византии. Мужчин окружало великолепное иностранное оружие: франкские палаши и хазарские топорики. Исследования скелетов подтвердили, что большинство умерших были выходцами из Скандинавии, хотя некоторые прибыли и из более отдаленных мест – Центральной России и Северной Италии.

Кто были эти люди? Скорее всего, члены польской королевской гвардии. Арабские источники сообщают, что первые польские короли щедро одаривали их милостями. И вполне возможно, что так оно и было. Гвардия была опорой и фундаментом их правления. Короли нуждались в услугах этих странствующих специалистов по сражениям и убийствам, потому что реальным источником их богатства были вовсе не налоги с крестьян, а внутриконтинентальная работорговля, величайший источник богатства в IX и X веках. Неслучайно, что как раз в то время, когда Богемия, Моравия и Польша формировались как государства, эта торговля была в самом разгаре. Заправляли ею христиане, евреи и мусульмане, а в плен попадали в основном язычники. Покупатели приезжали, как правило, из богатых серебром исламских халифатов Ирака и Андалусии. Там рабы из разных королевств пользовались огромнейшим спросом. К славянам относились с большим уважением, их ценили за исполнительность в роли домашней прислуги. Лучшими считались евнухи. Согласно негласному регламенту того времени, некастрированный раб всегда остается грубым и простодушным, а кастрированный способен на утонченные поступки.

По большей части история славянской работорговли не зафиксирована в письменных источниках – ее можно прочитать в земле. Клады арабского серебра, зарытые повсюду от Швеции до Богемии, свидетельствуют о многочисленных драмах, разыгрывавшихся на длинных и извилистых дорогах, по которым пленников гнали с севера на юг, на рынки Багдада и Кордовы.

Два конкурирующих торговых маршрута, по которым перевозили людей, по-видимому, функционировали одновременно. Один вел на юг из Новгорода на севере России к Каспийскому и Черному морям. Другой шел по суше от Балтики к большому невольничьему рынку в Праге. В России рабов грузили на долбленные челны и сплавляли вниз по реке в направлении Крыма и южных берегов Волги. В Польше и Богемии заключенных приходилось переправлять по суше, поскольку ни одна река не пересекала Карпаты. Следуя этим более поздним маршрутом на юг, археологи наконец поняли назначение того, что десятилетиями было у них перед глазами.

Специалистов долгое время озадачивало предназначение гигантских укреплений, в которых, казалось бы, не было предусмотрено жилых помещений. Выяснилось, что это были загоны для содержания большого количества рабов, построенные как времянки, в которых люди вынужденно дожидались наступления сезона выдвижения караванов на юг. Польша, Богемия и Моравия разрослись как раз на этих караванных тропах.

Первые правители этих государств брали свое огнем и мечом. Они сколотили состояния, совершая набеги на окружающие общины и экспортируя своих людей – в цепях – в великие торговые центры Средиземноморья и Ближнего Востока. Неудивительно, что их пропагандисты выдумывали истории о честных пахарях и скромных колесниках, ведь реальная основа их власти заключалась в порабощении собственного народа и продаже его на больших рынках Венеции и Кордовы, подобно тому, как первые князья на Руси заработали несметные богатства, организовав такую же торговлю с Багдадом и Константинополем.

Россия, Польша и Чешские земли стали государствами, объединив вооруженную силу с торговлей. Первые вожди Венгрии и Болгарии занимались обычным грабежом. Оба народа изначально были кочевниками, родом из степей юга России. Группы этих конных воинов поразили Европу подобно удару молнии. Начиная с VII века болгары совершали набеги вглубь Византийской империи, в конечном итоге основав собственное племенное королевство к югу от Дуная.

Венгры (или мадьяры) впервые появились на Балканах примерно двести лет спустя. Первоначально они дружили с болгарами, но вскоре начали совершать опустошительные набеги вглубь Западной Европы. Тогда это был страшный народ. Хроника описывает, как один из их первых герцогов разбивал головы своим врагам, словно то были «спелые тыквы». Даже королевы мадьяр были свирепыми: говорят, что одна из первых правительниц была «запойной пьяницей, разъезжающей верхом, как рыцарь, которая могла убить человека голыми руками». Но и эти закаленные воины в конце концов последовали за своими собратьями-язычниками в лоно христианства.

Различные языческие вожди, ставшие первыми христианскими королями Восточной Европы, обратились в христианство из прагматичных соображений, но их выбор возымел реальные духовные последствия. Насколько сложным мог быть этот переход, ясно показано в письме, отправленном булгарским ханом Борисом папе Николаю I в 866 году. К тому времени булгары уже жили в Европе более двухсот лет. За это время они постепенно слились со своими славянскими соседями-земледельцами, но все еще яростно цеплялись за старые обычаи степей, в том числе за язычество. Прикидывая, к какой церкви присоединиться, к восточному православию или римскому католицизму, хан Борис хотел разобраться в деталях. Он составил список вопросов для папы римского. Могут ли обращенные в христианство мужчины по-прежнему носить брюки? А женщинам тоже разрешается? Сколько жен может взять мужчина? Разрешен ли секс при наступлении беременности или во время Великого поста? По-прежнему ли считаются священными клятвы, данные на мечах? Можно ли мужчинам мыться по пятницам? Следует ли носить тюрбаны в церкви? Можно ли по-прежнему залечивать свои раны волшебным камнем?

Папа римский ответил на вопросы хана Бориса по пунктам: брюки, бани и тюрбаны – это прекрасно; магические камни и полигамия – уже в меньшей степени. Эти ответы, похоже, понравились хану больше, чем ответы, которые он получил на те же вопросы от православного патриарха в Константинополе. Тем не менее в конечном счете он решил встать на сторону греков. Решающую роль сыграл стратегический фактор.

Византийские императоры были ближе и лучше вооружены, чем римляне. Аналогичные расчеты повлияли на христианизацию всего региона. В IX веке сербы вслед за болгарами вошли в орбиту Византии.

В 987 году к ним присоединились киевские князья. Эти наполовину викинги, наполовину славяне-воеводы усмотрели привлекательность византийского христианства не только в политике, но и в его эстетическом оформлении. Получив разрешение войти в константинопольские церкви, князья с Руси онемели от изумления. Более поздний летописец свидетельствовал, что, войдя в собор Святой Софии, они не поняли, «попали ли они на Небеса или все еще оставались на земле», и сразу осознали, что «Бог пребывает».

Таким образом, князья Руси предпочли встать на сторону красоты, хотя, безусловно, принять решение помогло и то, что Константинополь также выступал их главным торговым партнером. В других местах господствовали более приземленные прерогативы. Для чехов, хорватов и поляков наибольшая угроза их независимости исходила с Запада в виде Франкской империи и ее преемницы, Священной Римской империи, в которой доминировали немцы. Оба новообразования исповедовали католическую веру. Для славянских королевств обращение к Риму напрямую послужило оборонительным целям. Такое сотрудничество дало им шанс развить собственные христианские институты вместо навязанных немецким императором сверху.

Этот выбор, обусловленный особыми политическими обстоятельствами IX и X веков, имел далекоидущие последствия. Именно в силу этих обстоятельств Восточная Европа стала пограничной территорией между соперничающими христианскими государствами Римом и Византией. Разделительная линия между православными и католиками проходила прямо через сердце многих государств, создавая очаги раздора. Даже в XX веке напряженность, порожденная этим расколом, привела к расколу и конфликтам между нациями. Но первым христианским правителям Восточной Европы все это невообразимое будущее было неведомо. Их заботило лишь то, как внедрить христианство в повседневную жизнь своих подданных.

Для того чтобы христианство заняло прочные позиции, оно сначала должно укорениться в определенном месте. Самый простой способ добиться этого – найти каких-нибудь доморощенных святых и создать вокруг них культ. Хорошо, если эти святые оставили после себя какие-нибудь реликвии, которые могли бы перейти в королевские руки, и еще лучше, если они сами оказались членами королевской семьи. Такой расклад имел двойное преимущество: придавал легитимность правящей династии и в то же время демонстрировал искренность веры остальному христианскому миру.

В Венгрии святым-основателем стал первый христианский король Стефан, который заслужил свою святость, убив собственного дядю-язычника. Точно так же в Сербии великий святой Савва, рожденный царским сыном, сбежал от своих обязанностей губернатора провинции на гору Афон, стал монахом и со временем ученым-полиглотом и гением святого слова. В Богемии эта честь досталась юноше королевской крови, члену правящей династии по имени Вацлав (или Венцеслав).

Агиографы Вацлава вспоминали его как исключительно набожного ребенка. Часто по ночам он поднимался из своих покоев в королевском замке, чтобы тайно побродить по близлежащим полям. Та м при свете луны он собирал зерно, потом молол его, просеивал в муку, из которой выпекал вафли для святой мессы. В другие вечера Вацлав отправлялся на полуночные прогулки по замковому винограднику, чтобы собрать гроздья, из которых затем готовил вино для церковной службы. Эти ночные прогулки продолжались до тех пор, пока Вацлаву не исполнилось двадцать восемь лет, и тогда его убил брат Болеслав Жестокий.

Святой Адальберт (Войцех по-польски, Войтех по-чешски), первый святой покровитель Польши, был еще одним высокородным чехом. Обученный священству с раннего возраста, Войтех вскоре начал вращаться в высших кругах духовенства. Уже в возрасте тридцати лет он стал епископом Праги, где быстро нажил врагов, проповедуя против многоженства и чешской привычки порабощать христиан. Вскоре Адальберту пришлось бежать обратно к германскому императорскому двору, откуда он только что прибыл. Та м никто не знал наверняка, что с ним делать. Адальберт проводил дни в молитвах и учебе. Ночью он вставал, когда все еще спали, и чистил обувь всему императорскому двору – поступок милый в своей услужливости, но точно не способствующий укреплению авторитета.

Наконец, было решено, что Адальберт должен стать миссионером. В 997 году он отправился на север, в Прибалтику, чтобы служить язычникам-пруссам. Те сочли его слишком надоедливым, ничего из его проповедей не поняли и отрубили ему голову. Король Польши выкупил его тело за килограммы золота, после чего призрак новоиспеченного святого начал творить чудеса.

Итак, благочестивых страдающих бессонницей христиан жестоко убивали: так они превращались в святых раннего католического владычества. Способствовали столь высокому статусу и их близость к власти, и та сверхъестественная сила, которую их реликвии могли даровать доселе языческому ландшафту. Святых канонизировали и в политических целях, что никогда не вызывало ничего, кроме слабой преданности. Южнее, в православном христианском мире Балкан, культ святых был гораздо более мощным, во многом потому, что святые имели более глубокую связь с языческим прошлым. Они взяли на себя многие функции древних божеств, которых заменили.

Святой Илия по прозвищу Громовержец вызывал молнии и бури, подобно тому, как в предыдущие века это делал Зевс или славянский Перун. Святой Теодор каждый год помогал наступать лету, управляя колесницей солнца со своими двенадцатью всадниками. Святой Варфоломей делал то же самое, когда осень сменялась зимой. Таким образом, святые работали важнейшими посредниками в ежегодно сменяющихся сезонах, великой драме, структурирующей жизнь всех сельскохозяйственных обществ. Каждый год к лету солнце в небе становилось большим и жарким, помогая урожаю созревать, и каждый год к середине зимы оно становилось таким маленьким и холодным, что казалось – жизнь никогда не вернется на замерзшие поля. Все зависело от его возвращения, которое было далеко не само собой разумеющимся. У солнца и весны были свои враги. Им нужны были герои. Каждый год зимой дракон пытался проглотить солнце, и поэтому каждый год святым Илии и Георгию приходилось отправляться в подземный мир, чтобы освободить светило.

Летом различные сверхъестественные силы объединялись, чтобы попытаться лишить землю (и трудолюбивых агрономов) плодородия, украсть урожай или погубить его градом. Эти адские вредители могли принимать облик змей, драконов, оборотней или ведьм. Иногда святые сражались против них, но чаще всего они действовали по принципу «кесарю кесарево» или «клин клином».

По ту сторону солнца и в темном подземелье чудовища сражались между собой за обладание землей и небом. По всей Восточной Европе «добрые оборотни» и «добрые драконы» (обычно в человеческом обличье) присматривали за вверенными им людьми и защищали их от сил зла, которые неизменно угрожали извне. Все казалось предельно ясным, если смотреть через призму традиционной веры; но гораздо труднее объяснить эти законы представителям христианской элиты.

В 1691 году в латвийском городе Яунпилс человек по имени Тисс предстал перед судом за ересь. Тиссу было более восьмидесяти лет, и в своей деревне он пользовался уважением. По совместительству он был оборотнем, причем открыто признал это, немало шокировав судей. Тисс, однако, объяснил, что он был не плохим оборотнем, который крал урожай у людей; он был хорошим оборотнем – одним из «гончих Бога», которые сражались с колдунами из соседних стран, таких как Россия или Эстония, чтобы защитить урожай деревни. Эти сражения происходили в Аду, вход в который открывался в близлежащем болоте каждый год во время Рождества. Оборотни не всегда побеждали, но в этом году, по словам Тисса, им это удалось. Они привезли из Ада много ячменя и ржи и подбросили их высоко в воздух, чтобы зерна поровну упали на поля как богачей, так и бедняков.

Судьи не приняли объяснений Тисса и приговорили его к порке и изгнанию. Им казалось невозможным, что человек может быть одновременно и оборотнем, и добрым христианином. Возможно, если бы они лучше знали историю, они бы изменили свое мнение; Ливония издавна славилась своими оборотнями. Еще в XVI веке было хорошо известно, что в течение двенадцати дней после Рождества оборотни выходят на улицу. В других странах Восточной Европы этот период времени обычно называли «собачьими днями» или «языческими днями». В древнем сельскохозяйственном воображении Старой Европы это время года считалось самым опасным: словно мембрана между этим и потусторонним миром истончается, и смертные, затаив дыхание, ожидают, появится ли на этот раз из своего заточения солнце.

Городские лютеране, слушавшие Тисса в суде, просто не знали об этой вековой традиции. Стенограмма судебного заседания представляет собой увлекательное чтение. В какой-то момент Тисс упомянул, что он и его товарищи-оборотни сварганили жаркое из свинины. Судьи поинтересовались, как им это удалось, если у них, как у оборотней, «были только волчьи головы и лапы». Ответ, естественно, заключался в том, что оборотни разрывали мясо и насаживали его на вертел, как волки, но ели они его как люди.

Позже историки предположили, что Тисс в своих показаниях описывал форму шаманизма. Сражение, о котором он говорил, происходило в трансе или во сне. Мы знаем об очень похожем обычае, существовавшем примерно в то же время в Венгрии: разница только в том, что там в нем участвовали драконы, а не оборотни, и что среди самых могущественных шаманов встречались женщины.

В восточноевропейской мифологии драконы принимали множество обличий: были драконы, которые крали урожай, а были и те, которые защищали его. Венгерские маги-драконы, известные под именем taltos, использовали силу добрых драконов на благо своих сограждан. Они обладали даром провидения: могли исцелять больных, предсказывать будущее или находить спрятанные сокровища. Но прежде всего они были теми, кому поручено защищать свою деревню или регион от нападения сверхъестественных сил.

Как и ливонские оборотни, taltos часто вступали в конфликт с религиозными властями: в таких случаях их часто принимали за ведьм. Что taltos думали о себе и как к ним относились их соседи, можно почерпнуть из стенограмм судебных процессов того времени. Обычно к ним относились с благоговейным ужасом. В 1626 году когда некая Эржебет Ормош предстала перед венгерским судом, один из свидетелей на процессе сказал о ней просто и буднично: «Драконы – ее компания». Они были всесильны, и даже самые скромные знали об этом.

Эржебет Тот, которая приехала из маленького городка, расположенного недалеко от Будапешта, чтобы предстать перед судом в 1728 году, четко ощущала, что ей подчиняются огромные силы. Она могла разговаривать с потусторонним миром посредством своего двойника. Этот двойник мог бы добраться аж до Турции, при этом ее муж все равно думал бы, что жена дома рядом с ним. Эржебет Тот умела находить сокровища и определять воров. По ночам она бродила по городу, зная о том, что происходит за каждой дверью. В основном она защищала свой родной город от землетрясений, но в ее обязанности входило гораздо больше функций. По ее словам, «треть Венгрии отошла бы врагам», если бы не ее личное вмешательство. Она была защитницей, но в целях самозащиты могла проявлять жестокость: «Я дочь Бога. Если кто-то угрожает мне, я смотрю в глаза этому человеку, и он должен тут же умереть».

Согласно традиционным верованиям, души мертвых обретались повсюду: прятались под молотилками, в водоворотах и на перекрестках дорог. Их благословение гарантировало здоровье и богатый урожай. Их недовольство было равносильно проклятиям. В определенные времена они выходили к людям чаще, чем в другие. Канун всех усопших, 1 ноября, и по сей день остается великим католическим праздником мертвых, но до него были и другие. Канун Рождества, например, считался ночью, когда умершие члены семьи возвращались домой. Та к же иногда представляли себе и дни перед Пасхой. В Страстную среду разжигались костры, чтобы согреть души умерших.

Часто мертвые приходили сами по себе, без приглашения. Одним из названий таких возвращающихся мертвецов было upior, или «вампир». Слово, по-видимому, имеет польское происхождение, при этом вера в особый вид возвращающихся злобных мертвецов была распространена на большей части Восточной Европы. Действительно, образ присутствовал во всех восточноевропейских странах, за исключением Эстонии, и отсутствовал у всех ее ближайших соседей, за исключением Греции. Восточную Европу можно в некотором смысле назвать домом вампиров: она накрыта невидимой паутиной верований о том, что мертвые могут потребовать от живых и как от них можно защититься.

Запад узнал о вампирах в результате великой вампирской чумы, поразившей австрийскую военную границу в 1720-1730-х годах. Граница, проходившая вдоль между Габсбургской и Османской империями по территории современных Хорватии и Сербии, представляла собой странное место: особо укрепленная, никому не принадлежащая земля, патрулируемая беженцами, которые скрывались на славянских землях от турецкого владычества, под командованием немецких офицеров. Именно здесь эпоха Просвещения впервые столкнулась с миром балканских народных верований. Перед глазами вызванных в отдаленные деревни армейских врачей – в париках, с карманами, набитыми трактатами Ньютона и Вольтера, – открывались картины, которые они не представляли себе и в страшном сне: целые кладбища были раскопаны, могила за могилой, а сердца самых сохранившихся тел пронзали колья из боярышника.

Жители славянских деревень обвиняли в эпидемии чумы неудовлетворенных мертвецов. Протыкая их кольями, они пытались успокоить их души, а поток крови, вытекающий из трупа, трактовался как признак того, что они правильно определили виновника. Неудивительно, что австрийские врачи пришли в ужас – именно их отчеты ввели термин «вампиры» в общеевропейское обращение. С того момента вампир приобрел свой западный образ: жаждущий крови бессмертный, ночной бродяга, насильник и исполнитель запретных мечтаний.

Эта версия не имеет ничего общего с реальностью. Восточноевропейские вампиры сильно отличаются от своих западных аналогов. У этих вампиров нет клыков, и они лишь изредка пьют кровь, ведут ночной образ жизни, но и солнечный свет им не вредит. Они также демонстрируют иные отличия в зависимости от локации: можно сказать, вампиризм – это не отдельное состояние, а целый спектр таковых. В Болгарии считается, что вампир – это тень, и эта тень – душа. В Македонии их представляют похожими на бурдюки, наполненные кровью, с глазами, которые горят, как угли. Поскольку у таких вампиров нет костей, достаточно одного укола, чтобы убить их. Резануть один раз – и кровь выйдет как воздух из воздушного шарика. В Сербии считалось, что вампир – это «брюхо, наполненное кровью», но если они остаются на ногах в течение сорока лет, то могут снова приобрести плотский образ. В этот момент они выглядят вполне по-человечески.

Часто upior пытались вернуться к той жизни, которую оставили позади. Они завидовали живым и стремились воссоединиться с ними. Иногда эти ожившие существа воспринимали свою новую жизнь как возможность получить оплачиваемую работу. В Косово один вампир, изгнанный из своей родной деревни, уехал в соседний город, где открыл магазин и успешно управлял им в течение многих лет, прежде чем был пойман и убит разъяренной толпой. Болгарский вампир из Никодина, которому на момент смерти было всего семь лет, уехал в чужой город, где стал очень способным учеником мясника. Болгарский вампир из Доспея, что в Самоковском районе, аналогичным образом покинул свой дом и устроился на работу в Стамбуле. Много лет спустя его вычислила жена. Она сообщила всем вокруг, что это существо совсем не то, за кого себя выдавало, а скорее оживший труп ее почившего супруга. Прислушавшись к ее словам, родственники подожгли его в сарае для сена.

Несчастные тени! Меня нетрудно растрогать историей о каменотесах и парнях из мясной лавки, которые, получив шанс на бессмертную жизнь, просто занялись примерно тем же самым, что делали всегда. Это напоминает мне историю, рассказанную польской ведьмой на суде. Дьявол предложил ей все, что она пожелает, и она попросила в качестве вознаграждения всего два часа в таверне Торуни – вот что значит ограниченный кругозор.

Какими бы трагикомичными ни казались эти истории, в них содержится зерно правды о сущностной природе восточноевропейских вампиров. В первую очередь они совсем не мертвецы-возвращенцы, чья миссия – охотиться на живых. Скорее, они мертвецы, которые забыли до конца умереть. Вместо того чтобы отправиться в подземный мир, они сделали все возможное, чтобы продолжать жить так, как жили раньше, спали со своими женами, играли со своими детьми, время от времени мстили тем, кто причинил им вред. Великая истерия 1730-х годов нарастила бесчисленные слои мифов и романтических фантазий вокруг фигуры вампира, скрывая его истинную природу. Чтобы увидеть, каким был вампир до того, как на сцену вышли Дракула, летучие мыши и гирлянды чеснока, мы должны обратиться к тому периоду, когда легенды только начали выкристаллизовываться.

В 1718 году в городе Стародубовня, на территории нынешней Словакии, похоронили поляка: виноторговца, мошенника и в некотором роде бабника. Его звали Михаэль Каспарек. Похороны прошли как обычно: Каспарека погребли на церковном дворе со всеми необходимыми церемониями, в гробу, покрытом красным шелком, над которым рыдали жена и брат, оставленный разбираться с кредиторами. Восемь дней спустя Каспарек вернулся. Ночью он явился своему слуге, потом начал регулярно затевать драки, кусаться, избивать и душить людей. Он столкнул продавца хмеля в реку Попрад. Он ворвался на соседскую свадьбу и потребовал, чтобы его накормили рыбой. Когда на свадьбе ему отказали в вине, он осушил бутылку, разбил все стаканы и ускакал на белом коне. Жители города не на шутку встревожились. Они подали жалобу мировому судье. Священник обратился за советом к епископу в Кракове, поскольку город принадлежал Венгрии, однако тамошние церкви были польскими, а большинство жителей – немцами… типичный восточноевропейский бардак.

Тем временем Каспарек все еще развлекался. Он переспал с собственной вдовой и оплодотворил ее. Повторил успех с четырьмя другими женщинами. Затем он исчез. Люди вздохнули с облегчением. Три недели спустя из-за границы пришли сообщения о том, что его видели в Варшаве, где он расплачивался с долгами и влезал в новые. Наконец, спустя месяцы епископ одобрил расследование и судебный процесс. Их было трудно организовать, поскольку Каспарек все еще де-факто был похоронен на церковном дворе. Поэтому они выкопали его, отрубили ему голову, а остальное сожгли. На всякий случай священник отлучил его от церкви.

А он снова вернулся. В Старой Любовне вспыхнул пожар. Руководство города допросило брата и вдову Каспарека. Они поклялись, что Михаэль не заключал договор с дьяволом и не обладал волшебным кольцом. Тем временем пожары не прекращались. Горожане предположили, что Каспарек мстит за свою посмертную казнь. Пошел слушок, будто кто-то слышал, как кто-то сказал: «Ты сжег меня, мне лучше сжечь тебя». Наконец, вдова сделала признание. Она, оказывается, знала, почему Каспарек продолжал возвращаться. Он сказал ей, что дьяволы не пустят его в ад, а Бог – на Небеса, потому что они сожгли не его сердце, а сердце другого человека. Разгадка найдена: в его трупе лежало сердце овцы. Настоящее сердце потом нашли под навозной кучей и торжественно сожгли в ратуше Стародубовни.

Несколько месяцев, проведенных Каспареком среди живых, стали настоящим кошмаром для маленького словацкого городка. И все же в покойничке было что-то неуемное и комичное. Казалось, в этом жуликоватом продавце вина просто слишком много жизненной силы, чтобы ее могла вместить могила. Даже смерть не отвратила его от лжи, мошенничества, интриг и беспорядочного секса. И то, что можно сказать о нем, можно сказать и о многих других. Мертвые не исчезают после смерти. Они продолжаются как в их собственном сознании, так и в нашем. Они возвращаются снова и снова: иногда завистливые, иногда обиженные, часто просто отчаянно нуждающиеся в человеческом тепле. Послание, которое они приносят в ответ, всегда, по сути, одно и то же: «Мы живы. Мы живем. Наши сердца горят».

2

Евреи

В 1912 году еврейский драматург и фольклорист Семен Ански отправился в экспедицию в заброшенные районы восточноевропейского еврейства. Его исследовательское путешествие было проложено по наименее посещаемым уголкам черты оседлости. Более столетия эта территория была единственной частью Российской империи, в которой разрешалось селиться евреям, здесь их проживало около пяти миллионов, что делало эту землю крупнейшей еврейской общиной в мире.

Во время своих путешествий он останавливался в каждой забытой деревне и торговом городке, собирая легенды и документируя местные обычаи. Он также интересовался еврейскими памятниками и историями, связанными с ними. В маленьком украинском городке Каминка он отправился посмотреть на могилу знаменитого раввина Шмуэля Каминкера, легендарного хасидского святого, который был известен в начале XIX века своей способностью изгонять одержимых призраков, или dybbukim. Сила Шмуэля сохранилась и после его смерти.

Говорили, что могила Шмуэля защищала Каминку от пожаров и наводнений. Когда кладбищенский сторож повел Ански посмотреть древнюю могилу Шмуэля и соскреб немного мха, покрывавшего табличку с именем, он, к своему удивлению, обнаружил, что на ней написано: «Моше, сын Моше». Они стояли вовсе не перед могилой Шмуэля, просто ее месторасположение неправильно запомнили.

Крик отчаяния пронесся по Каминке. Раввины, миряне, женщины и дети – все устремились на кладбище, чтобы увидеть скандальную находку. Их мир рухнул в одно мгновение. У них отняли Святого, который защищал их от опасности. Видя отчаяние людей, Ански деликатно пошел на попятную. Он рассказал горожанам, что ему доподлинно известно: надгробные плиты иногда перемещаются; кусок может отколоться от одной могилы, затем появиться на другой, и со временем таким образом может переместиться целая надпись. Поэтому вполне вероятно, что уважаемый рабби Шмуэль действительно был похоронен под могильной плитой «Моше, сына Моше». Горожане с большим рвением схватились за эту идею, поскольку она позволяла им сохранить то, что было для них самым дорогим: память о святом человеке и регулярное использование его чудотворных сил.

Девятьсот лет назад, по исчислению евреев, в Восточной Европе не было ни могил, ни призраков. Некоторые заезжие туристы также находили территорию почти безлюдной. Одним из первых еврейских путешественников, записавших свои впечатления о регионе, был арабоязычный купец из Каталонии Ибрахим ибн Якуб, посетивший Польшу и Богемию около 965 года. Он писал о том, как неделями странствовал по густым лесам и заболоченным землям, но нашел лишь несколько поселений – деревянные форты, окруженные частоколами из заостренных кольев. Единственным сколько-нибудь значимым городом, который ему встретился, была Прага. Купцы приезжали туда издалека, чтобы торговать оловом, мехом и, главное, рабами.

Евреям, выходцам из Средиземноморья и Западной Европы, где они прожили тысячелетие, нужен был способ вписать новую территорию в свою ментальную географию. Они начали с названия, помазав малонаселенные, в основном славянские, земли именем Ханаан, по библейскому названию Святой земли до прихода израильтян. На протяжении веков эти ранние еврейские поселенцы общались на так называемом кнаанике, или «языке Ханаана», в котором славянская лексика записывалась буквами еврейского алфавита. Однако к позднему Средневековью этот язык почти вымер, уступив место немецкому идишу новоприбывших из Ашкеназа (еврейское название земель, окружающих Рейн). Этот язык почти не оставил следов, за исключением надписей на монетах и глоссов в произведениях раввинской литературы.

Евреи-ашкеназы, изгнанные из Германии в результате массовых убийств и притеснений, сначала отправились в чешские земли Моравии и Богемии, затем медленно просочились в Венгрию, Польшу и Литву. Польша-Литва оказалась особенно благоприятной для еврейского расселения. После женитьбы языческого герцога Ягайло Литовского на христианской принцессе Ядвиге Польской в 1386 году эти две страны обрели единого правителя. Объединившись, они образовали огромное царство, включавшее территорию большей части сегодняшних Польши, Литвы и Беларуси, а также большую часть Украины и части Латвии. Это обширное государство было слаборазвитым и малонаселенным, зато толерантным, особенно в вопросах религии. В этой объединенной монархии (позже переименованной в Речь Посполитую) католики, протестанты и православные могли жить бок о бок. Мусульмане и евреи также были желанными гостями: первые служили конными солдатами, а вторые работали на богатых дворян, организуя торговые связи.

На своей новой родине евреи процветали. Численность ашкеназов в содружестве росла такими темпами, что современные демографы до сих пор не могут их объяснить. У самих евреев было объяснение успеха: так и было предопределено. Красивая история, которую часто пересказывают, повествует о евреях Ашкеназа и о том, как их долгие годы преследовали разные короли. Однажды, когда они уже отчаялись когда-либо найти для себя спокойный дом, с небес упала записка. В ней были слова: «Поезжайте в Польшу». Евреи отправились туда и были приняты со всеми почестями. Им дали золото, места для поселения, защиту от врагов. Они процветали и распространились по всей стране. Недалеко от Люблина они набрели на лес, где на каждом дереве был вырезан трактат Гемары, раввинских комментариев к еврейскому закону, – так они поняли, что евреи селились здесь и раньше. Увидев знаки, они поняли, почему эта земля называлась Полин – в переводе с иврита «поселиться здесь».

К 1600 году Польша, в значительной степени свободная от религиозных преследований, процветающая в торговле, приобрела репутацию Paradisus Judaeorum – «Рая для евреев». Польша-Литва послужила ковчегом, выйдя из которого евреи заселили большую часть остальной Восточной Европы. Большинство евреев, живших в России, на Украине, в Беларуси, Латвии, Румынии, на территории будущей Чехословакии и Венгрии в 1900 году, могли проследить свои корни до земель, которые когда-то находились под властью польской короны. Сегодня влияние этого нового государства-основателя еще сильнее и распространяется по всему земному шару. Около восьмидесяти процентов живущих сегодня евреев могут проследить свою родословную до Речи Посполитой.

Славянские «земли Ханаана» со временем стали колыбелью ашкеназов. Однако это не означает, что Восточная Европа служила домом только для них: Балканы приютили две другие группы евреев. Романиоты говорили на греческом диалекте, написанном еврейскими буквами и похожем на идиш, – еванике. Корни этих древних сообществ уходили во времена Римской империи. Группы романиотов, по сути, основали балканское еврейство, но в конце XV века их в значительной степени вытеснили пришельцы с Запада. Когда в 1492 году своих евреев изгнала Испания, многие из них нашли убежище в растущей Османской империи. Носители испанского языка, ладино, эти сефарды – от Сефарад, еврейского названия Испании – быстро стали доминирующей еврейской общиной на Южных Балканах. До XX века большинство евреев Болгарии, Македонии, Боснии и Сербии были сефардами. Румыния тем временем была ашкеназской на севере и сефардской на юге, объединяя две общины.

Присутствие как ашкеназских, так и сефардских евреев в Восточной Европе способствовало не только языковому разнообразию региона: подобно двум далеко разнесенным электродам, оно также создавало заряд, поток энергии, который оживлял религиозную жизнь обеих групп. Их взаимное влияние помогло превратить Восточную Европу в прекрасную арену для религиозных инноваций и творчества – особенно перед лицом кризиса. Важный пример относится к середине XVII века.

В 1648 году на евреев Речи Посполитой обрушилась катастрофа. Все началось со ссоры между двумя дворянами, поляком и украинцем. Поляк, влиятельная фигура, захватил дом украинца, украл его жену и избил его сына. Обиженный украинец по фамилии Хмельницкий бежал на восток, в казацкую крепость на бесплодных землях украинской степи, и успешно подстрекал к восстанию против короны. Восстание Хмельницкого было совершено во имя украинского народа и православной веры. Но если метил он в основном в католических правителей Польши, то на деле его жертвами по большому счету стали евреи. Евреи украинской части Польши-Литвы находились на виду благодаря своей роли в торговле на фоне преимущественно сельской экономики и в значительной степени были совершенно беззащитны, а потому подверглись всем мыслимым зверствам. Натан Ганновер, раввин с Волыни, который проповедовал на Украине во время восстания, озаглавил свои воспоминания «Пропасть отчаяния». Его хроника событий представляет собой каталог невообразимых ужасов: с жертв заживо сдирали кожу отрубали им конечности, детей насаживали на копья, кошек зашивали в животы беременных женщин, младенцев убивали прямо на коленях у матерей.

Люди, пережившие массовые убийства Богдана Хмельницкого, были уверены, что наступил конец света. Десятилетие спустя тут и там вплоть до Амстердама и Каира все еще объявлялись беженцы, все еще производился их выкуп. Тем временем на Польшу обрушивалось бедствие за бедствием: после опустошительных казацких набегов последовали нашествия шведов, татар, русских и даже трансильванцев. К 1660 году страна лежала в руинах.

Эти войны изгнали польских евреев из их домов и лишили средств к существованию. Они также подорвали их чувство безопасности; никогда больше они не будут считать себя избранным народом. По всему еврейскому миру потенциальные мессии начали привлекать внимание толп, ожидающих чуда, в частности, некий житель Измира из турецкой Анатолии, который называл себя Саббатай Цеви. Тысячи людей устремились к этому новому искупителю, содрогаясь от апокалиптического энтузиазма, охватившего как Восток, так и Запад. Это пылкое увлечение продолжалось до рокового 1666 года, когда Саббатай, поставленный перед выбором между обращением в ислам или превращением в мишень для стрел за свою веру, предпочел обратиться. Даже после отступничества Саббатая некоторые верующие в Польше и Литве продолжали верить в его божественную избранность.

Резня, устроенная Хмельницким, пошатнула что-то важное в мире польского и литовского еврейства. Этим людям потребовалась помощь на Небесах, заступничество кого-то, кто отстаивал бы их интересы перед божественным престолом. В Саббатае Цеви они увидели иноземного мессию, который мог бы освободить их; и когда план провалился, они обратились к более близким источникам покровительства.

Человек, который больше всех постарался извлечь выгоду из этих стремлений, вошел в пантеон славы под почетным именем Баал Шем Тов – самая важная фигура в истории восточноевропейского еврейства. Еще до смерти Баал Шем уже стал героем фольклора, мистическим великаном, героем сотен сказок. В течение жизни одного поколения эти истории заслонили собой всю правду об этом человеке.

У нас мало достоверной информации о юности Баал Шем Това. По-видимому, он родился около 1700 года в регионе Речи Посполитой – Подолье. Став частью Украины, она была настоящей пограничной территорией, расположенной на точном пересечении католического, восточно-православного и исламского миров. Менее чем поколением ранее Подолье отвоевали у Османской империи. Во времена Баал Шема земля все еще была опустошена войной. Ее леса кишели бандитами, медведями и случайно забредшими оборотнями; по дорогам Подолья (а они были в ужасном состоянии) перевозили скот из Молдавии и специи из Стамбула. Высоко в горах, в пещерах православные монахи практиковали экстатическую медитацию.

В некотором смысле Подолье напоминало Аппалачи и долину Миссисипи в Северной Америке, такую же пограничную территорию, которая заселялась примерно в то же время в XVIII веке. Оба места ранее находились вдали от посторонних глаз – благодатная почва для рождения легенд и небылиц. Дошедшие до нас истории о ранних деяниях Баал Шем Това напоминают сказки о Поле Баньяне и Дэви Крокетте. Он приручал диких медведей и сражался с оборотнями, по дружился с бандитами-неевреями, например с великим Олексом Довбушем, украинским аналогом Робин Гуда. Его карета могла преодолевать немыслимые расстояния, и говорили, что он мог выпить кувшин крепчайшей румынской сливовицы, не опьянев. Сколько других героев Торы могли бы похвастать такими способностями?

Как и Дэви Крокетт (и в отличие от Пола Баньяна), Баал Шем был реальным человеком. Историки располагают письмами, написанными его собственной рукой, известны подробности его частной жизни.

Обосновавшись около 1740 года в украинском городе Меджибож, он начал платить налоги, соответственно, его учли при переписи населения. Он работал на довольно скромных работах: в разные периоды своей жизни он был учителем начальной школы и кошерным мясником. Какое-то время он копал и продавал глину для изготовления керамики. Позже, пока он медитировал в лесу над тайными именами Бога, его жена держала таверну. Со временем он овладел искусством манипулирования словами и буквами для создания эффективных амулетов и оберегов в своего рода народной каббале, широко практиковавшейся в то время. Одно только имя героя Баал Шем Тов означает ни больше ни меньше чем «Мастер Доброго Имени»: не столько личное имя (родился он Исроэлем бен Элиэзером), сколько некое описание таланта. В Польше и Литве действовало много различных Баал Шемов. Некоторые из них были признанными раввинами, в то время как другие были путешественниками – время от времени они появлялись под видом фокусников и шарлатанов, продавали амулеты и распространяли лекарства.

В своем родном городе Меджибоже Баал Шем То в занимался тем же самым. Он был местным каббалистом, практическим мистиком, умел диагностировать болезни и находить их источник в непризнанных грехах. Большинство его чудес творились в реальном мире, где простых людей одолевали пустые кошельки, насморк и завистливые соседи. Он занимался делами владельцев гостиниц, прелюбодеев, дворян, священников и воров. Он возвращал украденных лошадей, лечил глазные болезни, составлял завещания, заключал договоры аренды и даже устраивал розыгрыши – иногда довольно жестокие. Он без особого труда раздавал советы направо и налево и хорошо разбирался в домашнем скоте.

То ли благодаря личной харизме, то ли эффективности своих решений Баал Шем Тов стоял особняком в ряду других мистиков из маленьких городков и многочисленных религиозных целителей, наводнивших польско-литовское приграничье. Он был не просто индивидуальным целителем или мистиком; он был тем, кому люди могли доверить донесение действительно важных требований до Отца на Небесах. Из его сохранившихся писем мы знаем, что он приписывал себе такие заслуги, как предотвращение нападения казаков и остановка распространения чумы, во многом таким же образом, как taltos Эржебет Тот хвасталась, что спасла треть Венгрии от землетрясения. Как и она, Баал Шем называл себя защитником всего своего народа. Он удовлетворил критическую потребность людей в посреднике, в ком-то, кто мог бы прорваться сквозь небесную бюрократию и обратиться с просьбой непосредственно к Богу. На самом деле это и есть его настоящая находка; Баал Шем заслуживает уважения как духовный изобретатель хасидизма. Баал Шем То в создал в своем лице образ tzaddik, праведного человека и учителя, который одновременно выступал для своих приверженцев прямым проводником в рай.

Умерший в 1760 году Баал Шем То в растворился в легендах. Передаваемые из уст в уста от ученика к ученику, эти рассказы содержали суть его наследия, своего рода демократизированного мистицизма. Одно из центральных учений хасидизма состояло в том, что человеку не нужно быть посвященным в тайны еврейской мысли, чтобы прикоснуться к божественным тайнам. Религиозный экстаз принадлежал каждому. Радость была таким же способом служения Богу, как и аскетизм. К Богу можно прийти через горячую молитву, но также и через танец, песню и празднование. Или через рассказывание интересных историй.

Рассказывание историй составляло неотъемлемую часть жизни хасидов. Хасидская сказка – выдающееся литературное достижение восточноевропейского иудаизма. Как литературная форма она бесконечно гибка. В ней можно найти остроту хорошо рассказанного анекдота или шутки, пафос короткого рассказа или тайну дзэнского коана. Некоторые из них приземлены до грубости; другие обладают самой утонченной духовностью. Как комплекс они представляют собой настоящий космос. Если какая-то всеобъемлющая драма и может оживить религиозную практику так это бесконечное стремление примирить человека и Бога. В еврейской мысли родились два основных способа подойти к этой задаче: один состоял в том, чтобы поднять нас ввысь, пока Небеса не окажутся в пределах нашей досягаемости. Другой состоял в том, чтобы схватить Небеса и тянуть их вниз, пока они не коснутся нас здесь, на земле.

Статус духовного лидера среди хасидов не передавался по наследству – по крайней мере, первоначально; его нужно было завоевать, привлечь последователей силой своего учения, чудодейственностью своей молитвы. Некоторые внушали доверие своей способностью предсказывать будущее. Другие предлагали юмор и теплоту, чтобы привлечь к себе учеников. Другие – и они вдохновляли на самую горячую преданность – бичевали своих последователей огненными словами.

Менахем Мендель из Коцка, позже известный как Коцкерский ребе, был одним из таких лидеров. Ядром его учения стало стремление к истине, которую можно было достигнуть путем безжалостного самоанализа, отказом от ложного благочестия. Это был трудный путь, в котором не наблюдалось особой радости, традиционно ассоциирующейся с хасидизмом. Его подход оказал магнетическое воздействие на хасидов со всей Польши. Даже признанные знатоки Торы покидали свои дома и учебные заведения, чтобы работать поближе к источнику света, но ребе Коцкер оказался скуп на любовь. Он насмехался над своими последователями, презирал их и сдирал кожу с их душ. За это они его и обожали.

Пыл Менахема Менделя был заразителен, и вскоре при его раввинском дворе начали витать мессианские настроения. В период упадка и духовной распущенности общества трудный путь, который он отстаивал, казался шагом вперед и обещанием дальнейших прорывов. Однако в одну-единственную ночь 1839 года все это рухнуло.

История падения Коцкерского ребе до сих пор полнится противоречивыми легендами. Нет двух одинаковых свидетельств, ни одно из них не исходит от очевидцев. Некоторые говорят, что он осквернил субботу на глазах у паствы, бросив непотребный вызов святому закону. Другие говорят, что он начал проповедовать доктрину настолько радикальную и настолько близкую к ереси, что его собственные верные последователи почувствовали, что пришло время замолчать. Другие утверждают, что причиной неприятностей стали шпионы конкурирующего прихода в Белце – они утверждали, что видели, как раввин раскуривал трубку в субботу во время посещения лечащего врача в Лемберге. Однако, что бы ни случилось, это явно глубоко повлияло на Менахема Менделя. После такого падения он заперся в комнате на верхнем этаже своего дома и сидел там, одинокий и невидимый, в течение последующих двадцати лет. Согласно легенде, его единственными спутниками в те десятилетия были огромные ручные крысы и старые серые лягушки, которые прыгали вокруг раввина, как дрессированные собаки.

Сегодня дом с башней так и стоит в Коцке, сонном рыночном городке в тридцати милях к северу от Люблина (сегодня польский город Кок). Деревянные доски, покрывающие его снаружи, почернели от времени. У теперешнего хозяина есть огромная спутниковая тарелка и большая злая собака. Башня на деле меньше, чем можно было бы предположить по рассказам; кажется, в ней едва хватает места для одной мансардной комнаты. И все же ребе Коцкер провел там последние девятнадцать лет своей жизни. Из его окон открывался вид на весь город, от главной площади до дворца Яблонских, дома его покровительницы, красивой польской дворянки, пожертвовавшей землю под его синагогу.

Внешне в Коцке за последние полтора столетия мало что изменилось. Центральная площадь по-прежнему вымощена булыжником. Из дворца Яблонских по-прежнему открывается прекрасный вид на реку Вепш, обрамленный неоклассическими колоннами и аллеей старых каштанов, хотя сегодня дворец отдан под больницу для душевнобольных. Кроме дома ребе и братской могилы за городом, от еврейской общины ничего не осталось. Также нет ничего, что объясняло бы, почему ребе Коцкер почувствовал необходимость замкнуться в себе. Психический срыв? Или, как продолжали верить некоторые из его последователей после его смерти, его заставило уединиться нечто более глубокое – ощущение скрытого мира, существование которого, как он чувствовал, нужно держать в секрете?

Ко времени смерти Коцкерского ребе в 1859 году еврейская Польша почти полностью находилась в руках хасидов. В Литве религиозный ландшафт выглядел совершенно по-другому. Еврейская Литва придерживалась убеждений противников хасидов, поборников старой ортодоксии и исследовательских привычек под названием misnagdim. Духовным лидером направления выступал одаренный ученый, родившийся в 1720 году, по имени Еилия Зальман, более известный под почетным прозвищем Виленский Гаон. Илия был раввинским гением – люди подобного уровня рождаются раз в тысячелетие. При жизни Гаона и после него Вильнюс гудел от восторженного изучения Талмуда. Предполагалось, что мужчины любого сословия должны преуспевать в религиозных знаниях. Например, даже среди портных Вильнюса человек, изучавший только религиозный кодекс Hayye adam, считался невеждой.

Литовские евреи, или литваки, считали себя самыми образованными евреями Речи Посполитой, если не всего мира. Это не вызывало симпатии у польских соседей. Евреи в Варшаве, которые больше ценили преданность вере, чем ученость, высмеивали литовских евреев за их суровую набожность и забавный акцент. Даже мой дедушка, выросший недалеко от границы между двумя территориями, считал, что те евреи странно разговаривают. Для польских хасидов литваки казались ходячими мозгами, бессердечными людьми. Литваки же называли польских хасидов невежественными, суеверными и беспутными гуляками, которые способны напиться за столом своего учителя и которые отказываются учиться.

Раскол между хасидами и misnagdim разобщил евреев Польши и Литвы. Представители отдельных семей – и те разошлись по разные стороны баррикад. Иезекииль Котик родился в 1847 году в зажиточной православной семье в Каменце, местечке недалеко от города Бреста в Беларуси. Его дед был самым богатым и влиятельным человеком в городе – владел крупными арендными участками, руководил местной водочной монополией и держал на коротком поводке всех влиятельных российских чиновников. Отец Котика, Моше, должен был унаследовать бизнес, но в тринадцать лет, незадолго до намеченной свадьбы, сбежал, чтобы поступить на службу ко двору ближайшего хасидского раввина. В некоторых семьях, как, например, в семействе тестя Моше, после такого предательства родители демонстративно разрывали на себе одежду и отсиживали шиву, как если бы ребенок умер. Такое прижизненное оплакивание практически провели по Моше.

Каким-то образом под давлением семьи отец и сын в конце концов помирились, но разрыв так полностью и не преодолели. С тех пор дедушка Котик и остальные члены семьи отмечали праздники в главной синагоге. Моше сделал то же самое отдельно, с мужчинами из своего молитвенного дома. Кульминационным моментом года для Моше была не семейная Пасха, а ежегодная поездка ко двору раввина, где он сидел неделями, полностью пренебрегая домашними делами. Такой вот акт сопротивления. В свою очередь, сын Моше Иезекииль тоже восстал против отца. Несмотря на большие возлагаемые надежды, он понял, что не может стать хасидом, и в конце концов покинул родину ради жизни бродячего рабочего.

В конце концов Иезекииль поселился в Варшаве и начал вполне современную карьеру владельца кафе и одного из первых телефонов в городе. Однако воспоминания о детстве остались с ним. Когда в 1912 году он начал писать мемуары, они оказались очень важным свидетельством. Уже тогда местечковая жизнь его юности казалась затерянным миром, давно стертым с лица земли антисемитизмом, индустриализацией и массовой эмиграцией в Америку. Эмоциональной кульминацией воспоминаний Иезекииля является описание Йом Кипура таким, каким он отмечался в 1850-х годах. В этот единственный день в году ссоры между сыновьями и отцами, богатыми и бедными, хасидами и всеми остальными откладывались в сторону, община (хасиды и misnagdim) собиралась, чтобы как один покаяться в своих грехах:

«О те давние Дни Искупления. Боже милостивый, что же тогда происходило! Во время исполнения молитвы Кол Нидре прихожан в синагоге, казалось, охватывали чувства возбуждения и страха… Каждый изливал свое сердце Создателю, стоя посреди реки слез. Душераздирающие вопли с женской половины доносились до мужчин, и те присоединялись к своим женщинам и сами разражались хором рыданий. Плакали сами стены, камни на улицах вздыхали, дрожали от брезгливости к себе рыбы в воде. Как горячо молились эти люди – те самые евреи, которые в течение всего года жестоко сражались друг с другом до каждого гроша, за средства к существованию! Ни ненависти, ни зависти, ни жадности, ни коварства, ни проклятий, ни злых сплетен, ни еды, ни питья. Все сердца и взоры были обращены к Небу, везде витала духовность – простые бестелесные души».

В такие дни, как этот, можно было забыть, пусть и ненадолго, что евреи были народом в изгнании и что они жили на чужой земле среди гоев. Придерживаться этой мысли было вполне удобно, особенно в местечках и небольших городках Польши-Литвы, население которых преимущественно составляли евреи. Лорды-христиане жили в своих поместьях, а крестьяне-христиане работали в полях, но в городе, среди еврейских пивоваров, сапожников, портных, владельцев гостиниц и таверн, стекольщиков, студентов, нищих и часовщиков, можно было прищуриться и представить, что нееврейского мира вообще не существует.

Слово Shtetl на идише означает «город»; оно происходит от более распространенного немецкого слова Stadt. Теоретически любое скопление домов, превышающее деревню, может называться Shtetl, хотя в уважающем себя городке, претендующим на это название, должна быть, по крайней мере, рыночная площадь. На практике у таких городков имелись свои особенности. Во-первых, большинство населения составляли евреи. Это делало Shtetl непохожими практически ни на одно другое место в Диаспоре. Если в большинстве стран мира евреи были подобны пассажирам лодки, которую терзают враждебные моря, то в Shtetl – каким бы бедным оно ни было – они твердо стояли на земле. Они представляли собой некие островки еврейства, окруженными архипелагами.

Тысячи Shtetl когда-то были рассеяны по Польше, Литве, Беларуси и Украине, а также в соседних землях: Словакии, Венгрии и Румынии. Такое преобладание и плотность еврейского расселения позволяют называть Восточную Европу уникальной. Нигде в мире больше еврейская жизнь не была столь изобильна, разнообразна или так тесно переплетена с окружающей средой. На протяжении веков Shtetl и их образ жизни процветали повсюду. А потом внезапно все исчезло навсегда.

Мой дед Чеслав Берман вырос в одном из таких исчезнувших местечек, в Shtetl под названием Замбрув, который располагался на главном пути из Варшавы в Белосток. Перед Второй мировой войной здесь проживали около семи тысяч человек, половина из которых были евреями. Выжила лишь горстка. Этого мира больше не существует. Местечко было настолько тщательно уничтожено, что, когда я рос в Польше 1950-х годов, даже мои родители едва ли догадывались о его существовании. Я даже не знал настоящего имени своего деда. Позже я узнал, что его звали Бецалель, в честь мастера, который изготовил Ковчег Завета.

Бецалель-Чеслав прожил насыщенную событиями жизнь. Он посидел в советских лагерях для военнопленных и видел, как Берлин горел под минометными обстрелами, некоторыми из которых он лично руководил. И все же к концу своей жизни он снова и снова возвращался в памяти в мир своего раннего детства. В его воспоминаниях ему помогала Книга Памяти Замбрува, написанная на идише, опубликованная в Израиле в 1963 году и привезенная оттуда бог знает каким образом. Я помню, как он просматривал ее в поисках имен умерших родственников и историй, относящихся ко временам его прадедов, к середине XIX века. Эти события произошли достаточно недавно, чтобы он мог услышать о них из первых уст, и в то же время достаточно давно, чтобы казалось, будто они произошли в Древнем Вавилоне.

Перед моим мысленным взором стоит огромный том Memorbuch, напечатанный еврейскими буквами с позолоченным тиснением на корешке. Мне больно думать, как мало я понял из того, что описывалось в этой сокровищнице. На страницах, взятых из воспоминаний людей, эмигрировавших из Замбрува в 1930-х годах, приведены прозвища реальных персонажей, которые бродили по его улицам перед Первой мировой войной: калека Мишел, Немой Байрах и Утка Качхе; Сумасшедший Зандл, который всегда был погружен в свои мысли; Одноглазый Шаббат, у которого на самом деле был только один глаз; и Чашке, женщина-плотница, которая всегда знала, как лучше всего отвести дурной глаз.

У местечек Shtetls тоже были прозвища. В окрестностях Замбрува жили ткачи gartl из Чижева, хулиганы из Острова, «яблонские козлы» и игроки на тарелках из Ставки. Люди из самого Замбрува проходили под прозвищем «гангстеры». До провозглашения Польшей независимости в 1918 году город находился в России, недалеко от границы с Германией, и имел репутацию центра контрабанды лошадей. Таким же бизнесом занимались практически все остальные пограничные города Российской империи. Все города в черте оседлости славились либо своими раввинами, либо своими ворами – были и те, которые были знамениты и тем и другим, например Двинск в Латвии.

Спустя много лет после того, как я впервые увидел памятную книгу деда, я сам побывал в Замбруве. От описанного прошлого там мало что осталось. Старые улицы исчезли. Едва ли не единственное, что сохранилось в городе от довоенных времен, – это старые кирпичные казармы, построенные последним царем, и еврейское кладбище, заросшее крапивой и лишенное практически всех надгробий. Растерявшись, я сделал то, что обычно делаю в пропащих местечках: направился к ближайшему ручью.

Если вам когда-нибудь придется искать еврейский квартал в восточноевропейском городе, отправляйтесь на центральную площадь, затем идите вниз по склону, пока не промочите ноги.

Вода всегда была священна в жизни восточноевропейских евреев. Чтобы молиться, нужно быть чистым, а чтобы быть чистым, требовался доступ к ритуальной бане или к месту для погружения, mikva. Для поддержания чистоты требовалось наличие пруда или небольшого ручья, и синагоги, как правило, располагались рядом с небольшими водоемами.

Для искупления также требовалась вода. Каждый Рош ха-Шана – еврейский Новый год (его празднуют два дня подряд в новолуние осеннего месяца тишрей по еврейскому календарю; приходится на сентябрь или октябрь) – евреям предписывается смыть грехи предыдущих лет. Это нужно было сделать над озером или ручьем; евреи должны были опустошить свои карманы и произнести специальную молитву. В Двинске десять тысяч человек каждый год собирались на берегах могучей реки Двины, чтобы избавиться от своих прегрешений. Умная рыба могла разжиреть, поедая остатки этих грехов. Жители Замбрува делали то же самое. Сегодня все городские синагоги исчезли. Главную площадь, на которой когда-то стоял дом моего прадеда, разделило пополам шоссе, и в нынешнем виде ее едва можно узнать. Но ниже ее по-прежнему течет городской ручей Яблонка. Вода осталась, и она свидетельствует о прошлом.

…

В Shtetls евреи занимались всеми мыслимыми профессиями, от парикмахерства до игры на фаготе. За пределами городов евреи в Польше и Литве обычно работали странствующими разносчиками товаров или, чаще всего, содержали сельские гостиницы и таверны. До конца XIX века евреям в Польше и Литве по закону было запрещено владеть большими участками земли, что фактически лишало их возможности заниматься сельским хозяйством. Вместо этого они были вынуждены взять на себя роль коммерческих посредников, связывающих мир крестьянства и крупных дворянских поместий с более широкими потоками торговли и обмена. Они управляли недвижимостью, поставляли зерно на рынок или перемалывали его в муку. Прежде всего они контролировали самое ценное достояние аристократов: монополию на производство алкоголя. Каждая монополия фактически представляла собой лицензию, которая позволяла определенным землевладельцам, и никому другому, перегонять излишки пшеницы и ржи в крепкую – и легко транспортируемую – водку. Затем землевладельцы могли продавать водку своим же крестьянам в тавернах, которыми они владели и на которые у них также была монополия.

До конца XIX века большинством таверн в Польше и Литве управляли евреи. Будучи чужаками, они становились обязаны знатным хозяевам, и на них можно было положиться, что они не будут слишком помногу отпускать в кредит своим соседям-неевреям. Таким образом, еврейские таверны стали неотъемлемой частью деревенской жизни – они сочетали в себе гостиницу, свадебный зал и фирменный магазин. Известная грязью, низкими потолками и земляными полами, пропахшая трубочным дымом, уксусом и потом, таверна была единственным местом, куда крестьяне могли пойти, чтобы отвлечься, отпраздновать свадьбу или послушать песню. В тавернах можно было хорошо, по-настоящему напиться, а также только там можно было купить предметы первой необходимости, сахар или гвозди – еще один способ увеличения прибыли землевладельцев. В таверне получше могли подать на закуску борщ, квас и вареники; в таверне поменьше – ничего, кроме маринованной сельди. Сочетание водки и сельди, любимое всеми истинными ценителями выпить, берет свое начало именно здесь.

Жизнь в Shtetl никогда не отличалась от жизни в сельской местности, окружающей городки. Она тоже подчинялась ритмам времен года. Для многих евреев «зеленый календарь» шел в ногу с религиозным. Го д начинался весной, когда аисты возвращались из Африки, когда набожные евреи благословляли деревья, которые именно в это время начинали цвести. Когда лето сменялось осенью, приходило время сбора урожая пшеницы. Евреи выращивали особую пшеницу для пасхальной мацы. Многие покупали небольшие участки земли у фермеров-неевреев, чтобы обрабатывать ее самостоятельно. (Семья моего деда была в этом плане уникальной – они выращивали собственную пшеницу и раздавали ее бесплатно.) Вскоре после сбора урожая начинали появляться ягоды ежевики, называемые «маленькими яблочками Диаспоры». Их сок был достаточно темным для написания свитков Торы, за что они и получили свое название: они напоминали о тьме изгнания. Затем появлялись яблоки: сладкие, которые едят на Рош ха-Шана, кислые, под названием «яблоки Содома», и дикие, так называемые кладбищенские яблоки. Миниатюрные груши Кол Нидре, которые росли в лесу дичкой, созревали как раз к Йом Кипуру. После этого наступало время заготовлять квашеную капусту на зиму – нужно было успеть до первых сильных заморозков.

Евреи и христиане могли выпивать вместе на нейтральной территории, в той же таверне, но, когда приходило время идти в церковь или на капище, приятельские прежде отношения сменялись смесью подозрительности и презрения. В глазах христиан евреи всегда были врагами Христа. Их присутствие в реальной жизни могло считаться нормой, но их религия, странный язык и непонятные обряды хранили в себе угрожающую и болезненную тайну. Евреи, в свою очередь, жили в постоянном страхе перед судебными процессами – их постоянно обвиняли во всех тяжких, клеветали на них, и все это сопровождалось беспорядками. Поверье о том, что евреям нужна кровь для приготовления пасхального хлеба, уходило корнями глубоко в Средневековье. Паника, вызванная подозрением евреев в похищении или убийстве, стоила многих невинных жизней.

Разделение между двумя религиями закреплялось обычаями и законом. До XIX века, если христианин переходил в иудаизм, наказанием была смерть. Если еврей переходил в христианство, он или она считались для своей семьи умершими. Если евреи затем одумались и вернулись в иудаизм, наказанием им также была смерть.

Несмотря на риски, граница между двумя общинами постоянно нарушалась. Евреи часто работали на христианских работодателей; те, в свою очередь, также нанимали служанок-христианок. Иногда деловые контакты даже перерастали в любовь. Публичные случаи нееврейско-еврейских романов редки, отчасти потому, что их обычно приходилось держать в секрете. Большая часть того, что мы знаем о таких взаимоотношениях в досовременную эпоху, касается случаев, когда что-то пошло не так.

Один такой случай произошел в октябре 1748 года в городе Могилеве в Беларуси. Еврей по имени Авраам был обвинен перед судом в совершении незаконного союза с украинской христианкой по имени Параска. Обоих допросили, пара дала показания о том, как они оказались вместе.

Первоначально Авраам был женат на еврейке по имени Исида, но он бросил ее вскоре после свадьбы, потому что она показалась ему сумасшедшей. Сбежав в соседний город, он устроился на работу к землевладельцу-христианину, у которого в услужении также работала Параска. Авраам и Параска стали близки, потом женщина забеременела. Они вместе покинули город, чтобы поискать новое жилье. По дороге – прямо посреди поля – Параска родила девочку; час спустя младенец умер. Они похоронили ее на том же поле и пошли дальше.

Когда они прибыли в следующий город, Авраам велел Параске молчать и притворяться, что она немая – у него был план. Он нашел работу у еврейского пивовара по имени Хершко – ему он объяснил, что Параска его жена и еврейка. Она родилась немой, что объясняло, почему она не говорила на идише и не знала ни слова на иврите. Жена Хершко взяла шефство над Параской, водила ее в синагогу, учила молитвам и коротко стригла ей волосы, как подобало носить их жене-еврейке. По словам Авраама, он никогда не давил на Параску, чтобы та приняла иудаизм. Он оставил решение о том, переходить ли в другую веру, на ее усмотрение. Самым важным было то, что они оба пообещали «не бросать друг друга», хотя официально не состояли в браке.

Такова была версия событий Авраама. Рассказ Параски совпадал с его рассказом во многих деталях, за исключением одной, которая оказалась фатальной. Она призналась, что их дочь родилась не мертвой, а живой. Они просто оставили ее в поле. В то время оставлять новорожденного умирать было обычной практикой по всей Европе. Предусмотренным наказанием за это была порка. Однако на этот раз судья приказал казнить Параску, а Авраама сжечь на костре. В последний момент он принял христианство, чтобы избежать мучений. 23 декабря 1748 года ему и Параске отрубили головы на Виленской дороге.

По всей Восточной Европе евреи и христиане жили бок о бок и вместе с тем порознь, разделенные барьерами обычаев, религии и закона. Тем не менее обе группы разделяли всепроникающую веру в сверхъестественное и в способность правильно применяемой магии влиять на здоровье, безопасность и богатство. Евреи и христиане часто полагались на народные средства друг друга. В Познани, когда демоны завладели заброшенным домом, еврейская община обратилась за помощью к местным иезуитам. В хасидских сказаниях часто упоминаются еврейские женщины, обращающиеся к целителям-язычникам за помощью при родах и других недугах. Сам Баал Шем Тов признавался в своих сохранившихся письмах, что искал исцеления у проезжавших мимо цыган. Говорили, что даже Виленский Гаон научился применять лечебные травяные лекарства у литовских христианок. Христиане, в свою очередь, тоже нередко ходили к раввинам и другим еврейским целителям. Они пили из источников, освященных Баал Шем Товом, и обращались к раввинам-чудотворцам за помощью при бесплодии и за советом о будущем.

Будучи типичными аутсайдерами в христианских общинах, евреи либо вызывали проклятия на свою голову, либо обеспечивали коммуне духовную защиту. Евреи сталкивались со многими теми же опасностями, что и их соседи-христиане, но в замкнутом мире городка им чаще всего приходилось справляться с ними самостоятельно. Странствующие экзорцисты излечивали братьев от одержимости духами умерших, известными как dybbuks. Они донимали и уговаривали непокорного призрака покинуть тело одержимого. Например, у такого знаменитого экзорциста, каким был великий раввин Шмуэль из Каминки, этот способ обязательно срабатывал; в противном случае никаких гарантий не было. В памятном случае из Варшавы в 1818 году, о котором сообщали многие очевидцы, дух-нарушитель наотрез отказался оставить тело ребенка, заявив, что если он это сделает, то «никогда не освободится» от своих мучений.

Экзорцисты работали с мертвыми один на один. Однако, когда всему сообществу угрожала опасность, будь то война или, что хуже всего, чума, требовались более экстремальные меры. В такие критические моменты души мертвых приходилось призывать всей группой. На Черной Свадьбе, или Шварце Хасене, два представителя общины заключали брак, чтобы предотвратить крупное бедствие. Жених и невеста, как правило, были представителями беднейших в городе семей. Часто один из них или оба были калеками, немыми или каким-либо другим образом «непригодными для брака». Члены общины объединялись, чтобы собрать приданое и обеспечить их необходимой одеждой и скарбом для дальнейшей совместной жизни. Свадебная церемония проводилась на кладбище. На ней присутствовали тысячи людей. Белой тканью завешивали границы кладбищенской ограды, обозначая таким образом границу между общиной и внешним миром.

У Черной Свадьбы было две цели. Одной из них было примирение: празднование на кладбище служило подарком мертвым, на которых можно было тогда положиться в оказании помощи живым. Другой целью был этикет: свадебная процессия традиционно имела приоритет перед похоронным кортежем, поэтому, пока она продолжалась, это могло остановить поток жертв чумы, ожидающих погребения. На языке этнографического отчета все это кажется невероятно древним. «Черная Свадьба» звучит просто невероятно, но такие мероприятия действительно проводились – даже на родине моего деда в Замбруве.

Мать моего деда Дина вышла замуж за изготовителя подтяжек, который увез ее в Варшаву после Первой мировой войны. Отец Дины Янкл, член большого клана еврейских фермеров по фамилии Голомбек, торговал зерном и изделиями из дерева. В «Мемориальной Книге Замбрува» Янкла характеризовали как «одного из самых утонченных и идеалистичных домовладельцев в городе», «исполненного любви к природе и очень прямолинейного человека». Всю неделю в его доме толклись люди: многие его сотрудники приходили в любое время, чтобы выпить кофе с молоком, поесть печенье и обсудить дела. Двумя самыми частыми гостями были брат Янкла Меир и его жена Рейзл.

В «Мемориальной Книге» Меир описывает инцидент, произошедший в 1893 году, когда эпидемия холеры охватила Россию и Польшу. Вспышка заболевания в Замбруве была ужасной, она принесла десятки погибших. Чтобы попытаться остановить заразу, люди перепробовали все, что только могли придумать. Они прекратили работу и читали псалмы, организовали бесплатные массажи и даже сняли плотину с городского ручья в надежде, что его беспрепятственный поток вымоет болезнь из города. Чуда не произошло. Затем они предприняли более решительные меры: собрали все выброшенные и поврежденные остатки молитвенников и устроили по ним похороны ночью на городском кладбище, с горящими свечами и церковным служкой, произносящим кадиш. Те м не менее болезнь продолжила бушевать. Отчаявшись, город разыграл свою последнюю карту: устроил Черную Свадьбу.

В качестве невесты они выбрали нищую девушку-калеку по имени Хана-Йента, а в качестве жениха – старого холостяка Велвела, тоже калеку – он зарабатывал на жизнь попрошайничеством, ковыляя от двери к двери. За свой счет община одела их в самую лучшую одежду и арендовала для них полностью меблированный дом. Самая уважаемая из городских домохозяек взяла на себя организацию свадебной церемонии. Они напекли булочки, приготовили мясо и рыбу и установили свадебный балдахин – разумеется, на кладбище. В день свадьбы оживленная толпа провожала жениха и невесту в их новый дом, hupha.

На обратном пути с кладбища они танцевали и, несмотря на тень эпидемии, «радовались за жениха и невесту, как и положено». Умоленный умиротворенными мертвецами, Бог смилостивился, и холера прекратилась. С тех пор Хана-Йента, невеста Черной Свадьбы, получила статус «Невестка города».

Ее назначили муниципальным водоносом, а ее мужу выдали официальную лицензию нищего.

С этого момента Хана-Йента стала в Замбруве важной персоной. Она считалась одной из самых набожных евреек в городе, и о ней всегда говорили с уважением, поскольку как писал Меир, «многие верили, что она внесла существенный вклад в сдерживание эпидемии». Со своей стороны, Хана согласилась. Она, как никто другой, знала, что спасла город от беды. Когда она ходила от дома к дому с тяжелыми ведрами с водой, у нее была причина собой гордиться: она оказала услугу мертвым, и теперь все живые были у нее в долгу.

3

Мусульмане

На протяжении большей части своей истории Восточная Европа находилась на окраине Европы. В раннем Средневековье причина была проста: Европа стала миром христианским, а их вотчина заканчивалась там, где все еще властвовал последний языческий правитель. Когда язычников смыло волной христианства, Восточная Европа стала границей в более специфическом христианском смысле: местом, где католическая церковь встретилась со своим православным аналогом, границей между Римом и Константинополем, между латынью и греческим, между готическими шпилями и деревянными куполами.

В этой точке царило напряжение, но непреодолимой пропасти не было. Начиная с XIV века, с первыми вторжениями турок-османов на Балканский полуостров, Восточная Европа стала домом для самой важной религиозной линии разлома на континенте – разделения между христианами и мусульманами. Исламское присутствие расширилось и оказало существенное влияние на представления многих восточноевропейцев о самих себе. Многие христианские правители сознательно брали на себя роль защитников веры и представляли себя последним бастионом, сдерживающим натиск мусульман. Этот миф о Древнем христианстве, «оплоте христианского мира», был подхвачен Польшей, Албанией, Сербией, Хорватией, Венгрией и почти всеми остальными странами, которые в какой-то момент оказались вовлеченными в битву с противником-мусульманином.

У веры в «последний бастион» была физическая реальность в виде замков, стен, пограничных столбов и сторожевых башен. Баал Шем Тов, основатель хасидизма, родился около 1700 года на территории современной Украины, в г. Okopy Świętej Trójcy, в переводе «Крепостные валы Святой Троицы», и в то время город буквально представлял собой крепость, прямо на границе Польши-Литвы и Турции. Для Восточной Европы характерно, что детство этого еврейского мистика проходило в польско-католической цитадели, среди православных украинцев, на фоне турецких минаретов.

Но, несмотря на протесты историков-националистов, Восточная Европа на самом деле никогда не была просто крепостным валом: она скорее служила воротами. Да, мусульмане и христиане сражались на ее территории, но они также встречались, смешивались и влияли друг на друга. Аль-Андалус, исламская Испания, пользуется репутацией европейской области, где мусульмане и христиане жили вместе и учились друг у друга. Когда же последнее мусульманское королевство в Испании пало под армиями Фердинанда и Изабеллы в 1492 году, Восточная Европа оставалась частью исламского мира. Именно здесь было сосредоточено самое большое и древнее скопление мусульман на континенте.

Сегодня большинство населения Боснии и Албании (как и Косово) составляют мусульмане, в то время как Болгарию, Черногорию и Северную Македонию считают своим домом значительные мусульманские меньшинства. Следы многовекового присутствия мусульман обнаруживаются в Польше, Румынии, Литве и Беларуси. Таким образом, Восточная Европа – это не столько окраина Европы, сколько исламская периферия, одна из многих окраин мусульманского пояса, который простирается от Западной Африки до Юго-Восточной Азии. Чтобы увидеть это явление, требуется радикальное изменение угла зрения. Нам нужно перестать смотреть на юг из Будапешта и на восток из Вены и начать смотреть на запад из Стамбула и на север из Каира.

Письменные свидетельства, которые оставили после себя мусульмане, являются одними из самых достоверных источников информации о том, какими были поляки, чехи и мадьяры до того, как их правители приняли христианство.

В те времена Багдад, столица халифата Аббасидов, являлся центром торговой сети, которая простиралась от Марокко до Китая и чьи щупальца достигали Сибири и Скандинавии. Мусульманские географы разделили мир на семь горизонтальных полос, или «климатов». Северные земли принадлежали седьмому и самому холодному «климату» – региону ужасающей грязи и варварства. С точки зрения исламских ученых, живущих в утонченных городах-садах Персии и Месопотамии, славяне, населявшие холодные пустоши, находились лишь на ступень выше диких зверей.

Их мнение о восточных соседях славян, турках, было ненамного лучше. Большинство из них тогда все еще были язычниками. Однако всего через несколько столетий эти центральноазиатские кочевники не только приняли ислам, но и возглавили исламский центр на Ближнем Востоке. Не останавливаясь на достигнутом, они в последующие годы довели мусульманский суверенитет до самых широких пределов, которых он когда-либо достигал в Европе, вплоть до Адриатического моря и ворот Вены.

Ислам пришел в Европу ради торговли, но остался из-за завоеваний. Этот процесс начался с прибытия первых турецких солдат на Балканы в 1345 году и продолжался до завоевания османами Подолья в 1672 году. В течение этих трех столетий Османская империя превратилась в самую грозную военную машину в континентальной Европе, подчинив своему влиянию весь Балканский полуостров, а также части Украины, Румынии и большую часть Венгрии.

Это экстраординарное завоевание превратило обширную и разнообразную территорию Восточной Европы в вооруженную пограничную зону. Между владениями ислама и христианства никогда не было железного занавеса. Вместо жесткой границы существовала зона ограниченного суверенитета, которая вскоре заполнилась всевозможными пограничниками и наемниками. На стороне ислама сражались за свою веру и своего султана профессиональные военные ghazi – они надеялись получить щедрые земельные пожалования. Кроме того, там хозяйничали группы свободных скотоводов, например кипчакские и ногайские татары, которые жили верхом, сражались не только за ислам, но и за самих себя, совершая разрушительные набеги вглубь Украины и Румынии в поисках пленников и добычи.

На христианской стороне ошивались пограничные бойцы самых разных мастей: пираты хорватского побережья uskok, войска габсбургской военной границы и венгерской армии – pandur и grenzer. Все эти группы использовали нестабильность границы в своих интересах, оправдывая набеги, грабежи и работорговлю своей верой. Однако ни у кого из них не было более устойчивой репутации дикарей, чем у казаков украинских степей – эти яростнее всех защищали свою независимость от всех посягавших.

Происхождение казаков загадочно. Похоже, они начали свою жизнь как беглецы. На бесплодных землях южной Украины крепостные из России и Польши-Литвы могли начать новую жизнь свободных людей. Ценой стала постоянная бдительность: без защиты государства они должны были стать законом сами для себя. Постепенно они переняли обычаи соседних тюркских племен и превратились в сообщество независимых конных воинов, собранные в воинские формирования без жесткой организации. Казаки совершали впечатляющие набеги на своих соседей в России, Польше-Литве и османских владениях. Сегодня о них помнят в основном как о постоянной проблеме: сначала как о жестоких повстанцах против Польши и Литвы, которые предавали огню еврейские города, а позже как о далеко простирающейся руке Российской империи. Однако в собственном сознании казаки были защитниками веры. Они сражались от имени православного христианства как против католиков, так и против мусульман. Ни одна история лучше не отражает их самооценку, чем «Песня о Байде».

В жизни казак Дмитрий Вишневецкий, типичный приграничный хозяин, был хитрым, безжалостным человеком, всегда готовым продать свою верность тому, кто больше заплатит. Для короля Польши он укрепил остров на Днепре, облегчив полякам противостояние татарам. Для Ивана Грозного он собрал армию на Кавказе и использовал ее для набегов ради наживы вверх и вниз по Дону. По его собственному признанию, он повел своих казаков в Крым для захвата рабов. Когда ни Московия, ни Литва не захотели потакать его жажде смертоубийства, он связал свою судьбу с молдавским деспотом в поисках дальнейших возможностей для грабежей.

После смерти Вишневецкий превратился в Байду, легендарный образец казацкой мужественности, героя сотни эпических казачьих песен, или «дум». В одном из самых известных произведений, «На маленькой площади в Царь-граде», он появляется, довольно неожиданно и в полном одиночестве – в центре Стамбула. Пьяный, он отправляется на многодневную гулянку. Турецкий султан, ослепленный этим проявлением мужественной бравады, предлагает Байде руку своей дочери. Но Байда отказывается со словами: «Твоя дочь прекрасна, но твоя вера проклята». Разъяренный султан приказывает схватить Байду и вздернуть. Подвешенный на крюке, воткнутом под нижнее ребро, Байда терпит ужасные мучения в течение трех дней. Те м не менее даже в этом смертельно-затруднительном положении ему каким-то образом удается схватить лук и выпустить стрелу за стрелой в султана и его забракованную дочь, почти попав в обоих, прежде чем наконец вкусить сладкое освобождение смерти. И вот, непримиримый и многословный, он переходит в царство мифа.

Ветвь моей собственной семьи была сформирована этим режимом почти мифического насилия на приграничных территориях. Моя бабушка по материнской линии родилась на Украине и выросла в Вильнюсе. Но ее фамилия, Теребеши, была венгерской. Ее семья, принадлежавшая дворянской ветви, вероятно, приехала в Польшу в конце XVI века в свите трансильванского принца, который был избран на польско-литовский престол. До этого они были пограничными воинами. На фамильном гербе красовалась отрубленная голова, насаженная на меч, который держала закованная в броню рука. Голова мертвеца также была изображена на фамильном кольце с печаткой, которое принадлежало сестре моей бабушки.

В детстве я никогда не видел это кольцо, но оно ярко сверкало в моем воображении как единственная связь с аристократическим прошлым. Такие детали – важный ключ к пониманию того, откуда происходила эта семья. В официальной геральдике голова покойника изображалась с челкой и свисающими усами – верный намек на турецкое происхождение врага. Прежде чем стать аристократами, Теребеши, скорее всего, были простыми солдатами, которых возвели в сан за какой-то давно забытый акт доблести – например, за то, что они отрубили голову врагу. Именно это произошло и с Джоном Смитом, который позже прославился как Покахонтас. До прибытия в Новый Свет он работал наемником у трансильванского принца. В 1602 году во время осады он в схватке отрубил головы трем турецким солдатам. В награду принц пожаловал ему герб с тремя головами, нарисованными треугольником на щите.

Снятие с врагов голов было обычным делом на приграничных территориях, скажем больше – серьезным бизнесом. Случались и забавные истории. В 1662 году Эвлия Челеби, османский придворный, ученый, бонвиван и один из величайших писателей-путешественников всех времен, присоединился к султанской армии на время ее похода в Венгрию и принял участие в одном из сражений против христиан. День прошел в хаосе и кровавом месиве, но к вечеру солдаты султана, казалось, одержали победу. Почувствовав зов природы, Эвлия воспользовался возможностью облегчиться на поле боя. Как раз когда он закончил опорожнять кишки, из зарослей над ним выскочил воин из неверных и повалил его на землю. Вымазанный в собственном дерьме, со штанами на лодыжках, Эвлия был уверен, что немедленно станет «мучеником во дерьме».

Вовремя спохватившись, Эвлия успел вонзить нож в грудь вражеского солдата. Теперь покрытый и говном, и кровью, он мог только смеяться, представляя свой «дерьмовый» образ великого пограничного воина. Затем он стащил с христианина кошелек и отрубил ему голову, которую отнес своему командиру Исмаил-паше.

«„Пусть несчастные головы врагов всегда катятся так, как эта“, – сказал я, поцеловал ему руку и встал в строй. Те, кто стоял рядом со мной, отошли из-за запаха.

„Мой верный Эвлия, – сказал Исмаил-паша, – странно, что от тебя пахнет дерьмом“.

„Не спрашивайте, о повелитель, о том, какие беды постигли меня!“ И я поведал о своих приключениях одно за другим.

Все офицеры на нашем празднике победы громко смеялись.

Исмаил-паша тоже был несказанно рад. Он наградил меня пятьюдесятью золотыми и серебряным тюрбаном-гребнем, и я заметно приободрился».

На мусульманско-христианской границе дикое насилие могло привести к неожиданной комедии, равно как и взаимная ненависть могла мгновенно преобразиться в братскую любовь. Все зависело от того, какая эмоция была более выгодной и благоразумной в тот или иной момент.

В XVI веке свирепые пираты христианского происхождения uskoks заняли нишу на Адриатическом море. Они базировались в порту Сень, на территории современной Хорватии, и представляли себя святыми воинами, при этом с таким же удовольствием охотились как на венецианские корабли, так и на османские. Но иногда даже пиратам приходилось заключать сделки. В 1580-х годах османское правительство, надеясь уменьшить количество набегов на свои земли, запретило практику предложения выкупа за пленников, удерживаемых пиратами. На местном уровне этот запрет не отвечал ничьим интересам, поскольку подвергал опасности солдат османской границы и лишал uskoks важнейшего источника дохода. Поэтому главарь пиратов и местный турецкий управитель bey сели за стол переговоров. Они установили соответствующие уровни оплаты за каждый вид пленников и скрепили сделку клятвой быть кровными братьями друг друга, что сопроводилось употреблением большого количества алкоголя. После этого они все вместе отправились спать «на одной кровати, в объятиях друг друга».

В другом случае uskoks заключили договор с aga, местным турецким правителем. Христианские пираты обещали прекратить набеги на провинцию правителя, если он, в свою очередь, обеспечит им безопасный проход через свои земли. Они понимали, что османские солдаты не могут позволить им пройти через свои земли невредимыми, – это означало бы позор. Поэтому они согласились, чтобы турки выстрелили в их сторону один или два раза ради своей же чести.

Стрелять – но не слишком много и не слишком метко – благородное решение проблемы неудобных привязанностей. Для христиан по обе стороны границы uskoks были героями, достойными прославления в песнях. В этих балладах, как правило, не отмечалось, насколько комфортными зачастую бывали их отношения с так называемыми врагами. Подобное напряжение прослеживается и в народной поэзии всего региона. На Балканах героями эпических песен, как правило, оказывались великие христианские правители и полководцы, такие как князь Марко, Иоанн Хуньяди и Вук Огненный Дракон, которые бросили вызов османским армиям во время первых волн завоеваний в XIV и XV веках. Милош Обилич, звезда величайшего цикла сербских героических баллад, прославился тем, что убил османского султана, разве что только после того, как основная битва была уже проиграна, а сербская армия уничтожена.

Южнославянские эпосы, к которым относится и «Битва на Косовом поле», часто представляют собой сказания о кровопролитии и межрелигиозных распрях. Но при внимательном прочтении они раскрывают больше нюансов. Часто их герои работают как на султана, так и против него. По его приказу они сражаются с мусульманскими героями и разбойниками, которые равны христианам по силе и доблести. Когда христианский князь Марко сражается с чудовищным мусульманским разбойником Мусой Кеседжией, ему удается победить его только с помощью феи vila, которая подсказывает ему, как поранить врага так, чтобы обнажились три сердца, бьющиеся в его груди. Когда Марко наконец убивает Мусу, он плачет, ибо понимает, что убил лучшего, чем он, человека.

В другой раз князю Марко выпадает сразиться с величайшим героем боснийских мусульман Алией Джерзелезом, или Алией Булавоносцем. Алия скачет на крылатом коне и обладает силой двадцати человек. Как и Марко, он носит гигантские усы (непременное условие балканской мужественности), такие густые, что кажется, будто он держит в зубах черного барашка. В одной из историй обоим мужчинам снится один и тот же сон, который велит им отправиться по миру и долго искать человека лучше себя. Когда они наконец находят друг друга, Марко плачет и обнимает Алию, восклицая: «Слава Богу и дню, который в нем, ибо я нашел своего заклятого брата». Алия целует его в лоб, и два воина покидают поле боя, связанные друг с другом священным договором о дружбе. Христианско-мусульманское пограничье было местом зрелищного насилия, внезапной дружбы и, прежде всего, постоянно перезаключаемых союзов. Эта неоднозначная земля, одновременно угрожающая и манящая, во многом определила наше представление об исламе в Восточной Европе. Но бо́льшая часть исламской жизни протекала вдали от границы, в условиях относительного спокойствия. Она разворачивалась в банях и караван-сараях таких сонных городков, как Фоча и Карнобат, или в крупных городских центрах, таких как Сараево и София.

Османские Балканы считались неотъемлемой частью мусульманского мира на протяжении пятисот лет – дольше, чем большая часть Латинской Америки была католической. Однако иногда бывает трудно полноценно осознать, что было достигнуто за эти столетия. Большую роль сыграла историография. История ислама в Юго-Восточной Европе, к сожалению, носит сиротливый характер. Историки из христианских стран Балкан склонны были рассматривать эпоху османского владычества как своего рода культурную ядерную зиму, во время которой ничего не могло вырасти, не прорастало новых побегов. Они очень ошибались.

Вся система балканских городов – творение османов. Крупнейшие города Боснии и Албании, среди которых Сараево, Мостар, Тирана, обязаны своим существованием османскому фундаменту, а в Болгарии города Пловдив и София были почти полностью отстроены именно ими. Османские инженеры построили акведуки, дороги и мосты такой красоты, что те стали частью мифов. Путешествовать по шоссе Стамбул – Белград в османские времена означало передвигаться от одной искусно спроектированной гостиницы или постоялого двора для путешественников к другой. В городах можно было делать покупки в каменных рыночных павильонах или на крытых торговых улицах, подобные которым до сих пор можно увидеть в Старом городе Сараево. Само Сараево выросло вокруг большого караван-сарая, постоялого двора, основанного мусульманским пограничным владыкой Иса-беем.

Хотя Балканы были лишь частью – и зачастую довольно сонной – обширного османского мира, c шумным Стамбулом их связывали бесчисленные узы, основанные на политике, религии и торговле. В 1600 году шестисоттысячное население Стамбула вдвое превышало население Парижа и втрое – Лондона. Огромная организация по закупкам, в которой работали как христиане, так и мусульмане, обеспечивала город мясом и зерном. Их работа была настолько важна, что имперская администрация была вынуждена внимательно следить за тем, чтобы все шло гладко. Только в Софии в гильдию торговцев входили десять ювелиров, семь сапожников, четыре трактирщика, два бакалейщика, гончар, лодочник, прядильщик козьей шерсти и два продавца христианского шербета, один из которых был по совместительству шпионом исламской тайной полиции.

Именно это длительное сосуществование, а не внезапный акт отступничества, привело к большим волнам обращения, в результате которых Босния и Албания стали государствами, большинство населения которых было мусульманским. На Балканах христиане поддавались медленному, гравитационному притяжению возможностей и стимулов, предлагаемых исламской империей, в которой они жили, в то время как мусульманские эмигранты из Анатолии и восточных районов вливались в окружавшее их «неверное» общество.

Османская империя предоставляла множество возможностей христианам, готовым отречься от своей веры. Армии и флот султана были полны дезертиров из Италии, Греции, Сербии и Венгрии. В XIX веке эти военные перебежчики стали настолько многочисленны, что их сформировали в отдельный армейский полк murtad tabor, или «отряд предателей». Но не все, кто пересекал границу между конфессиями, делали это по собственной воле. Многие оказывались в мусульманских землях по принуждению, в качестве военнопленных или пленников татарских налетчиков, которые продавали их на одном из многочисленных невольничьих рынков Средиземноморья. Именно так небезызвестная Рокселана попала в Стамбул: дочь православного священника с Украины превзошла соперниц в его гареме и стала любимой женой Сулеймана Великолепного и матерью его наследников. Но судьба Рокселаны была исключительной. Более типичной была бы история Теодоры Тедеа, албанской женщины, родившейся около 1580 года. В 21 год Теодора попала в плен на турецкую галеру и была выдана замуж за мусульманина в Османской империи. Через несколько лет ее забрал греческий христианин и продал итальянцу в Неаполь, где она в конце концов рассказала свою историю инквизиции и отвоевала свою свободу.

Архивы инквизиции в Италии полны свидетельств, подобных истории Теодоры. Мусульмане в Османской империи полагались на рабскую силу с христианских земель; в свою очередь, многие христиане имели рабов, захваченных у мусульман. Жизнь на границах была коварной: как для мужчин, так и для женщин минутная невнимательность могла означать десятилетия, проведенные в дворцовом гареме или на галере. Именно это едва не случилось с Джоном Смитом, который после приключения с участием трех турков был схвачен и продан турецкому дворянину, но сумел бежать обратно в Англию через Польшу и Литву.

Плен был незавидной участью. Однако для некоторых христианских женщин добровольный переезд в Османскую империю мог открыть двери, которые в противном случае были бы для них закрыты по причине повсеместной гендерной дискриминации. Саломея Пилштын, родившаяся в 1718 году в католической семье на территории современной Беларуси, вышла замуж за лютеранского врача, который занимался медицинской практикой в Османской империи. Саломея изучила медицину и начала работать офтальмологом. Когда муж бросил ее, она открыла собственную практику сначала в Эдирне, а затем в Софии. Та м она занялась еще более прибыльным делом – выкупом пленных. Она выкупала у османских работорговцев пленных габсбургских офицеров и взимала с их семей плату за возвращение. Одного из таких выкупленных офицеров, немца из Словении по фамилии Пихельштейн (по-польски Пилштын), она оставила себе и вышла за него замуж.

Они отправились в Санкт-Петербург, где она лечила дам при дворе императрицы Анны. После еще нескольких лет путешествий она развелась с Пихельштейном, которого обвинила в супружеской измене, вымогательстве и попытке отравления. Он оказался грабителем, и не последним, с которым она связалась. При этом Саломея была склонна к средневековым обвинениям – например, она считала, что еврейская конкурентка в Стамбуле использует черную магию, чтобы красть ее пациентов. Оставшись одна, Саломея устроилась императорским офтальмологом в гарем султана Мустафы III, а затем отправилась в Крым, где поступила на работу в гарем хана.

Саломея добровольно перебралась с севера на юг и с юга на север, но другим повезло меньше. Бесчисленное множество выкорчеванных военнопленных всю жизнь тосковали по утраченной родине. Для таких несчастных наибольшей надеждой на возвращение было божественное заступничество. Одна народная сказка повествует о молодой женщине из Сараево, взятой в плен австрийцами во время террористического набега под предводительством принца Евгения в 1697 году. Ее отвезли в Вену и заставили убирать покои принца – все, кроме одной комнаты, куда ей было запрещено входить.

Однажды, когда принца не было дома, она открыла дверь в его дворец и встретила добродушного старика в тюбетейке. Тот расспросил ее о жизни и о том, как она оказалась в этом странном городе среди неверных. Она рассказала ему о своей прежней жизни в Сараево, о разграблении города и о том, как принц Евгений увез ее на север в качестве добычи. Затем старик спросил, знакома ли ей мечеть Магриба в западной части Сараево и хотела бы она сейчас побывать там. Женщина кивнула. Старик сказал: «Встань на мой халат и закрой глаза!» Она закрыла глаза и встала на его халат. Когда она открыла их, она снова оказалась в Сараево.

Святых-чудотворцев, подобных безымянному суфию, который помог женщине из Сараево, можно назвать великими объединителями Восточной Европы. Их гробницы веками привлекали поклонников всех вероисповеданий. Они оказывали милосердие всем желающим. У святого Николая и Девы Марии были мусульманские последователи, а христиане часто посещали гробницы мусульманских святых. Христиане и мусульмане также отмечали многие одинаковые праздники. На Рождество мусульмане в Албании помогали католикам рубить йольское полено, а католики принимали участие в праздновании Байрама. В дни поминовения святых все собирались в святилищах под открытым небом, чтобы воздать хвалу и получить благословение.

Этот вид синкретизма нашел отклик в народных верованиях. Христиане и мусульмане пользовались одними и теми же народными средствами и обращались к традициям друг друга в поисках исцеления. Мусульмане целовали христианские иконы и крестили своих детей; христиане на смертном одре приглашали мусульманских дервишей, или членов мусульманских духовных братств, читать над ними Коран. В Польше и Литве считалось, что татары-мусульмане лучше всех лечат эпилепсию и душевные болезни. До Второй мировой войны городские христиане и евреи обычно отправляли своих душевнобольных родственников жить к мусульманским семьям в сельскую местность.

Нигде так искусно не переплетались мусульманские и христианские верования, как в Албании. В одном высокогорном клане могло уживаться три ветви – одна мусульманская, другая католическая, а третья – католическая, но избегающая употребления свинины (старший брат в родовой семье клана принял ислам, второй – нет, а младший соблюдал халяль из почтения к старшему). В 1638 году итальянского монаха, посетившего албанскую деревню в Косово, приняли в мусульманском доме со словами: «Входите, святой отец: в нашем доме есть и католицизм, и ислам, и православие». Потрясенный, он сообщил, что албанцы, «казалось, превозносят такое разнообразие религий». Представьте себе, как бы он расстроился, услышав проповеди суфиев-бекташи, которые поучали христиан, что «Мухаммед и Христос – братья».

Среди исламских святых Восточной Европы никто не выдавал себя за стольких разнообразных личностей и не привлекал последователей стольких вероисповеданий, как хамелеон Сари Салтык. Выдающийся народный герой балканского ислама: оборотень, трикстер, воин и мастер популярного зрелищного вида спорта – религиозно-научного спора. Примечательно, что Салтык, по-видимому, был реальной фигурой – религиозным лидером, который где-то в XIII веке помог обратить в ислам кочевников Золотой Орды (отколовшегося государства Монгольской империи, правившего Южной Россией и соседними степями). Как и у других исторических личностей, прославившихся своими чудесами, таких как Баал Шем Тов и Жанна д'Арк, у Сари Салтыка была своя легенда, которая быстро переросла в миф.

Сари Салтык скакал на волшебном коне и защищал себя непробиваемым щитом. Деревянным мечом (который когда-то принадлежал пророку Мухаммеду) он разбивал скалы. Кипарисовым посохом он открывал священные источники. Он сражался не только с христианскими рыцарями, но также с джиннами и ведьмами. Подобно святому Георгию, с которым его сравнивали, он убивал драконов. Он предлагал неверным возможность стать мусульманами и убивал их только в случае отказа.

Но Сари Салтык не просто сражался; он также проповедовал на двенадцати языках, и на каждом из них его речь лилась, как золото. Он часто выдавал себя за раввина или священника. Он так хорошо знал Евангелие и Тору, что во время своих проповедей доводил прихожан до слез. В Гданьске, согласно легенде, он убил святого Николая, городского патриарха, а затем облачился в его рясу. В этом обличье он многих обратил в ислам.

Сари Салтык продолжал обращать в свою веру даже после своей смерти. Незадолго до кончины он приказал своим ученикам подготовиться к его погребению в нескольких местах, сказав им: «Похороните меня здесь, но выкопайте и другие могилы. Вы найдете меня в каждой из них!» Салтык знал, что его могила станет местом паломничества и магнитом для новообращенных, поэтому стремился увеличить охват паствы посредством нескольких могил. Он распорядился поместить четыре гроба в христианских странах, а три – в мусульманских. Согласно другим версиям, у него было двенадцать гробниц или даже сорок. Те, что в христианском мире, так и не были найдены, но его могилы в мусульманских землях действительно многочисленны – настолько, что точки, претендующие на звание места захоронения Сари Салтыка, можно смело назвать османским эквивалентом тех американских гостиниц, которые до сих пор утверждают, что «у них останавливался Джордж Вашингтон».

Отследить расположение гробниц Сари Салтыка на Балканах – это словно окунуться в сказочную жизнь европейского ислама. Быстро становится очевидным, что он выбрал для них самые мистические места на всем полуострове. На мысе Калиакра в Болгарии его могила находится на скалистом мысе в форме иглы, уходящем примерно на два километра в заполненные кораллами воды Черного моря. В районе Круя в Албании в пещере на вершине горы находится гробница, откуда открывается потрясающий вид на Адриатическое побережье от Дюрреша до Скутари. В деревне Благай в Боснии и Герцеговине могила Салтыка находится под суфийской ложей XVI века tekija. Ложа расположена в устье реки Буна, в том самом месте, где та вытекает из пещеры, вырубленной в вертикальной стене из твердого герцеговинского известняка. В день моего посещения река была в разливе. Домик, окруженный желтыми гранатовыми кустами и деревьями хурмы, казалось, дрожал над ярко-зелеными паводковыми водами. Я наблюдал, как они текли мимо из одной из застеленных коврами комнат домика, в то время как муэдзин с балкона призывал к послеполуденной молитве. Замысловатая резьба по потолку над моей головой, изображающая луну, звезды и другие небесные явления, выполненная из дерева столетия назад, вдохновляла на созерцание космоса.

Ложа Благадж, которая сегодня является резиденцией действующего суфийского ордена, ассоциируется с исламским мистицизмом времен Сулеймана Великолепного в XVI веке. Но самая красивая гробница Сари Салтыка находится в церкви. Монастырь Святого Наума – древнее сооружение, основанное в 905 году самим святым на берегах Охридского озера. Наум выбрал очаровательное место для своего монастыря. Охридское озеро, полоска спокойной бирюзовой воды, мерцающая в горном воздухе, выглядит как капелька Эгейского моря, упавшая посреди Ябланицких гор. Монастырь стоит на берегу – сейчас это граница между Северной Македонией и Албанией, – где у подножия горы Галичица бьют несколько источников. Они ледяные и необычайно чистые. Место, где они появляются, окружено рощей высоких, увитых плющом дубов, посреди которых стоит одинокая раскидистая смоковница.

Никаких официальных записей, связывающих монастырь Святого Наума с Сари Салтыком, нет, но верующим легко увидеть доказательства. На фреске над могилой святого Наума в монастырской церкви они узнают члена ордена бекташи, переодетого православным монахом, но в характерной шляпе суфийского святого или дервиша. Рядом с ним на стене другой дервиш восседает в колеснице, запряженной оленем и львом. Не важно, что под этим образом подразумевался пророк Илия: комплекс монастыря дополнен гробницей святого, как и пронизан присутствием памяти о Салтыке. Каждый июль его последователи прибывают в монастырь, чтобы почтить память своего святого – в основном цыгане-мусульмане из Македонии и ее соседей, они устраивают праздник, разбивая лагерь на пляже рядом с монастырем, зажигают свечи и приносят в жертву животных.

Этот вид ритуального жертвоприношения животных, называемый kurban, практикуется по всем Балканам представителями всех социальных слоев. Томаш, тесть моего двоюродного брата – антрополог, изучающий традиционные формы архитектуры и культа на Балканах, – когда-то жил с семьей в деревне Дебар (Македония). Глава семьи попросил его принести в жертву ягненка. Он нервничал: жертвоприношение – дело рискованное: если совершить его неправильно, можно испортить урожай на целый год. Однако его просили сделать это не ради семьи, а для его же собственного блага. Как взрослый человек, который никогда раньше не приносил в жертву животных, он подвергался серьезной опасности скорого несчастья и ухудшения здоровья. Эта практика распространена не только в сельской местности. Недавно, когда у Томаша начались проблемы со зрением, его коллеги по университету в Софии принесли в жертву петуха, чтобы помочь ему вылечиться.

Из всех гробниц, связанных с Сари Салтыком, гробница в Бабадаге на востоке Румынии кажется самой старой и, возможно, самой подлинной. Еще в XIV веке великий путешественник Ибн Баттута посетил там гробницу, а в последующие столетия туда доехали османские султаны и неутомимый Эвлия Челеби.

Название Бабадаг в переводе с турецкого означает «отцовская гора» и относится к паре небольших холмов недалеко от города.

Хотя их высота не превышает нескольких сотен футов, они кажутся огромными, поскольку расположены в одном из самых плоских мест в Европе, на равнинах Добруджи, к югу от того места, где Дунай делится на свою дельту.

В 1600-х годах, когда святилище Салтыка turbe посетил Эвлия Челеби, оно уже считалось древним. В течение столетий после того, как османы покинули эту часть мира, оно страдало от непозволительного пренебрежения. К 1960-м гробница почти разрушилась. Недавно турецкое правительство восстановило ее. Обезоруживающе маленькое, почти приземистое здание, маленький куб из побеленной каменной кладки, ютится под неприметным красным куполом. Хорошо отесанный деревянный гроб Сари Салтыка – предположительно, последний в серии – единственное, что находится внутри, не считая ведра и швабры. Впереди, в поле среди оранжевых тигровых лилий, стоят несколько древних надгробий, на которых вырезаны арабские письмена.

Похоже, никто в Бабадаге не обращает особого внимания на святилище Салтыка. За ним ухаживают, содержат в чистоте, но не посещают. Туристы скорее обращают внимание на другое святилище, спрятанное вдали от города на самой вершине горы-отца. Однажды я узнал о нем из карты. Это могила Коюн Бабы, еще одного святого-дервиша, который еще более загадочен, чем Сари Салтык. Он был пастухом и жил в глубине Анатолии где-то в Средние века. Его единственная претензия на славу заключается в том, что он никогда ни с кем не разговаривал. Кажется, он никогда не выезжал из Анатолии, и как именно его могила оказалась в этом румынском городе, остается загадкой. Возможно, как и Сари Салтык, он добрался сюда на грозовой туче.

Заинтересовавшись, я отправился на поиски его святилища к вершине горы-отца. Пока я пробирался через лес карликовых дубов, покрывающий ее вершину, с запада надвигались дождевые облака. С высоты ста метров я мог разглядеть облака, плывущие над равнинами от самой Бразилии. К тому времени, как я добрался до вершины, они рассеялись. Из города внизу поднялся невероятный шум. Каждый петух, курица, корова, овца, коза и собака в Бабадаге мычали от восторга или лаяли от неудовольствия.

Могилу я нашел. Она находилась рядом с поляной, усеянной дикой мятой и фиолетовыми полевыми цветами. Сама могила была простой и современной. Надгробие было выложено из случайных кусочков мрамора, а очертания тела очерчены обломками бетона. Имя Коюн Бабы было выведено черной краской рядом с золотой пятиконечной звездой. Черная земля в центре могилы была усыпана тюльпанами и дешевыми свечами. Наверху к ветвям каждого дерева были привязаны кусочки цветной ткани. Гирлянды из них – какие-то красные, какие-то желтые, какие-то разноцветные, а какие-то в синюю и белую полоску, как на греческом флаге, – висели у меня над головой, орошая дождевыми каплями.

К тому времени как я спустился с горы, дождь прекратился. Многочисленные выбоины на грунтовых дорогах Бабадага были полны дождевой воды. Пара цыганских детей прыгала в большую лужу, а их мать метлой сметала воду с выложенного плиткой крыльца. Ее широкие серьги-кольца и золотые цепочки сверкали в лучах только что проснувшегося солнца.

Усыпальницы святых, таких как Сари Салтык, служили местами встреч, где представители разных конфессий могли собираться вокруг общего источника, несущего благодать. Щедро раздавая всем посетителям поровну, эти гробницы преподносили важные уроки духовной щедрости. Но если святые люди могли выступать учителями, то и их противники иноверцы тоже могли, ибо конфликт, как и молитва, – форма близости, поддерживаемая поколениями, он тоже может научить чему-то в деликатном искусстве сосуществования.

Польша и Литва провели большую часть ранней современной истории в конфликте с Османской империей, активно воевали с ней. Обе страны одерживали великие победы и терпели ужасные поражения от рук друг друга. Тем не менее со временем продолжительные контакты между двумя государствами привели к определенной близости. Иногда это проявлялось в мелочах: в XVIII веке командиры пограничных застав посылали друг другу небольшие подарки с противоположных берегов Днестра. Полтора столетия спустя правнук одного из этих пограничников все еще хранил один из этих подарков как драгоценную семейную реликвию: мешочек из красного шелка, полный пожелтевших страниц, покрытых комплиментами, написанными мелким, витиеватым почерком той утонченной эпохи.

В других случаях эта близость проявлялась в более грандиозных жестах. После того как Польша потеряла свою независимость в 1795 году, став частью России, Пруссии и Австрии, Османская империя отказалась признать распад государства. Она позволила последнему польскому послу в Стамбуле сохранить свой пост. В течение следующих тридцати лет османы платили ему зарплату и позволяли присутствовать на встречах divan с представителями других европейских держав. Ему также была предоставлена турецкая охрана, или kavas. Согласно легенде, всякий раз, когда он проходил мимо охраны других европейских послов, они качали головами и с жалостью вздыхали: «Вот kavas, тень драгомана, государства, которое было стерто с карты мира!»

До тех пор пока Польша не восстановила свою независимость в 1918 году, османские официальные лица в начале каждой аудиенции с западными державами объявляли, что «депутат от Лехистана [Польши] еще не прибыл». Этот великолепный образец рыцарства, возможно, был вдохновлен или, по крайней мере, предвосхищен чем-то произошедшим много веков назад. В 1622 году жестокая война между Османской империей и Речью Посполитой подошла к концу, и пришло время подписать мирный договор.

Для переговоров о сделке польский сенат направил князя Збараского, одного из богатейших людей содружества и бывшего ученика Галилео. Збараский прибыл в Стамбул с распростертыми объятиями, великолепной свитой и щедрыми подарками. Те м не менее телохранители султана, янычары, не спешили проявлять доверчивость. Они показали Збараскому забальзамированную голову визиря, которого только что свергли, а также многих его предшественников. Доходчивое предупреждение. Польский посланник его понял. Он сказал им: «Пусть моя голова пополнит коллекцию, если я не буду верно служить вам».

На следующий день Збараский встретился с султаном. Для этого случая он приберег свой лучший подарок. Мужчина вытащил из золотого сундука старый пергамент: последний мирный договор между Польшей и Турцией, подписанный почти столетием ранее Сулейманом Великолепным и Зигмунтом Старым. Турецкие сановники столпились вокруг, чтобы прикоснуться к документу, который держал в руках сам великий законодатель. Затем перед собравшимся двором Збараский зачитал заключительные слова пакта, адресованные султаном королю Польши:

«Мне семьдесят, и ты тоже стар, нити наших жизней обрываются. Скоро мы встретимся в более счастливых краях, где будем сидеть, пресыщенные славой, рядом со Всевышним, я по правую руку от него, а ты по левую, и говорить о нашей дружбе. Твой посланник Опалинский расскажет вам, в каком счастье он повидал твою сестру и мою жену. Я сердечно передаю его Вашему Величеству. Прощай».

При этом, как сообщает нам летописец, все присутствующие пролили обильные потоки слез. На мгновение им всем представилась картина взаимовежливости и уважения, почти невыносимо прекрасная.

4

Еретики

В период с 1951 по 1953 год группа болгарских этнографов отправилась в Делиорман, регион на северо-востоке страны, для проведения полевых исследований среди местных мусульманских общин. Название Делиорман происходит от турецких слов, означающих «сумасшедший лес». Место с густыми лесами и исчезающими у самого Дуная ручьями на протяжении веков служило убежищем как для бандитов, так и для беженцев. Среди групп, поселившихся там во времена Османской империи, были алевиты, тюркоязычные шииты, чьи убеждения противоречили суннитскому традиционному укладу, преобладавшему по всей империи.

Болгарские этнографы не хотели расспрашивать алевитов об особенностях их религиозной практики. Официальный атеизм при сталинизме был в порядке вещей, а дискуссии о вере были табуированы. Чтобы случайно не пересечь какие-либо идеологические красные линии, этнографы ограничили свои беседы с сельскими жителями более нейтральными темами, такими как структура семьи, методы ведения сельского хозяйства и ремесла. Тем не менее религия не могла возникнуть сама по себе. Жители деревни показали приезжим ученым свои музыкальные инструменты (в каждом доме был по крайней мере кто-то один, кто умел играть) и исполнили несколько своих песен. Популярными были «мудрые песни Tariqat», тексты религиозных трактатов, положенные на музыку, – их исполняли как мужчины, так и женщины.

Речь не о тех учениях, которые можно было услышать в мечети. Они рассказывали тайную историю о четырех священных книгах и четырех священных элементах, а также о дарах, которые Бог дал первородителю Адаму. Эти легенды, мудрость которых «горела, как огонь», не были записаны ни в одной книге, а у жителей деревни Делиорман не было письменных свидетельств, и, как объяснил один из деревенских старейшин приезжим этнографам, мудрые песни Tariqat служили «их Кораном».

Восточная Европа традиционно содержала множество анклавов, подобных этому, мест, где почти все были неграмотны, а Священное Писание существовало только в форме слухов или песен. В таких местах Священное Писание переписывалось и переосмысливалось как миф до степени, часто граничащей с ересью. Примером может служить книга Бытия. Библия, Тора и Коран – все они рассказывают версию истории о том, как Бог сотворил Вселенную из пустоты и тьмы.

Но по всей Восточной Европе циркулировали очень разные версии этой истории.

От Эстонии до Македонии люди знали историю о ныряльщике – иногда в образе человека, иногда птицы, а иногда и самого дьявола, – который на начальном этапе творения нырнул в первозданное море, чтобы поднять крупицу почвы, из которой можно было сотворить Землю как таковую. Но в начале времен, как говорили, в некоторых частях Болгарии не было ни моря, ни почвы. Земля была похожа на шар из теста. Бог замесил его и придал ему форму земли и небес, подобно тому как пожилая женщина раскатывает слоеное тесто, чтобы испечь пирог banitsa с начинкой из йогурта и сыра. Гуцулы Карпатских гор на Украине развили эту молочную тему, утверждая, что в начале времен мир был сделан не из воды, теста или отходов, а из густой сметаны. Бог целую вечность парил над своим кремово-белым миром, пока однажды дьявол из зависти не облил его дегтем и не испортил. Затем Бог отделил хорошие сливки и использовал их для создания солнца и неба, а испорченные сливки пустил на создание земли и гор.

Но это только одна версия Гуцульского генезиса. В другой версии Бог и Дьявол не противники, а партнеры. Они вместе работают над созданием Вселенной и наполнением ее полезными вещами. Они не всегда ладят, но в то время как Бог одерживает верх, все хорошие идеи приходят в голову Дьяволу. Именно Дьявол создает овец и коз, с помощью которых гуцулы зарабатывали себе на жизнь на высокогорных пастбищах Карпат; именно Дьявол изобретает скрипку и флейту, чтобы развлекать их. Он строит первый дом, конструирует первое колесо и разжигает первый огонь. Неуклюжий и лишенный воображения Бог мог только присвоить эти чудеса себе. Поэтому Дьявол набрасывается на собственные творения и портит их: плюет, пукает или иным образом оскверняет их. Вот почему от огня идет дым и почему человечество прекрасно снаружи, но отвратительно внутри.

Возможно, это глупая сказка, но она указывает на важную истину о духовной жизни Восточной Европы. На протяжении веков в регионе процветали все виды религиозного нонконформизма, от народных суеверий до полунаучной магии. Там, где встречались христианство, иудаизм и ислам, ни одна из трех конфессий не могла без проблем обеспечить единообразие веры. Средства идеологического принуждения, обычные для Западной Европы, например католическая инквизиция, протестантские школы и полицейские предписания, появлялись здесь с запозданием. В их отсутствие процветала ересь. Амбициозные правители превратили свои королевства в убежища для преследуемых. Другие обратились к темным искусствам, чтобы успокоить свои тревоги по поводу этого мира и грядущего. И хотя эти альтернативные верования редко находили постоянное пристанище в Восточной Европе, маленькие островки антиортодоксии сделали для формирования воображения и самооценки региона не меньше, чем любое учение, исходящее из Рима или Константинополя.

Сохраненные в памяти и народной вере ереси могли жить еще долго после их публичного поражения от рук «официальной» религии. Как перевернутая с ног на голову мифология гуцулов, так и священные песни болгарских алевитов уходят корнями в глубокие и запрещенные религиозные эксперименты. Алевиты могут проследить свои верования до мессианских проповедников XV века, которые учили, что между христианами и мусульманами нет большой разницы и что вся собственность должна быть общей. Эти пророки практиковали то, что проповедовали, подстрекая к восстаниям против османского владычества, за что они и были казнены вместе со своими последователями, в то время как оставшиеся верующие бежали в подполье.

Аналогичным образом, большая часть непристойной космологии гуцулов берет свое начало в учениях ныне вымершей гностической секты под названием богомилы. Богомилы были дуалистами: они верили, что Вселенная разделена на две конкурирующие сферы, добрую и злую. Мир добра был нематериальным и неосязаемым. Это был мир духа, созданный и управляемый великодушным Богом, ожидающим в раю благословенные души после смерти тел. Мир материи, напротив, был владением зла. Он был создан как ловушка соперником Бога, демиургом по имени Сатанаил. Он создал все, что мы видим, к чему прикасаемся, что пробуем на вкус и обоняем, чтобы держать нас в заключении вселенной грязи, смерти и тьмы и как можно дальше от другого мира света, благодати и вечности.

В соответствии с этим взглядом на резко раздвоенный космос духовная практика богомилов состояла в том, чтобы дистанцироваться от материального мира и приблизиться к духовному. Они избегали мяса, брака и вина. Благодаря воздержанию и молитве их лидеры научились подниматься из грязного болота этого мира. Их последователи верили, что они смогут и их вытащить за собой.

Откуда же взялись эти странные верования? Они, по-видимому, прибыли в Восточную Европу в Х веке, принесенные туда армянскими еретиками, которых император Византии изгнал с их родины и сослал на далекие северные границы империи. В сегодняшних Болгарии и Македонии они вдохновили славянского проповедника по имени Богомил, или «Возлюбленный Божий», чье имя в конечном итоге стало использоваться для обозначения движения в целом.

С самого начала богомилы были не в ладах с официальной церковью. Они отреклись от таинств и возненавидели крест, который считали орудием пыток. Их учение также включало элемент социальной революции. По словам одного византийского церковника, который хорошо их знал, богомилы учили свой народ «поносить богатых» и «ненавидеть царя». Как и следовало ожидать, такая позиция не снискала им расположения сильных мира сего. Преследуемые в Болгарии, богомилы нашли убежище в Константинополе. Та м их начали сжигать за ересь, и они рассеялись по Балканам. Единственным местом, где они, похоже, нашли более-менее постоянный дом, – стала Босния. Но, как и все, что связано с богомилами, правда окутана тайной.

Богомилы не оставили после себя никаких письменных памятников – все они были уничтожены их преследователями. Таким образом, практически все, что мы знаем о них и их верованиях, исходит из уст их врагов. Во время раскопок средневекового русского города Новгорода археологи нашли деревянную табличку с фрагментами богомильского текста. Она свидетельствует, что к 1000 году миссионеры-богомилы работали вдали от своей болгарской родины. К сожалению, в табличке мало что сохранилось из фактического содержания их учений.

Если мы мало знаем о жизни богомилов, то едва ли больше знаем о королевстве Босния, одном из наименее документированных государств средневековой Европы. Те м не менее мы можем с некоторой уверенностью сказать, что между XIII и XV веками боснийская церковь периодически находилась в состоянии раскола с Римом. В отличие от болгар, которые приняли духовный сан из Византии, боснийцы номинально были католиками. Многие полагают, что причина заключалась в том, что церковь в значительной степени находилась в руках богомилов. Некоторые думают, что именно поэтому в Боснии ислам приняли больше христиан, чем почти в любой другой части Балкан, – их приверженность церкви уже была номинальной.

В то время как степень отклонения боснийской церкви от ортодоксии остается предметом дискуссий, идея богомильского прошлого стала неотъемлемой частью того, что значит быть боснийцем. Она находит свое наиболее яркое выражение в монументальном надгробии под названием stecak. Высокогорный карстовый ландшафт Боснии и особенно Герцеговины усеян тысячами таких загадочных памятников. Сделанные из белого известняка, бледного, как лунный свет, они были украшены разнообразными орнаментами, включая животных, танцоров, спирали, солнечные диски и звезды, значение которых остается неясным. Они являются частью исчезнувшего наследия богомилов, говорящих с нами на протяжении веков на языке, который мы больше не понимаем.

Богомилы послужили мощным источником идентичности для боснийцев именно по причине того, что сильно отличались от выходцев из остальной части Европы. То же самое можно сказать о гуситах в Чешских землях. Как и богомилы, гуситы получили свое название от своего основателя Яна Гуса. Гу с был священником, он родился в 1372 году в бедной семье в Богемии, быстро поднялся по служебной лестнице и стал ректором Пражского университета. Та м он проповедовал против жадности епископов и безумной жажды власти пап. Он хотел положить конец финансовой коррупции церкви и сделать ее более демократичной, позволив мирянам причащаться хлебом и вином и поощряя людей читать Библию на родном языке.

За столетие до Лютера Гу с призывал к основательной реформе церкви. Если бы он, подобно Лютеру, жил в эпоху печатного станка, он, возможно, преуспел бы. Вместо этого его убрали. В 1415 году Гуса заманили на церковный собор обещанием мирной беседы, затем осудили как еретика и сожгли на костре в бумажной короне, предназначенной для ересиархов. Чтобы помешать охотникам за реликвиями, прах Гуса был сброшен в Рейн. Но этим не закончилась история его движения. Через несколько лет после его казни его последователи восстали против своего сюзерена, императора Священной Римской империи Сигизмунда, и отразили не менее пяти крестовых походов, посланных папой римским для их подавления. Хотя гуситы в конечном счете были вынуждены пойти на доктринальный компромисс, даже сто лет спустя они все еще доминировали в чешской церкви.

Со временем религиозное восстание гуситов было переосмыслено и получило статус истории этнической вражды между чехами и немцами. Этот конфликт, а также настойчивое продвижение и реформирование чешского языка Гусом (именно он изобрел перевернутый циркумфлекс hacek, освободив таким образом чешский язык от тираничной нелогичности польской орфографии), сделали гуситов кумирами последующих поколений националистов. Сегодня целые районы Праги названы в честь гуситских военачальников. Но за пределами чешских земель более поздний эпизод в истории города оказал гораздо большее влияние на народную память, породив легенду о «Волшебной Праге».

Примерно в 1600 году Прага была центром оккультного мира.

Прага была для каждого химика, фокусника и начинающего волшебника на континенте чем-то вроде того, чем Лондон для начинающих драматургов или Рим для церковников. Этому во многом поспособствовали воля и эксцентричные привычки одного человека, императора Священной Римской империи Габсбургов и короля Богемии, Рудольфа II.

Рудольф был искателем. Он жаждал тайных знаний и был очарован герметизмом, астрологией и каббалой. Известно, что он встречался с раввином Иегудой Лоу, легендарным создателем Пражского Голема, для продолжительной (и тайной) дискуссии. Однако самой большой страстью Рудольфа была алхимия, которую он любил не столько за то, что она сулила несметные богатства или золото, сколько за возможность присоединиться к малочисленному братству духовно избранных.

Многие задавались вопросом, что лежало в основе склонности Рудольфа к тайнам. Некоторые предполагали, что так он пытался замаскировать свою беспомощность. Теоретически Рудольф был всемогущ, но на самом деле эта власть была в значительной степени иллюзией. Его должность давала ему значимость и достоинство, но мало реального влияния. Он был со всех сторон оплетен паутиной обычного законодательства, привилегий и прецедентов. Каждое предполагаемое действие или реформа наталкивались на возражения со стороны бесчисленных сословий и советов империи.

Неспособность Рудольфа к активным действиям усугублялась его характером. Рыжеволосый, с пухлыми щеками херувима и подбородком-фонариком на портретах он выглядит именно таким: жизнерадостным олимпийцем, каким его рисовали придворные художники. Но если выглядел Рудольф как Арес или Вертумнус, его разумом управлял Сатурн. Меланхолия управляла его жизнью. Рудольф был склонен к депрессиям, возможно, страдал маниакальным синдромом. Он громогласно ругался на своих слуг и во всеуслышание заявлял, что хочет умереть. Его встревоженные советники дипломатично докладывали, что он, возможно, «в некоторой степени» одержим демонами. Папа рекомендовал схватить всех причастных ведьм, но таковых не нашлось.

Вместо этого с возрастом паранойя Рудольфа только усугублялась, он жил в убеждении, что его окружают враги. Он был уверен, что его братья замышляют против него заговор (что так и было). Его подданные, казалось, были настроены к нему ненамного лучше. На руку не играло и то, что Рудольф был надменным и тонкокожим. Например, в 1578 году, после того как жители Вены взбунтовались и облили молоком его королевских телохранителей, он перенес столицу империи в Прагу. Надежно укрывшись в своем огромном дворце в Пражском граде, он всецело отдался агорафобии. Шли годы, в течение которых он ни разу не показал свое лицо внешнему миру.

Опасаясь выходить за пределы своего дворца, Рудольф перенес мир к себе внутрь. Он был ненасытным коллекционером. Чем экзотичнее или причудливее была вещь, тем больше он ее желал. Он приобретал диковины со всех уголков земного шара: японские лаковые ширмы, головные уборы ацтеков, гигантские морские кокосы из Индии и драгоценные чаши из рога носорога. Его коллекция варьировалась от якобы исторических предметов, таких как шапка короля Пржемысла и гвозди из Ноева ковчега, до чисто магических, таких как перья феникса, когти саламандры и золотой колокольчик для вызова мертвых душ. У него был корень мандрагоры в форме Иисуса Христа и рог единорога (на самом деле бивень нарвала). У Рудольфа даже был демон, хранившийся под стеклом. Он стоял в стеклянной витрине рядом с вазой, которую он считал Святым Граалем.

Рудольф любил и живых животных. У него были специальные агенты за границей, в обязанности которых входило присылать ему любое удивительное существо, прибывающее в порты Испании или Фландрии. Среди прочего они передали Рудольфу дронта и казуара, портреты которых он заказал своими любимым художникам. После позирования они отправились жить в его частный зверинец, где также содержались зубры, бизоны и кабаны. Из всех питомцев любимцем Рудольфа был лев по имени Мохаммед, подарок османского султана Сулеймана Великолепного. Он попросил своего придворного астролога Тихо Браге рассчитать их гороскопы – собственный и зверя. Браге предсказал Рудольфу, что, когда Мохаммед умрет, правитель вскоре последует за ним.

Браге завоевал расположение Рудольфа благодаря своим навыкам астролога. Со временем великий датский астроном стал одним из самых доверенных советников императора. Браге лечил недуги императора алхимическими настойками и советовал ему, кого назначать на различные должности, а также когда и как вести войну против турок. При проведении расчетов Браге помогал его коллега Иоганн Кеплер. В тот момент Кеплер, возможно, величайший математический ум Европы, использовал астрономические наблюдения Браге, чтобы открыть принципы, лежащие в основе эллиптического движения планет, то есть совершить один из величайших скачков вперед в истории астрономии.

Кеплер и Браге входили в широкое сообщество ученых и вольнодумцев, собравшихся при дворе Рудольфа в Праге. Некоторые из них были учеными-магами, например польский металлург Михаэль Сендивогиус, который, возможно, первым открыл кислород (хотя он скрывал свое открытие под таким количеством алхимического жаргона, что трудно сказать наверняка), и англичанин Джон Ди, великий математик и специалист по навигации, который также был убежден, что может разговаривать с ангелами с помощью волшебного зеркала. Среди них были радикальные теологи, которые действовали на самых дальних границах допустимых религиозных исследований, – Джордано Бруно, мечтавший о бесконечности миров, Франческо Пуччи, который хотел основать заочное общество ученых мужей, действующих от имени универсальной истины, независимо от конфессии или вероисповедания.

В это эксцентричное сообщество входили и несколько откровенных мошенников, людей, которые мотались по Европе, притворяясь, что у них есть рецепт изготовления золота или создания вечного двигателя. Предводителем этих шарлатанов был Эдвард Келли, карманник, которому в Англии отрубили уши за подделку документов; затем он неожиданно обрел славу и богатство на службе у Рудольфа. Император был в восторге от его притязаний на обладание формулой философского камня. Чтобы получить его, Рудольф произвел Келли в рыцари, а позже и в бароны. Но когда он не получил взамен желанной формулы, Рудольф приказал бросить Келли в одну из тюрем своего замка, где тот и умер, сломав ногу при неудачном побеге.

Фигуры, собравшиеся в Праге Рудольфа, – от обманщиков до гениев – как будто высмеивают наше современное разделение между наукой, гуманизмом и магией. Эти различия едва ли имели значение в то время: в эпоху, предшествовавшую открытию гравитации или электрона, Вселенная, казалось, удерживалась вместе переплетением мистических струн. Закономерности сходства, метафоры и визуальные рифмы имели такое же значение, как математические законы, а то и большее. В этом мире форма снежинки имела такое же отношение к функционированию космоса, как и появление доселе неизвестной звезды.

Звезда Праги как центра европейской учености вспыхнула и погасла слишком быстро. В 1611 году братья Рудольфа отобрали у него корону. Год спустя он умер, причем через три дня после льва Мохаммеда, таким образом подтвердив правдивость предсказания Браге. Преемники Рудольфа если и были менее обременены физическими и психическими недугами, то, к сожалению, они также оказались религиозными фанатиками, которые помогли развязать Тридцатилетнюю войну, самый разрушительный конфликт в истории Европы вплоть до Второй мировой войны, три столетия спустя. Длившаяся с 1618 по 1648 год война практически свела на нет достижения недолговечного Ренессанса короля Рудольфа.

Наследие «Волшебной Праги» продолжало существовать во множестве воплощений. До того как ее земли были полностью поглощены соседними империями в XVIII и XIX веках, Восточная Европа представляла собой административное лоскутное одеяло из пересекающихся княжеств и герцогских поместий. В этой мозаике микрогосударств местные правители и могущественные дворяне обладали широкими полномочиями для проведения собственной религиозной политики и политики покровительства. Столь же увлеченные алхимией и оккультизмом, как Рудольф, они создали созвездие «миниатюрных Праг», разбросанных по дуге от Богемии до Трансильвании.

В Тршебони, на Чешских землях, невероятно богатый клан Рож мберков, например, параллельно с дворцом Рудольфа содержал собственный алхимический двор и принимал у себя многих из тех же странствующих алхимиков. Один из таких посетителей, польский дворянин Ольбрахт Ласки, был адептом, который беседовал с королевой Елизаветой I на латыни и привез с собой в Польшу Джона Ди и Эдварда Келли. Искатель запретной мудрости Ласки был не в меньшей степени интриганом и проходимцем – его попытка захватить трон Молдовы привела к гибели казацкого предводителя Дмитрия Вишневецкого, известного героя народных песен. Ласки финансировал свои приключения частично за счет кражи приданого своей жены. Посетители его замка в очаровательном словацком городке Кежмарок, расположенном у самого подножия заснеженных Татр, могут увидеть как место, где он проводил свои алхимические эксперименты, так и башню, в которой он держал в заточении свою жену.

Немного восточнее Кежмарока могущественная семья Ракоци – в свое время не менее кровожадная, чем Ласки, – создала островок спокойствия и учености в пределах своих владений на севере Венгрии. В одни из самых неспокойных лет XVII века город Шарошпатак стал надежным убежищем для гуманистов и религиозных изгнанников различных мастей. В 1650 году великий чешский философ и «энциклопедический реформатор разума» Иоанн Амос Коменский возглавил Шарошпатакский протестантский колледж. Его ученики разыгрывали пьесы на латыни во внутреннем дворе замка Ракоци, великолепного сооружения эпохи Возрождения, потрясающе обрамленного коническими холмами Токая, покрытыми виноградниками с одной стороны и мутными водами реки Бодрог – с другой.

Несмотря на то что могущественная семья Радзивиллов – самых богатых и влиятельных землевладельцев во всей Польше-Литве – была зажата между поляками-католиками с одной стороны и православными белорусами – с другой, она приняла некоторые из наиболее радикальных направлений протестантской Реформации. В начале XVII века их частный город Кедайняй стал домом для кальвинистов, христиан-гебраистов и членов менее известных сект, таких как ариане и социниане.

Социниане были одними из первых, кто выступил в защиту прав лиц, отказывающихся от военной службы по соображениям совести, и предложил всеобъемлющую свободу вероисповедания. Изгнанные из Западной Европы за свои убеждения, социниане нашли безопасную гавань на ее окраинах – в Литве и Трансильвании. Какое-то время эти отдаленные территории в плане богатства идей и конкурирующих интеллектуальных течений соперничали с такими космополитическими городами, как Лондон и Амстердам.

Этому моменту бодрящего плюрализма не суждено было продлиться долго. Война и чума неизбежно взяли свое, как и неустанное продвижение католической контрреформации. К началу XVIII века все Радзивиллы перешли в католичество, и их интеллектуальная предприимчивость пошла на убыль по мере того, как росла их приверженность православию. Тем не менее мечта о Волшебной Праге не исчезла полностью. Иероним Флориан Радзивилл, который в 1740-х годах завладел фамильным замком в Бяла-Подляске на востоке Польши, подражал Рудольфу по крайней мере в одном отношении – у него был прекрасный кабинет чудес, в котором, среди прочих диковинок, хранились египетская мумия, несколько райских птиц (и то и другое – любимое Рудольфом) и корень мандрагоры в форме святого Онуфрия. У него также обретались мертвый василиск и сорок живых медведей.

Иероним, по слухам, – внебрачный сын Петра Великого, а на портретах скорее кокер-спаниель, просунувший голову сквозь ткань, прикрывающую портрет Людовика XV. Возможно, во мне говорит обида: он отказал одному из моих предков в должности управляющего замком Биржай. Хотя его коллекции были обширными, в остальном Иероним не соответствовал образу просвещенного жителя предыдущих столетий. Он вошел в анналы главным образом как садист и тупица, его главными занятиями были охота и организация кровавых инсценированных сражений с участием своей личной армии из шести тысяч человек. Он также был большим любителем балета.

Двоюродный брат Иеронима, Марцин Миколай Радзивилл, обладал более широкими вкусами. В частных лабораториях в своем поместье в Беларуси Марцин продолжил поиски философского камня, начатые Габсбургами. Ему также нравилось окружать себя образованными евреями, он соблюдал шаббат и ел кошерную пищу. На мгновение Марцину могло показаться, что он вот-вот положит начало новому моменту межрелигиозной гармонии. К сожалению, он был совершенно сумасшедшим преступником и маньяком, который похищал десятки несовершеннолетних девочек и ради забавы грабил кареты. Когда подданные пожаловались Иерониму, его двоюродный брат арестовал его и объявил недееспособным. Последние три десятилетия своей жизни Марцин гнил в специально построенной темнице в Слуцке, поскольку единственным законом, который уважали Радзивиллы, был тот, который они написали сами.

Пример Радзивиллов указывает на ограниченность культуры, основанной на дворянском покровительстве. Психические болезни часто наблюдались у представителей их класса. Запертые в огромных поместьях, окруженные лесами, отрезанные от более широких европейских течений, не стесненные ни долгом, ни страстью, они слушали клавесинную музыку, играли в солдат и постепенно сходили с ума. Но если старая программа всеобщих реформ Рудольфа села на мель из-за меняющейся политики и изменчивых баронских прихотей, алхимия оказалась на удивление долговечной. Золото всегда было востребовано, и алхимия – теперь уже не духовный поиск, а поиск способа производства золота путем трансмутации – сулила быстрый способ его получения.

На протяжении XVII и XVIII веков королевские покровители, надеясь быстро поправить свои хронически истощенные финансы, оказывали благосклонность таким сомнительным персонажам, как «доктор Дж. Фортонио», метко прозванный бароном фон Хаос, которого поставили во главе королевского монетного двора Габсбургов и который быстро присвоил его. Алхимия пользовалась популярностью среди гораздо более широких социальных слоев. В 1785 году в Варшаве официально проживало не менее двух тысяч алхимиков, и это только постоянных жителей города.

В последние десятилетия XVIII века – последние годы независимости Польши – все самые известные маги Европы проходили через Варшаву. Граф Калиостро, по слухам бессмертный, поразил польского короля своей техникой изготовления серебра из ртути. Казанова, венецианский авантюрист, известный как величайший любовник своего века, также проезжал через Варшаву, где проводил время, демонстрируя свой метод «улучшения драгоценных камней» и другие алхимические навыки.

Эти люди составляли обширный пласт, названный историком Павлом Мацейко «неформальной общеевропейской гильдией странствующих шарлатанов». Они присутствовали при каждом королевском дворе Европы, выпрашивая чеки, меняя любовниц и жульничая в карты. Они мнили себя экзотическими принцами, счастливцами, открывшими секрет вечной молодости, или посвященными какой-нибудь мистической секты. Они хвастались своей дружбой с богатейшими герцогинями Франции и самыми красивыми оперными певицами Италии. У каждого из них был секретный способ никогда не проигрывать в карты. Но только один из них утверждал, что он мессия.

Якоб Франк, которого помнят как одного из величайших еретиков и богохульников в еврейской истории, родился в 1726 году в деревне Королувка, на территории нынешней Юго-Западной Украины – тогда это была отдаленная провинция Речи Посполитой, недалеко от границы с Османской империей. Отец Франка часто ездил туда торговать драгоценными камнями и тканями, поэтому Франк рос по обе стороны османско-христианской границы, постоянно перемещаясь между ее великими городами: Черновицем, Смирной, Бухарестом, Софией и Константинополем.

В какой-то момент своих путешествий на юг отец Франка стал саббатеанином, или последователем Саббатая Цеви (Шабтай Цви, Шаббетай Чеви), турецкого еврея, чьи заявления о том, что он мессия, взбудоражили весь еврейский мир середины XVII века. Недолгое пребывание Цеви в качестве правителя закончилось его обращением в ислам в 1666 году. Однако долгое время спустя многие в ближайшем окружении Цеви и за его пределами продолжали верить, что он избранник Бога. В османских землях эти последователи внешне притворялись мусульманами, но продолжали почитать своего лидера и тайно практиковать еврейские обычаи. Они стали известны как «донме», что по-турецки означает «отступник» или «перебежчик». Наибольшее число «донме» проживало в греческом городе Салоники.

В какой-то момент своей юности Якоб Франк отправился туда и вступил в контакт с уцелевшей ячейкой ближайших последователей Саббатая. Он женился на дочери одного из их лидеров. Вскоре он заявил, что является преемником одного из ведущих пророков Цеви. Он начал преподавать каббалу и возродил некоторые из наиболее противоречивых учений Саббатая Цеви, в частности, его антиномизм, или идею о том, что искупление заключается не в следовании религиозному закону, а в его нарушении.

«Грешите! Грешите, чтобы Бог простил вас!» Франк привез это явно трансгрессивное послание обратно в Польшу, где все еще тайно практиковали разрозненные группы последователей Саббатая. Франк выдвинул себя в качестве их лидера. Его уверенность и обаяние придали смелости еретикам. После девяноста лет необходимости скрываться они вышли из тени. В 1756 году в маленьком польском городке Ланцкороне они устроили танцы: мужчины и женщины праздновали вместе, некоторые без одежды. Конечно, они веселились ночью, за закрытыми дверями, но их обнаружили. Местный раввин донес на них мэру-христианину и всю группу последователей Франка арестовали. На допросе они показали, что при ехали из Львова и направлялись в Салоники, чтобы засвидетельствовать свое почтение могиле своего учителя Саббатая Цеви.

Столкнувшись с этими преступлениями, местный раввинский суд отлучил Франка и всех его приверженцев от церкви. Ни один еврей не мог иметь с ними никаких дел; жен объявили блудницами, а их дети получили статус незаконнорожденных. Не удовлетворившись этим, раввины пошли еще дальше: они сообщили местному епископу, известному антисемиту по фамилии Дембовски, что в его епархии пойманы еретики и срочно нуждаются в наставлении на путь истинный.

Последний шаг оказался ужасной ошибкой. Почувствовав раскол в еврейской общине, епископ Дембовски решил воспользоваться этим. Отверженные и обиженные, Франк и его последователи отлично сыграли ему на руку Они сообщили, что они не еретики, а искренне верующие в Библию и Коран; они просто засомневались в Талмуде и его лжи. Обрадованный епископ организовал серию диспутов между франкистами и талмудистами. Оскорбленные ортодоксальным раввинатом, Франк и его последователи прибегали к любой мыслимой клевете. Они говорили своим слушателям, что Талмуд полон басен и лжи и что он богохульствует против христианства. Хуже всего то, что они утверждали, что для приготовления пасхальной мацы необходима христианская кровь, подразумевая, таким образом, что ритуальное убийство – неотъемлемая часть еврейского учения.

Это была ложь почти немыслимого масштаба – элементарное предательство, поскольку она придавала правдоподобие кровавому навету, самому пагубному мифу, рассказываемому о евреях в христианских странах. Как только Франк допустил такое высказывание, пути назад к иудаизму для него или его последователей оборвались. В 1759 году, загнанные в угол и под давлением польской католической иерархии, все франкисты приняли христианство на специальной церемонии во Львовском кафедральном соборе.

Еретик с рождения, принявший ислам во время пребывания в Турции, Франк теперь стал лидером христианской общины, состоящей исключительно из евреев-ренегатов. Поляки-христиане видели в нем вестника грядущего искупления евреев. Католический истеблишмент осыпал его почестями. Франку и его ведущим последователям были пожалованы дворянские патенты, их чествовали все крупнейшие магнаты Польши. Они сбрили бороды и бакенбарды и начали носить сабли. Сам Франк переехал в Варшаву, обедал на золотых и серебряных тарелках, одевался как король, бросал золотые монеты нищим, ходил в театр и путешествовал в колеснице, запряженной шестеркой лошадей. Он также увлекался алхимией: перегонял этанол и эфир, которые, как он думал, при совместном употреблении внутрь, обеспечат ему бессмертие. Он также изготовил настойку, которую назвал «Золотыми каплями», которая, как предполагалось, излечивала все болезни.

Франк и его секта были обязаны своей славой и богатством обращению в христианство, но на самом деле они существовали на религиозной нейтральной территории. Публично исповедуя католицизм, втайне они все еще придерживались некоторых догматов иудаизма, хотя и интерпретировали их в дико неортодоксальной манере. Они верили в Мессию Саббатая, который принял ислам, и в пророка Франка, который открыто исповедовал католицизм. Однако в частном порядке Франк продолжал исповедовать особый тип ереси, смешивая каббалистические идеи божественного присутствия с католической преданностью Марии.

Франк раскрыл это новое учение своим последователям – те донесли на него польским католическим властям, которые арестовали его. Следующие тринадцать лет Франк провел в монастырской тюрьме в Ченстохове. В 1772 году, после первого раздела Польши, русская армия освободила его, отчасти потому, что он пообещал обратить польских евреев в русское православие. Вместо этого Франк отправился в Вену, где ему каким-то образом удалось добиться встречи с императрицей Марией Терезией. Он убедил ее, что он не отступник и не лжемессия, а еврейский религиозный реформатор, действующий в духе Просвещения.

Получив таким образом разрешение поселиться на землях Габсбургов, Франк начал новую жизнь сначала в Моравии, а затем в немецком городе Оффенбах-на-Майне под Франкфуртом. Он вернулся к своим занятиям алхимией, проводил спиритические сеансы и недвусмысленно намекал собравшимся, что его дочь Ева была незаконнорожденной дочерью русской царицы. С восемью сотнями своих последователей Франк захватил местный замок и выдавал себя за барона. Он одевался на турецкий манер и проводил дни, полулежа на диване и покуривая кальян. Он окружил себя вооруженной охраной в польских и венгерских костюмах и детьми в красных и белых тюрбанах.

Франк полностью посвятил себя своей новой ипостаси мнимого ближневосточного короля-волшебника. Каждый день в четыре часа он покидал свой замок в карете и отправлялся в лес, где совершал эзотерические обряды, переодевшись верховным жрецом древнего еврейского храма. Его дочь Ева, которая унаследует секту после смерти Франка, ехала позади него во второй карете с мальчиком, одетым как Купидон. Группа «амазонок», молодых женщин в униформе с изображением солнца, ехала рядом с ними, на шеях их лошадей позвякивали серебряные колокольчики. Те м временем остальные последователи Франка толпились вокруг его замка, играя на флейтах и гитарах, одетые в невероятные костюмы красного и желтого, зеленого и золотого цветов.

Люди со всей Германии и Австрии приезжали в Оффенбах, чтобы понаблюдать за этими странными, колоритными изгоями. Они устраивали чудесное шоу, вечный маскарад, которое, в частности, можно было трактовать как предательство. За два столетия, прошедшие с тех пор, как Рудольф встретился с пражским раввином, восточноевропейские еретики, вольнодумцы, маги и искатели мистики достигли чего-то хрупкого, но реального: взаимного признания того, что в каждой религиозной традиции есть истина. Этот невидимый человеческому глазу сдвиг произошел на самом верху и на самом дне общества, в масонских ложах и алхимических лабораториях знати и – по большей части непризнанный – в бурлящем, калейдоскопически изобретательном фольклоре крестьянства.

Каким бы низменным или вероломным Франк ни был как личность, он принял серьезное участие в этом движении за объединение и примирение. Теперь, находясь в изгнании, он и его последователи превратились в туристическую достопримечательность, воплощающую экзотическую «еврейскую» или «восточную» мудрость в глазах людей, которые ничего не знали ни о евреях, ни о Востоке. Заключенные в духовном зверинце, они были человеческим эквивалентом казуаров и дронтов императора Рудольфа или василисков и медведей графа Радзивилла.

Часть II

Империи и народы

5

Империи

Восточная Европа – это пограничная территория. Восточноевропейцами обычно правили издалека. Жить здесь означало жить в тени ярма, кнута и петли палача, лелея затаенную злобу. Короче говоря, регион определялся тем, что всегда был лишь частью – но никогда не центром – империй.

Империя как концепция, как правило, чужда Восточной Европе. Империи пришли в нее извне. В Средние века Восточная Европа была регионом нескольких королевств. Эти царства-государства были местными по происхождению, небольшими по размеру и иногда амбициозными, но никогда не всесильными. Они воевали друг с другом и строили великолепные столицы. Они не пытались объединить всех христиан или завоевать мир.

На севере расцвет этих королевств пришелся на середину XIV – начало XVI века. Примерно с 1350 года, во времена правления Люксембургской династии, Богемия стала центром готического искусства и архитектуры. Амбициозная кампания по восстановлению под руководством Карла IV сделала Прагу одним из красивейших городов Европы. В 1386 году объединенное двойное королевство Польша-Литва стало одной из крупнейших стран на континенте. После победы над Тевтонским орденом в 1410 году в битве при Грюнвальде Польша-Литва также стала одним из самых могущественных королевств континента.

Венгрия была одной из немногих стран, которые могли сравниться с ней. Тогда Венгрия была намного больше, чем сегодня, и могла похвастаться одной из самых могущественных армий в Европе, чьи солдаты закалились в длительных боях с турками. Матиас Корвинус, правивший Венгрией в конце XV века, был просвещенным деспотом в полном соответствии с образцами Ренессанса. Он обладал великолепной библиотекой иллюстрированных манускриптов, ныне, к сожалению, утраченных, в то время как его солдаты вызывали ярость в Стамбуле и смертельный страх в семье австрийских герцогов средней руки – Габсбургов.

Южнее, на Балканском полуострове, местные королевства достигли расцвета несколько раньше, примерно между 1100 и 1375 годами. Это была эпоха Второй Болгарской империи и недолговечной Сербской империи Душана Сильного. (Королевство Босния также возникло в самом конце этого периода, но примерно семьдесят пять лет спустя ее захватили османы.) Хотя они называли себя империями, и болгарское, и сербское государства на самом деле были не более чем региональными державами, которые организовались в подражание Византийской империи на юге.

На протяжении всего этого периода Византийская империя оставалась самым престижным государством во всем Восточном христианском мире. Правители «Второго Рима» по-прежнему задавали пример того, какими должны быть правители и как они должны себя вести. Если у византийцев был Цезарь, то их сербские и болгарские соседи тоже хотели такого. Для них подражание действительно служило самой искренней формой лести. Византийцы ответили презрением. Один изгнанный церковник назвал болгар «варварами» и «деревенщинами», в то время как посланник при дворе сербского короля был потрясен, увидев жену короля за работой за прялкой. Он написал домой, что «великий царь, как его называют, живет простой жизнью, которая в Константинополе считалась бы позорной даже для чиновника средней руки».

Уменьшившаяся в фактической мощи и территории Византийская империя в последние годы своего существования сохраняла культурное превосходство за счет чистого снобизма – не без оснований, потому что обладала родословной, на которую не мог претендовать ни один из ее соперников. Императоры Византии были наследниками непрерывной традиции, восходящей ко временам Августа в I веке до нашей эры, но на самом деле даже дальше: поскольку Константинополь был Новым Римом, его корни простирались вплоть до основания первоначального Рима Ромулом и Ремом за семьсот лет до нашей эры. Таким образом, славяне-завоеватели столкнулись с более чем двухтысячелетней историей. Лучшее, на что могли надеяться болгары, – это назваться сыновьями императора, и при том считать себя счастливчиками, поскольку сербы не удостоились такой чести. Религия дала Византии еще один источник престижа. Как хранители ортодоксального христианства, византийцы верили, что их империя была «основана Богом, чтобы существовать вечно».

Таким образом, она обладала одним из ключевых атрибутов империи: честолюбием. Ибо империя – это прежде всего идея, претензия на всемирную власть. Император – не просто лорд среди лордов, он король среди королей. Однако Византии недоставало другого ключевого атрибута успешной империи, а именно способности расширяться. Империя велика. Она правит разными народами, разделенными огромными расстояниями. Уменьшившаяся за столетия военных поражений Византия позднего Средневековья лишь отдаленно напоминала себя прежнюю. Особенно после разграбления Константинополя во время Четвертого крестового похода в 1204 году она так никогда и не смогла стать ничем большим, чем региональной державой в Западной Анатолии и некоторых частях Греции.

К XV веку Византия даже больше не представляла собой державу местного уровня – это был город-государство, управляемый из все более пустеющего города, где обитал лишь призрак былой славы. Тем не менее вопрос о том, кто правил из Нового Рима, имел значение, прежде всего, для османов, завоевателей нового мира, которые готовились унаследовать Город Цезарей.

Оттоманы

В 1453 году после 53 дней осады Византия пала под натиском армий Мехмеда II. Опьяненный своей победой, Мехмед принял новый титул. Отныне по документам он проходит как «Властелин двух земель и двух морей», что указывает на его господство как над Анатолией, так и над Балканами, Средиземным и Черным морями. В последующие годы список его титулов будет только расти. В 1517 году османские армии завоевали Египет, а в 1534 году – Багдад. В дополнение к последней резиденции римских императоров османские императоры теперь завладели древним сердцем мусульманского мира. В 1538 году, когда Сулейман Великолепный, величайший и дольше всех правивший (1520–1566) османский султан, завоевал крепость Бендеры на территории нынешней Молдовы, он прикрепил над центральными воротами следующую надпись: «В Багдаде я шах, в византийских владениях – кесарь, а в Египте – султан».

Как османам удались такие подвиги? Помогла религия. Их империя возникла в начале XIV века как крошечное княжество на мусульманско-христианской границе в Анатолии. Там, на краю византийской территории, вождь племени по имени Осман собрал вокруг себя группу святых воинов. Вместе они грабили замки и обозы во славу ислама. Эти джихадисты, совершавшие набеги на границы, нашли способ представить насилие одновременно благочестивым и прибыльным – выигрышная комбинация в большинстве времен и мест. Они продвигались с пугающей скоростью. В 1354 году османские войска совершили свой первый судьбоносный набег на Балканы. К 1371 году они захватили большую часть Македонии и Фракии. В 1389 году сокрушили мощь Сербской империи в битве при Косово. Через несколько лет после этого османы завершили завоевание Болгарии. В последующие десятилетия под их натиском пали Греция, Босния и Албания, как и большая часть территории нынешней Румынии, несмотря на героическое сопротивление со стороны албанцев.

Успех османов на Балканах в значительной степени определился вопросом численности: они просто смогли выставить армии, превосходящие по численности любое из королевств, стоявших у них на пути. Во время битвы за Косово, когда сербы столкнулись с османскими армиями, один из их поэтов написал, что османских солдат было так много, что, даже если бы всех сербов превратить в крупинки соли, их все равно не хватило бы, чтобы приправить «жалкие турецкие обеды».

Численное превосходство османов частично было обусловлено географией. Анатолия предоставляла им огромный запас рабочей силы в виде кочевых турецких племен, члены которых всегда были готовы попытать счастья в Европе в качестве солдат или переселенцев. Но свою роль сыграла и продуманная стратегия. Османы проявляли удивительную гибкость в вербовке союзников. В ходе своего молниеносного продвижения по Юго-Восточной Европе они привлекали последователей, как снежный ком, катящийся под гору собирает на себя свежий снег Вожди тюркских племен кочевников, византийские повстанцы, сербские деспоты, болгарские владыки и греческие моряки – все они присягнули на верность новым хозяевам. По мере того как передний край империи продвигался все глубже в сердце Европы, к османам присоединялись захваченные в плен или дезертировавшие жители Запада – итальянцы, венгры, немцы и даже случайные поляки. Согласившись принять ислам, они могли найти выгодную работу в армии султана и бюрократических институтах. Вскоре к ним присоединился другой, менее добровольный вид рекрутов – devsirme, «плоды» или «детский сбор».

Термином devsirme назывался «налог на кровь»: христианские народы империи отдавали определенный процент своих сыновей, чтобы они воспитывались в стиле завоевателей. Впервые он был введен для противодействия влиянию местной турецкой знати. Столь же эффективная, сколь и презираемая, эта система создала корпус солдат и администраторов, полностью лояльных своему султану. Формально все эти янычары были его рабами, но на самом деле они больше походили на большую семью, объединенную искусственным родством. Мальчиков забирали в возрасте от четырнадцати до восемнадцати лет. Им было обещано, что они возмужают «безупречны телом и лицом». Деревенские парни, привыкшие к тяжелой работе, считались лучшими новобранцами. Среди этнических групп особенно ценились боснийцы, хотя сербы и албанцы также преуспевали на имперской службе. Как только молодые новобранцы въезжали в столицу, они оказывались полностью отрезанными от своих семей и места рождения. Обращенные и обрезанные, они подвергались строгому режиму обучения, постигая религиозную науку и военное искусство. Обычно обучение начиналось со службы на анатолийской ферме, где молодые люди изучали турецкий язык и развивали физические способности. Вернувшись во дворец, они продолжали образование на курсах религиозного права, стрельбы из лука, верховой езды, борьбы, ораторского мастерства и каллиграфии.

Воспитание янычар, этой изысканно обученной касты солдат-администраторов, преобразило османское государство. Если ранние османские армии побеждали численным превосходством, то армия, взявшая Константинополь для Мехмеда II, была оснащена всем наилучшим: самыми большими пушками, самыми мощными осадными машинами и самыми эффективными саперами. Прежде всего, это была профессиональная армия. Венецианские послы отзывались о ее «поразительном порядке». Османские солдаты демонстрировали мастерство во всех военных искусствах: они владели луком, мечом и копьем, но главное – они действительно преуспели в мелких деталях, которые обеспечивали успех любой военной кампании. У них были лучшие палатки и лучшие лагеря. Они знали, как эффективнее всего вырыть траншею или отхожее место. Самое главное, они знали, как действовать слаженно. Французский путешественник XV века, засвидетельствовавший действия османской армии, был больше всего впечатлен тем, как они передвигались. Во время своих ночных маршей они преодолевали втрое большие расстояния, чем христианская армия могла пройти днем. При этом действительно потрясало, насколько тихо они это делали: десять тысяч солдат производили меньше шума, чем сотня христиан.

Дисциплинированную османскую армию очень сытно кормили. В то время как русским солдатам, например, полагалось питаться той пищей, которую они приносили с собой, – обычно жидкой гречневой кашей, – османские солдаты регулярно получали блюда из риса, булгура, ячменя, топленого масла, кофе, меда, муки и мяса. Снабжение армии во время марш-броска само по себе было грандиозным предприятием, поскольку солдаты поглощали по полмиллиона килограммов пищи в день.

Можно смело утверждать, что османы были непревзойденными мастерами логистики цепочки поставок. Ни одно другое государство в Европе не уделяло столько энергии и заботы ремонту своих дорог. С самого начала османы по праву прославились как строители прекрасных каменных мостов, чьи изящные арки казались хрупкими, как яичная скорлупа, но на деле были прочными, как железо. По разветвленному дорожному полотну непрерывно поступали запасы продовольствия, ткани, пороха и стали. Верблюды, способные нести вдвое больше, чем любое европейское вьючное животное, облегчали их транспортировку. Каждый год тридцать тысяч этих незаменимых животных прибывали из Магриба и Сирии как раз к началу военной кампании. Но настоящим сердцем османской системы закупок были пекарни. Только в Стамбуле 105 гигантских печей работали круглосуточно, выпекая сухарики для армейских и военно-морских складов. Еще больше печей работало в провинциях.

В XVII и, особенно, XVIII веках османская армия постепенно потеряла свое технологическое преимущество перед европейскими аналогами. Но пока пекарни функционировали, у нее все еще был шанс победить своих противников из России и из владений Габсбургов. В 1711 году, когда османы разгромили армию Петра Великого в Молдове, изголодавшимся русским пришлось покупать продовольствие у армии победителей. Шестьдесят лет спустя, к тому моменту, когда османская армия отправилась воевать с Екатериной Великой, ее преимущество иссякло. Во многом из-за коррупции система закупок рухнула, и османские солдаты были вынуждены есть хлеб, приготовленный из крошек от печенья сорокалетней выдержки, которую смешивали с грязью и известью. Многие, кто съел этот хлеб, умерли на месте. Остальные были убиты.

Как выглядела Османская империя в глазах своих подданных-христиан? Для них империя была гигантским бременем, двадцать миллионов ртов, которые нужно было кормить, и вдобавок ко всему сотни тысяч солдат и бюрократов, которых тоже нужно было содержать. Налоги в Османской империи были относительно низкими по сравнению с остальной Европой, особенно до инфляционного кризиса конца XVI века: из глубин сельской местности империя казалась немногим большим, чем враждебным сборищем налоговых инспекторов, переписчиков и таможенных чиновников, каждый из которых стремился получить свою долю от честного крестьянского труда.

Суть происходящего хорошо передана в старинной македонской народной сказке. Старик услышал, что в Стамбуле люди покупают яйца по серебряному пенни за штуку. Старик скоренько нагрузил своего осла тысячей яиц и отправился в столицу. По пути на юг он встретил нескольких налоговых чиновников, каждый из которых взял себе в качестве мзды по корзинке яиц. К тому времени, когда старик прибыл в Стамбул, яиц у него не осталось. Поскольку продавать больше было нечего, он решил последовать примеру своих угнетателей и назначил себя хранителем стамбульского кладбища. Вооруженный поддельным документом о разрешении, он начал взимать плату с аристократов и женщин Стамбула за привилегию быть похороненными на его территории. Таким образом, в этой истории жизнь в Османской империи представляется идеально начерченным кругом коррупции, который преследует ее подданных от рождения и до самой могилы.

Стамбул был не просто голодной утробой, жаждущей взяток, – во времена османов он также был центром возможностей, привлекавшим молодежь со всех концов Балкан и Ближнего Востока. Некоторые приезжали, чтобы накормить город. К 1600 году только для того, чтобы обеспечить продовольствием семисоттысячное население Стамбула, требовались титанические усилия. Каждый день баржи, курсирующие по Черному морю, привозили пшеницу из Болгарии и Румынии, в то время как молдавские пастухи перегоняли огромные стада коров с верховьев Днестра. На самом деле, мы в большом цивилизационном долгу перед этими погонщиками скота, поскольку именно они изобрели pastrami – блюдо, чье название на идише происходит от румынского pastramă, а то, в свою очередь, от турецкого слова bastırma – «прессованное мясо».

Другие мигрировали в Стамбул в поисках работы на его многочисленных фабриках, среди которых встречались всякие – от солеварен до пушечных литейных цехов. Многие рабочие места занимали албанцы. Гористая и бесплодная Албания в османский период постоянно экспортировала людей. Албанцы устраивались на самые тяжелые городские работы, например на выжигание извести или в крупные пекарни, которые снабжали армию. Они также нашли для себя нишу в гораздо более благополучном секторе – банях.

В Стамбуле бани, или хаммамы, сами по себе считались отраслью промышленности. Только в Старом городе их насчитывалось около двухсот. Полного омовения тела требовал исламский закон, но купание также доставляло и истинное удовольствие. В хаммаме можно было искупаться, понежиться, попариться, выпить кофе, сделать массаж или побриться. Банщики отвечали за поддержание огня в каминах, наличие теплой воды и за то, чтобы посетители хорошо помылись.

В хаммаме можно было поболтать и побаловать себя, а также обставить парочку заговоров. Как и в кофейнях Лондона, в них часто велись судьбоносные политические разговоры. Османские власти знали об этом и снабжали бани шпионами. Временами слежка ослабевала, и крамольные разговоры выплескивались на улицу. В 1730 году в ходе восстания Патрона Халила, начатого албанским янычаром, удалось даже свергнуть султана. К тому времени титул «янычар» в основном потерял блеск; гораздо больше янычар работало лавочниками, чем солдатами. Вместе эти молодые провинциалы без корней образовывали городскую толпу, очень похожую на парижских санкюлотов, которые помогли разжечь Французскую революцию. Более активные, чем французские монархи, османы пытались остановить волну городской миграции, введя специальные паспорта и регистрации. В основном такие усилия провалились. Хватаясь за соломинку, правительство прибегло к последнему средству в своем арсенале: изгнанию за границу.

В сотнях миль к северу от Стамбула Османская империя защитила себя от российского соседа, построив ряд фортов на северном берегу Черного моря. В этих крепостях служили албанцы, боснийцы и курды, набранные из трущоб Стамбула. Таким образом, империя действовала подобно огромному человеческому насосу, втягивая людей из провинций, а затем выплевывая их обратно на границу. Солдаты, оказавшиеся в ссылке на севере, утешали себя курением опиума, употреблением украинской водки и написанием стихов, полных тоски по дому. Большинство османов считали свое положение ужасным. Фраза «я уничтожу вас в причерноморских степях» стала ругательством, причем настолько распространенным, что оно превратилось в поговорку. Позже, по иронии судьбы, советские граждане будут считать эти территории одними из самых теплых и плодородных во всем СССР.

Путешествие из Стамбула в «адски холодные» черноморские крепости занимало целых четыре месяца. Перевозка людей и материальных средств на такое огромное расстояние требовала мастерства в оформлении документов и логистике. Прежде чем армия могла выступить в поход и ее солдат можно было накормить, требовалось собрать воедино все необходимые налоги и людей. Для этого нужно было детальное знание всех деревень и домохозяйств империи, а также свободно кочующих племен.

В 1672 году, после того как армии Мехмеда IV отвоевали Подолье (часть современной Украины) у Польши и Литвы, группа призванных налоговых чиновников немедленно приступила к обследованию пахотных земель всех провинций и подсчету всех трудоспособных мужчин. В налоговом реестре, который они составили, перечислены девятьсот различных географических пунктов. Ни одна карта этой территории, составленная до начала XX века, не была более подробной. Османский чиновник Халил Эфенди руководил работами в сопровождении переводчика Давида, скорее всего еврея или армянина. Армянские старейшины помогали составлять списки армян. Раввины готовили списки евреев. В деревнях украинские старосты составляли списки своих соседей. В каждой деревне был по крайней мере один грамотный человек. Затем эти списки были переведены с кириллицы на арабский шрифт специализированными переводчиками, вероятно болгарами, после чего документы отправили в архив в Стамбул, где они и хранятся по сей день. Вот что значит иметь имперское видение!

Когда турки отняли Подолье у Польши, их чествовали как освободителей. Еврейская община Каменца-Подольского, главного города провинции, приветствовала их и сообщила, что они знают, насколько благополучна жизнь «в тени людей ислама». Армяне города тоже были довольны, как и украинские крестьяне в сельской местности – они радовались избавлению от гнета польских помещиков. Завоевание пришлось не по душе только польским дворянам, многие из которых были вынуждены покинуть свои земли и бежать обратно в Речь Посполитую. При этом некоторые из них снискали расположение османов, предоставив своим новым повелителям доступ к ценным налоговым реестрам и спискам переписи населения.

Этот момент межкультурной гармонии длился недолго: Польша вернула свои утраченные территории в 1699 году. Опасаясь репрессий за сотрудничество с турками, богатые евреи и армяне бежали на юг. Армяне основали торговую колонию в Пловдиве (Болгария).

Поселившись за пределами Стамбула, подольские евреи стали известными производителями кошерного масла и сыра. По сравнению с хаосом, который тогда охватил Польшу и Литву, Османская империя казалась оазисом спокойствия. Но и эта благословенная ситуация оказалась недолговечной. В следующем столетии власть империи на Балканах начала ослабевать, уступив сначала в XVIII веке влиянию мусульманских военачальников, а затем в XIX веке – христианским националистам. Как только к власти придет эта последняя группа, мирный «оттенок ислама», в котором нашли убежище евреи Каменца, станет не более чем воспоминанием.

Русские

Польша и Литва сами по себе были «почти империей» – большим государством, включавшим в период своего расцвета бо́льшую часть современной Польши, Литвы, Латвии, Беларуси и западную половину Украины. Оно могло похвастать завидным разнообразием. В Великом княжестве Литовском большинство населения составляли украинцы и белорусы, управляемые польскоязычными дворянами преимущественно литовского происхождения; дополняли картину многочисленные поселения евреев, татар, армян и немцев.

Однако Польша и Литва не стали империей, поскольку им не удалось централизоваться. После 1572 года, когда скончался последний король из рода Ягеллонов (вероятно, от сифилиса), двойное государство стало выборной монархией. Дворяне выбирали своего монарха, что давало им огромную власть над правительством, контроль, который они также осуществляли через хаотичный парламент с правом вето – сейм. Из-за этого капризного устройства польские короли испытывали большие трудности со взиманием налогов или сбором армии. Они построили мало мостов и дорог. Их царство производило на посетителей, соответственно, неоднозначное впечатление. Ахмед Ресми Эфенди, османский государственный деятель, путешествовавший по Польше и Литве в середине XVIII века, писал, что это «республика, в которой каждый регион и каждый город имели свою администрацию, они не обращали внимания друг на друга и не подчинялись королям».

Для поляков в Европе существовало только две империи: «Мусульманская империя» османов и «Христианская империя» Габсбургов. Однако их злейшим врагом было совсем другое государство: Великое княжество Московское, или Московия. Это было государство, окружавшее город Москву в Средние века и постепенно превратившееся в Московскую Русь, Россию, Российскую империю.

Поначалу Московия не была империей – ее правители не были императорами, просто князьями, пока Иван Грозный не короновал себя царем в 1547 году. Институты этого самостоятельного государства были сформированы восточно-православной верой и длительным контактом с Золотой Ордой, которая правила русскими степями после монгольских завоеваний XIII века. Частью этого наследия стала традиция унитарного правления. Московским князьям не приходилось сталкиваться с различными посредническими институтами, с которыми вынуждены были иметь дело большинство западных правителей, такими как парламенты и независимое духовенство. Об этом они не волновались – они просто приказывали. И по мере того как они приказывали, их княжество росло.

В 1480 году Московия разгромила последние остатки Золотой Орды. В 1552 году она аннексировала Казанское ханство, тюрко-мусульманское государство на востоке. Четыре года спустя присоединила Астраханское ханство на берегу Каспийского моря, выведя Московию на самый край Азии. Таким образом, если смотреть с Запада, Россия представляла собой огромную территорию, почти пересекающую континент. Ее главными соперниками стали Польша-Литва и Швеция, два государства, отрезавшие ей доступ к Балтийскому морю. Но, несмотря на огромные размеры России, на протяжении XVI и XVII веков обе нации в основном противостояли своему восточному соседу. Серия конфликтов между Россией и Польшей-Литвой закончилась, по большому счету, вничью.

Члены моей семьи тоже принимали участие в этих редко вспоминаемых войнах. Первым из моих родственников, упомянутым в исторических документах, был Якуб Теребеш. Этот человек, вероятно венгерского (или трансильванского) происхождения, служил конюшим у гетмана, военачальника Литвы. В 1658 году русские войска захватили и Теребеша, и гетмана под Вильнюсом, после чего бросили их в тюрьму в Кремле. В какой-то из последующих четырех лет моего предка освободили и отправили обратно в Варшаву, чтобы организовать обмен заложниками, обмен русских пленных на свободу гетмана.

Этот небольшой эпизод ознаменовал начало карьеры семьи Теребеш в правительстве. В течение следующих 130 лет ее члены занимали различные должности, чаще всего королевских судебных исполнителей или администраторов графств в Западной Литве. Сытые времена подошли к концу в 1795 году, когда Российская империя завершила третий из своих разделов Речи Посполитой (объединения Польши и Литвы), тем самым стерев ее с карты Европы. Поляки оказали некоторое сопротивление, но у них было мало надежды бросить вызов России, которая к этому времени превратилась в громадину, по сравнению с которой все остальные государства Восточной Европы выглядели просто мелюзгой.

Московия стала огромной, поглотив обширные и малонаселенные территории, лежавшие к востоку от нее. Завоевания Казани и Астрахани открыли России путь в Сибирь, куда невероятно быстро начали продвигаться охотники за пушниной и солдаты. В 1580 году они пересекли Урал. К 1639 году они были уже на берегу Охотского моря, на расстоянии более пяти тысяч километров. Это означает, что русские солдаты достигли Тихого океана за 150 лет до того, как вошли в Минск.

С европейской точки зрения, Российская империя росла от тыла к фронту. Она расширялась на восток гораздо быстрее, чем на запад, где столкнулась с грозными организованными противниками, вооруженными по последнему слову европейской военной техники. Тем не менее между серединой XVII и концом XVIII века Россия побеждала их одного за другим. Первой пала Украина.

Все, что связано с Украиной, – сложно, включая ее местоположение. На протяжении большей части своей ранней истории это была пограничная зона, зажатая между Россией на востоке, Крымским ханством, последним остатком Золотой Орды и вассалом Османской империи на юге и Польшей-Литвой на западе. До середины XVII века большая часть Западной Украины формально принадлежала Польше-Литве, но на самом деле это была скорее ничейная земля, где единственным законом было оружие. Эффективного правительства практически не существовало. Люди, поселившиеся в Центральной Украине, подвергались ужасающим набегам татар-работорговцев. Иных беззаконие, наоборот, привлекало: для многих оно означало свободу – от крепостного права и от государства.

Жители украинских степей сами отвечали за свою оборону. В XVI веке они построили крепости и организовались в армии или «воинства». Так появились первые казаки. Их общество было чрезвычайно милитаристским – каждый мужчина рождался, чтобы быть солдатом. Сообщество было демократичным – солдаты сами избирали своих офицеров и командиров, гетманов. Наконец, оно было очень мужским. Их самым известным центральным лагерем была Запорожская Сечь, расположенная на острове на реке Днепр. Члены Сечи считали все свое имущество общим, во время пребывания в лагере им было запрещено общаться с женщинами. Николай Гоголь, описавший казацкий быт лишь с малой долей выдумки, сравнивал образ жизни казаков с «непрерывным пиршеством, балом, начавшимся шумно и потерявшим свой конец». Сечевая крепость, между тем, была похожа на школу-интернат, «где ученики [получали] полный пансион», но вместо учебы все свое время проводили на охоте, рыбалке и гуляньях. Казаки не утруждали себя военной подготовкой, ибо, по их мнению, воины по-настоящему формировались только в пылу сражения.

Из казаков получались отличные наемники, но ими было трудно управлять. В 1648 году восстание Богдана Хмельницкого, гетмана запорожских казаков, привело к кошмарному уничтожению евреев Польши-Литвы, что также стало политической катастрофой для Речи Посполитой и началом недолговечного, но чрезвычайно важного момента обретения Украиной независимости. Казакам, отвоевавшим свою свободу от польского контроля, вскоре стало трудно ее поддерживать. Чтобы отразить польско-литовский натиск, им нужны были союзники. Они обратились к татарам и шведам, но в конечном счете остановились на союзе с Россией. В этом выборе была четкая логика: Россия делила с Украиной язык и веру. Россия также предложила казакам широкую автономию, которой они дорожили. Продлилась она, однако, недолго.

Какое-то время Запорожская Сечь продолжала существовать, хотя и в стесненных обстоятельствах. Первоначально она представляла собой дикое братство присягнувших воинов, преданных духу дерзких грабежей, теперь она служила оборонительной силой, охраняя южные границы Российской империи от турецких вторжений. После того как Екатерина Великая разгромила Османскую империю в Русско-турецкой войне 1768–1774 годов, потребность в такой службе исчерпала себя. В 1775 году императрица приказала сровнять с землей Сечевую крепость и сослала последнего запорожского гетмана на Соловецкие острова, на крайний север России. Уже будучи пожилым человеком на момент своего ареста, гетман провел следующую четверть века в заключении в крошечной камере, по колено в собственных испражнениях: он вышел на волю со спутанной бородой и огромными ногтями, больше похожий на животное, чем на человека.

Екатерина Великая уничтожила Запорожскую Сечь, потому что та стала пережитком прошлого, которое вдохновленная Просвещением императрица презирала. Она была полна решимости реформировать и рационализировать Российскую империю. Это не означало предоставления русским большей свободы. Напротив, это означало упорядочение и укрепление ее собственной власти, возможность править без препятствий. Различные унаследованные привилегии, которыми пользовались казаки, просто мешали. За долгое царствование Екатерины, длившееся до 1796 года, казаки утратили почти все свои старые институты. Самые могущественные и богатые были произведены в русские дворяне со всеми привилегиями, которые гарантировал им титул. Остальные постепенно превратились в простых крестьян, и только память об их прежнем статусе переходила из поколения в поколение.

Украина является примером того, в каком стиле Россия собирала свою империю. По мере расширения ее стратегия почти всегда заключалась в выявлении и подавлении местной элиты. Чтобы править, Россия опиралась на жесткую классовую систему, различия которой она подчеркивала и усиливала. Страны Балтии – еще один прекрасный пример. Когда в 1710 году Петр Великий отвоевал Латвию и Эстонию у Швеции, он подтвердил местному дворянству все его прежние привилегии. Дворяне получили возможность сохранить свои земли, своих крепостных и свой парламент. Им даже удалось сохранить свою лютеранскую церковь и свой язык – знать почти исключительно говорила на немецком. Однако их крепостные говорили по-латышски или по-эстонски, в зависимости от того, где обитали. Такая социальная система была очень древней и настолько укоренившейся, что само слово «сакс» в эстонском языке стало означать не только немца, но и любого представителя высших классов. Крепостное право, особенно суровое в Прибалтике, еще больше укрепило это различие. В то время как немецкие землевладельцы чрезвычайно разбогатели на своей подневольной рабочей силе, сами крепостные жили в страшной нищете.

Завоевание русскими ничего не изменило. Цари рассматривали немецко-прибалтийскую знать как бездонный ресурс. Ее представители были богаты, имели хорошие связи и были готовы работать непосредственно на трон, без зацикливаний на правах и привилегиях, которые зачастую привносили в работу русские аристократы. Как однажды выразился царь Николай I (годы правления 1825–1855), «русские дворяне служат государству, немецкие – нам». Такие отношения приносили пользу обеим сторонам. Прибалтийские немцы занимали многие руководящие посты в имперском правительстве и вооруженных силах. Взамен им была предоставлена свобода распоряжаться своими родными территориями по своему усмотрению. Местных эстонцев и латышей тем временем отстранили как от имперской службы, так и от местного самоуправления. Их единственным способом добиться возмещения своих страданий было восстание против своих помещиков – главная причина, по которой этнические латыши после 1917 года превратились в самых ярых большевиков.

До Октябрьской революции Российской империи было относительно легко управлять Латвией и Эстонией. Напротив, земли, которые она отобрала у Речи Посполитой, с самого начала обернулись головной болью. Польские земли стали самым крупным призом, полученным Россией в ее западной экспансии. Ими при этом было труднее всего управлять. Россия приобрела польские территории в конце XVIII века, к этому моменту Речь Посполитая находилась в предсмертной агонии. Ослабленная коррупцией и корыстолюбием польской аристократии, избирательная монархия не могла противостоять растущим силам, которые ее окружали. Между 1772 и 1795 годами соседи – Россия, Пруссия и империя Габсбургов – поделили страну между собой в ходе трех так называемых разделов. После третьего раздела, в 1795 году, от независимой Польши-Литвы вообще ничего не осталось.

Вскоре после первого раздела Польши философ Жан-Жак Руссо предсказал, что России будет легче проглотить эту страну, чем переварить. Он оказался прав. В течение следующих 123 лет Польша, управляемая Россией, служила домом для бесчисленных заговоров и революций, направленных на восстановление польской независимости. Одно из первых таких восстаний в 1794 году возглавил Тадеуш Костюшко, прославившийся в Американской войне за независимость. После того как оно провалилось, тысячи поляков эмигрировали во Францию, чтобы продолжить борьбу оттуда, в то время как многие из тех, кто остался, потеряли свои земли и имущество.

Несмотря на это поражение, польские восстания продолжались. Вооруженное восстание, возглавляемое военными кадетами в 1831 году (Ноябрьское), потерпело фиаско, как и другое восстание (Январское), которое началось в 1863 году и продолжалось до 1864 года. В этой войне сражался прадед моего отца, польский католик из-под Гнезно. В 1863 году Ян Гаремза, свободный фермер, пересек границу прусской Польши с российской, чтобы участвовать в Январском восстании. Кампания, обреченная с самого начала, стоила ему руки. Вернувшись домой на свою ферму, где медленно умирала с голоду его семья, он больше не мог держать в руках плуг и в конце концов сбежал из сельской местности в ближайший город. Моему прапрадедушке Гаремзе повезло, что его не отправили в Сибирь. Тысячам других польских повстанцев повезло меньше. За десятилетия российского правления Сибирь стала могилой польских национальных устремлений.

Поляков начали отправлять в Сибирь еще до первого раздела страны в 1772 году. В течение следующих полутора столетий десятки тысяч поляков будут сосланы в замерзшие, кишащие москитами просторы «спящей земли». Большинство прибыли туда по системе каторги, согласно которой осужденных и повстанцев доставляли для выполнения принудительных работ в отдаленные места, из которых не было выхода, по крайней мере, в теории. Наказание начиналось с самого путешествия.

Заключенные обычно отправлялись в Сибирь пешком, закованные в железные кандалы. Во время путешествия эти цепи ни разу не снимались, даже в банях. Колонны заключенных шли по сибирским дорогам и производили ужасный шум, сотня или более человек гремели своими цепями и спотыкались о них. По пути они останавливались в тесных лачугах, кишащих клопами. После такого путешествия даже работа в шахте или на лесоповале приносила облегчение. Большинству скуку и тоску по дому оказалось переносить труднее, чем принудительный труд.

Однако со временем ограничения ослабли. Ко второй половине XIX века железнодорожный и морской транспорт постепенно заменил длительное пешее путешествие. Кандалы все еще использовались, но в основном для показухи. Как только заключенные оказывались на борту поезда, автомобиля или лодки, их, как правило, снимали. Поскольку требования государства к рабочей силе снижались, у многих ссыльных появлялось время для чтения и других интеллектуальных занятий.

На самом деле, изгнание иногда приносило неожиданные выгоды. Благодаря ссыльным поляки поддерживали многовековые отношения с Сибирью, многое делая для ее экономического и научного развития. Первый картофель, посаженный в Якутии, был привезен туда ветераном восстания 1863 года. Другие поляки стали ведущими исследователями образа жизни коренных сибиряков. Большая часть ранних этнографических и лингвистических исследований якутского языка проводилась поляками. То же самое можно сказать о племени айну на Сахалине.

Некоторые поляки отправлялись в Сибирь добровольно. Российская империя была огромной – в период своего расцвета она охватывала четырнадцать часовых поясов – и предлагала своим подданным разнообразные возможности. В годы бума 1880-х и 1890-х годов тысячи прибалтов, поляков и немцев находили работу в быстро индустриализирующейся Российской империи. Польские родители художника-модерниста Казимира Малевича поселились на юге Украины, чтобы управлять плантацией сахарной свеклы. Отец Чеслава Милоша, происходивший из обедневшей литовской дворянской семьи, нашел работу на строительстве железных дорог по всей Российской империи. Он повсюду возил с собой жену и сына – от Риги до Семипалатинска.

Тем не менее не все жители бывших польских земель были одинаково свободны в передвижении по империи. Евреи, в частности, были строго ограничены в том, где им разрешалось селиться и работать. В большинстве случаев их опыт пребывания в Российской империи начался с разделов Польши и Литвы. До конца XVIII века в России проживало очень мало евреев, и даже антиеврейские предрассудки были редкостью. Но на территориях, которые она приобрела у Польши и Литвы, евреи составляли значительное меньшинство населения – во многих местах до двадцати процентов. Более того, евреи доминировали в коммерческой и общественной жизни многих небольших городов и торговых поселков, особенно в восточной части бывшего содружества. Формируясь в группы, они были предприимчивы, активны и жаждали коммерческих возможностей. Таким образом, они представляли очевидную угрозу для городских купцов и ремесленников из России, чьи должности часто передавались по наследству и защищались от конкуренции цеховым и государственным законодательством.

Решением в этом затруднительном положении Российская империя посчитала локализацию евреев. Им было запрещено селиться за пределами провинций, которые ранее принадлежали Речи Посполитой. Та к появилась знаменитая черта оседлости. Когда в 1791 году ее учредила Екатерина Великая, приказ просто подтвердил классический статус-кво: евреям предписывалось оставаться там, где они были, ни шагу за пределы. Однако со временем черта оседлости превратилась в скороварку. Из гигантской резервации, бедной, перенаселенной и далекой от центров торговли или культуры, люди начали бежать – в Америку, в Палестину или Москву. Именно это гетто стало также инкубатором всех основных течений еврейского политического и социального радикализма.

Евреи стали ощущать черту оседлости как клетку, препятствующую их устремлениям; для самой Российской империи она также создавала проблемы. Например, в первую очередь проблематично было идентифицировать и отслеживать евреев – они зачастую жили без фамилий, поскольку, по понятным причинам, с опаской относились к государственным чиновникам, таким как переписчики населения и налоговые инспекторы. Как и Османская империя до этого, Россия должна была научиться имперскому взгляду на ситуацию. Столкнувшись со своими новоприобретенными евреями, государство подсчитывало и классифицировало новое население, давало жителям имена – часто не существовавшие до этого. Действительно, значительная часть современных еврейских фамилий – включая мою – существует только с этого великого момента подведения итогов в начале XIX века.

Проведение переписи – неоднозначное мероприятие. Для большинства людей оно носило принудительный характер. Быть подсчитанным означало включение в обширную систему наблюдения, регулирования и налогообложения. Но со временем значение этих великих имперских реестров изменилось. Сегодня переписи часто являются единственным сохранившимся свидетельством о людях, живших в трех великих империях Восточной Европы. С годами я полюбил эти удручающе сухие документы, составленные без учета характера или индивидуальности людей, чьи жизни они описывали. Впервые я познакомился с ними, пытаясь проследить генеалогию моей семьи вплоть до XIX века. Начав консультировать других людей в области генеалогии, я узнал несравнимо больше.

На протяжении многих лет я прослеживал судьбы чешских пастухов, белорусских сапожников, далматинских моряков, литовских лавочников, румынских врачей и венгерских виноделов. Документы, которые они оставили после себя, прозаичны, но увлекательны. Меня завораживают даже их физические данные. Я научился получать удовольствие от просмотра записей переписи населения Австро-Венгрии, составленных в двадцать четыре аккуратных столбца, в которых указаны возраст, профессия, вероисповедание и основное имущество испытуемых, вплоть до каждого петуха и теленка. Я также получал тихое удовольствие, просматривая длинные, повторяющиеся заявления российских нотариусов, написанные кириллической скорописью, от которой болят глаза, в которых еврейские домовладельцы представляют своих новорожденных детей и приводят различные оправдания тому, что не явились к ним раньше.

Из семейных преданий я знаю, что нотариусов можно обмануть: бабушка и дедушка моего двоюродного деда Турновского купили свою фамилию у семьи умершего поляка; на самом деле они были потомками дрогобычского раввина по фамилии Рудкевич. Смена фамилий была распространенным способом избежать призыва в императорскую Россию. Русский солдат, однажды призванный в армию, должен был прослужить двадцать пять лет. По сути, это означало пожизненную воинскую повинность. Для евреев, находившихся на царской службе, это было почти смертным приговором. Молодые люди были готовы сделать фактически все, чтобы избежать этой участи. Как поется в старой песне на идише: «Лучше изучать Тору с Раши, чем есть армейскую кашу».

Даже в большей степени, чем внезапная, впечатляющая жестокость погромов, волн антиеврейских беспорядков, прокатившиеся по Российской империи на рубеже XIX и XX веков, постоянный страх, вызванный призывом в армию, побудил евреев массово выехать из России в Америку. Они были не одиноки в попытках уклониться от службы. Помимо казаков, большинство других народов, подданых царя, рассматривали призыв как ужасное наказание и были готовы почти на все, чтобы избежать его. Молодые еврейские мужчины часто морили себя голодом, травили или даже лишали себя глаз в надежде получить отсрочку. В 1823 году группе из пяти молодых людей из Эстонии вырвали все зубы, чтобы их можно было признать негодными к военной службе. Однако их обман раскрылся, и каждый получил по двадцать ударов плетью по спине. Хуже всего то, что им все равно пришлось вступить в армию.

Молодые эстонцы и евреи в равной степени стремились избежать долгих двадцати пяти лет службы царю. Общие страдания могли даже привести к определенной солидарности между народами империи. В 1905 году, когда Якоба Маратека, польского еврея из Варшавы, отправили в Маньчжурию воевать с японцами, он обнаружил, что бо́льшая часть его полка состояла не из русских, а из «поляков, евреев, украинцев, прибалтов и даже немцев, и все они любили царя (а также своих русских братьев-сотоварищей) примерно так же горячо, как курица любит лису».

Евреи, конечно, страдали больше остальных призывников.

Жизнь в армии не позволяла им следовать своим религиозным законам. В армии не было никаких положений о соблюдении кашрута или субботы. Возможно, на их родственников это действовало еще сильнее. Одна молодая еврейка, выросшая в Беларуси, написала, что одно только воображение того, как ее двоюродный брат муштруется в субботу, заставляло ее чувствовать себя «нечестивой», как будто она согрешила сама.

Парадоксально, но это произошло потому, что российская армия была одним из очень немногих институтов в империи, основанных на определенном уровне равноправного обращения. Почти во всех остальных отношениях Российская империя предполагала повальное неравенство. Она относилась ко всем по-разному. Представители разных социальных классов платили разные налоги и представали перед разными судами. В зависимости от этнической принадлежности и вероисповедания человек мог пользоваться различными привилегиями и сталкиваться с различными ограничениями. В этой лоскутной системе дискриминация носила всеобщий характер.

Хотя нам такое может показаться странным, у этой почти калейдоскопической дискриминации были свои преимущества. Одним из самых больших было то, что она допускала беспрецедентную степень религиозной терпимости. В Российской империи христиане, мусульмане, иудеи, буддисты и языческие анимисты сосуществовали в едином государстве. Они могли свободно исповедовать свою родную веру и по большей части не беспокоились о миссионерах. В этом отношении Россия больше походила на Османскую империю, чем на любое западноевропейское государство. Оба королевства были домом для огромного, полиэтнического и многоконфессионального населения, и оба полагались на акценты в классовых различиях в целях укрепления своего правления.

Эти империи поддерживали власть насилием, но в том, как они были устроены, была определенная мудрость. Они обладали гибкостью, открывались разнообразию, которые были утрачены национальными государствами, пришедшими им на смену. Сложно судить объективно и всесторонне. При наблюдении за империями возникает эффект параллакса. Издалека Османская империя кажется многогранным, завораживающим местом. Но если бы я жил в одной из подвластных ей стран, я, возможно, писал бы о «турецком иге» и «веках тьмы». Точно так же издалека Российская империя могла показаться страной, где каждый мог устроиться. Но для меня это ослепший глаз, беззубый рот и отрубленная рука.

Габсбурги

В истории восточноевропейских империй Габсбурги сами по себе являются феноменом. Большинство династий поднимаются, чтобы взять под контроль государство, а затем формируются им; Габсбурги сначала объявили себя династией и только потом начали искать государство. То, как эта семья немецких баронов-разбойников, презираемая в их родной Швейцарии, пришла не только к убеждению, что у них есть всемирно-историческое предназначение, но и на самом деле осуществила его, является одним из величайших свидетельств той роли, которую в истории может сыграть стойкая вера в себя.

Габсбурги начали свою историю примерно в 1000 году как правители малоизвестного графства у истоков Рейна. Постепенно они прибирали к рукам все больше земель в заброшенном пограничном регионе Священной Римской империи, который мы теперь называем Австрией. В позднем Средневековье они использовали эту не очень важную и далеко не процветающую домашнюю территорию как стартовую площадку для все более амбициозных начинаний. В 1440 году императором Священной Римской империи был избран Габсбург Фридрих III. Главным аргументом в пользу его выбора было то, что он казался безобидным ничтожеством. Будучи на редкость ленивым и нерасторопным человеком (его прозвали Erzschlafmütze – Архисоня), Фридрих тем не менее заявил, что девизом семьи Габсбургов должно стать изречение Austriae est imperare orbi universe («Австрия унаследует весь мир»), и предпринял первые шаги для его претворения в жизнь.

Фридрих добился избрания своего сына Максимилиана на императорский трон; затем Максимилиан выдал своих многочисленных дочерей замуж за самых завидных монархов Европы. Череда счастливых рождений и удачных смертей впоследствии посадила Габсбургов на троны Бургундии и Испании, которые к тому времени правили частями Нового Света и Филиппинами. Таким образом, Габсбурги стали править мировой державой. Еще один счастливый случай произошел в 1526 году, когда король Венгрии погиб, сражаясь с османами в битве при Мохаче. Людовику II, который также был избран королем Богемии, на момент смерти было всего двадцать, законного наследника не осталось. Догадайтесь, кто занял обе должности? Его шурин из династии Габсбургов, эрцгерцог Фердинанд!

Габсбурги продолжали править Венгрией и Богемией в течение последующих четырехсот лет. Они были не просто птицами-падальщиками, – они руководствовались идеей о высшем предназначении своей семьи, ее величии, даже если специфика миссии, которую они ставили перед собой, несколько раз менялась в течение их правления. Сначала Габсбурги воевали с Османской империей из-за Венгрии, защищая христианство от турок. Затем они боролись с протестантизмом от имени католической контрреформации. Наконец, Тридцатилетняя война (1618–1648) и вызвавшее ее чешское восстание дали им повод лишить своих самых богатых дворян их земель, заложив фундамент для будущего своего рода как абсолютных правителей.

При этом абсолютизм Габсбургов всегда был скорее теорией управления, чем реальной практикой. Описывая ее в том виде, в каком она появилась в XVII веке, историк Р. Дж. У. Эванс отрицал, что королевство Габсбургов вообще было империей, описывая его скорее как «слегка центростремительное скопление поразительно разнородных элементов». Королевства Габсбургов были просто слишком разнообразны, чтобы приспособиться к единой системе правления.

Сегодня, когда империя давно прекратила свое существование, историки могут лучше всего ознакомиться с ней в двадцатичетырехтомной энциклопедии монархии Kronprinzenwerk, составленной 432 имперскими служащими, работавшими под руководством кронпринца Рудольфа до его смерти в 1889 году. В колледже я часто спускался к стеллажам в подвале библиотеки, чтобы перелистать пыльные страницы, позволяя себе перенестись в другое время благодаря акватинтам, изображающим тирольские деревни и карпатские свадьбы. Задним числом этот мир был запечатлен Джозефом Ротом в его повести «Императорская гробница» 1938 года, написанной во время его долгого межвоенного изгнания в отелях и питейных заведениях Германии и Франции, где он вспоминал об удивительном изобилии человеческих типов в империи того времени:

«Цыгане Пушты, гуцулены Подкарпатья, еврейские кучера Галиции… швабские табаководы из Бачска, степные коневоды, осман Сиберсна, жители Боснии и Герцеговины, торговцы лошадьми из Ханакея в Моравии, ткачи из Эрцгебирге, мельники и торговцы кораллами из Подолье: все они были щедрыми поставщиками товаров в Австрию; и чем беднее они были, тем щедрее».

При взгляде из мчащегося поезда все это разнообразие начало расплываться, стала видна лежащая в ее основе однородность. По словам Рота, это было заметно по шляпам с перьями и охряным шлемам полицейских, зеленым узлам на саблях налоговых инспекторов, «красным брюкам кавалеристов», «по синей форменной тунике, по черным брюкам-салунам» пехоты и «артиллерийским курткам кофейного цвета». По всей империи на каждой городской площади стояли одни и те же жаровни для каштанов, неизменно словенские, и одни и те же разносчики – обычно боснийские или моравские, и когда церковные часы на башнях на этих площадях пробивали девять, они играли одну и ту же мелодию.

Цветами рода Габсбургов были черный и золотой, вот почему двери всех императорских и королевских табачных лавок всегда были выкрашены в черно-золотые полосы, в то время как стены всех полицейских участков империи, почтовых отделений и провинциальных железнодорожных вокзалов имели один и тот же «имперский» желтый цвет. Сегодня на железнодорожном вокзале в Перемышле, старом кафедральном городе в Польше у границы с Украиной, все еще можно увидеть остатки этого инфраструктурного великолепия. Старое железнодорожное кафе, полностью оформленное в розовых и бледно-золотых тонах, выглядит так, как будто оно все еще готово приветствовать посетителей, ожидающих поезда из Вены в 12:04. Нарисованная панорама города, элегантно раскинувшегося на склоне холма у реки Сан, висит на стене напротив бара. Достаточно моргнуть, чтобы представить себе его столовую, полную венского кофе, подаваемого с кусочком торта «Эстерхази», и всеми другими кондитерскими деликатесами, впервые появившимися в XIX веке, – именно их постоянное присутствие в восточноевропейских кондитерских отмечает истинные границы исчезнувшего царства, известного как Миттельевропа.

Однако поездов и тортов было недостаточно, чтобы удержать государство, население которого к 1914 году, незадолго до его распада, превышало пятьдесят миллионов человек. Империи также нужны законы. Она довольно быстро понаписала их, сначала во время великого всплеска реформ Просвещения при Иосифе II в XVIII веке, а затем снова во время долгих, ярких сумерек при ее последнем великом императоре Франциске Иосифе I. Ко времени его смерти в 1916 году Австро-Венгрия располагала действующей (хотя и невероятно сложной) конституцией, всеобщим избирательным правом для мужчин и тщательно разработанным кодексом гражданского права. За мелкие преступления назначались небольшие наказания. За кражу луковицы, например, полагалось четыре часа тюремного заключения. За крупные преступления назначались серьезные наказания, и применялись они скрупулезно. Когда Гаврило Принцип произвел выстрел, положивший начало Первой мировой войне, до его совершеннолетия оставалось двадцать семь дней. Таким образом, он получил максимально допустимый срок в двадцать лет тюремного заключения. Именно благодаря таким законам из трех восточноевропейских империй Австро-Венгрия была наименее «имперской» и наиболее гуманной.

Эту империю более остальных преследовали неудачи. В отличие от Российской или Османской империй, у Австро-Венгрии не было прямых наследников, которые могли бы принять ее наследие после смерти Франциска Иосифа I. За исключением дворцов и коллекций, собранных непосредственно самими Габсбургами, все культурные достижения входящих в нее народов теперь принадлежат кому-то другому. Образ империи, который сейчас существует в памяти, представляет собой смесь бюрократических кошмаров Кафки и фантастической книги «Страна дерьма» Роберта Музиля. Мнения по этому поводу могут меняться, как это часто бывает. На днях один историк, специализирующийся на истории семьи Габсбургов, сказал мне, что австро-венгерские ученые недавно провели переоценку: они решили, что их империю, несмотря на то что ее больше не существует, нельзя назвать провалом – на самом деле она просуществовала довольно успешно. Они просто пока не смогли этого доказать. Историк подсчитал, что пройдет еще десять лет, прежде чем все прояснится.

Даже в период своего расцвета королевство Габсбургов казалось не столько нацией, сколько тщательно продуманной юридической фикцией. В отсутствие общего языка, религии или истории его подданных практически ничего не объединяло, кроме, пожалуй, самой правящей семьи.

Франц Иосиф I возглавил империю в момент кризиса, во время революционного подъема 1848 года, который угрожал покончить с монархией раз и навсегда. Он взошел на трон в восемнадцать лет и правил непрерывно до своей смерти шестьдесят восемь лет. Из-за этого империя стала ассоциироваться – особенно в памяти потомков – с одним этим императором. Вместе с ним старели поколения. Они плавали в море его жизни. Его многочисленные и отвратительные семейные трагедии стали личными трагедиями его граждан. Каждый житель империи знал историю королевского сына Рудольфа, его обреченного романа с семнадцатилетней баронессой Мари фон Ветсера и их совместной смерти от пистолетного выстрела в проклятом охотничьем домике в Майерлинге.

Рудольф, похоже, убедил Ветсеру заключить пакт об убийстве и самоубийстве по причинам, которые остаются неясными даже сегодня. Смерть Рудольфа опустошила императрицу Елизавету, жену Франца Иосифа, которую несколько лет спустя во время прогулки по швейцарской набережной настигла трагическая смерть от удара в сердце ножа итальянского анархиста. Но многие в империи предполагали, что вина за трагедию Рудольфа лежит на его отце, который не позволил ему жениться на своей по-настоящему любимой девушке, хотя тот факт, что Рудольф пытался заманить одну из своих любовниц в тот же самоубийственный пакт, скорее опровергает эту теорию.

Однако в народной памяти Рудольф так и остался романтическим героем. Многим венграм, которые никогда не были особенно горячими поклонниками Франца Иосифа, Рудольф казался идеальным принцем, олицетворением чести и справедливости. Некоторые подозревали, что Франц Иосиф приказал убить его, потому что юноша очень любил Венгрию. Другие были убеждены, что Рудольф все еще жив, скитается в изгнании по Америке, ожидая, когда отец призовет его домой. Действительно, среди украинцев в Галиции долго ходил слух, что Рудольф жив. Он скрывался либо в Бразилии, либо бродил по Карпатским горам, переодетый гуцульским пастухом, посещая беднейшие хижины, раздавая подарки и наказывая коррумпированных сборщиков налогов.

Наследный принц Рудольф породил культ, но Франц Иосиф оставался центром народной веры. Писатель Бруно Шульц, достигший совершеннолетия в сонном галицийском городке Дрогобыч в последние дни империи, полагал, что Франц Иосиф – гарант мира, недосягаемый бог, который «расправил мир, как бумагу», установив надлежащую униформу для почтальонов и правильный цвет заката. Ярослав Гашек, гораздо более скептически относившийся к правящей династии Габсбургов, позволял себе в отношении императора гораздо больший скептицизм. Чешские солдаты в его комической эпопее о Первой мировой войне предполагают, что Франц Иосиф задолго до того сошел с ума и что по этой причине его нельзя было выпускать из дворца Шенбрунн.

Франц Иосиф не отличался ни богатым воображением, ни, возможно, даже умом, но он не был и полным идиотом, каким его выставлял Гашек. Он был человеком привычки. Каждый вечер он ужинал в одиночестве вареной говядиной и каждую ночь спал на железной офицерской кровати. Летом он просыпался в четыре утра, а зимой в пять. Он работал все утро и весь день, прерываясь только на обед и полуденную прогулку. Обед состоял из сосисок с хреном и стакана коричневого эля. Его прогулка занимала ровно тридцать минут. Он ходил по отведенному исключительно для него саду.

Во многих отношениях разум Франца Иосифа навсегда остался сосредоточенным на моменте его коронации, после которого он, по-видимому, так и не развился. Ему нравилось ездить на поездах, поскольку они существовали во времена его юности, но он категорически отказывался пользоваться такими новшествами, как телефон, лифт или автомобиль. Он считал, что автомобили «воняют», а езда на велосипеде – это «эпидемия». Генерал с детства, он обожал армию – малейшее несовершенство офицерской формы могло привести его в ярость, – но он отказывался даже инспектировать свой военно-морской флот, поскольку, как он выразился, «он ничего в том не понимал». «В его мире, – писал один историк, – не было места для разговора между равными, и ничто не могло быть опаснее или с большей вероятностью не подрывало чей-либо авторитет, чем сарказм».

Франц Иосиф был отличным наездником, никудышным любовником, богом в провинции и буржуа дома. Он любил солдат и форму, но не разбирался в стратегии. Он верил во власть, но не в политику. Он был вежливым, трудолюбивым, надежным, скучным и чрезвычайно терпимым. В отличие от своих наследников или соперников он сопротивлялся желанию стать немцем. До своей смерти он оставался императором для всех своих народов, даже для тех, кто его недолюбливал. «Для него не имело значения, – заметил Иштван Деак, – был ли его подданный немцем, венгром или славянином, лишь бы подданный выполнял свой долг». Он с одинаковой грацией принимал благословения католических священников, галицийских раввинов и боснийских имамов. Каким-то образом их хватило, чтобы сохранить целостность его империи во время ураганов национализма конца XIX века – хотя в конце концов ценой сохранения всего этого могла стать мировая война.

Ближе к концу жизни Франца Иосифа каждый его кашель и хлюпанье носом попадали на первые полосы газет. К тому времени его считали одновременно богом и посмешищем. Никогда не веря в собственную популярность, на протяжении всей своей жизни он не пытался никого очаровывать или развлекать. Он всем сердцем верил во врожденное величие своего трона, и он видел свое предназначение в том, чтобы занимать его преданно, непоколебимо, неутомимо.

Армейская служба умела стирать национальные границы. Многие поколения австрийские офицеры составляли касту, стоявшую выше национальности. Независимо от того, откуда призывались солдаты, армия становилась их настоящей родиной. В своем романе 1935 года Юзеф Виттлин представил портрет одного из таких имперских слуг, полкового старшины Рудольфа Бахматюка, главного инструктора полка галицийской пехоты. Его работа состояла в том, чтобы брать необразованных новобранцев – толпу пастухов и сборщиков тряпья – и превращать их в боеспособных, благородных солдат. Окрещенный своими украинскими родителями в честь единственного сына Франца Иосифа, Бахматюк уже давно перестал отождествлять себя с чем-либо за пределами династии. «В течение многих лет военной службы национальность этого украинца растворилась и превратилась просто в черно-желтую имперскую породу. Он стал полноценным австрийцем».

Офицеры армии Габсбургов жили сразу в двух мирах. Одним из них был современный мир службы, состоящий из учений, вахт и артиллерийских огневых точек. Другой была вселенная чести, где они жили как средневековые рыцари: предполагалось, что они обнажат меч при малейшем оскорблении, которое могло бы запятнать их честь или, как следствие, честь армии в целом. Эти две сферы могли столкнуться друг с другом в самое неподходящее время. Оскорбления, которые заслуживали дуэли, могли быть действительно пустяковыми. Например, было достаточно назвать кого-либо лжецом, не поздороваться с дамой в компании джентльмена, толкнуть кого-то в трамвае, на кого-то пристально смотреть, поигрывая собачьим хлыстом, или просто на кого-то высокомерно взглянуть. Оскорбление, нанесенное даме, должно было быть немедленно отомщено одним из ее друзей или родственников мужского пола, но оскорбления, которыми дамы обменивались между собой, не имели такого веса – только мужчины могли оспаривать честь друг друга. Когда честь офицера подвергалась опасности, от него требовалось немедленно исправить положение, предпочтительно мечом. Поэтому офицер должен был постоянно носить при себе оружие.

Более того, поскольку только офицер в форме имел право защищать свою честь, согласно кодексу дуэльной морали, офицеры никогда не должны были появляться в общественных местах в гражданской одежде – особенно в кафе, где, как известно, собираются враждебно настроенные гражданские лица и где оскорбления особенно распространены.

Не только тяготы дуэлей отделяли офицеров от обычной жизни. Они не могли вступать в брак без одобрения полка. И даже при его наличии приходилось вкладывать огромные суммы денег в получение залога, называемого Kaution. Те, у кого не было капитала – а его было невероятно трудно скопить на офицерское жалованье, – были обречены на счастливую холостую жизнь. Таким образом, большинство офицеров оставались неженатыми и находили утешение в борделях или в романах с дочерями городских бюргеров и женами своих коллег-офицеров. Они также могли рассчитывать на то, что их направят на службу в самые отдаленные регионы империи. Венгрию обычно считали нецивилизованной и грязной, но говорили, что ее женщины красивы, а жители знают толк в жарких вечеринках. Хорватия и Трансильвания были похожи на Венгрию, только похуже. Босния считалась варварской, но экзотической. Буковина привлекала гостей богатой культурной жизнью. Галиция была худшим местом назначения из всех. В этих отдаленных аванпостах гусаров одолевала скука, как и вопрос, где достать деньги, которые требовались, чтобы избавиться от нее. Многие офицеры оказались по уши в долгах, пытаясь сбежать от скуки провинциальной жизни. Конечно, более желательное назначение в столицу само по себе таило в себе соблазны. Между тем необходимость должным образом экипироваться и одеваться тяжело давила на многих офицеров со скромными средствами. Армия не предоставляла бесплатно ни форму, ни лошадей даже своим офицерам. Служба в кавалерии была разорительно дорогой, но и служба в пехоте или артиллерии оказывалась обузой.

Рыцари того века, офицеры Австро-Венгерской империи, жили обособленно. Намеренно предполагалось, что они будут иметь как можно меньше общего с гражданской жизнью и моралью. Им предписывалось забыть о своей этнической принадлежности и семье. Чтобы подчеркнуть отличие офицеров от их окружения, император и его генералы позаботились о том, чтобы это просматривалось в униформе. Офицеры напоминали птиц с причудливым и великолепным оперением. Стоимость формы была просто непомерной.

Униформа офицеров была гордостью австро-венгерской армии.

Ее прозрачная, белоснежная ткань, при надлежащем уходе с помощью усердной чистки, отливала нежным светло-голубым блеском. Офицеры выглядели очень красиво – и очень дорого.

Они обычно залезали в долги, дабы позволить себе такую роскошь. Чтобы расплатиться с долгами, они сидели на хлебе и воде, а зимой обходились без дров. Форму предписывалось содержать в безупречном состоянии; малейший износ или занятие в ней спортом повлекли бы за собой выговор и необходимость покупать новую за непомерные деньги.

Однажды в 1850-х годах один из генералов императора, некий граф Гюлай (который, по словам одного историка, соотечественника-венгра, был «придирой наихудшего сорта» и «бесспорным глупцом») потребовал, чтобы каждый офицер в его армии носил черные усы. Офицеры-блондины могли добиться такого преображения только с помощью большого количества черного крема для обуви. В один прекрасный день офицеры собрались со своими войсками на плацу. Пока они стояли по стойке «смирно» со своими солдатами в ожидании проверки, начался дождь. Черный крем для обуви стекал с их усов на белую униформу. Униформа была непоправимо испорчена, офицеры в отчаянии.

Какие расходы! Какие бесполезные траты! Но, возможно, в конце концов, подобная эстетика все же имела некий смысл. Кажущаяся безумной одержимость Франца Иосифа униформой и выверенностью марша скрывала более глубокую мудрость: она придавала ему осознание того, что империя являла собой немногим большее, чем просто причудливую, невероятно дорогую и устраиваемую только по случаю кровавую шараду. Это была своего рода пьеса, в которой костюмы были едва ли не самой важной частью. Император знал по собственному горькому опыту, что, когда сила оружия терпит неудачу, остается уповать лишь на голый энтузиазм.

В 1867 году, во время войны с Пруссией, империя потерпела ужасное, сокрушительное поражение. Ее вооруженные силы подверглись невероятному унижению. После этого в провинциях стало неспокойно. Прокатились угрозы восстаний, а сил, чтобы подавить их, не осталось. Преодоление кризиса потребовало принятия новой конституции, которая предоставляла многим регионам широкую автономию. Венгрия была преобразована из провинции в отдельное королевство, королем которого случайно оказался австрийский император. Так и возникла небезызвестная «двойная монархия» – Австро-Венгрия. Чтобы придать соглашению официальный характер, Францу Иосифу пришлось отправиться в Будапешт на коронацию, на этот раз не как императору, а как королю.

Древний венгерский обычай, внезапно возрожденный по этому случаю, требовал, чтобы короли появлялись перед собравшимся народом на открытом воздухе и салютовали четырем сторонам света личным мечом. В 1867 году это представление должно было состояться на вершине холма из земли, собранной со всех провинций Венгрии. К тревоге всех присутствующих, император решил на полном скаку вскарабкаться по крутому склону этого искусственного холма с золотым мечом святого Стефана в руке. Его лошадь, серый скакун, испугалась ликующей толпы и праздничных пушечных выстрелов и четыре раза встала на дыбы. Зрители подумали, что конь, весь в пене и ужасе, вот-вот перепрыгнет через балюстрады и упадет на площадку внизу. Но Франц Иосиф, превосходный наездник, сумел сдержать животное одним мастерским жестом.

Сорок девять лет спустя, после того как Франц Иосиф наконец скончался, пришло время его внучатому племяннику Карлу получить венгерскую корону. Несмотря на военное время, ему тоже пришлось отправиться в Будапешт и отсалютовать четырем сторонам света мечом, сидя верхом на коне. Будучи гораздо худшим наездником, чем его двоюродный дедушка, бедный Карл не смог сесть на лошадь без помощи подставки для ног. Координировать коронацию поручили Миклошу Банффи, трансильванскому аристократу, политику и блестящему романисту, который возглавлял будапештские театры. Банффи знал, что табурет для влезания на лошадь произведет нелепое впечатление на венгерскую публику, поэтому он прибегнул к небольшому сценическому трюку: крошечной лестнице, скрытой за стеной рядом с трибуной. Таким образом, миниатюрного императора-короля можно было перенести на круп лошади, избежав постыдной сцены.

Два года спустя, когда война закончилась поражением Австро-Венгрии, у бедного Карла не осталось скамеечки для ног. Восставшие солдаты, вернувшиеся с фронта, заполнили улицы Вены. Люди призывали к созданию республики или разделу империи на составные части. Поговаривали о штурме дворца Шенбрунн. Карл одновременно был готов согласиться с требованиями протестующих и стремился удержаться на троне. Но он был одинок в своем желании. Великие аристократы, верховные жрецы духовенства и вожди бюрократии – все покинули его. Внутри дворца осталась только группа подростков-кадетов, набранных из близлежащей военной академии, чтобы защищать Карла от толпы. Его королевские телохранители, великолепно одетые Арсьерен, Трабантен и венгерские дворянские гвардейцы, набранные из высшей знати и поклявшиеся защищать своего императора до конца, пропали. Карл был вынужден бежать. Империи пришел конец, и все ее прекрасные птицы разлетелись.

6

Народы

Восточная Европа – место очень непростое. В 1937 году Элеонора Перени открыла для себя этот факт, когда внезапно стала хозяйкой разрушающегося замка в стиле барокко в тени Карпатских гор. Элеонора была американкой (урожденной Стоун), родилась и выросла в Вашингтоне, округ Колумбия. Ее мать была писательницей, а отец служил на флоте. Однажды вечером в Будапеште, путешествуя по Европе со своими родителями, она встретила красивого и обаятельного венгерского дворянина, который почти идеально говорил по-английски. Несколько недель спустя они поженились.

Таким образом, всего в девятнадцать лет Элеонора оказалась в тогдашней Чехословакии. Ее тамошний дом был окружен бесчисленными акрами прекрасного леса и северными виноградниками Центральной Европы.

Зига, ее муж, был местным бароном. Новой хозяйке баронессе вменялось собирать урожай, ухаживать за садами, обставлять свои апартаменты, организовывать снабжение кухни и выполнять бесчисленное множество других задач, связанных с управлением огромным – и стесненным в средствах – поместьем. Это, в свою очередь, подразумевало ориентирование в чрезвычайно сложном человеческом ландшафте.

Уголок земли, где оказалась Элеонора, первоначально принадлежал Венгрии. После Первой мировой войны он был ненадолго оккупирован Румынией, затем перешел под контроль Чехословакии. (Сейчас это территория Украины.) Чешскую власть в округе представляли лишь угрюмый моравский бакалейщик и местный чиновник по фамилии Главачек, который, похоже, был шпионом. Официальные дела велись не на чешском, а на немецком. За исключением нескольких румын, большинство сельскохозяйственных рабочих в поместьях Элеоноры были восточными славянами, как и большинство крестьян в округе. Они исповедовали православие и говорили на языке, похожем на украинский.

Элеоноре они казались «ненадежным, мечтательно-фаталистичным» народом, который «верил в оборотней и Дракул» и чрезмерно увлекался денатурированным алкоголем. Возможно, ее антипатия к восточным славянам косвенно объяснялась несчастным случаем. Когда они с Зигой ехали по горам, их машина случайно сбила корову. Группа разъяренных крестьян окружила машину, выкрикивая оскорбления. В этот момент рядом с ней возник крошечный пожилой еврей с белой бородкой и сказал на идеальном бруклинском английском: «Послушайте, леди, вам лучше убраться отсюда. Не нужно связываться с этими парнями».

Евреи Виноградова не только напомнили Элеоноре о Нью-Йорке – они обозначили свое место в местной социальной структуре. Когда Элеоноре требовались основные продукты, она обращалась к моравскому бакалейщику, но за чем-то необычным ей приходилось обращаться к Фриду, домашнему еврею семьи Переньи. На протяжении веков все знатные кланы Венгрии держали под рукой одного из этих полезных людей. Официально Фрид был обойщиком, но на самом деле он был мастером на все руки, который мог провернуть что угодно – от организации деловой сделки до поиска редкого ковра для гостиной. Он знал венгерский, но считал его устаревшим и предпочитал разговаривать с Элеонорой по-немецки, хотя сама она почти забыла язык.

Как следовало из названия его офиса, Фрид решал все проблемы запросто, но возникали и задачи, с которыми даже он не мог справиться. Когда Элеонора решила построить кирпичную стену вокруг своего сада, она, к своему великому удивлению, обнаружила, что это под силу только цыганам. В других частях Восточной Европы цыгане, помимо прочего, продавали изделия из меди, торговали лошадьми и предсказывали судьбу, но в этом уголке Карпат хлеб насущный они зарабатывали тремя основными способами: игрой на скрипке, рытьем уборных и обжигом кирпича. Почему? Потому что так заведено.

Именно такое калейдоскопическое переплетение языков, профессий и каст всегда структурировало жизнь в Восточной Европе. Там, где империи безуспешно пытались навязать какое-то единообразие, по крайней мере на уровне управления, незаметно создалось традиционное общество почти бесконечной гетерогенности. Получившееся смешение народов и вероисповеданий часто вызывало недоумение у посторонних, а иногда и создавало проблемы для самих местных жителей. Как напоминает нам великий эссеист Ежи Стемповски, просто родиться поляком в долине реки Днестр означало получить в подарок бесконечную путаницу и непредсказуемые проблемы. Родившийся в 1894 году, Стемповски вырос на территории нынешней Центральной Украины, в окружении восхитительного разнообразия ландшафтов. Десятилетия спустя, сосланный в Швейцарию, он попытался восстановить в памяти кое-что из этого изобилия и в процессе нашел шаблон для совершенно другой Европы, отличной от той, в которой он жил:

«Вся огромная часть Европы, лежащая между Балтийским, Черным и Адриатическим морями, представляла собой единую гигантскую шахматную доску, полную различных народов, островов, анклавов и самых причудливых сочетаний этнических смесей. Во многих местах каждая деревня, каждая социальная группа, каждая профессия говорили практически на отдельном языке. В долине Среднего Днестра времен моей юности землевладельцы говорили по-польски, крестьяне – по-украински, а бюрократы – по-русски с одесским акцентом. Торговцы говорили на идише, в то время как плотники и краснодеревщики – филиппинцы и члены старообрядческой секты – говорили по-русски, но с новгородским акцентом, в то время как Kabannicy, свинопасы, говорили на своем родном наречии. Кроме того, в этом регионе сохранились деревни, в которых жили представители мелкой знати, говорящей по-польски, в других деревнях та же знать говорила по-украински, между ними пролегали молдаванские деревни, говорящие по-румынски, кочевали цыгане, говорящие по-цыгански, не обошлось и без турок, которые, хотя и отсутствовали лично, все же оставили свой след в минаретах, стоящих в Каменце-Подольском и в Хотыни, на другом берегу Днестра. Паромщики на Днестре по-прежнему называли подольскую сторону реки Лехландией, а бессарабскую – турецкой землей, хотя и Польша, и Турция принадлежали к довольно отдаленному прошлому в истории этих мест».

Как объяснить этот удивительный и загадочный факт? Ответ Стемповски касался наций и государств. На Западе, писал он, знак равенства между этнической и языковой принадлежностью и политической лояльностью был поставлен очень рано. Западные правители усердно трудились над гомогенизацией своих государств. Начиная со Средних веков, священники и прелаты навязывали населению свои особые направления христианства, казня еретиков и неверующих. Тем временем короли изгоняли евреев и конфисковывали их имущество. Если в какой-либо стране проживали мусульмане, их также заставляли принять новую веру или изгоняли. К XIX веку национальная принадлежность заменила религию в ее роли главного шаблона, навязываемого обществу. Небольшие армии бюрократов и педагогов рассредоточились по сельской местности, следя за тем, чтобы все местные жители говорили на одном языке. На всей территории, завоеванной французскими королями, крестьяне были превращены во французов, и если шотландцы отказались становиться англичанами, то они, безусловно, усвоили английский язык. Практически везде государственная машина работала как гигантский паровой каток, сглаживая различия везде, где их можно было обнаружить.

Восточная Европа отличалась во всех этих отношениях. Там империи имели тенденцию подчеркивать различия, а не подавлять их.

На Балканах Османская империя предоставила многим христианам и евреям широкую автономию, позволив им самим управлять своими делами. Российская империя, родина Стемповски, предоставляла религиозным меньшинствам еще большую степень свободы. Империя Габсбургов делала все возможное, чтобы навязать католицизм различным народам, особенно мятежным чехам, но, несмотря на это, она оставалась домом для многочисленных православных христиан и евреев. Что еще более важно, Габсбурги почти не прилагали усилий для превращения различных составляющих их империю народов в немцев (около 1900 года в империи насчитывалось одиннадцать официальных национальностей). Эти империи придерживались тактики невмешательства. Они облагали налогами и подсчитывали своих подданных, но не слишком глубоко вмешивались во внутреннюю структуру своих сообществ. В этом отношении они были подобны боевым кораблям, сражающимся в Тихом океане: сталкивались друг с другом на поверхности воды. Те м временем далеко внизу нетронутыми росли коралловые рифы непревзойденной сложности.

Этот относительно свободный стиль правления, практикуемый восточноевропейскими империями, был порожден прагматизмом. Социальные разногласия были не недостатком, который нужно преодолеть, а инструментом, который нужно использовать. В этих царствах универсального гражданства не существовало. Люди жили не как отдельные личности, а как части более широких социальных слоев, каждый из которых обладал отдельным набором привилегий и запретов. Каждый в той или иной степени подвергался дискриминации, за исключением султана или царя. У каждого также была своя функция. Для большинства людей до начала современности идея равенства перед законом была немыслима. Главным в жизни было иметь возможность беспрепятственно исполнять свою роль. Между тем для правителей важнее всего было то, что совокупность различных исполняемых ролей позволяла им оставаться у власти. Для этого чужаки могли оказаться столь же полезны, как и местные жители, и часто показывали себя более надежными подданными.

Процесс приглашения услужливых незнакомцев в Восточную Европу начался очень давно. Восточноевропейские монархи начали искать таланты за границей еще в Средние века. По сравнению с Западной Европой Востоку не хватало населения, городов, специализированных ремесленников и торговцев, которые их населяли. Восточные правители также чувствовали себя неуютно на пересечении множества границ: между язычником и христианином, христианином и мусульманином, католиком и православным. Из-за этого они нуждались во всей возможной помощи, которую только могли получить, чтобы развивать, защищать свои царства и управлять ими. В XI веке венгерский король читал своему сыну лекцию о пользе иммигрантов:

«Поскольку гости приезжают из разных областей и земель, они привозят с собой различные языки и обычаи, различные образцы и формы вооружения, которые украшают и прославляют королевский двор. Ибо королевство с одним языком и однообразным набором обычаев слабо и хрупко. Поэтому, сын мой, я приказываю тебе кормить их по доброй воле и оказывать им почести, чтобы они предпочли жить с тобой, а не в каком-либо другом месте».

Юный принц принял совет своего отца близко к сердцу. К XIII веку Венгерское королевство в пределах своих хрупких границ приютило множество евреев, мусульман, армян, славян, итальянцев, французов, испанцев и немцев. Евреи и мусульмане работали вместе на королевских монетных дворах. Мусульмане также представляли собой отряд опытных уланов. Немцы снабжали королевскую армию тяжелой кавалерией. Возможно, самым экзотичным было то, что восточные рубежи королевства занимали целые племена тюркоязычных половцев. Половцы бежали в Венгрию из степей от монгольского нашествия 1240 – х годов. Будучи язычниками, они практиковали шаманизм, хоронили своих воинов вместе с их лошадьми и давали клятвы над телами расчлененных собак. Они были странными соседями для христианского короля, и папа римский написал несколько резких писем протеста, но такова была жизнь в пограничных землях – иногда кочевникам приходилось сражаться с кочевниками.

Подобно половцам, липкинские татары, еще один степной народ, прибыли в Речь Посполитую в качестве беженцев. После того как их хан Тохтамыш опрометчиво затеял борьбу с Тамерланом, которую проиграл, в 1395 году вся его орда появилась в Литве, ища защиты. Великий князь Витовт приветствовал их и позволил им сохранить свою мусульманскую веру. Взамен татары обязались поддерживать его физической силой в сражениях. На протяжении веков татары снискали славу лучших кавалеристов польско-литовского простонародья. Большинство из них жило на небольших сельских фермах; до сих пор в отдаленных деревнях, разбросанных по территории между Польшей, Литвой и Беларусью, можно увидеть их деревянные мечети, окрашенные в прекрасные оттенки желтого и зеленого.

Во время посещения кладбища татарского поселения Крушиняны на польской стороне границы я проходил мимо надгробий с надписями, выгравированными смесью латыни, кириллического алфавита и арабской вязи. Некоторые из старейших надгробий, датируемые XVIII веком и укрытые самыми высокими соснами, все еще увенчаны серебряным полумесяцем ислама. Через дорогу огромный новый гостинично-ресторанный комплекс обслуживал туристические автобусы польских туристов, желающих попробовать то, что, к сожалению, стало не более чем экзотическим воспоминанием.

Однако татары были не только сельским меньшинством. В XVI веке они также поселились в городах, прежде всего в столице Литвы Вильнюсе, где работали кожевниками, мясниками и рыбаками. Татарский район неспроста находился за пределами городских стен, в пригороде под названием Лукишки. В отличие от мусульман практически во всех других частях мира, у вильнюсских татар не было муэдзина; вместо этого, подражая еврейскому обычаю, они полагались на городского глашатая, который бродил по улицам, призывая верующих к молитве.

Этому глашатаю пришлось бы очень громко кричать, чтобы его услышали сквозь городской шум, поскольку в те дни Вильнюс был настоящей Вавилонской башней. Помимо татар, здесь проживали поляки, литовцы, немцы, восточные славяне и евреи. Каждая из этих групп говорила на своем языке и молилась в своем храме. В XVII веке, помимо мечети и синагоги, в городе были церкви, принадлежащие к пяти различным конфессиям, – необычайное количество для города с населением всего двадцать тысяч человек, тем более в эпоху религиозных войн.

Ситуация в Вильнюсе отражала ситуацию в Польше и Литве в целом. Поколения королей и герцогов следовали примеру Витовта, с радостью принимая полезных иностранцев в Речи Посполитой. Одно раннее приглашение имело эффектные последствия. В 1226 году герцог Мазовии Конрад пригласил тевтонских рыцарей помочь ему отбиться от прибалтийских язычников. Они согласились, остались и в конечном итоге завоевали бо́льшую часть северного побережья Балтики – и, таким образом, стали смертельными врагами Польши. Однако в результате этой открытости Польша-Литва стала одной из самых сильных стран в Европе.

Но истинным источником культурного разнообразия Польши не был ни королевский план, ни грандиозный замысел. Скорее, оно стало результатом своего рода беззаботного пренебрежения. В XVI и XVII веках, в то время как остальную Европу сотрясали войны, вызванные Реформацией, Польша в значительной степени оставалась в стороне от схватки. Прежде чем в конце XVIII века его поглотили соседи, Содружество стало убежищем для диссидентов всех мастей – Новой Англией вдоль берегов Вислы. На самом деле, это было не единственное, в чем Польша-Литва напоминала Америку. В XVII веке, в отличие от большей части Западной Европы, в Речи Посполитой все еще сохранялись обширные участки нетронутых лесов, которые ждали, когда их вырубят, а землю начнут обрабатывать. По этой причине зубры и европейские бизоны сохранялись в Польше дольше, чем где-либо еще на континенте.

В XVIII и XIX веках Восточная Европа резко отличалась от Западной наличием множества территорий, которые все еще находились в процессе заселения. Обычно эти территории оставались, так сказать, «открытыми» из-за того, что обезлюдели в результате войн. Границы империи были местом постоянных конфликтов. Наихудшее происходило на окраинах исламской территории – на северных окраинах Османской империи и Крымского ханства, которое само было вассалом Османской империи на северном побережье Черного моря.

Когда обе эти державы начали приходить в упадок, их соперники-христиане захватили многие территории. В 1716 году Австрия отобрала у османов Банат, регион, охватывающий части современной северной Сербии и западной Румынии. В 1774 году к нему присоединилась Буковина, в настоящее время поделенная между Румынией и Украиной. На момент их присоединения обе территории были почти полностью опустошены войной и чумой. В глазах своих новых хозяев Банат виделся не более чем пристанищем для небольшой группы сербских пастухов. Буковина, незабываемо, хотя и несправедливо, описанная британским историком Эй Джей Пи Тейлором как «бессмысленный фрагмент территории, для существования которого не могло быть рационального объяснения», казалась почти такой же. Когда Буковину впервые аннексировали, чешский журналист во Львове вслух поинтересовался, что император собирается делать с «животными в человеческом обличье», которых он унаследовал вместе с землей.

Столетие спустя этот вопрос невозможно было бы даже представить себе. К тому времени и Буковина, и Банат были такой же частью Австро-Венгрии, как Моравия или Тироль. Их столицы Черновиц и Темешвар (ныне Черновцы на Украине и Тимишоара в Румынии) были одними из самых космополитичных городов империи. Хотя они находились далеко от имперских/национальных центров Вены и Будапешта, оба предоставляли массу современных удовольствий столичного уровня. Темешвар был первым городом в Европе, освещенным электрическим светом, а Черновиц мог похвастаться одним из лучших университетов империи. В кафе «Кайзер» горожан угощали настоящим чешским пилзнером в сопровождении немецкоязычных газет из Лемберга, Праги и Вены, устаревших всего на день или два.

Подобно Одессе, Галацу и другим городам, которые выросли как грибы на малонаселенных окраинах Восточной Европы в XIX веке, и Черновиц, и Темешвар были в значительной степени результатом эмиграции. Плодородные земли Буковины привлекали соседних украинцев и румын, а также мигрантов немецкого, венгерского, польского, словацкого и еврейского происхождения. К 1900 году Буковина была одним из самых неоднородных мест во всей Европе, одним из немногих, где ни один язык или религиозная традиция не могли претендовать на большинство населения. Люди говорили, что в Черновице консьержи отелей, дабы не отставать от местной клиентуры, должны были свободно владеть пятью языками.

Что касается Баната, то в течение XVIII века его заселили выносливые немецкие фермеры-католики из Швабии, отправленные туда в рамках колонизационной кампании, спонсируемой императрицей Марией Терезией Австрийской. Вскоре к ним присоединились беженцы-христиане из Османской империи, в том числе румыны, болгары и сербы, а также крестьяне-поселенцы венгерского, чешского, словацкого и русского происхождения из самой империи Габсбургов. На какое-то время в XVIII веке Банат даже стал домом для колонии страдающих диспепсией каталонских повстанцев. К концу XIX века демографическая карта Баната выглядела как картина Жана Миро: классическая восточноевропейская мешанина.

Именно в Темешваре, переименованном в Тимишоару после вхождения в состав независимой Румынии после Первой мировой войны, мешанина обрела свою форму. По словам Виктора Нойманна, ведущего историка города, Тимишоара представляла собой настоящий плавильный котел, место бесчисленных смешанных браков, где разговоры постоянно переходили с одного языка на другой, иногда в пределах одного предложения. Ощущение межкультурной гармонии, царившее в победные дни империи Габсбургов, сохранялось на протяжении всего межвоенного периода. Это можно было увидеть в космополитическом оркестре Тимишоары, ее многочисленных трехъязычных газетах и, прежде всего, в ее несравненной футбольной команде – триумфаторе Ripensia FC.

В 1930-х годах «Рипенсия» справедливо носила статус величайшего футбольного клуба Румынии. Его игроки неоднократно выигрывали национальный чемпионат, команда стала звездой на европейской арене, настоящим символом. В то время, когда футбольные клубы, как правило, разделялись по религиозному и национальному признаку, в состав «Рипенсии» входили игроки немецкого, румынского, венгерского, еврейского и сербского происхождения. Во время матчей они работали слаженно, как единое динамичное целое. По словам Нойманна, даже семьдесят лет спустя успех тогдашней «Рипенсии» служил большим стимулом для клуба. Триумф «Рипенсии» стал сигналом для остальной Румынии об энергичности города, его «духе сотрудничества» и «унаследованных миролюбивых ценностях», которые лежали в основе этой совместной работы.

Легко впасть в ностальгию, обсуждая разнообразие Восточной Европы до мировых войн, и романтизировать ее многообразие языков, вер и культур как потерянный Эдем. Но «плавильные котлы», подобные Тимишоаре, были редкостью. Гораздо более распространенной была ситуация, сложившаяся в Черновицах, где, хотя люди и жили бок о бок, спортивные команды оставались разделенными строго по этническому признаку: у немцев, украинцев, румын и поляков были свои собственные команды. У евреев их было две: одна сионистская («Маккаби») и одна – нет («Хакоах»).

Болельщики главного немецкого клуба «Турнфатер Ян» были откровенными антисемитами, да и целом все эти клубы не особенно нравились друг другу Действительно, по словам одного летописца спортивной истории Черновица, к 1920-м годам все команды были вовлечены в «запутанную вражду», которая продолжалась до конца десятилетия. Иногда напряженность перерастала в открытое насилие. В 1926 году болельщики спортивного клуба «Турнфатер Ян» чуть не устроили настоящий бунт, когда «Хакоах», казалось, вот-вот обыграет их в полуфинальном матче Кубка лиги. Они выбежали на поле, судья приостановил игру.

Когда игроки вернулись после перерыва, они обнаружили, что поле превратилось в лунный пейзаж, полный воронок и ям от кирки. Последующее полицейское расследование показало, что инженер с близлежащего завода отправил четырех своих рабочих уничтожить поле, чтобы не допустить евреев к финалу.

Запутанные распри, подобные тем, которые омрачали деятельность Спортивной ассоциации Черновица, случались в Восточной Европе часто. В большинстве мест правила сегментация, а не интеграция. В мирное время сегментация могла проявляться в духе здорового соперничества. В небольших городах словацкого Спиша, где преобладали немцы, у немцев, евреев, словаков и венгров были свои футбольные, теннисные и хоккейные клубы. Однако стрельба по мишеням – возможно, потому, что это был индивидуальный вид спорта, – как правило, объединяла игроков. В Сараево дух соперничества был направлен на музыкальное исполнение. К 1905 году все основные этнические группы города имели собственные хоровые общества. Сербская Sloga, хорватская Trebević и еврейская сефардская, ладиноязычная (и поющая) La Lira – все они пытались превзойти друг друга в организации городских концертов. Боснийская мусульманская организация «Эль-Камера», изначально ассоциация велосипедистов и гимнастов, выступала в качестве вокальной группы и организовывала концерты, а с еще большим энтузиазмом – забеги.

Такое разделение по этническому признаку было характерно не только для добровольных ассоциаций и клубов по всей Восточной Европе. Сами города часто были сегментированы, четко разделены на кварталы в соответствии с языком и религией. В Битоле, в нынешней Северной Македонии, мусульмане жили на одной стороне города, христиане – на другой, в то время как евреи (говорящие на сефардском и ладинском языках) жили на противоположном берегу реки. В Эльбасане, Албания, население жило тремя концентрическими кругами: албанцы-христиане находились в центре, окруженные кольцом албанцев-мусульман и внешним кольцом влахов-христиан.

Двинск (ныне Даугавпилс), речной порт в Восточной Латвии, аналогичным образом разделился на внутренний город и пригороды. Центральный город принадлежал немцам, русским и полякам. На окраинах жили старообрядцы – русские, порвавшие с официальной православной церковью, евреи и цыгане, некоторые из них работали вместе в качестве borisniks – посредников при продаже украденных лошадей. Латыши, то есть крестьяне, говорящие по-латышски, жили исключительно в сельской местности и приезжали в город только для того, чтобы продавать продукты на рынке.

Это разнообразие имело фрактальный характер, поскольку модели разделения, которые структурировали целые провинции, вновь появились на уровне городов. Около 1900 года в маленьком городке Хвиздец (польский Гвидзец), известном своей великолепно расписанной деревянной синагогой, ныне утраченной (сейчас в музее Полин в Варшаве проводится реконструкция), проживало около 2400 человек.

Они были разделены на четыре совершенно отдельных района, по одному для украинцев, поляков, немцев и евреев.

Время от времени путешественник по Восточной Европе обнаруживал, что люди живут вместе, но порознь. Классовые барьеры, обычно усиливаемые различиями в вере и языке, работали сообща, создавая модели включения и исключения, которые доходили до самой маленькой деревни и воплощались там. Около 1900 года в Вербовцах, крошечной деревушке недалеко от Хвиздеца на юго-западе Украины, проживало около 150 семей. Четыре из них были еврейскими, остальные украинскими. Все украинцы были крестьянами-земледельцами и жили в грубо построенных хижинах, крытых соломой. Евреи владели единственным магазином Вербовцев, на самом деле всего лишь парой рыночных лотков, а также небольшой таверной, арендованной у дворянина, которому принадлежала деревня. Этот дворянин был поляком и католиком. Он жил немного за пределами самих Вербовцев, в усадьбе на вершине одного из двух холмов рядом с деревней. Православная церковь, которой покровительствовали его украинские арендаторы, стояла на вершине другого холма.

В Вербовцах, крошечной деревушке, расстояние между крытыми соломой хижинами на равнине и господским домом на холме казалось довольно внушительным. По словам Александра Гранаха, который вырос в Вербовцах, а потом уехал и сделал карьеру актера на берлинской сцене, дом поляков с белыми стенами и цветочными клумбами был частью другого мира. Никто из окружения помещика не общался с жителями Вербовцев, даже его слуги. Будучи поляками, они говорили на другом языке и молились в другой церкви. Они даже выглядели по-другому, носили резиновые сапоги и перчатки, ели другие продукты, например белый хлеб, о котором в деревне только слышали. Пропасть имела и другое измерение: в тех редких случаях, когда дети помещика проезжали мимо Вербовцев в своей карете, они «смотрели на нас сердито и надменно… точно так же, как их отец смотрел сверху вниз на деревню», как показалось Гранаху.

В Вербовцах, как и во всей Восточной Европе, разделение между культурами и классами, между крестьянами и их землевладельцами усиливалось привычками, обычаями и мифами. Пересечение этих границ могло привести к ужасным результатам. Пастор из прибалтийских немцев XVIII века заметил, что местные немецкие землевладельцы «почувствовали бы себя униженными, если бы им пришлось сесть за один стол» с одним из своих латышских или эстонских крепостных.

Крепостное право в странах Балтии носило исключительно суровый характер. Немецкий закон, Hausrecht, разрешал владельцам поместий избивать своих крепостных любым из двадцати отобранных орудий. В поместье слово владельца было законом. Почти в каждой латышской и эстонской крестьянской семье «хранилась история тяжелой работы, порки и целования рук», которую можно было при случае рассказать. Такие воспоминания стирались с трудом. Прибалтийские немцы, по крайней мере, разделяли веру – лютеранство – со своими арендаторами, но даже там пропасть давала о себе знать. Крестьяне и дворяне посещали отдельные церковные службы, разделенные по языку и сословию.

В большей части Восточной Европы домовладельцы и арендаторы отличались либо языком, либо религией. В Чешских землях у немецкоязычных католиков были арендаторы, говорящие по-славянски, в то время как в Венгрии словаки работали на мадьяроязычных хозяев. В Боснии славяноязычные дворяне-мусульмане нанимали отряды крепостных – православных христиан. Иногда группы отличались как по религии, так и по языку. На территории, которая когда-то была Восточной Польшей, поляки-католики правили православными украинцами и белорусами. Точно так же в Трансильвании землями владели венгры-католики, а обрабатывали их православные румыны.

Разделенные классом, языком и вероисповеданием, землевладельцы и крестьяне редко общались. Часто казалось, что они живут в разных мирах – на земле и на небе. Когда румынские крестьяне в Трансильвании рисовали Суд Небес и Ада на стенах своих прекрасных деревянных церквей, они представляли себя в роли спасенных и изображали всех грешников похожими на своих венгерских помещиков. Точно так же во многих латышских и эстонских народных песнях говорится, что немецкие хозяева горят в аду, их бросают в чаны с кипящей смолой в наказание за то, что они заставляли своих слуг «танцевать на конце трости».

Часто различия между владельцами и рабами оказывались настолько велики, что для их объяснения прибегали к мифологии. Польские дворяне в XVII веке верили, что они произошли от благословенного сына Ноя Иафета, в то время как их крепостные происходили от его проклятого сына Хама, чье имя по-польски до сих пор означает «хам, грубиян». Но у украинцев и белорусов, работавших на поляков, было другое объяснение причин разделения. Согласно старой украинской легенде, Бог вылепил из глины различные типы людей (московитов, французов и так далее), но когда пришло время лепить поляков, у Него закончилась земля, и вместо нее пришлось использовать хлебное тесто. Божий пес немедленно съел первого поляка, поэтому Богу пришлось переделывать поляков из его блевотины. Согласно аналогичной белорусской сказке, Божий пес нагадил на тесто, поэтому работа по созданию польских помещиков началась именно с этой смеси.

Крестьяне работали, в то время как дворяне наживались, – таково было правило жизни по всей Европе времен древнего строя. Этот тип феодализма порождал напряженность везде, где практиковался, но в Восточной Европе она обострялась из-за того, что здесь группы чаще делились по языку, вере, а также по кастам. Но при всей враждебности, которую порождала эта система, она основывалась на определенном симбиозе, каким бы неравноправным он ни был. В середине XVIII века османский путешественник и государственный деятель Ахмед Ресми Эфенди описал, как эта система работала в Польше-Литве. Польская знать держала под своим влиянием две группы: украинцев и евреев. Каждая внесла свой вклад в развитие королевства: украинцы «отвечали за тяжелую работу, сельское хозяйство, в то время как евреи отвечали за покупки и продажи, а также за таможенные пошлины и налоги». Поляки тем временем извлекали выгоду из работы обоих и «предавались радостям жизни».

Это был древний порядок, который намного пережил само содружество, трехстороннее разделение общества на тех, кто владел, тех, кто обрабатывал землю, и тех, кто продавал. Эта третья группа – торговцы – была совершенно необходима, поскольку крестьяне и землевладельцы не могли существовать в вакууме. Им нужен был кто-то, кто доставлял бы товары из внешнего мира в деревню и продавал излишки продукции крестьян за ее пределы. Часто эти посредники принадлежали к группе аутсайдеров, отличавшихся как от крестьян, так и от землевладельцев своей религией и языком. Говорящие на идише ев реи-ашкеназы Польши, Словакии, Венгрии, Молдовы и черты оседлости являются образцовым примером такой группы аутсайдеров. В Болгарии, Македонии, Южной Румынии и Боснии аналогичную роль играли ладиноязычные евреи-сефарды.

Но покупали и торговали не только евреи. В некоторых частях Балкан именно греки и чинчары (или ароманы) доминировали в торговле, в то время как немцы делали то же самое на большей части Хорватии, Словении и Богемии. Какое-то время известными торговцами и коробейниками в Польше были шотландцы, вплоть до того, что в обществе развилась по отношению к ним настоящая фобия – она стала ярко выраженным, хотя и временным, социальным заболеванием.

Эти коммерческие посредники занимали неоднозначное положение в своих обществах. Они не были ни на вершине, ни в самом низу социальной иерархии. Их присутствие было экономической необходимостью, однако их часто боялись, им не доверяли и на них обижались. Они могли служить посредниками и ходатаями; их советы одинаково приветствовались на деревенских собраниях и при дворах знати. И все же их презирали как торговцев, по сути своей, представителей нечестной профессии. Для крестьян торговцы были одной из вечных, но неизбежных жизненных тягот, таких как град или чума. Одни в своих лавках, занимаясь бог знает чем целый день, торговцы часто казались одновременно ленивыми, таинственными и хитрыми. Евреев, немцев и даже некоторых странствующих ремесленников – гончаров и портных – подозревали в занятиях черной магией и общении с дьяволом. Между тем на вершине социальной лестницы аристократический снобизм мешал коммерческим меньшинствам смешиваться. Еврею Фриду разрешили бы войти в особняк Переньи, чтобы продемонстрировать образцы ковров, но ему не предложили бы остаться на ужин. Точно так же в Трансильвании из романов Миклоша Банффи молодые дворяне могли обратиться к своим богатым соседям-армянам или евреям, когда проигрывали слишком много денег в азартные игры и нуждались в ссуде.

Они могли даже завести незаконную любовную связь с дочерью своего банкира или управляющего недвижимостью. Но они никогда бы не женились на ней – социальная пропасть была слишком велика.

Сегодня, спустя более восьми лет после того, как Банффи завершил свою «Трансильванскую Трилогию», следы мира, который он нарисовал в произведении, все еще видны. Дневная прогулка все так же может провести вас через укрепленный немецкий город, венгерский замок, румынскую деревню или армянский собор. Хотя некоторые из этих сооружений сейчас заброшены или имеют новых владельцев, они свидетельствуют о существовании в прошлом социального ландшафта непревзойденной сложности. Отчасти причина в том, что на протяжении веков Трансильвания действовала как миниатюрная, концентрированная версия Восточной Европы в целом. Традиционные общества Восточной Европы, построенные на иерархии профессий и разделенные языками и верой, напоминают слоеные пироги, в которых каждый уровень имеет свой вкус и текстуру. Трансильвания воплощает эту тенденцию в наиболее барочной форме.

Трансильвания первоначально была провинцией средневекового королевства Венгрия. После поражения Венгрии в битве при Мохаче в 1526 году она стала независимым королевством, расположившимся в неудобном углу между Османской империей и Габсбургами. Подобно Польше и Литве, она представляла собой выборную монархию и убежище для религиозных диссидентов. Однако в отличие от Польши, где политическая жизнь находилась в руках довольно однородной польскоязычной знати, szlachta (шляхты), в Трансильвании доминировали три отдельные привилегированные касты: венгры, секлеры и саксы.

Венгры и секлеры, говорившие по-мадьярски, или по-венгерски, принадлежали социальной прослойке солдат и аристократов королевства. Большинство из них были католиками, хотя среди наиболее крупных землевладельцев встречались и кальвинисты. Саксы, напротив, были немецкоговорящими лютеранами. Большинство из них были фермерами и торговцами, и они доминировали в городской жизни Трансильвании. На самом деле, их семь больших закрытых городов дали этой земле ее немецкое название Siebenbürgen (Зибенбюрген), в переводе – «Семь крепостей».

Хотя венгры, секели и саксы были самыми могущественными группами в Трансильвании, большая часть населения королевства состояла из восточно-православных румынских крепостных. Таким образом, Трансильвания была разделена на четыре группы, члены которых принадлежали к четырем разным церквям и говорили на трех разных языках. Характерно, что самая крупная из этих групп имела наименьшее влияние и не имела права распоряжаться даже собственными делами. Но даже эти национальности не исчерпывали разнообразия королевства: многие из его купцов были либо греками, либо армянами.

Армяне веками селились в Восточной Европе. Их общины, которые простирались широкой дугой от Молдавии до польской Галиции, были частью обширной коммерческой диаспоры, занимавшей земли от Балкан до Индии. Хотя немцы Трансильвании делали все возможное, чтобы не допустить их к власти (они не хотели конкуренции), к XVII веку армяне зарекомендовали себя как одни из богатейших купцов королевства. У них даже был собственный город Арменополис (ныне Герла), они построили ряд армянских католических соборов, разбросанных по всему королевству, как драгоценные камни.

Однажды я наткнулся на один из таких армянских анклавов, в деревне Думбрувени, проезжая по Трансильванскому нагорью по пути к знаменитой укрепленной немецкой церкви в Биртане. Думбрувени когда-то был важным местом, резиденцией князя Михаила I Апафи, одного из последних независимых правителей Трансильвании. Сегодня в расположенный в нескольких милях от главной дороги между Сигишоарой и Медиашем городок практически никто не заезжает.

Большая часть транспорта, направляющегося в Думбрувени или из него, сегодня состоит из конных повозок, некоторыми управляют цыганские дети в сопровождении больших канареечно-желтых овчарок. Когда я проезжал через город, одна из этих собак, почуяв угрозу, бросилась в погоню за нашей машиной и едва не погибла. Дети в тележке одобрительно закричали, восхищаясь ее смелостью. Те м временем на главной площади Думбрувени их родители были заняты продажей дров и герани в горшках. Церковь Святой Елизаветы, некогда резиденция армянского католического епископа, стояла закрытой. У одной из ее башен отсутствует верхушка, а ступени из песчаника, ведущие к входной двери, от времени крошатся от старости. Поднимаясь по ним, кажется, что идешь по страницам сожженной книги.

Три столетия назад армянские монахи ордена мхитаристов проделали долгий путь от своего островного пристанища в Венеции, чтобы позаботиться о душах здешних торговцев. Сегодня над дверью висит табличка на армянском языке, сообщающая, что богослужения приостановлены. Неподалеку в великолепном запустении возвышается дворец Апафи. На нем нет таблички. Большая часть второго этажа забита выброшенной офисной мебелью. Все оконные стекла разбиты. Сад за домом превращен в огород и гараж. Если бы над единственной великолепной дверью цвета зелени каменная надпись на величественной латыни не возвещала, что это здание было возведено законно избранным королем Венгрии в 1563 году, об этом невозможно было бы догадаться.

Сохраняемое на виду, благодаря своим церквям и кладбищам, многовековое присутствие армян в Трансильвании сейчас в значительной степени превратилось в отголоски памяти. Однако так произошло не с ними одними; Восточная Европа изобилует такими странными группами людей – изолированными, отколовшимися от общества географическими исключениями, – чье дальнейшее существование, кажется, навсегда останется под большим вопросом.

Только около 250 человек идентифицируют себя как ливонцы, носители финно-угорского языка, похожего на эстонский, но родного для Латвии. Последняя носительница ливонского языка, Гризельда Кристиня, умерла в 2013 году, оставив язык исключительно в руках сторонников возрождения мертвых языков. У афроалбанцев Улциня дела обстоят ненамного лучше. Они происходят от африканских рабов, привезенных на берега Адриатики османскими торговцами в XIX веке, которые вступили в брак с местными и переняли их язык. Они стали одними из самых выдающихся моряков и капитанов этого черногорского порта. На момент написания книги там до сих пор никто не живет.

Караимы Польши и Литвы, горстка которых все еще проживает в Восточной Европе, являются еще одним хрупким этническим островком. Их история – одна из самых странных из всех, доказательство того, насколько изменчивой может быть идентичность, когда ее доводят до крайности. Караимы, считающиеся самым малочисленным меньшинством во всей межвоенной Польше, имеют древние корни, уходящие в Вавилонию VIII века. Как и многие отколовшиеся группы, они начинали как еретики. В отличие от большинства других евреев караимы подчинялись только Торе, отвергая Талмуд и всю раввинистическую литературу, которая последовала за ним. Оторвавшись от основного течения еврейской религиозной практики, караимы нашли для себя новый дом в Константинополе и на Крымском полуострове, где у них появился собственный город Чуфут-Кале, название которого в переводе с татарского означает «Крепость евреев». Та м караимы освоили новый язык – диалект кипчакского турецкого, на котором говорили представители Золотой Орды.

Примерно в XIV веке некоторые караимы начали собираться в Литовском королевстве. В средневековых городах Галич, Луцк и Троки[1] они значительно превосходили численностью своих собратьев-раввинов. В XX веке Троки стал духовной и интеллектуальной столицей караимов. В 1930-х годах эта крошечная община, насчитывавшая не более восьмисот человек, выпускала по меньшей мере пять журналов на трех языках. Однако в соседнем Вильнюсе караимы больше всего славились своими необычайно крупными и сладкими огурцами, которые, как говорили, привезли прямо с Востока и довезли даже до Варшавы.

Сегодня Тракай – деревня[2] в дне ходьбы от Вильнюса. Там до сих пор можно увидеть остатки караимской церкви kenesa, или синагоги. Там почти никто не молится. Караимов никогда не было много, но в Литве осталась лишь горстка. Большинство из тех, кто пережил Вторую мировую войну, эмигрировали в Израиль. Те, кто не успел уехать, ассимилировались в своем окружении.

Но даже до войны караимы не были уверены, являются ли они в полной мере евреями. Вера в то, что их происхождение на самом деле тюркское, а не еврейское, расцвела в начале XX века главным образом благодаря работе одного человека – Хаджи Серайя хана Шапшала. В 1928 году караимы Польши назначили Шапшала лидером своей общины – hakham. К тому времени он уже усердно работал, создавая необычную историю для этих исключительных людей.

Происхождение самого Шапшала тоже было необычным. Он вырос в караимском сердце Крыма и изучал восточную филологию в Санкт-Петербургском университете. После окончания университета стал наставником по русскому языку юного наследника персидского престола. Во время своего пребывания в Тегеране он, по-видимому, шпионил в пользу царя и помог организовать антидемократический переворот. Когда власть в России захватили большевики, Шапшал основал караимскую библиотеку в Чуфут-Кале в Крымских горах. Во время Гражданской войны на него охотилась одна из контрреволюционных армий, и он бежал на юг, переодевшись женщиной. В Стамбуле он также работал шпионом и стал ярым пантюркистом.

Все это время Шапшал не переставал писать как ученый. Всей его работой руководила идея – убежденность в тюркском происхождении караимов. Он верил, что с этнической точки зрения они были вовсе не евреями, а потомками могущественной Хазарской империи, ханы которой приняли иудаизм в VIII веке. В своих многочисленных статьях он пытался доказать алтайско-тюркское происхождение своего народа. Он показал, что они были скорее солдатами, чем учеными, и что их первоначальной религией было язычество. Подобно древним тюркам, они почитали бога неба Тенгри, и, подобно литовцам-язычникам, они с древних времен поклонялись деревьям.

Я отправился искать следы Шапшала в том месте, где караимы впервые поселились в Литве, в древней языческой столице Тракай. Сегодня Тракай – оживленное туристическое направление: сюда приезжают посмотреть замок из красного кирпича, расположенный на острове в излучине озера в форме подковы. Остатки старого города вперемешку с санаториями советской эпохи расположены на перешейке между двумя берегами озера. Его главная улица, вымощенная булыжником, названа в честь караимов. Их присутствие, которое сейчас практически стерлось, является одной из главных достопримечательностей Тракая. В караимском ресторане подают предположительно караимские блюда, например чебуреки с различными начинками, в том числе – довольно некошерно – со свининой. Просунув голову в вырез картонной фигуры, можно сфотографироваться «в караимском костюме». Караимская keresa, или молитвенный дом, крепкий куб осенне-желтого цвета, покоящийся под пирамидальной крышей из узорчатой жести, закрыт для посетителей.

Однако караимский этнографический музей по соседству открыт. Названный в честь Шапшала и посвященный его памяти, он принимает ничтожно мало посетителей. Почти все его экспонаты взяты из частной коллекции ученого. Здесь есть фотографии караимских собраний, караимские журналы 1930-х годов на полудюжине языков, сувениры из Парижа и Евпатории, польские юридические документы, старые календари, красивые старинные чайные сервизы и чашки для питья караимского бренди. На манекенах надеты костюмы караитов – как те, что носили в Польше и Литве, так и те, что запомнились по Крыму.

В одной комнате хранились разнообразные предметы из коллекции Шапшала: щит из слоновьей шкуры из Судана, лук и стрелы из Кении, персидские мечи и полный комплект самурайских доспехов. Осматривая музей, я быстро прошел мимо них. В конце концов, как подсказал мне любезный доцент, служитель музея, они не имели никакого отношения к караимам. Только позже я понял, что именно эти предметы были ключом к Шапшалу. Для этого человека со многими личностями внутри, бывшего роялиста, наставника и шпиона, история языческо-тюркского происхождения караимов была лишь последним экспонатом в серии разнообразных костюмов. Подобно японским нагрудникам и кольчужным рубашкам, которые он коллекционировал, его последний проект был задуман как очередные редкие доспехи, и он почти сработал – пока в итоге не провалился. Когда нацисты вошли в Вильнюс в 1941 году, они приняли его тезис о расовой самобытности караимов и согласились пощадить столько, сколько получится. Однако, чтобы другие евреи не могли претендовать на эту идентичность для защиты, они потребовали, чтобы Шапшал предоставил им список всех караимов в стране. Затем они все равно убили большинство караимов – к черту этническую принадлежность!

Сам Шапшал дожил до прихода советских войск. Он нашел работу в колхозе, специализирующемся на выращивании огурцов – особенно сладких огурцов караимов, которые были завезены в Литву сотни лет назад прямо из Крыма вместе с мешками драгоценной, питательной почвы, собранной из-под раскидистых дубов долины Иосафата, рядом с Чуфут-Кале, крепостью евреев.

7

Кочевники

Демографические карты Восточной Европы, особенно старые, выглядят беспорядочно, словно куски мраморной говядины или чашка кофе, в которой размешивают сливки, потому что движение – это непреходящий принцип этой части света. Движение людей, движение религий, движение идей. Миграции, приведшие к созданию западноевропейских наций, произошли в очень далеком прошлом. В Восточной Европе они не прекращались никогда. Еще долго после того, как вестготы и франки, саксы и юты Запада стали давним воспоминанием, кочевые половцы и печенеги все еще прибывали сюда из степи. Во времена Моцарта татары продолжали совершать крупные набеги за рабами на территорию вокруг Львова, которые прекратились только тогда, когда им положила конец Екатерина Великая.

Военные действия на окраинах империй привели к постоянному оттоку через границы пленных и беженцев. На территории, освобожденные от военных действий, быстро прибывали сельскохозяйственные поселенцы, чтобы попытать счастья на залежных землях. Вскоре к ним присоединялись члены коммерческих диаспор. Некоторые специализировались на конкретных ремеслах, примером могут служить саксонские шахтеры Трансильвании или шотландские оружейники и хирурги Польши-Литвы.

В конце концов члены всех этих групп остепенились. Но некоторые группы людей в Восточной Европе никогда не прекращали своих скитаний, их идентичность была неразрывно связана с передвижением. Для одних странствия были образом жизни, как, например, для гуцульских и влахских пастухов Карпатского и Балканского хребтов; для других путешествия были источником религиозного вдохновения, как, например, для еврейских и христианских паломников и странствующих суфиев; а для третьих путешествия были профессией, как, например, для коробейников, странствующих ремесленников, менестрелей и бардов. Но самыми великими странниками из всех были цыгане, племя ромалов, неотъемлемый элемент жизни Восточной Европы с момента их прибытия на Балканы тысячелетие назад.

Несмотря на важность их роли в истории, обо всех этих странниках почти не говорят. Они перемещались между государствами, но историки в значительной степени избегали их упоминания в официальных хрониках. И все же кочевники жизненно важны. Взятых вместе, их можно назвать великими перекрестными опылителями и гибридизаторами восточноевропейской культуры. На протяжении веков они переносили мелодии, традиции, народные говоры и истории через многочисленные границы.

Самая древняя форма кочевничества в Восточной Европе возникла из взаимоотношений человека с животными. Пастбищный скот – коровы, овцы и козы – живут в постоянном поиске новых земель. Люди, которые их выращивали, научились следить за их передвижениями в рамках модели мобильности под названием перегонное скотоводство. Чаще всего перегон скота включал в себя смену высоты над уровнем моря: путешествие в горы каждую весну, когда трава становилась зеленой и сочной, и спуск в долины каждую осень, когда воздух становился резким и холодным.

В Карпатских и Балканских горах древние обычаи диктовали перемещение стад и народов между высокогорьем летом и низменностями зимой. Гуцулы Украины считали управление летними пастбищами священным занятием. В нем могли принимать участие только мужчины, и весь сезон за пастбищами наблюдал священный огонь, которому никогда не давали гаснуть. В холмистых пограничных районах между Восточной Герцеговиной и Черногорией целые семьи проводили лето со своим скотом, овцами и козами, в горной пастушеской общине, katun, на склонах горы Зеленгора. Путешествие в горы начиналось в середине июня и продолжалось до конца августа. Чтобы добраться до высокогорных пастбищ, требовалось много дней изнурительного путешествия.

Для шествия избирался предводитель, domacin: он возглавлял процессию из блеющего скота, женщин и детей. Причем они предпочитали «следовать по заброшенным участкам древних римских дорог», а не по современным, чтобы избежать встречи с жандармами и таможенниками. Как только они оказывались на высоте, жизнь становилась более спокойной. По утрам они доили животных, а по вечерам готовили сыр. В течение дня оставалось достаточно времени, чтобы строгать, бродить и мечтать. Пастухи могли посещать места, куда мало кто осмеливался заходить. В горной местности, которая преобладает в прибрежных районах Хорватии, Черногории и Албании, они были непревзойденными торговцами. Со Средневековья до XX века большая часть караванной торговли в этой части Балкан находилась в руках влахов.

Влахи, также известные как ароманы, – это диаспора, широко разбросанная по Балканам. Большинство влахов – православные христиане, которые оказали глубокое культурное влияние на все территории, которые заселили. Первоначально носители романского языка, тесно связанного с румынским, они часто перенимали язык своих соседей, будь то греческий, болгарский, сербский или албанский. Традиционно влахи работали пастухами и кочевали по высокогорьям Восточной Европы, от польско-чешской границы до нагорий Македонии. Они также зарабатывали на жизнь торговлей. Мастерски перевозя грузы через горные перевалы, они соединяли отдаленные районы Балканского полуострова с портами Адриатического моря. В процессе они разбогатели. До XX века многие из самых богатых купеческих семей на Балканах были влахами.

Механизированный транспорт и падение империй отняли у влахов большую часть экономических преимуществ, в то время как рост национализма вынудил многих ассимилироваться с доминирующей культурой. Но в некоторых местах культурное наследие влахской диаспоры все еще ощущается. Пожалуй, самым значительным из них является маленькая деревушка Воскопоя в Албании, расположенная на высоте более тысячи метров над уровнем моря. Добраться до нее можно, поднявшись по узкой дороге через неприступный каньон над городом Корча. Сама Воскопоя раскинулась в чаше красивой долины, окруженной горами, покрытыми соснами и елями – чем не Колорадо!

Сегодня в Воскопое всего несколько сотен жителей, некоторое количество коз и множество ярко раскрашенных ульев. Однако триста лет назад город был известен как Мосхополис – «город пастухов». В период своего расцвета в XVIII веке Мосхополис был одним из крупнейших торговых центров на Балканском полуострове. Его купцы добирались до Салоник, Дубровника, Венеции и Лейпцига. О душах местных жителей заботились двадцать четыре церкви и несколько монастырей. У них был даже сиротский приют для детей.

Многие церкви все еще существуют, но большинство из них заперты на висячие замки из-за отсутствия прихожан. В них сохранились великолепные фрески в поздневизантийском стиле, плоды огромного интеллектуального и художественного расцвета, который дошел до этих гор около 1750 года. В те годы Мосхополис был крупным образовательным центром, и как магнитом притягивал богатства. Греческая школа, Новая академия, обучала детей торговой элиты. Печатный станок – один из немногих в этой части мира – обеспечивал их книгами для чтения.

В 1789 году опустошительный набег албанских солдат-мусульман отряда Али-паши Янинского, предводителя разбойников и бывшего османского чиновника, известного в свое время как «мусульманский Бонапарт», положил конец величию Мосхополиса. К тому моменту, как я посетил Воскопою летом 2019 года, от печатных станков и академии оставалось лишь несколько камней, сваленных за курятником. В церкви Святого Николая, одной из самых красивых в городе, я встретил еще нескольких посетителей, две пожилые пары – одну немецкую и одну французскую. Чтобы попасть в базилику, мы позвонили по мобильному телефону местному православному священнику. Когда он приехал, мы не сразу поняли друг друга, пока внезапно не выяснилось, что немецкая пара из Ройтлингена на самом деле была саксами из Брашова в Трансильвании. Когда они заговорили со священником по-румынски, он ответил на беглом ароманском, который для их ушей прозвучал как древний диалект румынского языка. Священник рассказал, что его сын живет в Майнце, а дочь в Трире. По его словам, мало кто из молодых людей теперь остается в горах.

Если дороги высокогорья принадлежали пастухам и их стадам, то дороги низин принадлежали нищим. Жить на дороге без стада или собственного животного означало жить по милости других. Однако нищие тоже заслуживали уважения, поскольку никто никогда не знал, кто они на самом деле. Считалось, что пророки, такие как еврейский Илия и Хидр, бессмертный «Зеленый» из исламской мифологии, оба бродили по Земле инкогнито, совершая чудеса и помогая бедным. Никто бы не хотел случайно упустить такого благословения.

Города сами выдавали лицензии нищим, вступавшим в гильдию местных попрошаек, но некоторые предпочитали скитаться с места на место. В Литве на рубеже веков большинство таких передвижных нищих принадлежали к одной большой семье, всех их называли безручками. У их патриарха-основателя было много детей, и все они сочетались браком с другими нищими. Каждый такой союз перемещал свой выводок в повозке из города в город в поисках пропитания. Когда основатель клана стал слишком стар, чтобы разъезжать, он разделил Литву между своими сыновьями и зятьями, выделив каждому территорию, на которой можно было просить милостыню.

Бедность может быть судьбой, но может быть и призванием.

Самыми вдохновенными нищими Восточной Европы были суфийские дервиши с Балкан. Став суфиями, они отказались от всего, чем владели, чтобы вести жизнь вне обычных рамок общества – вступая на путь, на котором в равной степени сочетались отречение и излишества.

Подобно нищенствующим монахам Западной Европы, странствующие суфии жили исключительно за счет подаяния. Само слово dervish в переводе с персидского означает «бедный» или «неимущий». Суфийские дервиши носили с собой все свои земные пожитки – как правило, чашу для подаяния, кошель, ложку, пояс, колокольчик, иглу, кремень, бритву, свечу, топор и дубинку. Они также обычно носили минимум один музыкальный инструмент, обычно тамбурин или барабан. Приближающееся шествие дервишей чаще всего было слышно задолго до того, как они являлись на глаза.

Все дервиши были мужчинами. Их одежда варьировалась от клана к клану. Большинство ходили босиком. Некоторые носили набедренные повязки или грубые шерстяные плащи, традиционную одежду деревенских изгоев. Были и те, кто расхаживал обнаженным. Абдалы из Рума, члены группы дервишей, наиболее распространенной на Балканах, одевались исключительно в шкуры животных, чтобы показать свою дистанцию от традиционного общества. Головные уборы дервишей – от высоких конических колпаков до широкополых шляп с кисточками, tarbooshes – тоже отличались разнообразием и также посылали сигнал о том, что хозяева стоят вне предписанной оседлой жизни. Однако самым шокирующим элементом внешности дервишей было то, что они делали с волосами. Большинство из них сбривали волосы, бороду, усы и брови способом «четыре удара», предельно оригинальным образом. Сам пророк Мухаммед предписал носить бороды и усы. Ходить без волос на лице в те времена означало потерять всякую честь и статус. Но именно это предпочитали дервиши.

На дорогах мусульманской Европы можно было встретить различные группы дервишей, каждая со своими характерными аксессуарами. Хайдари любили носить на конечностях железные кольца и обвязывать длинную железную цепь вокруг груди. Еще более поразительно, по мнению некоторых наблюдателей, то, что они имели обыкновение держать в железном кольце или ножнах даже свой пенис, чтобы он не «начал плохо себя вести». Менее целомудренные, но, возможно, более устрашающие, абдалы из Рома повсюду ходили с топориками на длинных ручках. Они выжигали пятна на висках и наносили на грудь татуировки с изображением меча Али, а на руки – изображения свернувшихся змей.

Каждый абдал носил с собой два кожаных мешочка: один для кремня, а другой для гашиша. Гашиш играл большую роль в жизни дервишей. Если через наготу и сбривание волос дервиши хотели сбросить с себя тяжесть мира, то гашиш, особенно в сочетании с музыкой, был для них вратами к экстазу. Абдалы верили, что наркотики помогали им осознать истинную, скрытую природу реальности и тем самым вернуть часть утраченного сияния жизни в Раю. После долгого сеанса танцев, курения и приема пищи они ложились спать на холодную землю. Когда они просыпались от звука рога, им казалось, что архангел Исрафил вызвал их из мертвых. Таким образом, каждое утро становилось для них воскресением точно так же, как каждая ночь – сошествием в могилу.

Абдалы появились в Центральной Азии примерно в XIII веке. Суфийский мастер Отман Баба привез их в Европу в середине XV века. Согласно биографии, написанной одним из его последователей, Отман Баба родился в Хорасане в Персии, недалеко от границы с Афганистаном. Он прибыл в Анатолию вслед за армиями Тамерлана, после чего скитался по высокогорным плато Малой Азии и Балканам с несколькими сотнями своих ближайших последователей. Он прожил более ста лет и бо́льшую часть этого времени провел обнаженным. Его могила находится на юге Болгарии, на дороге между Хасково и Харманли. Небольшой мемориал, расположенный вокруг зеленой лужайки и источника, представляет собой место глубокого спокойствия. Нужно закрыть глаза и напрячь слух, чтобы ощутить след ушедших дервишей, бряцание их цепей, вой их рогов.

…

Музыкантам всегда приходилось путешествовать, поскольку лишь немногие общины могли позволить себе содержать группу на постоянной основе. Деревне было накладно нанять даже одного музыканта. На Украине на сцене доминировали два основных типа менестрелей: кобзари, которые пели под аккомпанемент лютни под названием кобза, и лiрнiкi, которые пели под аккомпанемент шарманки. Репертуар обеих групп был схож: религиозные псалмы и жалобные песни попрошаек, песни о справедливости и несправедливости, а также сатирические памфлеты. Они исполняли эпосы о казацких войнах XVII века и более короткие песни о заключенных в турецких тюрьмах и о женщинах, овдовевших на войне. Они пели великую песню о Байде, казачьем военачальнике, которого повесили на мясном крюке в Стамбуле, но который все же сумел показать султану нос.

На Украине, как и на большей части Балкан, музыкальное исполнение имело форму лицензированного попрошайничества. Как и дервиши, менестрели жили за счет чаши для подаяний. Однако в отличие от дервишей музыканты просили милостыню строго структурированным способом. И кобзари, и лирники были организованы в гильдию, живущую по тщательно разработанным правилам. Она выделяла музыкантам отдельные территории, регулировала подготовку новых учеников и передачу тайных знаний, которые лежали в основе ремесла менестрелей. Среди этих секретов был зашифрованный язык, называемый лебійська мова, известный только членам гильдии странствующих менестрелей. Этот язык был основан на словаре переведенного украинского языка и дополнен словами, заимствованными из греческого, румынского, венгерского, турецкого, иврита, русского и даже шведского языков, что создало настоящий криптолект, понятный только посвященным.

Раскрытие значений этой тайной речи считалось нарушением закона гильдии. Однако в кодексе менестрелей одно кардинальное правило стояло выше всех остальных: все менестрели должны были быть слепыми. Слепым менестрелям нужны были зрячие проводники, которые вели бы их по долгим дорогам. Хотя менестрелям выделили определенные территории для попрошайничества, они также допускались в города и на городские ярмарки, на дороги, которые уводили их вглубь Галиции, Беларуси и России. Независимо от того, как далеко они удалялись, власть гильдии сохранялась. Гильдия занималась решением наиболее важных вопросов, касающихся всех слепых попрошаек Украины. У нее были свои офицеры и подчиненные, созданные по образцу российских вооруженных сил, а также собственная казна. Руководство гильдии собиралось каждый год весной в лесу к югу от Киева, учиняло тайные суды, улаживало споры и выносило решения по тонкостям гильдейского права.

Работа проводника менестрелей таила в себе соблазны, которые могли привести к нарушению установленных правил. Один из таких проводников Александр Димнич был сиротой, который полюбил музыку и жизнь странствующего менестреля. Он отчаянно хотел стать лирником, но, к сожалению, хорошо понимал, что делало его профнепригодным. Те м не менее ему удалось разучить песни самому. Что еще хуже, он научил некоторым из этих песен другого ребенка. А это было тяжкое преступление. Любому, кто преподавал науку менестреля зрячему человеку, грозил полный запрет на попрошайничество. Для слепых менестрелей это было ужасным наказанием, практически равносильным смертному приговору. Будучи зрячим, Александр не подвергался такой опасности. Те м не менее группа менестрелей поймала его и жестоко избила в качестве наказания. Однако Александру удалось сбежать и ускользнуть от преследователей, пока они гнались за ним по сельской местности. Избиение не остановило Димнича. Он долгие годы выступал бесплатно, а позже женился на слепой женщине и нанял слепого проводника, чтобы публика приняла его как менестреля.

В мире, где не существовало записанной музыки или массовых развлечений, менестрели выполняли жизненно важную функцию. Позже угрозу для их миропорядка стали представлять технологии. Однако конец гильдий менестрелей был вызван не модернизацией – он был предписан свыше. Согласно широко распространенной легенде, Сталин ликвидировал менестрелей, заманив их на конференцию в Харьков, где все они были расстреляны. Эта история представляется апокрифической, поскольку предполагаемые даты проведения роковой конференции варьируются от 1933 до 1940 года, и не сохранилось ни одного очевидца, который мог бы описать подобную встречу. И хотя не было обнаружено ни единого документа, доказывающего, что массовую резню заказали сверху, безусловно, верно, что к 1940 году на Украине практически не осталось живых менестрелей. Все они либо умерли от голода во время Великого голода начала 1930-х годов, либо были казнены за пропаганду украинского национализма во время Большого террора, охватившего Советский Союз в 1937–1938 годах.

Цыгане, или ромалы, – еще одна значимая группа типичных странников Восточной Европы. Жизнь ни одного другого народа – возможно, во всем мире – так глубоко не связана с дорогой. Откуда же они пришли и как оказались в Европе? В XVIII веке филологи на основе племенного языка определили, что они, должно быть, прибыли откуда-то с Индийского субконтинента – возможно, из Раджастхана, расположенного в пустыне Тар. Время, в которое они покинули родину, по-видимому, приходится где-то на VIII–X века. Что побудило их к исходу, неизвестно. Некоторые предполагают, что это могло быть связано с мусульманским вторжением в Синд или захватом Византией Антиохии столетием позже, но это всего лишь догадки. Как и у славян до них, передвижение цыган от места их происхождения на чужбину происходило в условиях полной неизвестности.

…

Первые упоминания о цыганах в письменных источниках относятся к XI веку. В 1054 году в Константинополе появилась группа под названием ацингани. У них не было постоянного дома, но они проявляли мастерство в искусстве магии и ясновидения. Византийский император нанял их, чтобы избавить свои частные сады от диких зверей, и эту задачу они выполнили с помощью яда. Ацингани время от времени появляются в византийских письменных памятниках в течение следующего столетия, обычно они носили на себе змей и тем или иным образом занимались предсказанием судьбы.

Шла ли речь в документах действительно о цыганах, остается открытым вопросом, но к началу XIV века их наконец можно с определенной степенью уверенности обнаружить в различных частях островной Греции. Несколько десятилетий спустя они регулярно появляются на остальной части Балкан. К 1390-м годам князья Молдавии и Валахии (два княжества, объединившиеся в 1859 году и образовавшие ядро современной Румынии) регулярно жертвовали сотни рабов-цыган румынским монастырям. Были они военнопленными или ранее были порабощены татарами или турками, неизвестно. Однако их число, по-видимому, увеличивалось, поскольку в 1445 году князь Валахии Влад II Дракула, отец легендарного принца Дракулы, привез после успешного рейда по контролируемой османами Болгарии несколько тысяч рабов, которые выглядели «как египтяне».

Вот и вся записанная легенда. Истинная история цыган содержится в их языке. Ядро их лексики и грамматики кроется в Индии. Многие слова их языка имеют корни, восходящие к санскриту Вед. Цыганское слово, обозначающее «церковь», khangery, происходит от санскритского «башня»; слово, обозначающее «крест», происходит от санскритского «трезубец»; а слово, обозначающее «священник», rashai, происходит от санскритского «бард». Таким образом, с этимологической точки зрения, когда цыгане слушают мессу в церкви, они слушают выступление барда в башне перед одним из древних символов бога Шивы. Такое наследие можно выявлять бесконечно. Однако поистине замечательной особенностью цыганского языка является то, что он действовал как губка для слов из других языков. Его многочисленные заимствования, разбросанные по двум десяткам диалектов, представляют собой палимпсест, прослеживающий столетия миграции и изменений. Словарь цыганского языка – это не просто список слов, это настоящий атлас.

Самый глубокий слой заимствований принадлежит персидскому, который, например, подарил цыганскому языку слова «звезда», «мед», «удача» и «грех». Армянский добавил слова «печь», «сердце» и «лошадь». Греческий язык оставил особенно весомый отпечаток, свидетельствуя о годах, проведенных цыганами в лоне Византийской империи. Он дал названия бесчисленным повседневным предметам, таким как «небо», «суп», «дедушка» и «дорога». Контакт со славянскими языками Балкан начался рано и продолжался долго; их наследие включает слова «кровать», «амбар» и «зеленый цвет».

Турецкий язык оставил сравнительно небольшой след в жизни цыган, но он добавил один термин особой важности – слово, обозначающее «лес», или vesh. Турецкий язык также дал один из лучших ключей к пониманию того, когда и почему цыгане покинули Индию. На балканских диалектах цыганского языка слово «турок» или «мусульманин» звучит Koraxai. Это слово происходит от Караханидов, названия династии, правившей Центральной Азией между IX и XIII веками, прежде чем ее уничтожил Чингисхан. Скорее всего, Караханиды были первыми мусульманами, с которыми цыгане столкнулись, покинув Индийский субконтинент. Возможно, они служили в их армиях или играли музыку в их лагерях.

Каково бы ни было истинное происхождение цыган, их группы начали появляться в Европе за пределами Балкан в XV веке. Сначала местные жители не были уверены, что с ними делать. Цыгане прибывали группами от пятидесяти до нескольких сотен человек, верхом на прекрасных лошадях и в сопровождении тяжело груженых повозок. Эти темнокожие незнакомцы, одетые в яркую одежду, носили серьги и мастерски читали судьбу по ладони. Когда их спросили, откуда они пришли, они представились обращенными из ислама, отправленными папой римским в паломничество (длившееся семьдесят лет!) в качестве епитимьи за то время, которое они провели, поклоняясь ложному богу сарацин.

Эта история, специально созданная для того, чтобы затронуть сердечные струны средневековых христиан, имела очевидные доказательства. Большинство цыганских таборов в средневековой Европе имели при себе впечатляющие документы, украшенные печатями пап, королей и императоров, свидетельствующие о правдивости этой истории. На протяжении столетий этот обман действовал как заклинание. Города от Аугсбурга до Севильи приветствовали пришельцев едой и кровом. Постепенно, однако, уловка исчерпала себя, и страны Западной Европы начали изгонять чужаков.

Восточная Европа привыкала медленнее. Королевство Польша было одним из последних, кто принял группу паломников из «малого Египта». Они прибыли в 1542 году во главе с Петером Ротембергом, который представился рыцарем и графом. У него было письмо от архиепископа Лионского, в котором описывалась епитимья, наложенная папой римским, и говорилось, что все те, кто помогал Питеру и его собратьям-«филистимлянам», получат отпущение грехов.

Благодаря тому, что несколько документов, связанных с Петером и его группой, случайно сохранились, мы можем проследить их передвижение по Польше и Литве в течение двадцати лет: они двигались по большому кругу вокруг границ Речи Посполитой, ведя свои обозы из Кракова в Эстонию и обратно. Во время этих путешествий отцы городов, епископы и влиятельные дворяне принимали их с распростертыми объятиями. Постепенно, однако, власть Петера над своим маленьким народом начала ослабевать. «Филистимляне» влачили все более обездоленное существование, и многие из них начали убегать. Некоторые ускользали в полночь, чтобы собрать свои обозы. Другие скрывались, прихватив серебряную посуду и лошадей Петера. На пожелтевших пергаментных свитках можно увидеть Петера таким, каким он предстал перед окружающими: все более одиноким, умоляющим суды о помощи в поимке своих сбежавших друзей, больше не графом, не рыцарем и даже не пилигримом, а просто цыганом, как и другие. В последующие столетия многие цыгане поселились в Речи Посполитой, особенно в ее восточной, литовской, половине. Та м они встретили всеобщее признание, особенно на раннем этапе.

Королевство представляло собой мозаику верований, языков и религий, на общем фоне которой цыгане не слишком выделялись. Большинство из них перестали вести кочевой образ жизни и осели в деревнях, работая ремесленниками или подавшись в прислуги. Некоторые пошли работать на Радзивиллов, невероятно богатую литовскую семью магнатов, славившуюся безграничной жаждой власти и развлечений. Не довольствуясь своим статусом крупнейших землевладельцев во всей Европе, Радзивиллы стремились стать королями. Их собратья-аристократы завидовали их богатству и влиянию и так никогда и не позволили им взойти на польско-литовский трон. Разочаровавшись в политике, семья преуспела в других делах, например в дрессировке танцующих медведей. На протяжении XVIII века самые выдрессированные танцующие медведи в Европе поставлялись из одного источника: Медвежьей академии в Сморгони, на территории современной Беларуси. Сморгонь входил в десяток городов, принадлежавших Радзивиллам. На самом деле он представлял собой не столько город, сколько совокупность поселений, разбросанных по всему лесу, населенных белорусами, поляками, евреями, татарами и цыганами.

Сама академия располагалась на улице Скоморохов. Каждый год из обширных Радзивилловских лесов в академию отправлялись десятки медвежат: цыгане академии дрессировали этих пойманных медведей, а также воспитанников частных клиентов, которым приходилось оплачивать проживание и питание своих подопечных на время их пребывания. Медведей учили не просто танцевать, но и играть роль слуги: приносить воду к столу, изображать официанта за ужином и выполнять множество других трюков.

Один из самых известных подвигов, совершенных медведями Академии Сморгони, произошел в конце XVIII века. В те годы школа и город принадлежали князю Каролю Радзивиллу, который был известен во всем мире как пани Кочанку, или Лорд Лави. Он был невероятно богат, владел шестнадцатью городами, 683 деревнями и двадцатью пятью лесами, а также особняком в Париже. Князь Кароль был человеком, который своего не упустит, предприимчивым и склонным к насилию. Он также был заядлым путешественником, пьяницей, бабником со скандальной привязанностью к еврейкам и рассказчиком небылиц. Его помнят как своего рода литовского барона Мюнхгаузена – за исключением того, что в его случае, по крайней мере, некоторые истории произошли на самом деле.

Во времена Кароля цыганскую общину в Сморгони, как и на большей части Литвы, возглавлял «король» Ян Марцинкевич. Более поздний мемуарист описывает его как высокого, мощно сложенного мужчину с горящими глазами. В знак своего особого положения он носил шляпу, похожую на корону, с павлиньим пером вместо креста, а также ожерелье из белых бусин, на котором висел кулон с изображением обезьяны и медведя. Однажды Марцинкевич решил немного подшутить над Лордом Лави. Он велел своим цыганам научить группу медведей, как тянуть повозку вместо лошадей. Затем он запряг шестерых и отправился в замок князя в Несвиже. Радзивилл так обрадовался, что принял Марцинкевича как настоящего короля, устроив в его честь многодневное пиршество. Закончив пировать, они все вместе, в сопровождении медведей, толпы цыган, бюргеров и знати отправились в его летний дворец.

Цыгане работали на Радзивиллов по доброй воле, как свободные люди. Но на Балканах, и особенно в румынских княжествах Валахия и Молдавия, большинство цыган находились в рабстве, которое тогда широко практиковалось. Его корни уходят в раннее Средневековье, а просуществовало оно до XIX века. Сохранилось мало документов о его происхождении или о его развитии. Сегодня порабощение цыган остается одной из самых малоизученных тем во всей европейской истории. Из сохранившихся записей мы можем составить приблизительное представление о рабовладельческом строе, который в некоторых аспектах сильно напоминает свой аналог в Новом Свете, а в других резко отличается.

У порабощенных цыган в Валахии и Молдавии не было гражданских прав. Людей можно было сдавать в аренду на работы или продавать напрямую. Им не разрешалось давать показания в судебных процессах. Рабы не могли вступать в брак со свободными гражданами, и дети от любого такого союза сохраняли статус рабов. Их супруги также попадали в рабство. Этот подход существенно отличался от обычаев в близлежащих османских землях, где рабство почти никогда не передавалось по наследству (при том, что и сами Валахия и Молдавия были всего лишь вассалами османов). Румынские рабовладельцы также имели полную свободу действий в применении наказаний, которые могли быть ужасающе жестокими. Вред, причиненный рабам, рассматривался как преступление против собственности, а не против людей. Согласно закону, убийство цыгана свободным человеком каралось смертной казнью, однако на практике дело обычно разрешалось штрафом.

В Молдавии и Валахии мало кто был полностью свободен: рабство и крепостное право действовали в тандеме, как две стороны одной медали. Крепостные, составлявшие основную часть населения, также были подневольными работниками, у которых не было возможности избежать своей участи. Однако крепостные пользовались некоторыми основными гражданскими правами, такими как возможность давать показания в суде. И наоборот, рабы-цыгане, хотя и не имели никаких прав, иногда получали выгоду от менее прямых требований к их труду. Рабы-цыгане платили меньше налогов, чем крестьяне, и им разрешалось – а иногда даже предписывалось – кочевать. Они могли получать заработную плату наличными и продавать свою продукцию на рынке, хотя часть этих денег приходилось отдавать хозяевам.

Княжеские рабы зимовали в поместьях своих хозяев, дожидаясь более благоприятной для путешествий погоды. В другое время года они обязаны были вернуться только дважды, на День Святого Георгия в апреле и День Святого Михаила в ноябре, чтобы заплатить налог, который задолжали своим помещикам. Остаток года они проводили в разъездах, занимаясь ремеслами. Разные цыганские кланы специализировались на разных видах деятельности: урсари водили по сельской местности танцующих медведей; лингурари вырезали ложки и другие деревянные предметы; лэеши были в основном кузнецами, но также работали каменщиками и изготовителями гребней; аурари искали золото в быстротечных реках высокогорных Карпат.

Эти традиционные механизмы предоставляли определенным группам цыган свободу передвижения. Тем не менее они оставались на нижней ступени социальной пирамиды, в которой по-прежнему доминировала узкая прослойка князей, бояр (магнатов) и священников. Эти социальные барьеры не были полностью непреодолимыми. Некоторые хозяева освобождали своих рабов, а некоторые цыгане были свободными фермерами и ремесленниками.

Самый впечатляющий случай, преодоления цыганом обстоятельств своего рождения, зафиксирован в конце XVI века. Штефан Ражван родился у порабощенного ромала, принадлежавшего князю Валахии. В детстве он принадлежал митрополиту Ясскому самому важному церковному чиновнику в Молдавии, который дал мальчику хорошее образование, а позже освободил его. Он получил должность посла, выполняя миссии в Стамбуле и среди казаков Украины. После этого Штефан стал полковником польской армии, румынским дворянином и, наконец, командиром казачьего отряда, с помощью которого он провел ряд успешных набегов на Османскую империю.

При поддержке конных солдат и некоторых польских союзников Штефан сверг правящего князя Молдавии и назначил себя на его место, став, таким образом, первым и, возможно, единственным ромалом – главой государства в истории. Его правление продолжалось недолго. После пяти месяцев пребывания на троне польские покровители предали его в пользу более сговорчивого кандидата-марионетки. За свою короткую жизнь Ражван побывал рабом, солдатом, цыганом, казаком и королем. Побежденный в битве объединенными силами своего узурпатора и поляков, он закончил жизнь на острие кола.

В середине XIX века цыганское рабство перешло на гораздо более коммерческую основу. Торговля рабами практиковалась в массовом масштабе, и старые неписаные правила, препятствующие распаду семей, отошли на второй план. Аукционы по продаже сотен людей стали обычным явлением. Один особенно крупный аукцион, состоявшийся в Бухаресте в 1855 году, вызвал общественный скандал. Почти в то же время книгу Гарриет Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома» перевели на румынский язык, и она сразу же стала бестселлером, ее прочитали «бояре, солдаты, священники, дамы» и даже эмансипированные цыгане.

Как в Валахии, так и в Молдавии начались серьезные движения за отмену рабства, но конкретных шагов не предприняли, пока не вмешались иностранные державы. Одно из положений Парижского мирного договора, положившего конец Крымской войне, требовало от обоих княжеств отказаться от рабства.

В 1856 году оба румынских княжества приняли законы, обязывающие государство выкупать рабов у владельцев, а затем массово освобождать их.

Поначалу они столкнулись с некоторыми трудностями, отчасти потому что многие цыгане не решались менять свой статус, предпочитая сохранять налоговые льготы и свободу передвижения, гарантируемые рабством. Однако через некоторое время шлюзы открылись, и старые кочевые кланы, привыкшие передвигаться в пределах румынских княжеств, хлынули наружу в более широкий мир. Одним из самых многочисленных и предприимчивых таких кланов стали ловари, традиционно торговавшие лошадьми, и кальдераш, которые работали с медью.

Цыгане, покинувшие румынские княжества, сначала переселились в соседние балканские королевства Болгарию и Сербию. Вскоре они распространились по остальной Европе. В 1863 году группы кальдераш начали прибывать в Польшу. Один табор остановился в Варшаве, напротив Старого города на другом берегу Вислы. Их великолепное появление поразило местных жителей. Цыганки всегда носили золотые серьги и серебряные ожерелья из австрийских талеров – фирменный знак племени кальдераш – в сочетании с чем-нибудь красным: красными платками, красными платьями, ожерельями из красных кораллов и красными лентами, вплетенными в косы. Мужчины – высокие и крепкие, с пронзительными глазами – выглядели не менее великолепно. Большинство из них одевались в специальные сюртуки и камзолы, украшенные пуговицами из чеканного серебра, каждая размером с яйцо.

Предприимчивые, свободные и практичные, кальдераши за десятилетие стали самой богатой и заметной цыганской группой в Польше, Литве, России и Бессарабии. «Короли», которые правили польскими цыганами (или, по крайней мере, делали вид, что правят), всегда происходили из этого самого многочисленного и аристократического клана.

После эмиграции из румынских княжеств кальдераш оказались в гораздо большем мире, чем тот, к которому они привыкли. Они быстро адаптировались. В течение жизни одного поколения после их прибытия в Европу за пределами Балкан их представителей можно было найти в каждой европейской стране, а также в Северной и Южной Америке и Австралии. Другие крупные цыганские коллективы также пережили внезапное расширение своих культурных горизонтов. Эмансипация привела к культурному Ренессансу в одежде, музыке, ремеслах и литературе – хотя, поскольку их культура была исключительно устной, мы мало знаем о деталях их литературной трансформации.

Единственным исключением из исторического забытья можно назвать Джину Раньичич. Мы знаем о ее жизни и творчестве благодаря счастливой случайности – встрече в 1890 году безработного учителя и пожилой женщины, доживавшей свои последние дни под открытым небом Восточной Хорватии. Учителем был Генрих фон Вислоцки, сын польского дворянина по отцу и трансильванской саксонки по матери. С раннего возраста юноша питал страсть к лингвистике. Он написал диссертацию по древнескандинавской филологии и перевел исландские мифы «Эдда» на венгерский. Вислоцки был очарован цыганами, изучал их языки и проводил лето, путешествуя с некоторыми кочевыми кланами. В то время не такое уж редкое занятие. Двоюродный брат императора Франца Иосифа I, эрцгерцог Йозеф Карл, также изучал цыганский язык, составил цыганский словарь и принимал цыганские обозы на территории своего венгерского поместья.

Со временем Вислоцки стал одним из величайших специалистов своего поколения по цыганской этнографии и мифологии. Его представили Джине Раньичич в последний год ее жизни, о ее существовании доложили сербскому послу в Сомборе, и тот захотел приобрести томик ее стихов. Они нашли ее фургон недалеко от Осиека. Сначала гости с трудом могли поверить, что крошечная сморщенная фигурка перед ними, закутанная в лохмотья, когда-то была великой красавицей, не говоря уже о том, чтобы называться поэтом, но их мнение поменялось, как только женщина начала говорить. Как писал впоследствии Вислоцки, «худощавая, погруженная в себя фигура гордо выпрямилась; своими темными, огромными глазами, все еще сияющими диким огнем, она стремилась проникнуть в самые сокровенные глубины моего сердца». Раньичич рассказала незнакомцам о событиях своей необыкновенной жизни.

Первые воспоминания Джины касались неудавшейся венгерской революции против Габсбургов в 1848 году. В то время она жила в Хорватии с группой цыган-кочевников, которые называли себя невеля. Когда хорватские войска попытались заставить их сражаться против венгров Луиса Кошута, табор бежал на юг, в Сербию. В возрасте двенадцати лет Джина присоединилась к семье богатого армянского купца в Белграде. Пойманные на краже у турецких войск, невеля были вынуждены бежать обратно через реку Сава в Венгрию. Джина осталась с армянским торговцем. Вскоре он удочерил ее и отвез в свой дом в Константинополе, где она пошла в школу и научилась читать и писать.

Со временем брат армянского купца Габриэль влюбился в нее, и они стали любовниками. Так начался один из лучших периодов в ее жизни. Джина написала свои первые стихи на армянском, турецком и цыганском языках. По ее словам, она начала сочинять музыку из-за «переполняющего ее счастья со своим стариком». Однако как-то раз в их дом вошел красивый молодой албанец по имени Григор. Он сказал Джине, что султан собирается перебить всех армян в городе и что она должна бежать с ним, если хочет жить. Григор отвез ее в Адрианополь в турецкой Фракии и объяснил ей, что она не может вернуться домой, потому что братьев-армян убили и что она подозревается в их смерти.

Григор начал путешествовать, устроившись на службу вооруженным охранником караванов, направлявшихся к венгерской границе и обратно. Во время одной из таких поездок он угнал караван. Они с Джиной сбежали, чтобы спрятать свою добычу в горах Албании. Джина захотела вернуться в Константинополь, что Григор запретил. Они поссорились, и Григор жестоко избил ее. Чтобы загладить свою вину, он пообещал разыскать ее родственников в Сербии. Пока он был в отъезде, она уехала жить к какому-то венгру в Адрианополь. Там у нее начался страстный роман с сербом, чье имя она держала в секрете, называя его белым человеком. Серб ограбил Джину и оставил ее голодной и в лохмотьях просить милостыню на улицах Адрианополя. На тот момент ей было двадцать три, а ее приключения только начинались. Дальнейшая жизнь Джины была столь же насыщенной событиями, произошедшими в Вене, Неаполе, Париже и Бухаресте. Она приобретала и теряла целые состояния. Ее обвиняли в убийстве и спасали после кораблекрушения. Когда болезнь окончательно лишила ее красоты, она вернулась к своему народу, невеля, и провела в таборе последние двадцать пять лет своей жизни в ужасной нищете.

Вислоцкий писал, что, если бы Джина Раньичич родилась в другое время и при других обстоятельствах, ее бы запомнили как «одну из величайших поэтесс всех времен». Почти все ее стихи – о любви – экстазе ее первого расцвета и ужасе последующих предательств.

Эта женщина прожила удивительно яркую жизнь и никогда не могла усидеть на месте. В одном из своих стихов она написала: «Когда я в горах, я хочу быть в долинах, а когда я сплю в полях, я хочу быть на море». Джину Раньичич сегодня практически забыли, до такой степени, что некоторые даже сомневаются, была она реальным персонажем или плодом воображения Вислоцки. Похожие вещи говорили и о неординарной полячке, офтальмологе-первопроходце Саломее Ольштын, пока историк не нашел ее имя в секретных депешах российского посла в Крымском ханстве. Никаких подобных сомнений нет по поводу Брониславы Вайс, величайшей и, возможно, самой трагичной цыганской поэтессы XX века.

Она родилась в 1908 году, и, хотя ее настоящее имя было Бронислава, за свою красоту девочка получила прозвище Папуша, что на цыганском означает «кукла». Мать Папуши принадлежала к клану галицийских цыган. Ее отец, которого она едва знала, умер в Сибири, куда был сослан за воровство.

Ее отчим играл в азартные игры и пил. Он перевез семью в Гродно (который сейчас находится в Беларуси, но тогда был в Польше), где они пробыли пять лет.

Гродно стал любимым городом Папуши. Там она научилась читать. Она никогда не ходила в школу но еврейка, владелица магазина рядом с главной площадью, согласилась научить ее алфавиту. Однако за это надо было платить, и Папуше приходилось красть жирную курицу каждую пятницу для субботнего ужина владелицы магазина. Она воровала и научилась буквам. Через несколько недель она уже могла прочитать газету. Позже она читала книги, взятые в муниципальной библиотеке, – польскую классику Адама Мицкевича и Генрика Сенкевича. Чтение помогло ей предсказывать судьбу, чем она начала заниматься, когда ей было всего четыре года. Иногда клиенты одалживали ей свои книги. Особенно ей нравились истории о рыцарях и о незаурядных любовных приключениях.

Когда Папуше исполнилось восемнадцать, мужчина постарше заплатил ее матери, чтобы жениться на ней. Дионизи Вайс был руководителем оркестра, состоявшего из скрипки, баса, барабанов, цимбал, аккордеона и трех арф. Несмотря на то что арфы были огромными – выше человеческого роста и почти такими же тяжелыми, – Дионизи и его товарищи по группе сохранили их на протяжении всей Второй мировой войны, даже пока прятались в болотах, даже когда наступила зима и им нечего было есть. Однажды арфы спасли им жизни.

Оркестр ехал по проселочной дороге в своих фургонах, когда вдалеке показался немецкий патруль. Один из фургонов попал в выбоину, и арфа выпала на дорогу. Немцы заколебались, думая, что арфа может быть артиллерийским орудием. Внезапно, по словам Папуши, «по земле подул ветер, коснулся струн арфы, и они заиграли прекраснее, чем когда-либо прежде. Немцы стояли неподвижно и слушали, а мы подкрались, забрали арфу и убежали».

На одну ночь группа получила передышку. Продолжались долгие годы террора. Регион Волынь, на Западной Украине, превратился в особенно ужасное горнило войны. Пока немцы казнили евреев и цыган, местные поляки и украинцы вели кровопролитную войну друг против друга. Чтобы избежать участия в обоих конфликтах, группе Папуши пришлось беспрестанно переезжать. Дионизи и Папуша никогда не знали, где придется спать в ту или иную ночь. Часто им приходилось прятаться в дремучем лесу, иногда даже стоять в прудах по шею в воде.

Они спали в ямах, которые сами же и выкапывали в земле, страдали от голода, холода и сыпного тифа.

По окончании войны Гродно стал частью Советского Союза. Группа Папуши переехала в Западную Польшу, на земли, которые недавно были «отвоеваны» или аннексированы у Германии. Однажды в 1949 году в их лагерь вошел незнакомец. Поляк Ежи Фиковски участвовал в Варшавском восстании и провел некоторое время в печально известной тюрьме Павяк. С юности он пылал страстью ко всему прекрасному и необычному, особенно в литературе. Он любил поэзию Болеслава Лесьмяна и прозу Бруно Шульца. В 1942 году он отправил Шульцу письмо, надеясь встретиться с ним, не зная, что тот уже мертв. Позже Фиковски собрал сохранившуюся переписку Шульца, и многое из того, что мы знаем о жизни писателя, стало известно именно благодаря его усилиям. После войны, как бывший партизан Армии Крайовой, Фиковски столкнулся с преследованиями со стороны тайной полиции. Полицейские настойчиво допрашивали его, пытаясь заставить донести на своих бывших собратьев по оружию.

Фиковски отказался сотрудничать. В конце концов он решил сбежать. Его друг Эдвард Чарнецкий, музыкант, который путешествовал и играл с цыганами по всей Польше, предложил ему место. Он был знаком с оркестром Дионизи – чинил его арфы, они вместе играли на банджо. Чарнецкий подумал, что таборный обоз отлично подойдет Фиковски, позволив ему залечь на дно, пока тайная полиция не потеряет к нему интерес.

Фиковски представили Папуше сразу по приезду. Ему сказали, что она поэтесса, сочиняет песни и сразу поет их. Фиковски дал ей ручку и бумагу и попросил написать что-нибудь для него, когда в следующий раз придет вдохновение. Она озаглавила свое первое стихотворение «Цыганская песня, сочиненная разумом Папуши». По словам Фиковски, в нем выражена вся ее тоска «по странствиям, по лесу и по своей юности». Оно начинается так: «Я выросла в лесу, подобно золотому кусту / в цыганском шатре в форме гриба. / Я любила огонь, как свое собственное сердце. Ветры, большие и малые, / укачивали маленькую цыганку в ее колыбели / и отправляли ее странствовать по белу свету».

Когда стихи Папуши в переводе Фиковски на польский впервые появились в печати, они вызвали удивление польского литературного истеблишмента. Коллеги же Папуши – цыгане – не пришли в восторг. Они обвинили ее в том, что она перешла границы дозволенного цыганской женщине и раскрыла секреты непосвященным, gadje. Это впечатление усилилось после выхода в 1953 году книги Фиковски «Польские цыгане», которая в значительной степени опиралась на то, что он узнал во время пребывания в лагере Дионизи. После публикации Папуша обнаружила, что к ней стали относиться еще хуже.

Тем временем коммунистические власти начали масштабную кампанию под названием «Великая остановка», целью которой было положить конец бродяжничеству польских цыган, принудить ромалов переселиться в государственное жилье. Всеми брошенная и одинокая, Папуша поселилась в городе Гожув-Велькопольский на западе страны.

Вдали от лесов своего детства Папуша стремилась воссоздать их в своих стихах. Лес стал в ее творчестве постоянным спутником, учителем, убежищем и домом. Его живое присутствие ощутимо в каждом произведении: он стоит неподвижно, как кто-то мудрый; он отвечает на вопросы через эхо. Даже во время войны лес приходит Папуше на помощь. В своей эпической поэме «Кровавые слезы» она описывает, как ее большая семья пряталась в неизмеримых лесах, как они кормили их и как лесные ручьи доносили звуки их страданий до далеких краев.

8

Нации

Хотелось бы проигнорировать сложные конфликты народов Восточной Европы, но, к сожалению, сделать это невозможно. Они слишком важны и слишком разрушительны, чтобы умолчать о них, поскольку в конечном счете судьба мира зависит от чьей-то мелкой ненависти и гнилостных амбиций. Восточная Европа – это пороховая бочка, гнездо наемных убийц, клубок кровожадной вражды.

Если бы в любой момент за последние два столетия вы опросили западных европейцев относительно их мнения о восточных соседях, то могли бы услышать именно некоторую версию вышесказанного. Мнение, конечно, предвзятое, но в нем есть доля истины. На протяжении двухсот лет Восточная Европа действительно представляла собой постоянную проблему для дипломатии, и главным виновником ситуации был национализм. В течение всего XIX века поляки постоянно восставали против России. Они также доставляли неприятности Австрии и Пруссии. Национализм подстегивал христианских подданных и вассалов Османской империи к восстаниям. Сербы пошли первыми, подняв восстание в 1804 году против своих повелителей-янычар, которые и сами организовали восстание против империи. Таким образом, первое сербское восстание было технически организовано от имени султана, но это не смягчило его сердце. Первое восстание было подавлено, однако сербы продолжали сражаться и, наконец, добились в 1830 году автономии. Почти в то же время с помощью Запада Греция отвоевала свою независимость, а румынские княжества Молдавия и Валахия получили свою автономию под защитой России. Их совокупный пример оказался притягательным. В 1875 году боснийцы и болгары восстали против османов, в результате чего Болгария стала де-факто независимой, а Босния стала частью империи Габсбургов – постоянной точкой давления в международной дипломатии.

К концу XIX века Османская империя в Европе рассыпалась, как рот, полный гнилых зубов. В королевствах Габсбургов единственная крупная заявка на независимость была сделана венграми в 1848 году. Их революцию подавили, но всего девятнадцать лет спустя Венгрия получила автономию в результате кризиса, вызванного поражением Австрии в войне с Пруссией. Абсолютистская Австрийская империя теперь стала двойной монархией, включающей Королевство Венгрию как часть общей Австро-Венгерской империи. У двух государств был общий монарх (Франц Иосиф), но управлялись они двумя отдельными парламентами и премьер-министрами. Единственными общими подразделениями администрации остались те, что касались внешней политики и обороны.

Такое распределение было уникальным и на первый взгляд непрактичным. Один историк сравнил его с «яйцом с двумя желтками». Некоторые считают этот альянс самой роковой ошибкой Габсбургов, поскольку на практике он означал, что две группы – немцы в Австрии и венгры в Венгрии – получили определенный уровень контроля над всеми остальными народами империи. Венгры правили довольно крупными меньшинствами хорватов, румын, словаков и славян, при этом все они выражали недовольство правлением новых хозяев.

В австрийской половине монархии ситуация была столь же сложной. Чехи конфликтовали с немцами из-за контроля над Богемией. Поляки в Галиции пытались сохранить свою автономию, что означало угнетение местных украинцев. Словенцы в Карниоле и хорваты в Далмации выступали с призывами к самоуправлению, но австрийцы мало интересовались расширением автономии для подвластных им народов. То же самое сделали венгры. Как сказал один венгерский премьер-министр своему австрийскому коллеге: «Вы смотрите за своими славянами, а мы позаботимся о наших».

В соответствии с двойственной природой монархии Габсбургов Боснией, включенной в состав империи в 1878 году, управляла совместная комиссия австрийцев и венгров. Они и не подозревали, что эта маленькая провинция окажется бомбой, которая уничтожит все их государство. Именно боснийский серб нажал на курок направленного на Франца Фердинанда револьвера в 1914 году. Смерть эрцгерцога должна была спровоцировать революцию, которая закончилась бы освобождением всех южных славян в империи и их объединением в новую нацию под названием Югославия.

Все эти конфликты были вызваны вариациями единого представления о том, что народы должны править собой сами. Но что такое народ? И что дает ему право считаться отдельной нацией? Самый частый ответ – общий язык. Все, кто говорил на данном языке, принадлежал к данной нации. Такое уравнение языка и нации, довольно своеобразная идея, было свойственно Восточной Европе. Ее первыми сторонниками были священники и интеллектуалы-полиглоты. Ее законодателями были поэты. Именно в их пыльных журналах и потных стихах вершилось рождение государств и крушение империй.

Когда молдаване поют свой национальный гимн Limbanoastră («Наш язык»), они не упоминают никаких великих исторических триумфов, легендарных лидеров и не призывают к битве. Вместо этого они воспевают свой язык.

«Язык – наше сокровище», – начинается гимн; это «горящее пламя», «язык хлеба» и «ожерелье из драгоценных камней, разбросанных по земле».

Больше, чем в любой другой части мира, восточноевропейские националисты поклонялись языку. Им он казался самой душой нации. Однако, по иронии судьбы, в этом раздробленном и изобилующем полиглотами месте связь между разговорным языком и идентичностью редко была прямой. Наоборот, она могла быть ошеломляюще сложной. В качестве примера: поэт, написавший Limba noastră, думал не о молдавском языке, который он считал диалектом, а о румынском.

Националисты в Восточной Европе не просто прославляли языки. Они обновляли, возрождали и омолаживали их. Опять же, словами государственного гимна Молдовы: «Воскресим же этот наш язык, / проржавевший за прошедшие годы. / Сотри грязь и плесень, которые скопились, / когда нас забыли на нашей земле». Они были вынуждены это сделать, потому что языки, на которые они возлагали свои надежды, редко имели что-то общее с валютой или печатным словом. Они не были языками имперской элиты. Они даже не были предпочтительными языками образованных классов. К началу XIX века чешский был всего лишь языком сельских клерков. На хорватском говорили крестьяне и мелкие торговцы. Словацкий язык поддавался венгерскому влиянию, а украинский – русскому, в то время как для того, чтобы услышать говорящих на эстонском, латышском, литовском, белорусском или словенском, требовалось совершить длительную поездку в сельскую местность.

Для политических предпринимателей романтической эпохи эти языки необразованных крестьян служили сухой растопкой, которой требовалось лишь дуновение, чтобы вспыхнуть пламенем. Поскольку считалось, что судьба наций тесно связана с судьбой их языков, в Восточной Европе политическое стремление к независимости чаще всего начинали не политики и революционеры, а ученые, лингвисты и поэты. Чехи стали пионерами на этом фронте. В королевстве Богемия во времена императора Рудольфа, в начале XVII века, чешский и немецкий языки имели примерно равный статус. Оба языка были широко распространены и использовались в правительстве. После поражения богемского восстания в битве при Белой горе в 1620 году чешский язык пережил длительный период упадка. В рамках отвоевания мятежной провинции правители Габсбургов исключили его из государственного управления, журналистики, литературы и школьной программы.

К концу XVIII века немецкий язык вытеснил чешский практически изо всех сфер жизни, поскольку поколения богемцев почти все свое образование получали на той или иной комбинации латыни и немецкого. Все было не так печально, пока немецкий обладал только практическими преимуществами. Образованные представители богемы были как минимум двуязычны. Случаи, когда кому-то могли отказать в должности из-за незнания немецкого языка, малочисленны. Статус немецкого языка стал вызывать беспокойство, только когда начал заявлять о своем духовном превосходстве.

Следуя примеру философов французского просвещения, немецкие интеллектуалы начала XIX века начали провозглашать не просто равенство, но и превосходство немецкого языка как средства выражения культуры и мысли. Угроза, скрытая в этом маневре, сильнее всего ощущалась в Богемии, потому что тамошние чехи и так уже походили на своих соседей-немцев. Они учились в одних и тех же (в основном немецких) университетах и читали одни и те же книги. Но именно там, где люди оказались в невыгодном положении из-за лингвистических изменений, впервые укоренились новые идеи о связи языка с идентичностью.

Национализм расцветал на нарциссизме незначительных различий. В чешских землях язык оставался единственным, что отличало чехов от немцев. Таким образом, язык стал основным направлением чешского национализма в первые десятилетия его существования. Чешская нация в буквальном смысле должна была заново родиться благодаря разговорной речи.

Это потребовало определенных усилий, поскольку в начале XIX века сама идея «чешской культуры» демонстрировала противоречия в терминах. Считалось, что на чешском языке говорят одни конюхи да деревенские девахи. Провинциальный священник мог использовать чешский для общения со своей паствой. Аристократ мог обронить несколько фраз на своем «родном» языке во время заседания парламента, чтобы показать свое презрение к некоторым приезжим венским вельможам, но он никогда не стал бы говорить на нем дома с женой. Чешская литература считалась столь же ограниченной. Можно было использовать чешский язык для комедий и низкопробных фарсов, но трудно было представить себе серьезный роман, написанный на чешском языке. Все, что относилось к высшим классам, было запрещено, поскольку, как отметил один книжный обозреватель XIX века, «каждый аспект» жизни происходил на немецком. Писать так, как будто они говорили по-чешски, было бы просто фальшью.

Столкнувшись с таким повальным презрительным отношением, чешские активисты взялись за работу по возрождению своего языка. Они составили словари и грамматики. Они возродили старые средневековые слова и придумали бесчисленное множество новых. Они перевели труды по физике, химии, математике, эстетике и философии. Параллельно они разработали совершенно новые словари научных и технических терминов. То, что никто не мог прочитать эти тома, напичканные совершенно незнакомыми терминами, было почти неважно – любой богемец, желавший почитать об алгебре или Канте, уже мог сделать это на немецком. Переводы возрожденцев были не столько продуктами для потребления, сколько заявлениями о намерениях. Они объявили о появлении культурной читающей публики и автономной чешской интеллектуальной сферы еще до того, как такие сообщества действительно возникли. Образованные чехи в свое время появятся, и когда это произойдет, тексты будут их ждать.

Тем временем на заре «национального пробуждения» 1810-1820-х годов небольшие ячейки чешских патриотов изо всех сил пытались добиться понимания широкой общественности. Один чешский романист писал, что чешские патриоты – это «ребята, которые хотят помочь бедному старому родному языку, но в то же время говорят или пишут так, что ни одна живая душа не может понять заложенного смысла».

Такое пренебрежение не имело большого значения для ранних националистов, поскольку их объединения больше походили на культы или эксцентричные проделки, чем на политические партии, которыми они стали позже. Как и многие сектанты, чешские возрожденцы пережили интенсивные периоды массового обращения. Как самопровозглашенные «пробужденцы» нации, они сначала должны были осознать собственную чешскость. Великий чешский историк Франтишек Палацкий обнаружил эту реальность однажды вечером в словацкой гостинице, когда хозяин дома попросил его помочь прочитать чешскую газету. Палацкий был родом из Моравии, но не знал этого языка, и испытанный им в тот момент позор повлиял на всю его дальнейшую карьеру. Другие приходили к осознанию национальной принадлежности более постепенно, благодаря личным контактам или прочтению великих, – хотя, к сожалению, поддельных – произведений средневековой чешской поэзии.

Как бы ни происходило обращение человека, его окончательный приход к собственной идентичности должен был быть отмечен каким-либо ритуалом. Как правило, «проснувшиеся» чехи объявляли о своем новом статусе, сменив свои имена на те, которые звучали более по-славянски: Барбары стали Боженами, а Бенедикты – Благославами.

Переименованные таким образом в славян, они выражали готовность сражаться за нацию по одной журнальной статье и оде за раз.

Для сторонников возрождения восточноевропейского языка формы письменных произведений имели такое же значение, как и содержание. По всему региону почти каждая новорожденная нация разрабатывала новый алфавит и новые нормы правописания, чтобы отличаться от своих угнетателей. Часто было трудно заставить всех прийти к согласию относительно того, каким должен быть новый «национальный» сценарий.

В 1825 году ученый священник Франц Метелко ввел в обиход фонетический алфавит словенского языка. Он выглядел как смесь латиницы и кириллицы с примесью языка индейцев чероки. Большим преимуществом алфавита было то, что он был полностью фонетическим. Главным же недостатком – то, что он подходил только для написания на нижнекарниоланском диалекте, в то время как большинство словенских писателей использовали верхнекарниоланский диалект (словенский, язык очень маленькой общины, тем не менее обладает примерно сорока восемью диалектами, сгруппированными в семь основных групп). Эти писатели вступили в борьбу с Метелко, положив начало литературному конфликту, который запомнился как Война словенского алфавита.

Алфавитные войны часто имели место среди националистических активистов Европы XIX века. Славянская алфавитная война 1834 года столкнула сторонников кириллицы с поборниками латиницы. Интеллектуал, предложивший перейти на латиницу, а следовательно, и на польскую орфографию, утверждал, что это изменение предоставит молодым восточным славянам доступ ко всему европейскому образованию. Его оппоненты возражали, что отказ от кириллицы их украиноязычных предков был бы равносилен измене традиции. В те времена правила традиция.

Для сторонников возрождения языка шрифт, которым человек писал, буквально символизировал разницу между рабством и свободой. Правописание было не менее важно. Каждый крючок или циркумфлекс потенциально мог определить будущее нации. Эти крошечные символы вызывали сильнейшие эмоции. Один из главных сторонников Метелко в Войне за словенский алфавит Джерней Копитар встал на его сторону потому, что в его алфавите отсутствовали диакритические знаки. Копитар считал, что диакритические знаки непростительно уродливы и выглядят слишком по-чешски. Копитару скопления обратных окружностей, умляутов и ударений айгуса в письменном чешском напоминали «пятнышки мушиного дерьма», усеивающие страницу. Он их открыто ненавидел.

Литовцы, напротив, рассматривали те же чешские буквы, против которых выступал Копитар, как агентов эмансипации. В 1877 году литовский священник Казимерас Яуниус заявил, что создаст литовскую письменность, которая заменит польскую латиницу и русскую кириллицу. Он начал с того, что поклялся никогда больше не использовать sz или z, поскольку, по его словам, «эти две буквы чисто польские, а в нашей орфографии не должно остаться даже малейшего следа польского». Замена w и z функционально идентичными v и z особо не улучшила читаемость литовского письма. Однако она нанесла удар по многовековому культурному господству поляков.

В систематике языковых реформаторов XIX века литовцы выступили раскольниками, которые пытались сделать свой язык и орфографию еще более отличными от языка своих соседей. На другом конце спектра находились унификаторы, которые, наоборот, стремились к объединению диалектов в общий язык.

Иллирианисты, которые пытались разработать единый язык для всех южных славян, составили одно из таких движений. (Их идеи – но не их язык – позже нашли политическое выражение в югославизме.)

Иногда между этими противоположными лагерями мог курсировать один и тот же язык. В процессе разработки стандартного литературного языка для словаков поэт и языковой реформатор Людовит Штур смело отменил букву Y, унаследованную из чешского. Это сделало словацкий язык более отличным от своего языкового соседа – победа раскольников. Поколение спустя волна словацких интеллектуалов качнулась в сторону поборников чехословацкого словакизма, которые считали, что чешский и словацкий языки следует сделать как можно более похожими. Они вернули словацкому букву у. Очко на счету «объединителей».

В Эстонии письменная речь также стала предметом ожесточенной полемики. После провозглашения Эстонией независимости от России в 1918 году многие почувствовали, что стране нужна новая система письма, отражающая ее новое положение в мире. В 1920 году лингвист Йоханнес Аавик высказал некоторые из подобных мыслей в брошюре с прекрасным названием «Ü или Y? Y!» Его предложение было простым: заменить букву Ü на Y. Аавик привел восемь причин, почему это следует сделать, две из которых заключались в том, что это приблизит эстонский язык к родственному финскому и отдалит его от немецкого, влияния которого Эстония все еще пыталась избежать. Некоторым людям перемены Аавика понравились, но за пределами художественно-националистических кругов они так и не прижились. В период с 1918 по 1939 год это не казалось таким важным, поскольку независимость Эстонии – как культурная, так и политическая – казалась и без того обеспеченной. После Второй мировой войны, когда Эстония вошла в состав Советского Союза, вопросы орфографии и политики вновь стали актуальными. Советские власти строго регулировали эстонскую орфографию. Использование любимой Аавиком Y было строго запрещено. Тогда эта запретная буква стала процветать в культурном андеграунде, появляясь в самиздатовских журналах и в рукописях поэтов-диссидентов. Первоначально введенная для того, чтобы приблизить эстонский язык к Европе, буква Y теперь символизировала неприятие всего русского и, таким образом, по иронии судьбы, усилила значимость всего исконно эстонского.

В Эстонии, как и в большинстве восточноевропейских стран, язык и письменность были неразрывно связаны с религией и идентичностью. Быть эстонцем или литовцем, а не русским, означало быть лютеранином или католиком, а не православным. Это, в свою очередь, подразумевало использование латинского алфавита вместо кириллицы. Алфавиты представляли вероисповедания, что делало выбор письменности еще более трудным и чреватым для народов, исповедующих более одной религии. Нигде это не было так актуально, как в Албании, где люди делились на католическую, восточно-православную и мусульманскую конфессии. До XX века албанский почти не использовался в качестве литературного языка. На самом деле, на нем вообще редко писали, но когда писали, пользовались арабским, латинским, греческим или кириллическим алфавитом.

В Центральной Албании, где три религии переплетались наиболее плотно, выбор какой-либо одной из письменностей в качестве стандарта, должно быть, казался безнадежным. В XVIII веке местные ученые, почувствовав необходимость, начали разрабатывать собственные алфавиты. Имея меньше читателей, чем в любой другой европейской стране, за исключением Черногории, Албания тем не менее стала настоящей лабораторией орфографических изобретений. Только в городе Эльбасан работало по крайней мере два разных алфавита. Один был изобретен ортодоксальным священнослужителем, другой – образованным ювелиром, специализировавшимся на серебряных изделиях. Оба активиста получили образование в Мосхополисе, великом утраченном центре балканской учености. Они, по-видимому, пришли к своим сценариям независимо и использовали их в основном для ведения дел местной церкви.

Существовало по меньшей мере десять албанских алфавитов, и некоторые из них, по-видимому, образовались в результате частного творчества. Только один из этих разнообразных алфавитов был создан с учетом подлинно национальных целей. Это была работа Наима Векилхаркси, чья семья происходила из окрестностей Корчи, но который родился на греческом острове Итака. В конце концов он поселился в Румынии, которая в то время была центром албанской эмигрантской общины, и работал юристом. В свободное время он посвящал себя разработке и продвижению письменности, которая могла бы объединить албанцев всех вероисповеданий.

Алфавит, который придумал Векильхарси, был совершенно уникальным. Он основал его ни на латинице, ни на кириллице, чтобы не предубеждать против него ни мусульман, ни представителей любой из христианских конфессий. Он надеялся, что его идея для письменности станет по-настоящему национальной и побудит албанцев развивать собственный язык и отказаться от замен иностранными наречиями. С этой целью он подготовил учебники по правописанию и буквари для детей и распространил их по всей Южной Албании. Несколько учеников выучили новый алфавит и помнили его до глубокой старости, но Векильхарси не дожил до этого своеобразного успеха. Через год после того, как в 1845 году появилась его книга по правописанию, он умер. Ходили слухи, что наемные убийцы, подосланные греческим православным патриархом Константинополя, отравили его в Стамбуле. Национализм представлял угрозу не только для империй. Любое национальное движение среди османских христиан потенциально могло ослабить влияние церкви на верующих. Религиозные центры тоже почувствовали, что их хватка ослабевает перед лицом этого нового мощного источника групповой идентичности.

Национализм создавал нации. Будучи идеологией принадлежности, он притягивал к себе людей. Он особенно нравился тем, кто чувствовал себя бессильным или брошенным на произвол судьбы и искал способ заявить о себе в каком-то большем, «мировом», масштабе. По словам одного историка, национализм стал средством, с помощью которого «маленькие люди, возглавляющие небольшие общины, все же могли приобщиться к целостности».

В этом стремлении к признанию культура играла не меньшую роль, чем политика. Как и язык, она представляла собой сцену битвы. В XVIII веке философы Просвещения рассматривали культуру как часть всеобщего стремления к разумному пониманию мира (которое, естественно, должно было вестись на французском языке), но к XIX веку культура стала казаться международным соревнованием, определявшим, какой народ обладал величайшим духом. Немцы продолжали настаивать, что это они сами – кто еще мог похвастаться Гёте, Кантом, Бетховеном? И кто еще мог претендовать на полноценный язык, столь древний и изящный? Кто там пытается соревноваться – древние песни славян?

В начале XIX века восточноевропейские националисты жаждали найти способ ответить на этот вызов. Им нужны были шедевры, которые они могли бы считать лично своими, а также героическая история, которой можно было бы похвастаться. В идеале эпическое произведение из далекого прошлого могло бы удовлетворить обе эти потребности. Там, где ничего не находилось, нужно было что-то изобрести.

Эпоха национализма стала золотым веком подделок. И снова лидировали чехи. Начиная с 1817 года, серия чудесных открытий потрясла подающую надежды чешскую интеллектуальную сцену. Сначала в подвале церкви в маленьком городке Двур-Кралове, на реке Эльбе, нашли средневековую рукопись. Она датировалась XIII веком и содержала ряд эпических поэм и баллад, которые – чудо из чудес! – были написаны на чешском языке. Немцы десятилетиями ликовали по поводу заново открытого их национального эпоса «Песнь о Нибелунгах». Некоторые литературные критики даже начали называть произведение «Немецкой Илиадой». Теперь, чудесным образом, у чехов появилось неопровержимое доказательство существования собственной эпической традиции, полной средневековых сражений и рыцарства, столь же древней и поэтичной.

Вторая находка стала еще более сенсационной. В 1818 году всплыла еще одна украденная рукопись, казалось бы, из ниоткуда попавшая в руки Вацлава Ханки, блестящего молодого ученого и активного «пробужденца» со страстью ко всему, что связано со славянской древностью. По словам Ханки, рукопись доставили в анонимном письме, а отправил его богемский аристократ, который симпатизировал чешскому делу. Отправитель утверждал, что нашел текст, написанный зелеными чернилами на древнем куске пергамента, во время посещения замка где-то в сельской местности. Он боялся, что владелец замка – немец, ненавидевший все чешское, – может уничтожить фрагмент, если он попадет в его распоряжение. Поэтому он доверил его, как он надеялся, более разборчивым рукам Ханки.

Основной частью этого загадочного текста было стихотворение, которое позже получило название «Суд Либуше» (часть рукописей «Зеленой горы»). По-видимому, оно датируется VIII или IX веком, то есть самым началом славянской предыстории. Это мир Либуше, языческой жрицы, которая правила чехами до того, как они приняли христианство. Описание Либуше в поэме резко отличается от предыдущих версий истории. Средневековые хронисты, в целом враждебно настроенные к могущественной языческой королеве, изображали Либуше несколько развратной колдуньей, которая валялась со своими сестрами в гнезде из подушек и обладала неестественной властью над подданными мужского пола. Напротив, в поэме «Суд Либуше» она предстает государственной деятельницей, восседающей на золотом троне перед собравшейся знатью чешского государства.

В начале поэмы Либуше призвана уладить спор о наследстве между двумя братьями. Один брат хочет следовать древнему чешскому обычаю и совместно управлять имуществом своего отца. Другой хочет пойти по немецкому пути и разделить его.

Либуше принимает свое решение на основе писаных законов, как и подобает цивилизованным людям. Пылающий огонь истины свидетельствует о правильности ее заключения. Все присутствующие выступают против следования иностранному обычаю. Как восклицает один взволнованный принц: «Неправильно ехать за правдой в Германию; у нас есть своя правда и святые законы». Либуше соглашается. Для чешских пробужденцев ее послание, передававшееся на протяжении тысячелетия, было ясным: чехи заслуживают чешских законов и управления чешским государством.

Такое предельно актуальное послание было идеально приспособлено к потребностям довольно робких националистов Богемии, которые стремились к немногим большему, чем ограниченная автономия в жестких рамках, установленных габсбургским абсолютизмом. Сама современность этого послания вызвала мгновенное подозрение: действительно ли средневековая языческая жрица говорила то, что ей приписано в поэме?

С самого момента открытия выдающиеся филологи и слависты ставили под сомнение подлинность «Суда Либуше» и других вновь открытых рукописей. Но к тому времени, когда рукописи опубликовали, было слишком поздно проявлять скептицизм: они уже стали центром пылкого патриотического культа. Учителя-чехофилы подсовывали экземпляры «средневековых» стихотворений своим любимым ученикам. Школьники прогуливали занятия только для того, чтобы прочитать их, их сердца пылали «невыразимой радостью» от внезапного осознания того, что они тоже чехи. Десятилетия спустя, когда в Богемии появился первый чешскоязычный университет, его студентов учили, что песни найденных манускриптов прекраснее произведений Гомера. Когда в Праге наконец открылся Национальный театр на чешском языке, его первым спектаклем стал оперный пересказ истории Либуше, написанный композитором Берджихом Сметаной.

Тем не менее вокруг рукописей продолжали возникать вопросы о подлинности. Немецкие ученые настаивали на том, что они поддельные. Чехи патриотично настаивали на том, что они настоящие. Кстати, вера в рукописи стала частью национального кредо: сомневаться в правдивости «Либуше» означало сомневаться в подлинности самого чешского национального вопроса. Это было тем более удивительно, что в 1886 году чешский ученый Томас Масарик наконец доказал, что рукописи были поддельными. Впоследствии он стал первым президентом независимой Чехословакии. Но даже его блестящий анализ не смог положить конец спорам.

Позже, в период расцвета сталинизма в начале 1950-х годов, вопрос о подлинности рукописей стал запретной темой для исследователей. Он вновь всплыл во время идеологической оттепели конца 1960-х годов. Незадолго до начала Пражской весны 1968 года рукописи были изъяты из архива и переданы в криминологический институт тайной полиции, где их подвергли ряду новых тестов. Эксперты тайной полиции определили, что рукописи действительно были подделкой, хотя и искусно состряпанной из подлинных материалов. Наибольшее подозрение пало на их первооткрывателя Вацлава Ханку, квалифицированного филолога, который обладал всеми научными инструментами, необходимыми для создания блестящей подделки. Но к тому времени, когда анализ был завершен, тему подделок вновь запретили, а результаты расследования спрятали как государственную тайну.

Не каждый народ в Восточной Европе прибегал к подделке, чтобы реконструировать эпическое прошлое. Среди сербов, например, песни о героях прошлого ходили веками. Они рассказывали, среди прочего, о войнах, которые давным-давно велись против османов: о поражении в битве при Косово, жертвоприношении принца Лазаря и убийстве султана Мурада – короче говоря, о героической гибели Королевства Сербия в XIV веке. Бродячие барды пересказывали эти истории под аккомпанемент струнного инструмента под названием «гусли». Иногда они сочиняли собственные версии.

В начале XIX века сербский филолог и антрополог Вук Караджич собрал многие из этих сказок и опубликовал их за границей, получив широкое международное признание. Однако Караджич не смог опубликовать их в самой Сербии, поскольку ее правитель, принц Милош Обренович, счел их слишком подстрекательскими. Сербия тогда все еще номинально была вассалом Османской империи, и Обренович опасался, что публикация эпических песен Караджича вдохновит сербов на новое восстание, тем самым поставив под угрозу его правление.

Публикуя свое произведение «Сербские народные песни» за пределами родины, Караджич обратился к живой бардовской традиции, чьи импровизационные приемы позже будут изучены американскими учеными и прольют свет на понимание композиции таких древних шедевров, как «Илиада» и «Одиссея». Народы прибалтийских стран, также страдавшие от эпической лихорадки XIX века, не имели аналогов циклов героических сказок, на которые можно было бы опереться. Но они также не подражали чехам и не прибегали к созданию историй с чистого листа, создавая свои национальные эпосы из смеси истории, фантазии и мифов.

Вдохновленный книгой финских мифов «Калевала», впервые опубликованной в 1835 году, Фридрих Рейнхольд Крейцвальд собрал воедино эстонскую национальную поэму Kalevipoeg, местные легенды и финскую балладу о великане-путнике. Андрейс Пумпурс также воссоздал латышский национальный эпос Lasplesis, или «Охотник на медведей», из народных сказок, объясняющих происхождение различных географических названий. Он связал события воедино вокруг истории, действие которой разворачивалось во время средневековых войн между латышами-язычниками и христианами-крестоносцами. Хотя обе работы были направлены на то, чтобы передать ощущение первобытности, они в значительной степени стали продуктом своего времени. Латышский проект содержал явную пропаганду либеральной демократии. В первых актах эпопеи главный герой убивает медведя голыми руками и отбивается от различных других угроз и напастей, начиная с людоедов и заканчивая немцами, в порядке возрастания степени опасности. Позже отец героя терпеливо объясняет ему, что все его причудливые поступки никоим образом не дают ему права возглавить племя. В отличие от некоторых других, неназванных народов, латыши сами избирают своих правителей, которые служат строго ограниченный срок. Читатели вряд ли могли не заметить, что в императорской России дело обстояло иначе.

Эстонцы проповедовали аналогичные прогрессивные ценности. Они особенно яростно настаивали на ненасилии, ключевом принципе национальной борьбы Эстонии против царской России. Несколько странная ценность для выражения в поэме, предположительно написанной в хаосе эпохи варварства. Основной сюжет поэмы Kalevipoeg повествует о кровожадном великане, который бродит по Балтийскому побережью, портя девушек и вызывая на дуэли других великанов. Собственный меч героя несет послание терпимости и необходимости справедливых законов, ограничивающих наиболее иррациональные порывы человечества. Затем случается недоразумение, и после проклятия кузнеца меч отрубает великану ноги. Принадлежность к нации выражается через общение на одном языке и видение одной мечты. Эпосы – поддельные или настоящие – удовлетворяли обе эти потребности. Некоторые националисты решили, что этого достаточно. В 1839 году один прибалтийский немецкий журналист посоветовал своим эстонским читателям: если они хотят сформировать нацию, все, что им нужно сделать, – это создать «эпос и историю», и победа будет за ними. Но правда заключалась в том, что нациям очень нужны герои.

В Восточной Европе XIX века национальными героями редко выступали государственные деятели. Чаще всего ими становились живые (или, предпочтительно, недавно умершие) писатели, которых публика возвела в ранг бардов, защитников языка. Барды создавали гениальные произведения и поднимали речь своих народов на доселе неведомые высоты. Они глубоко страдали – за свое искусство, а также за преданность родине.

Барды были больше, чем поэтами. Они были мучениками и святыми, на чьих плечах покоились все устремления племени. Они также несли в себе квинтэссенцию романтического мышления. В начале XIX века Перси Билли Шелли писал, что поэт «являет собой законодателя человечества». Большая часть Восточной Европы восприняла этот образ буквально. Предполагалось, что барды станут активистами, символами, выражающими мнение нации не только в своих произведениях, но и в своих поступках. Их жизненный путь часто имел значение, по крайней мере, такое же, а то и большее, чем их слова.

То же верно и для их стиля, для которого лорд Байрон, как поэт и человек действия, послужил главным источником вдохновения. Из всех национальных поэтов никто не подражал ему так близко, как польский Адам Мицкевич. Обычно одетый в модные полосатые брюки, рубашку с широким воротником и яркий шарф, поэт имел привычку сидеть на вершинах горных утесов, задумчиво вглядываясь в горизонт. Он также предпочитал, чтобы его изображали смотрящим вдаль на фотографиях, как будто он вот-вот получит от вселенной какое-то новое пророчество.

Черногорец Петр II Петрович Негош достиг того же байронического эффекта, что и Мицкевич, но у него вышло гораздо естественнее. Будучи князем-епископом, он был одновременно светским правителем своей страны и ее высшим религиозным сановником. Высокий, худощавый и царственный, с великолепными черными усами и бородой – и вдобавок умирающий от туберкулеза, – Негош выглядел настоящим романтическим героем. Всякий раз, выезжая за границу, он менял свою епископскую мантию на рубашку и брюки черногорского вои на. Негош также был автором длинных стихотворных эпопей, в которых описывалась кровавая история войн Черногории с османами, а также устройство Вселенной. К сожалению, он был одним из очень немногих грамотных людей в своей стране. Практически вся черногорская литература вплоть до этого момента была написана предыдущими князьями-епископами, которые описывали события своих царствований. Тем не менее именно произведения Негоша вошли в фольклорную традицию и стали настолько популярными, что даже в наши дни в Черногории нередко можно встретить людей, которые, будучи в остальном неграмотными, умеют декламировать длинные отрывки из «Горного венка» Негоша наизусть.

Не все барды были сшиты из такой героической ткани. Карел Маша и Франс Пресерен, поэты, ответственные за национальный эпос Чехии и Словении, соответственно, были сделаны из гораздо более буржуазного материала. Пара юристов из маленького городка, оба всецело преданные распитию пива и внебрачным сексуальным связям, помимо занятий творчеством, боролись с неудачной карьерой. Эти два мужа отличались некоторой полнотой и довольно невзрачным видом; их редко стриженные волосы были единственным признаком зарождающейся богемы.

Напротив, Михай Эминеску из Румынии выглядел настоящим нонконформистом. Бедно одетый, коренастый, волосатый, пьющий кофе и курящий без остановки, он больше напоминал потрепанного репортера новостей, чем романтического кумира, которым он однажды стал. Он компенсировал свою внешность разнообразными страданиями. Игнорируемый на протяжении всей своей жизни и страдающий маниакально-депрессивным расстройством, поэт умер, никем не оплаканный, после многих лет ужасных страданий в сумасшедшем доме. Со временем пренебрежение, которым его одарили соотечественники-румыны, стало неотъемлемой частью его легенды.

Перекормленные, помешанные на сексе, взъерошенные, вечно прихорашивающиеся и совершенно безрассудные национальные барды были несовершенными вместилищами великих идей. Их судьба, равно как и удача, заключалась в страдании во имя нации. Страдание имело огромное значение. Как однажды написал словенский критик о своем национальном поэте Франсе Прешерене, для того чтобы стать героем словенской культуры, требовалась определенная «степень несчастья». Как и от мучеников древности, от них ожидали, что они прольют кровь и докажут справедливость своего дела.

Невезение было практически необходимым условием для обретения национальной святости. Трагическая смерть была обязательной, в идеале это должна была быть смерть, произошедшая в ходе восстановления утраченной государственности нации. Венгр Шандор Петефи, например, погиб в бою с русскими во время неудавшейся венгерской революции 1848 года. Правда, он участвовал в сражении только в качестве наблюдателя и погиб, спасаясь от врага. Но эти детали вряд ли имели значение: именно с этого момента надежно закрепилась легенда о Петефи как о трагическом пророке Венгрии. По словам одного критика, он был «единственным поэтом, который лично возглавил народную революцию». И эта репутация была, по крайней мере частично, заслуженна. Декламация Петефи собственных стихов со ступеней Национального музея Будапешта действительно помогла разжечь восстание.

По крайней мере, с точки зрения объема сочинений, болгарина Христо Ботева нельзя назвать большим поэтом: за свою короткую жизнь он написал не более двадцати стихов. Но он был великолепным трагическим бунтарем. Революция против османов, которую он планировал в 1876 году с несколькими десятками своих друзей-эмигрантов, ни к чему не привела; она закончилась его смертью и поимкой или казнью почти всех остальных участников. Позже Ботев был прославлен как квинтэссенция национального мученика (и, что более сомнительно, как ярый коммунист), он был увековечен в названиях горы, города, бесчисленных улиц, астероида и антарктического мыса.

Тарасу Шевченко, национальному поэту Украины, так и не довелось доказать свою храбрость на поле боя. Родившийся в крепостных условиях, он рано проявил талант к искусству, что убедило нескольких художников выкупить его свободу. За оскорбление жены царя Николая в одном из своих сатирических стихотворений Шевченко был заключен в тюрьму в Санкт-Петербурге, а затем отправлен в ссылку. В своих стихах он выступал против Петра и Екатерины Великих как близнецов-разрушителей украинской свободы. В соответствии с интернационалистским уклоном национализма середины XIX века он также восхвалял восстание чешского еретика Яна Гуса и превозносил доблесть исламских повстанцев, сражавшихся с Российской империей.

Причислялись к лику святых даже те поэты, смерть которых не имела никакого отношения к национально-освободительной деятельности. Карел Маха из Чехии умер от простуды, которую подхватил, помогая соседям тушить пожар в доме. Романтическая легенда трактует произошедшее как случай поэтического истощения: вложив все свои силы в работу, он был смертельно измотан, находясь на пике своих творческих способностей. Эта история сохранялась еще долго после того, как не опубликованные дневники Махи показали, что он был заядлым бабником и мастурбатором – не совсем тем нежным цветком, каким описывали его ученики. Те м не менее со временем легенда о Махе разрослась до невиданных размеров. Процесс, в ходе которого это произошло, позволяет нам взглянуть на то, как национализм превратился из чисто литературного движения в предмет массовой политики.

Маха умер в 1836 году. В 1859 году в Праге в его честь был устроен бал. В то время это была одна из немногих форм собраний, разрешенных австрийскими властями, которые в противном случае запрещали все формы массового протеста или объединения. В кульминационный момент вечера гости собрались, чтобы прочитать стихотворение о Махе. Предполагалось, что они будут делать это молча, потому что публичные выступления и декламации также были запрещены. Единственное, что могли делать празднующие, – это петь, поэтому вечер закончился исполнением чешских национальных песен. Два года спустя похороны Вацлава Ханки, первооткрывателя (или, по сути, поддельщика) «Суда Либуше», сопровождались зажигательным исполнением чешских песен мужским хором из ста двадцати человек. Хор Hlahol, названный в честь звона колоколов и древней глаголицы, пользовался неимоверным успехом. Он быстро вырос до огромных размеров и привел к созданию по всей Чехии сети подражательных «национальных» хоров.

Аналогичные события произошли и в других восточноевропейских странах. В конце XIX века в Сараево расцвели хоровые общества. В Эстонии и Латвии хоры, и особенно песенные фестивали, сыграли поистине ключевую роль в национальном возрождении. Однако в Чешских землях распространение певческих объединений стало лишь одним из симптомов более широкого движения к национализации всех аспектов жизни. Конкуренция с многочисленным и экономически успешным немецким меньшинством ускорила этот процесс. Любое культурное учреждение или ассоциация, в которой доминировали немцы, должно было иметь отдельный чешский эквивалент. Начиная с 1860-х годов чехи основывали собственные художественные общества, театры и школы. Этот процесс национализации вышел далеко за рамки высокой культуры. Чтобы противостоять немцам и их знаменитым гимнастическим клубам под названием Turnvereins, начиная с 1862 года чешские патриоты начали покровительствовать собственным клубам «Сокол» в стремлении отточить чешские тела во славу нации. Начиная с 1882 года они устраивали в Праге грандиозные массовые зрелища, во время которых тысячи мускулистых чешских мужчин (а со временем и женщин) тренировались в унисон, создавая грандиозное визуальное впечатление от чешской физической мощи.

В то же время чешские покупатели восстали против доминирования немецкого пива. В городах по всей стране чехи основали собственные пивоварни, а чешские покупатели начали выбирать исключительно чешское пиво. Условия этого соперничества даже вплелись в городскую ткань Праги. Одна из причин, по которой в городе так много прекрасных зданий в стиле ар-нуво и эпохи сецессион, заключается в том, что чешские и немецкие застройщики пытались превзойти друг друга в богатстве орнамента и изобретательности оформления своих объектов. Отсюда обилие замечательных фасадов зданий, построенных на рубеже веков. Одной из самых красивых была штаб-квартира хора Hlahol. Девиз ассоциации «От песни к сердцу, от сердца к Родине», написанный золотыми буквами над мозаичным изображением феникса с радужными крыльями, передает волшебную атмосферу того века, опьяненного музыкой.

Однако к тому времени, когда в 1905 году строительство «феникса» было завершено, большинство чехов уже не довольствовались простым исполнением песенок о своих обидах. В последние десятилетия XIX века политика национализма в Австро-Венгерской империи неуклонно ужесточалась, поскольку неформальные стены между общинами поднимались все выше и выше. В то же время империя в целом либерализовала себя, отменив многие прежние ограничения на свободу слова и создав площадки для реального голосования и массовых движений. Чехам больше не нужно было молча читать хвалебные речи своим погибшим бардам. Им разрешили открыто чествовать их на улицах, как и словенцам, полякам, хорватам и всем остальным национальностям империи. Парадоксально, но это во многих отношениях привело к усилению напряженности. Некогда незначительные разногласия по поводу деталей языковой политики и регулирования образовательных систем теперь ощущались как вопросы жизни и смерти.

К 1900 году практически вся парламентская политика в Австро-Венгерской империи вращалась вокруг мелочей национального приоритета. В 1897 году принятие закона, который обязывал чиновников в Богемии изучать чешский язык, вызвало массовые беспорядки по всей Австрии, особенно среди студентов университетов, разъяренных таким оскорблением немецкого языка. Когда закон отменили, по чешскоязычным землям распространилась вторая волна беспорядков из Праги. Последующую кампанию чешских националистов направили на то, чтобы заставить новобранцев своей армии отвечать на перекличку на чешском – «зде», а не на немецком – «хиер». Императору Францу Иосифу это заявление показалось настолько наглым, что он пригрозил чехам военным положением. В 1906 году венгерский сейм прервали из-за столь же тривиального вопроса о цветах кистей на саблях офицеров венгерской армии: должны ли они быть имперского черно-желтого цвета или венгерского красно-зеленого?

Рассматриваемое по отдельности, каждое из этих противоречий казалось незначительным, но их совокупный эффект был по-настоящему зловещим. На некогда безмятежной поверхности старой монархии появилась паутина трещин. Под влиянием поражения в Первой мировой войне эти расколы оказались фатальными, но их невозможно было избежать. Если восточноевропейские националисты подходили к языковым вопросам с горячностью, которая казалась необычной или даже иррациональной их коллегам на Западе, то это только потому, что их преследовала серьезная угроза культурного вымирания.

Французам или англичанам трудно понять опасения исчезновения нации, но многим восточноевропейцам они казались ужасающей и вполне реальной возможностью. В конце XIX века в Российской империи в значительной степени запретили образование на польском и украинском языках. В Венгрии словацкий и румынский языки неуклонно уступали венгерскому, в то время как жителей Австрии неумолимо манила к себе сила немецкой экономической мощи.

Исторические прецеденты были столь же зловещими. Как хорошо знали чешские и словацкие «пробужденцы» начала XIX века, большая часть Восточной Германии когда-то была славянским центром, населенным племенами закоренелых языческих древопоклонников. Но кто сегодня помнит полабов, ободритов или вагрийцев, которые когда-то жили там? Столетия тевтонской экспансии вынудили большинство из них ассимилироваться. Единственными следами, которые они оставили после себя, были несколько разрозненных географических названий и последние выжившие носители вендского языка, численность которых к концу XVIII века сократилась до горстки.

Балтийские языки тоже понесли ужасные потери со времен Средневековья. Куршский, судовский, селонский и семигальский языки исчезли с берегов Балтики, их носители были убиты, обращены в христианство и в конечном счете превратились в немецкоговорящих в результате длительного нашествия тевтонских рыцарей в XIII и XIV веках. Древнепрусский (прибалтийский, а не немецкий язык – название «Пруссия» – это еще одно сокровище, которое крестоносцы отобрали у язычников) просуществовал немного дольше: последние его носители умерли от бубонной чумы где-то около 1710 года. Но они продержались достаточно долго, чтобы появилась мелкошрифтовая литература, почти полностью религиозная по своей сути. Светское содержание древнепрусской письменности, напротив, по-видимому ограничивается одним рифмованным двустишием. Нацарапанный на полях латинского философского трактата, хранящегося в Базельском университете, он был обнаружен в 1974 году американским аспирантом. Двустишие гласит: «Твое здоровье, сэр! Ты, должно быть, хороший друг если хочешь выпить, но отказываешься платить». Судя по всему, строки начертал в Праге около 1369 года прусский студент, расстроенный скупостью своих собутыльников.

Сторонники национального возрождения жили в страхе, что их языки могут присоединиться к старопрусскому на лингвистическом кладбище. Отсюда срочность их работы. Но раз работа по пробуждению началась, где она должна закончиться? Угнетение обычно было лишь вопросом масштаба. Если империи считались тюремщиками наций, то сами национальные государства служили тюрьмами для малых народов. Каждое из них ждало собственного защитника, который гарантировал бы им место под солнцем.

…

Андра Лысогорский стал одним из последних национальных пробужденцев Восточной Европы. Его путь может также считаться одним из самых донкихотских. Он родился в 1905 году в Моравской Силезии, пограничном регионе недалеко от того места, где сегодня сходятся Чешская Республика, Польша и Словакия. Псевдоним «Лысогорский» Эрвин Го й взял в честь силезского бандита XVII века и горы, которая служила базой его банде. Город Фридек, где он родился, был хорошо известен как место паломничества. Люди говорили там на множестве языков: немецком, словацком, польском, моравском и чешском. Они также говорили на собственном языке, вобравшем в себя словарный запас и особенности от всех них. Лысогорский назвал этот язык, который не записывался и не преподавался в школах, лачианским и решил стать воспевающим его поэтом.

Начиная с 1930-х годов Фридек уже стал частью независимой Чехословакии. Лысогорский разработал систему письма для лачианского языка, которая позаимствовала черты как из польского, так и из чешского языков. Это привело чехов в ярость, они обвинили его в попытке подорвать национальное единство. Поляки тем временем едва ли обратили на его труды внимание. Тем не менее Лысогорский упорствовал, публикуя стихи и прозу на языке, который никто никогда раньше не читал. Несколько учеников откликнулись на его призыв и основали литературное общество, но начало Второй мировой войны положило конец их экспериментам.

Лысогорский провел большую часть военных лет в Советском Союзе. Там он продолжал писать на лачианском, хотя чехословацкие коммунисты в изгнании требовали, чтобы он прекратил, поскольку, как и чехи-капиталисты, они боялись, что лачианский вобьет клин в объединенную Чехословакию. В 1944 году, доведенный до отчаяния их кознями, Лысогорский написал лично Сталину и пожаловался на свои проблемы. Этот шаг имел неприятные последствия: вскоре ему стало еще труднее публиковать свои работы. В последующие годы У. Х. Оден отстаивал свои стихи, а Марина Цветаева и Борис Пастернак переводили их на русский язык. Тем не менее у Лысогорского было мало возможностей общаться на созданном им языке дома.

К тому времени эти разочарования не могли стать большой неожиданностью. Лысогорский всегда шел в ногу со временем. Он начал свою работу по пробуждению слишком поздно, спустя много времени после того, как мода на лингвистическое возрождение прошла. Не так много людей в его родной Силезии читали или интересовались тем, что он пишет по-лачиански. Немногие могли даже бегло читать на нем, потому что, хотя Лысогорский и любил утверждать, что по всей Польше и Чехословакии около двух миллионов человек говорят по-лачиански, конкретный язык, на котором он писал, соответствовал речи лишь крошечной области, ограниченной долиной реки Остравице.

Перед смертью Лысогороского в 1989 году некоторые его чешские критики умоляли его смягчить свою позицию и признать, что лачианский – это всего лишь диалект чешского языка. За исключением этого они сказали ему, что даже небольшие уступки, такие как замена польского на чешский, могут привлечь к нему больше читателей. Но Лысогорский остался непреклонен. Когда на него давили, он вспоминал свое детство и маленький переулок у церкви Святого Мартина Фридека, где он вырос. Он все еще помнил всех своих соседей: немку фрау Ленер, поляков Сташа и Гладиша и лаксов: Скотницу, Хесека, Фарника и Завадски. До конца своей жизни Лысогорский сохранял веру в них. Ему было плевать на армии и правительства; его национализм был нацио нализмом одной улицы в одном городе.

Часть III

XX век

9

Современники

Сложно назвать другую часть Европы, которая была бы более отдаленной от цивилизации, чем Припятские болота. Расположенные в Полесье, вдоль сегодняшней границы между Беларусью и Украиной, болота представляли собой край непроходимых топей, извилистых ручьев и засасывающей грязи, без единого моста или дороги. Этот район прославился своей отсталостью и труднодоступностью – двумя фактами, которые породили легенду – столь же живучую, сколь и ложную, – о том, что это была исконная родина славян. Короче говоря, болота были не тем местом, куда можно отправиться, чтобы оценить последние новинки моды. И все же к 1900 году дары современности добрались даже сюда.

Янине Путткамеровой в 1900 году было одиннадцать лет. Она выросла среди польских дворян Вильнюсской губернии Российской империи, но лето и каникулы проводила в Дерешевичах, в поместье своей бабушки в Полесье. Семья владела величественным особняком, построенным на утесе прямо над рекой Припять. Янина пишет в своих мемуарах, что вид бесконечных затопленных полей за рекой, открывающийся с террасы поместья, навел ее на мысль о том, что представляла собой настоящая Америка перед тем, как паломники пришли и все там испортили.

Раз в день мимо поместья проходил пароход. Часто на нем приезжали гости, например веселая тетя Вива, размахивающая боа из страусиных перьев, в платье, покрытом таким количеством шелковых воланов и кружевных лент, что дама походила на летящий на всех парусах корабль. Другая тетя, капризная Иза, носила скромные, но искусно сшитые платья, только что купленные у лучших кутюрье Вены. Любимое платье Изы было сшито из муарового шелка розового цвета с подкладкой из переливающейся тафты. При ходьбе оно издавало тихий шелестящий звук, идеально подходящий для того, чтобы тактично объявить о своем присутствии, окажись в гостях джентльмены.

Распорядок дня в Дерешевице был приятным и неизменным. Взрослые, вернувшиеся с сезонов на Ривьере или в Швейцарских Альпах, играли в карты в гостиной и читали, преимущественно по-французски, в то время как дети играли в крокет и брали уроки рисования у английской гувернантки. Каждый вечер все домочадцы собирались на прогулку в сад. Они фланировали в тени декоративных тополей и по аллеям, обсаженным цветами, восхищались летними запахами: остротой вербены, сладостью флоксов, мускусом гвоздик.

Кульминация каждого лета приходилась на 4 августа, когда семья устраивала большой пикник в честь дня рождения бабушки Янины. Все обитатели дома отправлялись на лодках вниз по реке к определенному лугу где слуги, наряженные моряками, раскладывали корзины с фруктами, пирожными и мороженым. В сумерках компания возвращалась в поместье на вечер любительских представлений. Гирлянды из голубых, розовых и желтых фонариков висели над внутренним двориком. В их красочном сиянии хозяйки дома представляли серию живых картин, вдохновленных произведениями Шекспира, Мицкевича и Тициана. Однажды тетя Иза, королева драмы в семье Путткамеровых, устроила настоящий скандал из-за того, что фейерверк не сработал к нужному моменту освещения ее костюма нимфы.

Иза также считалась самой современной из всех своих братьев и сестер. Она была в курсе новейших тенденций в искусстве и знакомила жителей Дерешевице с творчеством декадентского движения «Молодая Польша» – скандально абстрактной поэзией Влодзимежа Тетмайера и пьесами наводящего ужас Станислава Пшибышевского, которые считались настолько опьяняющими, что в Санкт-Петербурге говорили, что только кокаин и денатурированный алкоголь могут соперничать с ними в производимом эффекте. Не все в доме разделяли ее энтузиазм по отношению к этим авторам. Старшему поколению они казались крайне извращенными, признаками культуры, пережившей инсульт.

Красивая и одаренная, Иза была склонна к резким переменам настроения. В течение многих лет у нее был роман с русским губернатором Минска графом Мусиным-Пушкиным. Каждый день в полдень его черная карета появлялась перед поместьем ее мужа – до тех пор, пока его не уволили за слишком мягкую борьбу с протестующими во время неудавшейся революции 1905 года. Развлекаясь со своим возлюбленным в Петербурге, Иза страдала от продолжительной и загадочной болезни. В 1906 году она вошла в реку, протекающую через ее минское поместье, и не вышла. Ее муж, который сохранял благоразумное молчание во время ее романа, посадил маньчжурское абрикосовое дерево рядом с тем местом, где она утонула, и проиграл все, что ему досталось из наследства, спекулянтам и мошенникам. Остальные члены семьи Изы запомнили ее по трем написанным портретам, двум в Варшаве и одному за городом. Но, как писала ее племянница Янина, в такой стране, как Польша, где «все потеряно в результате войн и вторжений», ни один из портретов не пережил катастроф 1939 года.

Всю свою короткую жизнь Иза была убеждена, что опередила свою эпоху. В этом она идеально соответствовала духу того времени. К 1900 году Восточной Европой овладел новый дух. Проще всего его можно охарактеризовать как резкое расхождение между сердцем и головой. В материальном плане дела обстояли как никогда хорошо. Европа приближалась к концу почти полувека почти непрерывного мира. Большинство взрослых никогда не слышали, чтобы кто-то в гневе стрелял. Те же полвека стали свидетелями беспрецедентного всплеска экономического роста и технических инноваций. Пока пароходы высаживали пассажиров в Дерешевице, жители Будапешта уже пользовались первой в городе линией подземного метро, торжественно открытой в 1896 году. Города освещались ночью, в чем Восточная Европа неожиданно заняла лидирующую позицию: Львов стал первым городом, в котором использовались современные керосиновые лампы, а Тимишоара, в современной Румынии, стала первым городом, освещенным электричеством.

Железные дороги теперь пересекали весь континент, доходя даже до дома Янины в забытой литовской деревушке Бениакони. Зерно с Украины наводнило американский рынок, в то время как древесину из самых отдаленных лесов Литвы можно было доставлять аж в Ливерпуль и за его пределы. Опираясь на новые связи, землевладельцы внезапно разбогатели. Семья Янины, богатые лесопромышленники, проводила свои каникулы попеременно в Провансе, Флоренции и Санкт-Морице.

Но какими бы благополучными ни казались дела, в духовном плане ощущался нарастающий кризис. Повсюду люди доверяли прогрессу и научным открытиям в ущерб старым верованиям. В политике все еще господствовал национализм – на самом деле его влияние никогда раньше не было таким сильным, – но в искусстве его первенство начало ослабевать. Великих национальных бардов все еще прославляли, но больше как иконы борьбы, нежели как писателей, которых следует читать. Молодые люди особенно жаждали чего-то нового. Многие находились в состоянии открытого эдипова бунта против родителей. Работа Фрейда еще не была широко известна, но скоро станет таковой; «Толкование сновидений» вышла в 1900 году.

Писатели Восточной Европы конца века, опьяненные Ницше и трепещущие в благоговейном страхе перед тем, что происходило одновременно в Вене и Париже, хулили Христа, потребляли огромное количество опиума, массово умирали от алкоголизма, сифилиса, морфия, обычно в сочетании, или кончали жизнь самоубийством. Чешский писатель Ладислав Клима, написавший захватывающие новеллы об инцесте и некрофилии, морил себя голодом и ел дохлых мышей во имя того, что он называл «абсолютной волей». Урмуз, великий недооцененный гений румынского литературного авангарда, застрелился из-за «паралича, который делает жизнь человека невозможной». Его нашли в кустах у черного входа в модный бухарестский ресторан. Геза Чат, венгерский автор великолепных, похожих на драгоценные камни историй об опиуме, магии и скуке, возможно, кончил хуже всех: в состоянии наркотического опьянения он убил свою жену и забыл об этом, а затем, обнаружив, что натворил, принял яд.

Писатели 1900-х годов считали себя бунтарями, хотя часто трудно точно определить, против чего они бунтовали. Они писали с ощущением, что самодовольная уверенность европейской цивилизации накрывает все жизненно важное и реальное подобно удушающему снежному покрову. Их младшие братья и сестры, оглядываясь назад, вспоминали те же годы как потерянный рай. Для них рубеж веков казался европейским бабьим летом, его последним великим, трагическим расцветом перед тем, как война и революция перечеркнули все достижения дипломатии и промышленности.

Когда они вернулись туда после пропасти в несколько десятилетий, пред ними открылся мир чувственных наслаждений. Они помнили ощущение кожаных перчаток перламутрового цвета, которые надевали джентльмены, отправляясь ухаживать за дамами, запах свежего масла, завернутого в листья мать-и-мачехи, и вкус настоящего китайского чая, привезенного караваном через степь, все еще пахнущего кострами и открытым небом. Прежде всего они ностальгировали о еде, особенно о тех необычайно изысканных блюдах, для приготовления которых требовалась армия слуг, и которые пали такой же жертвой Первой мировой войны и Великой депрессии, как золотой стандарт и дом Габсбургов.

Евгения Фрейзер воспитывалась до революции в зажиточной шотландско-русской купеческой семье в далеком Архангельске, на берегу Белого моря. Она вспоминала пасхальные застолья своей юности, на которых подавались блюда из нежной телятины, розовой ветчины, черной и апельсиновой икры и выпечку – пышки, куличи и ромовые бабы – все разложенное в точном порядке вокруг огромной пирамиды из яиц, окрашенных в малиновый, синий, золотой и зеленый цвета. Романист Миклош Банффи, владелец замка Бонцида и, следовательно, представитель высшей аристократии Восточной Европы, вспоминал еще более грандиозные события: шлейф горяче-холодных красоток из Норвегии в будапештском палаццо герцогини и охотничьи пиры за городом, на которых присутствовали эрцгерцоги, всегда завершавшиеся «пиршеством сопротивления на всех трансильванских банкетах»: холодной индейкой «Ришелье» с трюфелями.

Большинство писателей, живших в эпохе изобилия, были слишком поглощены своими неврозами и экспериментами, чтобы уделять окружающему миру много внимания. Единственным великим исключением, сумевшим соединить поколение, которое воспринимало Прекрасную эпоху как нечто само собой разумеющееся, и то поколение, которое вспоминало о ней как о далекой утерянной мечте, был венгерский романист, журналист и автор коротких рассказов Дьюла Круди. Его работы, повествующие о чистом наслаждении прекрасными вещами в жизни, возможно, составляют самый полезный объем произведений, самое изобильное наследие в истории литературы. Прочитанные в совокупности, его труды научат вас всему, что стоит знать в этой жизни: как изящно умереть на дуэли; как вести себя после крупного выигрыша в карты; как справляться с привидениями, как романтическими, так и зловещими; что заказать в тавернах в каждом районе Старой Буды, Пешта и даже далекой Ньиредьхазы; как правильно мариновать капусту, пить пиво и платить мадам, не оскорбляя ее; что лучше всего подавать к кружке холодного пива (горячие свежие шкварки, холодный зеленый перец, ломтик черного хлеба); и какой цвет подливки будет самым подходящим для сопровождения жареной утки (насыщенного золотисто-желтого цвета, словно бокал хорошего токайского вина).

Сам Круди был не из Будапешта; он вырос в венгерских провинциях, далеко на востоке. Когда он приехал в столицу в 1896 году, ему было всего семнадцать – лишенный наследства, расточительный юноша и будущий поэт. Круди также был вундеркиндом, в столь раннем возрасте зарекомендовавшим себя как автор последних страниц многих газет и будущий автор литературных бестселлеров. Он приехал в столицу с необузданной жаждой удовольствий. Город ответил ему взаимностью.

К тому времени Будапешт был крупнейшим мегаполисом на территории между Санкт-Петербургом и Веной, оснащенным электрическими трамвайными вагонами, первоклассными отелями, отличным ипподромом и одним из лучших борделей Европы. Самое то, что нужно было Круди. Он стал великим поэтом таверн и бальных залов, казино и ипподромов, а также людей, которые их населяли: маниакальных редакторов газет, журналистов-бездельников, словацких барменш, мечтательных официантов и кровожадных офицеров с втайне нежными сердцами. Круди жил среди них всех, проигрывая состояния на лошадях и рулетке и выпивая огромное количество деревенского вина, но, несмотря ни на что, каким-то образом умудрялся писать по шестнадцать страниц в день, каждая из которых свидетельствовала о постоянной снисходительности, которую могла проявить только Прекрасная эпоха, та самая расслабленная и милосерднейшая из всех эпох.

Долгая идиллия закончилась довольно внезапно, 28 июня 1914 года, в середине долгого и исключительно прекрасного лета. Большинство восточноевропейцев, переживших то, что последовало за этим, точно помнили, где они были и что делали в тот роковой день.

Например, венгерский художник Бела Зомбори-Молдован отправился поплавать. Он остановился на курорте недалеко от Аббации на хорватском побережье, тогда еще входившем в состав Венгрии, всего в нескольких часах езды на поезде от Будапешта. В то утро он отправился на свое любимое место на побережье – песчаную отмель у города Нови. Когда он вернулся, банщик сообщил ему новость: через месяц после убийства наследника престола эрцгерцога Франца Фердинанда в Сараево монархия объявила войну Сербии. Объявления о призыве на военную службу уже были вывешены на всех курортах вдоль побережья. За то время, которое потребовалось Беле, чтобы доплыть до песчаной отмели и обратно, мир, который он знал всю свою жизнь до этого момента, разрушился. Вернувшись в Будапешт, он записал в своем дневнике, что только в одном можно быть уверенным относительно будущего: «XX век станет веком евреев и революций».

В Австро-Венгрии, как и в Западной Европе, новости об убийстве и объявлении войны распространились молниеносно. В России новости передавались гораздо медленнее и были восприняты с меньшим пониманием. В преклонном возрасте Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич, в то время генерал российской армии, вспоминал, как война пришла в Чернигов, на север Украины:

«Лето было в самом разгаре. Столы, кое-как сколоченные на городской ярмарке, ломились под тяжестью розовых яблок, серебристых груш, пылающих помидоров, сладкого лука сиреневого цвета, кусков солонины толщиной в пять дюймов, которые таяли во рту, сочащихся жиром домашних колбасок – всего того, чем так богата процветающая Украина. Безоблачное, ослепительно-голубое небо нависло над мечтающим городом. Казалось, ничто не могло нарушить размеренное течение мирной провинциальной жизни… Внезапно, в пять часов пополудни 29 июля, адъютант принес мне секретную депешу из Киева о немедленном приведении… всех частей гарнизона в состояние предмобилизации, а через три дня пришел приказ о всеобщей мобилизации… Но с кем нам предстояло воевать? Никто не знал».

Неизвестная никому из ее участников война, которая, как поначалу казалось, может закончиться к зиме, продлится четыре долгих, деморализующих и в конечном счете катастрофических года. Для всех империй Восточной Европы, независимо от того, на чьей стороне они сражались, война оказалась смертельным ударом. В 1917 году царь Николай II отрекся от престола, и Российской империи, существовавшей со времени крещения Руси святым Владимиром в 988 году, пришел конец. Годом позже за ней последовала Австро-Венгрия. Османская империя, по крайней мере на бумаге, кое-как продержалась до 1922 года, и тогда превратилась в светское национальное государство Турцию, которое мы знаем сегодня.

К тому времени карта Восточной Европы была полностью преобразована: усеяна государствами, которые либо были совершенно новыми – Югославия, Латвия, Эстония, Чехословакия – либо веками бездействовали – Польша, Венгрия, Литва. В течение предыдущего столетия огромное число восточноевропейцев лелеяли мечту о независимости. Мало кто ожидал, что война приведет к такому результату, никто не предвидел, во что она в конечном итоге обойдется.

В первые дни войны доминирующей эмоцией было возбуждение, которое возникает из-за ожидания неминуемой победы. Эта чрезмерная самоуверенность привела к моментам неуместного рыцарства. В тот день, когда Австро-Венгрия объявила войну Сербии, начальник Сербского Генерального штаба генерал Радомир Путник случайно оказался в ловушке в Будапеште, в сердце вражеской территории. Путник был свирепым командиром, героем недавних Балканских войн против османов и болгар. Верховное командование Габсбургов потребовало его немедленного ареста. Франц Иосиф счел такое поведение неспортивным и приказал отпустить его. Для генерала был вызван специальный поезд, который доставил его в Белград, где он немедленно приступил к разгрому вторгшихся австрийцев.

За восторгом, который ощущался в начале войны, быстро последовали замешательство, хаос и поражение. Россия, Англия и Франция встали на защиту Сербии. Германия и османы приняли сторону Австрии. Австрийская стратегия предусматривала быстрый удар по России с территории Галиции. Элитные кавалерийские полки, укомплектованные сливками польской и венгерской аристократии, готовились к дерзким разведывательным рейдам на территории России. Блистательные в своих красивых темно-синих куртках, украшенных метрами красной и золотой тесьмы, кавалеристы устремились через границу, где их безжалостно уничтожил пулеметный огонь.

Немногим лучше обстояли дела у пехоты. Во время августовской мобилизации сотни тысяч солдат, собранных со всей империи, погрузили в поезда и беспорядочно бросили на врага. Действие эпического романа Ярослава Гашека «Похождения бравого солдата Швейка», пародии на «Войну и мир» Восточного фронта, почти полностью разворачивается именно в эти первые хаотичные недели войны. К сентябрю 1914 года более трети из девятисот тысяч человек, напавших на Россию всего месяцем ранее, были либо убиты, либо ранены, либо взяты в плен. Особенно сильно пострадал офицерский корпус. Некоторые полки потеряли до девяноста двух процентов своих офицеров. К концу 1914 года армия в целом потеряла около половины офицерского состава. Это стало настоящей катастрофой, поскольку, несмотря на парад некомпетентности, изображенный Гашеком, офицеры все-таки служили костяком армии.

Офицеры были особенно важны, поскольку великое разнообразие австро-венгерской армии порождало ошеломляюще сложную проблему координации и контроля. Только великолепно подготовленный офицерский корпус мог справиться с такой нагрузкой. По крайней мере теоретически немецкий был языком командования австрийской армии. Новобранцы, независимо от их родного языка, должны были выучить наизусть список из восьмидесяти инструкций на немецком языке. Офицеры тем временем обязывались овладеть языком или языками своих войск.

С обеих сторон реальность не соответствовала заявленному идеалу. Плохо обученные солдаты с трудом справлялись со списками заученных команд, в то время как большинство самых образованных офицеров были убиты в первые месяцы войны. Некоторые полки прибегли к своего рода импровизированному языку жестов, чтобы донести друг до друга смысл. Нашлись и другие способы: смешанный венгерско-словацко-немецкий полк использовал для общения английский. Офицеры знали его со времен учебы в модных австрийских школах-интернатах, а рядовые выучили его за границей, работая на американских сталелитейных заводах.

В то время как столкновение между немецкой, французской и британской армиями во Франции и Бельгии быстро переросло в смертельно опасную позиционную войну, линии фронта на востоке оставались гораздо более подвижными на протяжении всей войны. Города в Галиции много раз переходили из рук в руки. Город Стрый, где родилась моя бабушка, перешел под контроль российской армии в первые несколько недель боевых действий. Вместе с русскими прибыли отряды казаков в шерстяных каракулевых шапках, верхом на крошечных лошадках. Они произвели большое впечатление на молодого польско-еврейского писателя Юлиана Стрыйковского, чей старший брат рискнул выйти на улицу, чтобы продать им сигареты. Казаки не беспокоились о цене и просто бросили в грязь все серебряные рубли, которые были у них в карманах. Такая торговля приносила хорошую прибыль, но клиентами казаки были, конечно, страшными. Несколько месяцев спустя, когда немцы отбили Стрый, обрадованные горожане встретили их сигаретами и конфетами. Позже, когда русские снова оккупировали город, они переименовали все основные улицы в городе в честь великих русских писателей. В течение нескольких месяцев жители скромной галицийской деревушки прогуливались по улицам, названным в честь Пушкина, Лермонтова и Гоголя.

Немецкие солдаты, как правило, вели себя намного лучше, чем русские, даже будучи на российской земле. Они платили за еду наличными, не грабили и уважительно относились к гражданским лицам, включая евреев. Немецкая армия произвела очень хорошее впечатление, настолько сильное, что, когда началась Вторая мировая война, одна из двоюродных сестер моего деда в Варшаве отказалась от его уговоров покинуть город и бежать в Советский Союз, заявив, что она знает немцев и верит, что они порядочные люди.

Как арена войны Восточный фронт был уникален тем фактом, что на нем не выявили победителей. Все воюющие империи на Востоке в конечном счете проиграли. Россия попала в беду первой. В январе 1917 года нехватка продовольствия вызвала массовые протесты и забастовки в Петрограде. Вскоре к ним присоединился городской гарнизон. Всего через несколько дней царь Николай II был вынужден сойти с престола, и его сменило Временное правительство, сформированное из неопытного российского парламента.

В течение восьми катастрофических месяцев Временное правительство сдерживало Россию в войне против центральных держав. В течение этого времени армия терпела поражение за поражением на поле боя, в то время как на улицах власть все больше переходила к уличным комитетам солдат и крестьян, называемым Советами. В октябре 1917 года большевики, которые утверждали, что выступают от имени Советов, свергли Временное правительство в результате хорошо организованного государственного переворота. Одним из их первых действий стало заявление о готовности прекратить войну и прийти к соглашению с Германией и Австро-Венгрией.

На мгновение показалось, что центральные державы одерживают верх. Немецкая армия пронеслась через Прибалтику, в то время как австрийские войска продвигались вглубь Украины, устанавливая марионеточные правительства везде, где только появлялись.

Однако вдали от линии фронта берлинцы и венцы голодали. Летом 1918 года, когда во Францию прибыла новая волна североамериканских новобранцев, немецкое сопротивление на Западе рухнуло, в то время как Австрия не смогла сдержать натиск итальянцев. Несмотря на то что иностранные войска еще не ступили на немецкую или австрийскую землю, их время подошло к концу. В Австрии катастрофа началась летом 1918 года с провальной кампании против Италии. К осени, когда становилось все более очевидным, что Германия вот-вот проиграет, подвластные Габсбургам народы начали создавать собственные национальные государства. Чехословаки пошли первыми, провозгласив свою независимость 28 октября. В последующие дни поляки и хорваты объявили о своем намерении сделать то же самое. Венгрия пыталась дистанцироваться от остальной части монархии Габсбургов в тщетной надежде добиться мирного соглашения на более выгодных для себя условиях.

К 3 ноября Австро-Венгерской империи уже не существовало. Разбросанные по полям сражений на Балканах и в Итальянских Альпах, солдаты различных этнических групп отправились маршем на родину, которая теперь преобразовалась в независимые национальные государства. Рядовые большего и не желали, но офицеры Габсбургов столкнулись с серьезными проблемами. В одночасье тысячи людей, которые считали «монархию своей большой семьей, а свой полк – родным домом», проснулись и обнаружили, что у них нет ни цели, ни дома. Эти люди принадлежали скорее к касте, чем к стране. Теперь внезапно их законное место жительства – когда-то почти бессмысленная запись в личном деле – определяло, станут ли они гражданами Австрии, Венгрии, Чехословакии, Польши, Югославии или Румынии.

Некоторые из этих новообразованных государств приветствовали лиц без гражданства; другие закрыли перед ними двери. Большое количество бывших австрийских офицеров бежали в свой духовный дом в Вене, где они всю жизнь работали, чтобы обеспечить себе пенсии, которые теперь немедленно растаяли из-за безудержной инфляции. Та м к ним присоединились десятки тысяч сослуживцев-офицеров, недавно прибывших из русского плена. Солдаты регулярной армии могли рассчитывать на то, что проведут годы интернирования в России, выполняя каторжные работы и умирая от холеры. Офицеров держали отдельно. В дореволюционной России уважали звания. Во время интернирования офицеры освобождались от всякой работы и могли свободно предаваться увлечениям музыкой, языком или строганием из дерева.

Некоторые занялись более необычными вещами. В своем поместье в Виноградове баронесса американского происхождения Элеонора Переньи изучала венгерский язык под руководством наставника по фамилии Дьерффи. Он провел войну в качестве австрийского военнопленного, интернированного под Томском, где выучил русский язык и стал торговать детскими играми, путешествуя с места на место. В конце концов он попытался бежать домой в Венгрию, но его остановили на границе по подозрению в шпионаже. Следующие два года ему пришлось провести в Сибири, где коммунисты заключили его в тюрьму.

Дьерффи стал одним из десятков тысяч австро-венгерских военнопленных, которым довелось воочию увидеть Русскую революцию. Некоторых опасно привлекли ее идеалы. Ярослав Гашек, например, покинул лагерь для военнопленных, присоединился к большевикам и на короткое время стал комиссаром города Бугульма в Советском Татарстане. В итоге Гашек отказался от политики, вернулся в недавно получившую независимость Чехословакию, но многие другие бывшие заключенные сохранили радикальные взгляды. Одному из них даже удалось организовать собственную успешную революцию. До войны Бела Кун был журналистом из Трансильвании. В 1916 году он попадает в плен и интернируется на Урале; мимолетное знакомство с Лениным приводит Куна к революции и в итоге к руководству зарождающейся Венгерской коммунистической партией.

Кун вернулся в Будапешт через неделю после окончания войны. Венгерской Народной Республике было десять дней от роду, и она уже таяла, порванная на части солдатами из Чехословакии, Румынии и Югославии. Когда потери, которые составили семьдесят два процента территории страны, были закреплены Парижским мирным договором, правительство признало свою несостоятельность. Либеральный премьер-министр отрекся от престола. Куну, находившемуся тогда в тюрьме, даже не пришлось захватывать власть; он получил ее по умолчанию.

Венгерская Советская Республика просуществовала ровно 133 дня, с марта по август 1919 года. Во время этого короткого правления писателя Дьюла Круди вызвали вместе с группой других «буржуазных журналистов» на аудиенцию к народному комиссару. Встреча состоялась на вилле, конфискованной у барона. Улицы заполнили солдаты в лохмотьях, вооруженные ручными гранатами. Сначала Круди подумал, что Кун собирается казнить их всех. Вскоре стало очевидно, что Кун просто хотел заручиться поддержкой как можно большего числа писателей, которых он мог склонить на сторону революции. В течение следующих нескольких часов Кун разглагольствовал перед собравшимися журналистами о планах советской республики по коллективизации литературы. Во время этой речи Круди тщетно искал «харизматическую нотку», которая, как предполагалось, должна была прорекламировать Куна, привлечь к нему симпатию пролетарских толп, но все, что предстало перед его глазами, – это «незначительный на вид человек, достаточно заурядный, чтобы сойти за жениха на деревенской свадьбе».

Несколько недель спустя революция закончилась, и красный террор, учиненный «ленинскими мальчиками» Куна против своих политических оппонентов, сменился белым террором против коммунистов, возглавляемым адмиралом Миклошем Хорти, ранее служившим в австро-венгерском военно-морском флоте и вскоре объявленным регентом незанятого венгерского трона. Сам Кун был вынужден бежать при довольно драматических обстоятельствах. По словам романиста Дезсе Коштоланьи, Кун начал свой побег в пять часов пополудни, поднявшись с крыши советской штаб-квартиры в отеле «Венгрия» на двухмоторном самолете. Кун сам управлял самолетом, держась так близко к земле, что его лицо было хорошо видно тем, кто шел внизу:

Кун был бледен и небрит, как обычно. Он улыбался тем, кто наблюдал снизу, и время от времени небрежно и сардонически махал рукой на прощание. Его карманы были набиты сладким печеньем. Он нацепил на себя ювелирные украшения, реликвии церкви и драгоценные камни, которые когда-то принадлежали доброжелательным и щедрым женщинам-аристократкам, обложился другими ценными вещами. С его рук свисали толстенные золотые цепи.

Когда самолет поднимался над городом, одна из этих золотых цепочек упала посреди парка Буды, где ее подобрал пожилой клерк из района Криштины. Самолет наконец исчез из виду а вместе с ним и Бела Кун навсегда растворился в Стране Советов.

По меркам того времени, четыре месяца существования Венгерской Советской Республики были практически вечностью: по мере того как империи рушились после войны, появлялись и исчезали новые временные формы социальной организации. Если смотреть сверху, политическая карта Восточной Европы в годы, непосредственно последовавшие за окончанием Первой мировой войны, напоминала небо, полное движущихся облаков.

Начиная с 1916 года, недолго просуществовавшая при поддержке Франции Албанская республика правила небольшой территорией из города Корча над Охридским озером; ее единственным непреходящим достижением было обучение будущего диктатора Энвера Ходжи французскому языку. В 1918 году две разные группы восточно-славянских деревень, расположенные в Карпатских горах, провозгласили себя независимыми республиками Команча и Лемко, впрочем, скоро их против воли объединили в новую независимую Польшу. Те м временем на границе между Польшей и Литвой крошечная республика Перлоха процветала под властью своего революционного комитета до 1923 года, и только тогда была разделена двумя соседями.

В разной степени каждое из этих эфемерных государств пыталось сохранить определенную степень местной автономии в отрыве от ужасающего единообразия национального государства. Нигде это желание не ощущалось так остро, как в Банате, одном из самых ослепительно разнообразных регионов Восточной Европы – там, где находится космополитичный город Тимишоара. В ноябре 1918 года, когда Австро-Венгерская империя разваливалась, немецко-еврейский юрист Отто Рот провозгласил автономную республику Банат, которая, как он надеялся, объединит национальные чаяния всех проживающих в этом регионе венгров, немцев, румын и сербов. Немецкие и венгерские рабочие поддержали его видение; румынские и сербские фермеры выступили против него.

Сербы организовали национальный совет; румыны собрали ополчение. Те м временем большая часть сельской местности принадлежала крестьянам-революционерам, известным как «Зеленые», в то время как две сербские деревни одновременно объявили себя независимыми Советами, не подотчетными никому, кроме самих себя. К февралю 1919 года все развалилось. Республика пала. Югославия, Румыния и Венгрия поделили территорию. Отто Рот бежал, но продолжал мечтать о независимом Банате, возможно, извращенно, под защитой французской заморской империи.

Если ситуация в Банате была сложной, то условия на Украине граничили с полной анархией. В марте 1918 года Ленин, отчаянно нуждавшийся в мирном соглашении с центральными державами, подписал Брест-Литовский мирный договор, который фактически передал Украину под контроль Германии и Австрии. В течение нескольких месяцев немцы поддерживали консервативное правительство, возглавляемое новым псевдоказацким «гетманом». К ноябрю Германия проиграла войну, и дни «гетмана» были сочтены.

В течение следующего года Украина окончательно погрузилась в хаос. Только в 1919 году на территории Украины действовали шесть различных армий, и Киев переходил из рук в руки пять раз менее чем за год. Большая часть территории страны перешла под контроль местных полевых командиров, каждый из которых исповедовал разные цели и идеологии. Одни были монархистами. Другие союзничали с большевиками. Третьи предавались поистине утопическим мечтам. На юге Украины анархисты во главе с революционером Нестором Махно основали так называемую Свободную территорию – обширную самоорганизующуюся группу сельскохозяйственных коммун, охватывающую территорию, превосходящую по размеру Бельгию.

Защищаемая армией запряженных лошадьми пулеметных повозок – тачанок, Свободная территория просуществовала с 1918 года до своего поражения от советской Красной армии в 1921 году. В этом отношении она разделила судьбу всех тех, кто мечтал либо о создании независимой Украины, либо о восстановлении царя. В конечном счете их подвело отсутствие перспективы. Если бы они приняли социальную революцию и дали крестьянам землю, о которой те мечтали веками, они смогли бы завоевать их преданность. Как бы то ни было, им пришлось обратиться к иностранным союзникам, чтобы поддержать свои разваливающиеся армии. Разобщенность способствовала дезорганизации, поскольку там, где у различных фракций украинских социал-консерваторов, роялистов и националистов варился котел с различными идеями о том, как вернуться в прошлое, большевиков вела одна большая идея – как продвигаться в будущее.

Эта идея оказалась заразительной, и не только для русских. Ее суть заключалась в самоуправляющихся и самоорганизующихся Советах, которые закладывались якобы с самого начала эволюции и только позже были адаптированы партией большевиков. Каждый из этих Советов был революцией в миниатюре, утверждением, что обычные трудящиеся имеют такое же право управлять своими делами, как офицеры-аристократы или коронованные главы государств. Мой собственный прадед Соломон Микановски присоединился к одному из таких Советов, организованных солдатами Красной армии в городе Витебске, где он служил солдатом в том, что до недавнего времени было Российской императорской армией. Соломон служил судьей в одном из импровизированных советских судов – своеобразном трибунале, который приговаривал офицеров-роялистов к смертной казни за государственную измену.

Витебск не был особенно располагающим к революциям местом. Маленький, сонный городок на территории нынешней Восточной Беларуси: энциклопедия 1910 года описывала его как «старый город с обветшалыми особняками и грязными еврейскими кварталами». Пять лет войны, революции и гражданских беспорядков не могли не усугубить ситуацию. И все же те месяцы, что мой прадед провел там, Витебск имел законное право называться центром мира. Здесь одновременно произошли три революции: одна – в политике, другая – в технологии и третья – в искусстве.

Последняя из этих революций была начата из бывшего банкирского дома на Воскресенской улице, ныне переименованного в честь близкого соратника Ленина Николая Бухарина. Здесь должно было разместиться Витебское народное художественное училище, или УНОВИС, бесплатное учебное заведение для всех возрастов, целью которого было художественное развитие пролетариата и распространение полезных знаний в массах.

Первым директором школы был Марк Шагал, который в 1919 году был еще не всемирно известным распространителем местечкового китча, а художником с резкими революционными убеждениями, чьи полотна носили такие названия, как «Мир хижинам – война дворцам».

В поисках коллег-преподавателей Шагал пригласил в Витебскую школу художника Казимира Малевича. Высокий и рябой, но вооруженный глазами гипнотизера и голосом, похожим на рапиру, Малевич к тому моменту уже был состоявшимся модернистом, лидером художественного течения под названием «супрематизм», которое призывало передавать эмоции с помощью вектора, формы и цвета, без каких-либо ссылок на «объективный» мир. Вместе со своими последователями Малевич вытеснил более деликатного Шагала и взял школу под свой контроль. Витебск теперь стал мировым центром не только супрематизма, но и мирового авангарда.

Малевич вырос на фермах в черноземной центральной Украины. Его отец, польский инженер, управлял плантациями сахарной свеклы и переехал в Киев после провала восстания 1863 года против российского правления. Еще ребенком Малевич познал запах земли и вид широких горизонтов. Теперь он сидел в кабинетах УНОВИС и писал – но никогда не рисовал – по двенадцать часов в день, планируя строительство нового мира. За своими окнами он наблюдал красную кавалерию – казачий эскадрон Семёна Будённого, проходивший мимо на пути к борьбе с поляками-капиталистами, а также несколько драгоценных самолетов Красной армии, которые доставлялись на фронт по железной дороге.

Эти самолеты стали частью их собственной революции. В 1909 году Франц Кафка и его друг Макс Брод отправились из Праги в Италию, чтобы посмотреть авиашоу в итальянском городе Брешиа. Самые храбрые французские и итальянские пилоты носились в воздухе невероятное количество минут подряд и сумели достичь немыслимой высоты в 200 метров. Всего несколько лет спустя эти самые самолеты использовались для того, чтобы обрушивать смерть на гражданское население на Восточном фронте. Та м вызывавшие прежде восторг самолеты казались ужасающими призраками. Когда австрийцы впервые подняли в воздух бипланы для разведки над Галицией, их пытались сбить свои же войска.

Вокруг самолетов также ходили слухи. Многие из них касались евреев, которых подозревали в том, что они подавали сигналы вражеским бомбардировщикам всевозможными хитроумными и неправдоподобными способами, например, стоя на крыльце с зеркалом или просто чихая. В украинском городе Владимир-Волынский рассказывали, что после того как сбили вражеский самолет, было обнаружено, что в нем, помимо пилотов, находился еврейский сапожник из Ковеля, который советовал немцам, куда сбрасывать бомбы. Чистая выдумка, но она привела к реальному насилию. В отместку за предполагаемый шпионаж казаки сожгли весь еврейский район города Владимир-Волынский.

Через два года после окончания Первой мировой войны истребители использовались обеими сторонами Польско-советской войны. Исаак Бабель, известный своими рассказами, изображающими еврейскую жизнь в Одессе начала XX века, работал журналистом и видел некоторые действия казаков Будённого во время кампании 1920 года против Польши. В своем сборнике историй о Красной армии писатель трогательно пишет об одном из своих командиров, наивном, но мужественном Пашке Трунове, который был обстрелян из пулемета с воздуха во время боя в городе Сокаль.

Самолеты, убившие Пашку, воевали на стороне Польши, но их пилотировали американские и канадские добровольцы, которые остались в Европе после окончания Первой мировой войны, чтобы бороться с призраком коммунизма. Их командир Седрик Фаунтлерой был летчиком-асом из Миссисипи. Его лучшая подруга Мериан Купер, завербовавшая его в эскадрилью, стала впоследствии продюсером и режиссером голливудского хита «Кинг-Конг». Бабель познакомился с ним после того, как его сбили над Белёвом. Двое мужчин разговаривали по-французски, обсуждали Париж, Нью-Йорк, детективные романы и истинную природу большевизма. В своем дневнике Бабель записал, что заключенный в тюрьму американский летчик, «босой, но элегантный, с шеей, как колонна, ослепительно-белыми зубами, в одежде, покрытой маслом и грязью», произвел на него «печальное и восхитительное впечатление».

Казаки и Кинг-Конг, свекольные поля и бипланы: этого было достаточно, чтобы вызвать головокружение. Малевич опьянел от происходящего. Работая в своей неотапливаемой витебской классной комнате, пока вокруг бушевала война, он предсказал техно-механическое будущее, в котором люди займут место богов, формируя саму природу в соответствии со своими потребностями. Малевич выбрал в качестве своей эмблемы черный квадрат. Для него он символизировал вечность и бесконечность. Подобно дадаистам в Урихе в то же время, половина из которых были румынскими евреями и приехали из городов Молдавии, таких же заброшенных, как Витебск, Малевич писал бессмысленные стихи, в которых язык освобождался от оков рифмы или смысла. Он представлял себе художников летчиками, разрывающими цепи земного притяжения и летящими в чистую белую бесконечность, за пределы смысла или времени. «За мной, товарищи авиаторы, плывите в пропасть», – нараспев декламировал он. В этом виделся истинный, скрытый смысл революции, что есть не просто смена правительства, а что-то вроде левитации. Прогресса можно было достигнуть не медленно и поступательно, как на Западе, а сразу, одним гигантским прыжком, из грязи в князи.

Писавшая в 1949 году из своего дома в изгнании в Великобритании Янина Путткамерова изо всех сил пыталась вернуть мир своего детства в далекой Беларуси:

«Сейчас, после двух мировых войн и кровавых революций, трудно передать то чувство безопасности, которое царило в нашем пустом и одиноком Полесье. На окнах нашего дома не было ставен, и ни одна из дверей, ведущих из усадьбы наружу, никогда не запиралась. Я не помню злых собак или каких-либо упоминаний о ночном стороже. Мы гуляли в сумерках, по снегу, по пустынной дороге или в пустом парке. Мир и покой царили на бескрайних просторах лугов, среди дубов, замерзших полей и лесов».

Тем, кто не разделял веру Малевича в революцию и кто пережил почти десятилетие кровопролития, голода и беспорядков, было трудно вспоминать время перед Первой мировой войной иначе, нежели как потерянный рай. Для Стефана Цвейга те годы казались «золотым веком безопасности», когда все было предсказуемо и каждая вещь «имела свою норму, свои правильные размеры и вес». Югославский писатель Данило Киш думал о них как о «тех древних, мифических временах, когда мужчины все еще носили дерби». Бруно Шульц просто называл ту эпоху «веком гениальности».

Когда Шульц обратился к своей памяти, чтобы восстановить утраченный мир своего детства, две фигуры вырисовывались крупнее остальных. Одним из них был император Габсбургов Франц Иосиф I, а другой – Анна Чиллаг, женщина, чье изображение, казалось, появлялось до Первой мировой войны во всех газетах Восточной Европы. Рекламные объявления, выполненные грубыми линиями крестьянской гравюры на дереве, изображали ее одетой в цветастое крестьянское платье, держащей в одной руке три лилии. Однако самым поразительным в ней были ее волосы длиной 185 сантиметров: они ниспадали каскадом по спине, как пушистая Ниагара.

Сопроводительный текст в рекламе объяснял такую необычную длину. В переводе на любой язык статья всегда начиналась одинаково: «Я, Анна Чиллаг, обладательница длиннейших, 185-сантиметровых локонов, похожих на локоны Лорелеи, горжусь ими благодаря четырнадцати месяцам использования помады специального состава». Иногда, когда это соответствовало культурным традициям, она сравнивала свои локоны с красотой славянской речной нимфы, русалки, вместо более германской сирены. Шульц запомнил историю Анны как почти «рабочую» сказку, в которой молодая женщина, проклятая скудной порослью тонких и непривлекательных волос, жила в страхе никогда не найти себе пару, и вся деревня поддерживала ее в этом несчастье.

Однако однажды пришло спасение. Работая с химикатами и травами, Анна наткнулась на поистине чудодейственное лекарство, которое не только вылечило ее облысение, но и стало своего рода чудо-средством для роста волос. После повторного использования смеси волосы неконтролируемым потоком выросли из ее кожи головы. Вскоре все мужчины в ее семье также могли похвастаться поразительной копной блестящих черных волос – веерообразными бородами, доходящими им до талии, и похожими на веревки усами, которые обвивались вокруг торсов и животов, как боа. Именно этим благословением Анна поделилась со всем миром посредством потока платной печатной рекламы, которая непрерывно появлялась в ежедневных газетах Будапешта, Кракова, Лодзи, Вены, Хельсинки, Риги и всех промежуточных пунктов.

Реклама Анны Чиллаг была настолько популярна, что стала частью фонового шума жизни Прекрасной эпохи в Восточной Европе. Многие писатели, помимо Шульца, вспоминали об Анне как символе исчезнувшего золотого века. О ней говорили Чеслав Милош, Дьюла Круди, Карл Краусс и Кальман Микшат, а Юзеф Виттлин, великий летописец довоенного Львова, посвятил Анне целое стихотворение, в котором девушка становится символом всего того милого и глупого, что навсегда исчезло из современного мира. Однако для меня версия этой истории, изложенная Шульцем, остается самой запоминающейся. Она органично вписывается в его видение Дрогобыча как места неестественного, чрезмерного роста и размножения, где работа Творения так и не была завершена, и даже мертвые вещи обладают собственной призрачной жизнью. Настолько, что в течение многих лет я предполагал, что Шульц сам придумал фигуру Анны Чиллаг из воздуха. На самом деле, девушка существовала в реальности, пусть даже большая часть истории, рассказанной в рекламе, была фальшивкой.

Настоящее имя Анны Чиллаг было Анна Штерн; и Штерн, и Чиллаг – это немецкое и венгерское слова, означающие «звезда». Она родилась в 1852 году, но не в «Карловице в Моравии», как утверждала реклама, а в городе Алегерсег в Венгрии. Анна открыла свой бизнес где-то около 1876 года и управляла им попеременно из Вены и Будапешта. Иногда она работала в партнерстве со своим братом, а иногда в одиночку. Они продавали чудодейственную помаду, а также линейку вспомогательных продуктов, включая «лучшее мыло в мире», специальные щетки для волос и расчески для усиления действия ее эликсиров.

Австрийская бюрократия, божественная в своей скрупулезности, проверяла каждый продукт. «Лучшим мылом в мире» оказалось очень твердое красно-коричневое туалетное мыло «худшего качества», а ее специальный «чай для мытья волос» оказался простой ромашкой. Наибольшее разочарование заключалось в том, что помада представляла собой не что иное, как смесь жира и масла бергамота. Она была бело-серого цвета, имела консистенцию свиного сала и казалась зернистой, даже когда ее намазывали тонким слоем.

Однако, оглядываясь назад, мы можем с уверенностью сказать, что имперские инспекторы промахнулись. Они оценивали физический продукт, в то время как настоящим чудом, проданным Анной Чиллаг, было ее послание. Повторяемый снова и снова мотив оправдал силу загадочного Евангелия или молитвы. По крайней мере, один наблюдатель понял это сразу. Будучи еще нищим студентом-искусствоведом, живущим в мужском общежитии в Вене, Адольф Гитлер был одновременно потрясен и взбешен волосатой моравской девицей, которая каждый день приветствовала его в газете.

По словам одного из его немногочисленных друзей того периода безвестности, Гитлер часами изучал рекламные материалы Чиллаг. Он был особенно очарован письмами с благодарностью, направленными в ее компанию. Проведя тщательное расследование, он узнал, что они были подделаны, а предполагаемые отправители мертвы. Он думал, что нашел ключ к великой тайне – секрету пропаганды. Ему нравилось разглагольствовать о ее силе. «Пропаганда, хорошая пропаганда, превращает сомневающихся в верующих, – сказал он своему другу, продолжив: – Пропаганда! Нам нужна только пропаганда. Глупых людей всегда найдется предостаточно».

По словам другого друга того периода, Гитлер был настолько восхищен успехом Чиллаг, что захотел превратить свое мужское общежитие в своего рода «рекламное агентство». Всем резидентам предлагалось посвятить себя продаже какого-либо продукта, например пасты для укрепления стекла, и продвигать его независимо от того, работает средство на самом деле или нет. Чтобы добиться успеха, все, что нужно было делать, – это повторять свое сообщение как можно чаще. Такой трюк, в сочетании с ораторским талантом, позволил бы им завоевать всех клиентов, которых они только могли пожелать. Друг Гитлера ответил, что, хотя стратегия и понятна, им все равно нужно что-то стоящее для продажи. В конце концов, ораторское искусство само по себе смысла не имело.

10

Пророки

Однажды вечером в 1908 или 1909 году Ежи Стемповски и его отец прогуливались по улицам Бердичева, на севере Украины. Вдруг они услышали нечто, заставившее их замереть на месте, – голос, произносящий какой-то текст нараспев, словно молитву. Само по себе это было неудивительно. В то время большую часть населения Бердичева составляли евреи и хасиды; из семидесяти четырех синагог Бердичева постоянно раздавались молитвы на иврите. Но то, что Стемповски услышали в тот вечер, было не музыкой псалмов: вслух читали строки из первого тома «Капитала» Карла Маркса.

Отец Ежи постучал в окно дома, чтобы узнать, что происходит. Их провели внутрь, и отец с сыном провели остаток вечера, слушая Маркса в компании членов местной гильдии портных. Владелец единственного в городе экземпляра «Капитала» читал нараспев, делая паузы после каждого предложения, чтобы ответить на вопросы. По мере того как ночь подходила к концу, текст – поначалу трудный – становился все менее понятным, но это портных не остановило. По словам Стемповски, они читали «в манере истинно верующих», остальные же внимали декламации так, как если бы она была квинтэссенцией богооткровенной истины. В то время Стемповски посчитал, что в этом бездумном принятии светской доктрины есть что-то неестественное. Выросший среди позитивистов и свободомыслящих граждан Российской империи, на старом польско-османском пограничье, он не мог знать, что аналогичное стремление к пророческому руководству вскоре распространится на большую часть прежнего мира.

Два десятилетия, последовавшие за окончанием Первой мировой войны, повергли Восточную Европу в глубокий кризис. Война, которая, по словам президента США Вудро Вильсона, должна была «обезопасить мир для демократии», ничего подобного не совершила. Да, последовавшие за ней мирные договоры привели к созданию ряда новых национальных государств, но лишь немногие из них стали процветающими либеральными демократиями, которые представлял себе и на которые надеялся президент Вильсон. К 1938 году только Чехословакия оставалась многопартийным государством, но даже она находилась в процессе каннибализации гитлеровской Германией.

Послевоенное урегулирование оставило и другие шрамы. Одним махом древние империи Габсбургов, османов и Романовых исчезли с лица Европы. Обозначились и другие проигравшие. Трианонский мирный договор 1920 года подтвердил полную независимость Венгрии, но лишил ее семидесяти двух процентов территории, которой она владела в период Двойной монархии. Этот титанический удар озлобил венгерскую политику на несколько поколений вперед, заставив страну отдаться в руки любой власти, которая пообещала бы возместить ее потери.

Болгария, еще одна проигравшая в войне сторона, была вынуждена уступить гораздо меньшую территорию по договору в Нейи в 1919 году. Однако в этом соглашении предусматривалось столько яда, что Александр Стамболийский, премьер-министр, согласившийся на него под давлением, поплатился в 1923 году за свое решение военным восстанием, которое закончилось его арестом и убийством. Голову несчастного отправили обратно в Софию в коробке из-под печенья. Для пущей убедительности палачи также отрубили руку, подписавшую предательский договор, хотя ее, похоже, никуда не отправили.

За казнью Стамболийского последовала волна репрессий, в основном направленных против болгарского крестьянского движения. В 1923 году Москва приказала болгарским коммунистам противостоять ему организовав революцию. Та провалилась, что привело к очередному всплеску санкционированных правительством убийств. Коммунисты отомстили в 1925 году взорвав церковь в Софии во время похорон генерала, которого убили они же сами. Крыша собора обрушилась, погибли 130 человек, что вызвало еще один виток террора в сельской местности.

Эта череда зверств демонстрирует тот фанатизм, который вошел в политическую жизнь после войны. Люди больше не ссорились из-за кистей на мечах и военных салютов. Они вели ожесточенные бои на улицах из-за того, что им казалось дальнейшей судьбой мира. Точильным камнем, обострявшим все эти конфликты, была угроза революции. В зависимости от того, на какой позиции в политическом спектре находился человек, он был готов принять любые меры либо для ее предотвращения, либо для ее осуществления.

В межвоенные годы пример новообразованного Советского Союза многим казался либо обещанием Рая, либо угрозой Ада. Гражданская война в России, которая привела к его созданию, оказала непосредственное влияние на ее соседей. В Прибалтике яростная гражданская война столкнула латвийских и эстонских националистов как с местными большевиками, так и с Красной армией. Правое правительство Латвии призвало подкрепление из демобилизованных немецких войск, организованных в батальоны наемников, жутких Freikorps, превративших этот конфликт в тренировочную площадку для будущего поколения фашистов.

Сам фашизм был не чем иным, как порождением этих ранних сражений между силами революции и контрреволюции. Его идеи – туманная смесь уличного бандитизма dirigisme и принципа лидерства – обретали смысл только тогда, когда оживлялись апокалиптическим страхом классового восстания. Но в то время, как Восточная Европа стала первым испытательным полигоном для фашизма (многие члены Freikorps сделали в дальнейшем блестящую карьеру в нацистской партии), не она стала ареной его величайших политических успехов. Восточноевропейские фашистские партии межвоенных лет, как правило, отодвигались в сторону или использовались в качестве инструментов другими, менее радикальными авторитариями, которые в стратегические моменты использовали свой потенциал в применении насилия. Эту закономерность можно наблюдать на примере Венгрии, чья непосредственная послевоенная траектория в точности повторила траекторию Латвии и Болгарии.

В 1919 году недолговечной советской республике Белы Куна пришел конец благодаря антикоммунистическим венгерским солдатам, организованным в «Национальную армию» под руководством Миклоша Хорти, последнего командующего австро-венгерским военно-морским флотом. Начиная с августа 1919 года Хорти верхом на белом коне и в окружении телохранителей из числа баронов пронесся по стране. К ноябрю он был в Будапеште. После его прихода к власти последовала волна убийств, направленных на наказание всех тех, кто поддерживал Куна и его режим.

Во время этого белого террора погибло около трех тысяч венгров. Еще семьдесят тысяч оказались в тюрьме, а еще сто тысяч бежали из страны. Около половины убитых были евреями, которые уже несли основную часть вины за, по словам Уинстона Черчилля, «создание большевизма».

…

Приравнивание евреев к большевизму можно считать еще одним смертоносным наследием войны. Русская революция действительно показалась ряду евреев империи привлекательной. Поначалу некоторым она посулила осуществление давней мечты: в России внезапно воцарилось равенство, и все старые барьеры, воздвигнутые верой и бедностью, обрушились. Многие в припадке энтузиазма с головой окунулись в Красную армию и зарождающуюся советскую бюрократию.

Однако для евреев за пределами России последствия такого участия часто становились ужасными. Хотя лишь относительно небольшая часть восточноевропейских евреев приняла участие в Русской революции, в большей части Европы их соотечественники стали неразрывно отождествляться с призраком большевизма. Это сделало их мишенью для политического насилия таких изощренности и жестокости, которых и представить себе нельзя было в Восточной Европе до Первой мировой войны.

Эта волна послевоенных репрессий стала только началом более широких действий. В последующие два десятилетия государства по всей Восточной Европе приняли множество антисемитских законов, например не допускали евреев в правительство и армию, ограничивали их право на получение высшего образования и урезали их роль в экономике. Такие ущемления, естественно, подтолкнули многих из них к коммунизму, единственному политическому движению, которое обещало равенство и, казалось, могло сдержать свое слово.

Конечно, это был только один вариант из многих. В первые десятилетия XX века восточноевропейские евреи оказались вынуждены выбирать среди лабиринта разветвляющихся судеб, каждая из которых обладала собственной политикой, родиной и языком. Они могли отплыть в Америку, выучить английский и начать длительный процесс ассимиляции; они могли выбрать Палестину, сионизм и изучение иврита; или они могли выбрать Советский Союз, коммунизм и русский язык. Наконец, они могли остаться дома, вступить в Еврейский трудовой бунд или какую-нибудь другую еврейскую партию, базирующуюся в диа споре, и продолжать жить и отстаивать свои права на идише. Однако к межвоенным годам даже решение продолжать говорить на идише, традиционном языке восточноевропейских деревень и городишек, могло привести к нежелательным последствиям, поэтому многие более прогрессивно мыслящие евреи отказались от него в пользу местного наречия и заменили свою преданность религиозной традиции привязанностью к светской культуре. Венгерские евреи нашли себя в поэзии Шандора Петефи и Эндре Ади; польские евреи вздыхали над стихами Словацкого и Мицкевича.

Мои два родных дедушки – с обеих сторон – выбрали коммунизм. Они считали политику делом семейным, как и недовольство ею. Мой дедушка Якуб начал работать в польском отделении партии подростком. Сначала ему пришлось пройти испытательный срок. Позже он распространял нелегальные брошюры, работая грузчиком на химическом заводе. Его сестры Ядвига и Эдварда вступили в коммунистическое молодежное движение и влиятельный профсоюз швей. Они были заядлыми читательницами; одна сестра обожала Пруста, а другая Достоевского; обе колебались между традицией и современностью, устоявшейся религией и атеизмом.

Другой мой дедушка Чеслав Берман происходил из более традиционной среды. Родившийся под именем Бецалель в ортодоксальной еврейской семье, он вступил в коммунистическую партию в то время, когда она считалась в Польше незаконной. За этот проступок его выгнали из средней школы и отправили обратно жить к бабушке с дедушкой в городок Замбрув. Его брат Зигмунт, также член партии, вынужденно эмигрировал в Париж. В то время братья не знали, как им повезло, что они оказались в Польше, а не в Советском Союзе. Во время Большого террора 1937–1938 годов СССР казнил почти всех членов Польской коммунистической партии по сфабрикованным обвинениям в шпионаже. Кадры, которые возглавили польскую партию после Второй мировой войны, в основном пережили эту бойню в более безопасных условиях польской тюрьмы.

Однако для братьев Берман коммунизм проложил путь в более широкий мир. Он открыл новые горизонты, как и сионизм для их двоюродных братьев и как эмиграция в Америку для многих других. Таким способом они присоединились к всемирной борьбе против свирепого противника. Через партию они нашли способ стать космополитами – выйти за пределы деревни и еврейских трущоб Муранува, где они жили, – даже не выходя из дома. Этот выбор также, вероятно, спас им жизни. Когда началась война Польши с Германией, друг-украинец из коммунистического подполья помог моему дедушке Чеславу переправиться через реку Буг в зону, оккупированную Советским Союзом, – там он оказался в безопасности. Позже он окажется в Узбекистане в лагере для военнопленных НКВД, наполовину обезумевший от сыпного тифа, а еще позже, в 1945 году, он будет вместе с Красной армией осаждать Берлин.

Для представителей поколения моих бабушек и дедушек интернациональный характер коммунизма, ощущение участия в борьбе, выходящей за рамки религии или нации, в значительной степени объясняли его привлекательность. Но коммунизм был не единственным политическим движением такого глобального охвата. Фашизм тоже знал, как привлечь сторонников со всего континента. Еще до прихода к власти Гитлера и Муссолини их примеры вдохновили целую плеяду подражателей по всей Восточной Европе. Одним из них был венгерский поэт и в прошлом журналист Золтан Бесермени. Сын обанкротившегося землевладельца, он успел поработать подмастерьем, посыльным и поденщиком. Контрреволюция 1919 года привила ему вкус к борьбе. Недолгое пребывание в Будапештском университете познакомило Бесермени с яростно патриотической субкультурой студенческих братств, а судьбоносная встреча с Гитлером обозначила цель его жизни: создать мадьярский эквивалент нацистской партии. В качестве символа своей национал-социалистической рабочей партии он выбрал две косы, положенные друг на друга – своего рода сельскую свастику. Вскоре его партия получила известность как «Крест из кос».

Без ложной скромности Бесермени представлялся поэтом, мудрецом и воином, готовым сражаться насмерть за мать-Венгрию. Будапештская пресса отнеслась к нему как к шутке, но в засушливых полях Центральной Венгрии, где крестьяне все еще трудились в условиях, напоминающих средневековое крепостничество, его послание встретило наэлектризованный отклик. Единственная проблема заключалась в том, что никто не мог полностью понять, в чем заключалось его послание. Когда журналист расспросил двух членов «Креста из кос» об их убеждениях, все, что они смогли объяснить, это то, что их дело состояло в ненависти к «коммунистам и джентльменам».

Такая неопределенность не являлась препятствием для вербовки. На самом деле, она даже стала преимуществом. Всего через год после того, как Бесермени основал «Крест из кос», в группировке насчитывалось более двадцати тысяч членов, вплоть до собственных штурмовиков. Он призывал своих последователей совершать акты насилия против евреев, Габсбургов и других противников венгерской расы. Немногие прислушались к его призыву. В 1936 году он решил, что его единственный путь к власти – это полномасштабное восстание.

Бесермени пообещал, что 1 мая того же года он соберет армию из трех миллионов крестьян, двинет их маршем на Будапешт и сожжет этот грешный город дотла. Когда настал назначенный день, несколько тысяч последователей действительно пришли, но большинство из них без труда задержали местные жандармы. Арестовали в общей сложности около семисот крестьян, из которых сто тринадцать одновременно предстали перед судом. В зале суда обвиняемые члены партии представляли собой печальное зрелище. По словам свидетеля, на них были «рваные брюки, поношенные пальто или старые овчинные жилеты». Ни у кого не оказалось даже приличной рубашки. Их бедность была не только внешней; у девяносто восьми процентов не было ни дома, ни земли. Когда судья, рассматривавший их дело, спросил членов партии, за что они борются, они заявили, что готовы умереть за «идею», но, когда на них надавили, не смогли объяснить, в чем именно эта идея заключалась.

Несмотря на провал, «Крест из кос» являл своего рода квинтэссенцию фашизма: это было движение отчаявшихся людей в поисках трансцендентной причины, которые не задумывались о том, какой может быть правдоподобная причина их несчастий. При этом не все фашисты Восточной Европы были такими обездоленными. В Румынии Легион Архангела Михаила вырос из организации студентов колледжа в политическую партию, которая на короткое время даже захватила в свои руки судьбу страны. Ключом к их успеху стал харизматичный лидер и подход к политике, который в равной степени сочетал в себе черты как религиозного прозелитизма (то есть стремления обратить других в свою веру), так и уличной войны.

Как и в Германии, фашизм в Румынии впервые выкристаллизовался из опасений распространения большевистской заразы. Корнелиу Кодряну, основатель ордена Железного креста, родился в 1899 году Слишком молодой, чтобы участвовать в Первой мировой войне, он приобрел боевой опыт дома, в военной школе и в уличных боях с бастующими рабочими. Кодряну пытался предотвратить революцию через избиение членов профсоюза. Однако вскоре он пришел к выводу, что рабочие – по крайней мере, румынские – были невиновны; настоящая вина лежала на их еврейско-коммунистических кукловодах. Тогда Кодряну сосредоточил свою энергию на том, чтобы не допускать евреев в университет. Он и его банда выгоняли их из студенческих клубов и общежитий, срывали еврейские театральные представления и избивали левых везде, где только могли найти. В 1923 году Кодряну координировал студенческую забастовку, из-за которой университеты Румынии закрылись на целый семестр. Он увенчал свой триумф созданием политической партии «Национально-христианская лига защиты», единственной целью которой было введение квот, ограничивающих число евреев, принимаемых в средние школы, университеты и на профессиональные должности.

Партия Кодряну, позже преобразованная в Лигу Архангела Михаила и прославившаяся под прозвищем «Железная гвардия», быстро набирала влияние, во многом благодаря своей отличной игре на поле. Легионеры Кодряну рассыпались веером по сельской местности Румынии, добирались до забытых деревень во внутренних районах Трансильвании и Молдавии, в которые доселе ни разу не доезжали политики ни одной партии. Жители деревни встречали активистов зажженными свечами и пением, после чего молодые легионеры приступали к выполнению общественных работ, рытью дренажных канав и ремонту дорог.

Иногда в ходе этих экспедиций Кодряну и его люди путешествовали инкогнито. Кого-нибудь отправляли вперед в деревню, чтобы подготовить жителей к приезду, заговорщически шепча о «том, кто на подходе». Когда Кодряну наконец появлялся, он двигался по местности как призрак: верхом на белом коне, окруженный несколькими своими самыми доверенными молодыми помощниками. На каждой деревенской площади он спешивался и целовал землю, а затем уезжал, ни с кем не разговаривая. Люди спрашивали: «Это был Святой?» и всерьез задавались вопросом, приезд кого они только что засвидетельствовали – святого человека или мессии. Последователи Кодряну оказывались рядом, чтобы заверить простодушных зрителей, что он был и тем и другим.

В отличие от фашистов в Германии или Италии, которые рассматривали организованную религию как соперника, Железная гвардия свободно владела языком веры. Легионеры носили на шее мешки со святой землей, служили масштабные мессы на открытом воздухе и покровительствовали различным мистикам из маленьких городков, которые лично видели Бога или разговаривали с самой Девой Марией.

Как и большинство демагогов, Кодряну проповедовал одновременно расплывчатую и противоречивую доктрину Он был против демократии, но выступал за народ. Всеобщее избирательное право отрицалось на корню, потому что оно позволяло евреям голосовать.

Но евреи были не единственным врагом Кодряну – он так же ненавидел греков, турок, болгар и венгров. Он описывал румынскую нацию с религиозной точки зрения, знакомил своих учеников с особыми молитвами и говорил притчами, похожими на сказки. Он обещал своим легионерам, что им предстоит пройти через различные страдания на своем пути к тому, чтобы стать «Новым Человеком». Эти испытания состояли из гор боли, лесов с дикими зверями и болот отчаяния.

Звучит, как детские сказки, но именно они подействовали как волшебство даже на некоторых самых искушенных интеллектуалов Румынии. Одним из выдающихся румынских мыслителей, который увлекся этим течением, был Мирча Элиаде, великий историк религии и один из ведущих мировых исследователей мистицизма. Элиаде на полном серьезе верил, что «Железная гвардия» сражалась в войне стихий, в борьбе, которая противопоставляла «мир желудка», старый мир политических партий и рыночной экономики, новому миру, который «осмеливался верить в Дух». Точно так же известный философ пессимизма Эмиль Чоран восхвалял молодых штурмовиков Кодряну, видя в их зверствах и спонтанных убийствах «взрыв энергии», за которым скрывалось «зерно идеи, страсть к духовной индивидуализации». Когда Кодряну убили в 1938 году по приказу короля Румынии, Чоран оплакивал кончину человека, который добился в своей жизни большего, чем кто-либо, кроме Иисуса.

Еврею Михаилу Себастьяну, близкому другу Элиаде и Чорана и лучшему румынскому романисту своего поколения, оставалось только стоять в стороне и слушать. В своих дневниках Себастьян на одной странице писал о близких друзьях, таких как Элиаде, которые призывали расстреливать министров правительства и подвешивать их за язык, а затем переходил к описанию последних литературных сплетен. Что еще более гротескно, эти друзья иногда жаловались, что им не досталось доли украденной еврейской собственности, не обращая внимания на тот факт, что их друг Себастьян мог оказаться в таком же положении.

Себастьян стал свидетелем того, как целое поколение самых блестящих писателей и интеллектуалов его страны попало в плен к подсознательному мистическому фашизму. Драматург Эжен Ионеско, еще один представитель довоенной румынской интеллигенции, сравнил происходящее с пробуждением и обнаружением того, что все твои друзья, когда-то бывшие людьми, внезапно стали частью чудовищного стада, – процесс, который он назвал оносороживанием. И все же, несмотря на их ярый антисемитизм, те же самые интеллектуальные носороги никогда не переставали быть друзьями Себастьяна.

Отчасти такую близость можно объяснить тем фактом, что интеллигенция восточноевропейских столиц общалась в необычайно тесном кругу, где все друг друга знали. Сочетание больших страстей и небольших ставок создавало вокруг политических конфликтов атмосферу нереальности. В Румынии такая ситуация оставалась актуальной в течение длительного времени. Уже в 1886 году Василе Александри описал румынский режим как «нелепую комедию, разыгранную глупыми актерами перед наивной публикой». Демократия существовала в теории, но не на практике. В провинциях жуликоватые чиновники передавали голоса местным хозяевам, в то время как богатые магнаты поступали так же с голосами своих многочисленных крепостных. Этот тип коррупции в значительной степени устранял остроту идеологического конфликта; пока все были в выигрыше, не казалось неуместным выпить кофе с оппонентом, даже если на следующий день вы могли сразиться с ним на дуэли. Политическая жизнь в межвоенной Венгрии и Польше также характеризовалась сочетанием официальной враждебности на фоне межличностной близости. В Польше, во времена правления национал-освободителя и военного диктатора Юзефа Пилсудского, коммунисты и анархисты сталкивались с постоянной угрозой цензуры и ареста. Те м не менее радикальные художники часто оставались близки с представителями режима.

Исследователей и революционеров бывает трудно отличить друг от друга. Александр Ват, один из ведущих польских писателей-футуристов, одевался в изысканные костюмы и всегда носил в петлице карманный платок или гвоздику. Своими расчесанными усами и глубоко посаженными глазами гробовщика он напоминал Чарли Чаплина, только чуть более приземленного. Тети моей матери, работавшие продавщицами в варшавском шляпном магазине сестер Вата, считали его довольно красивым. Ват, который позже променял авангардную литературу на радикальную политику, вспоминал, что писатели левого толка, приезжавшие в Варшаву с Запада, были шокированы, увидев, как он и его коллеги-марксисты пьют венский кофе с членами правящей правой военной хунты. Однако эти контакты могли быть чрезвычайно полезными. В 1932 году Ват и вся редакция его литературного журнала оказались в тюрьме, куда немедленно один из его друзей, полковник при правительстве, прислал им всем огромный ящик водки и икры из магазина деликатесов Хиршфельда.

В Будапеште подобная неформальность царила в течение большей части межвоенной эпохи. Столкновения между правыми и левыми, безусловно, носили реальный характер, но после ужасов Белы Куна и белого террора отношения вернулись к повседневному легкому общению. Здесь, как писал об этом городе историк Иштван Деак, «даже у самого отъявленного антисемита были свои друзья-евреи, а у самого отчаянного революционера, казалось, находились полезные связи». Будапештское общество было «пронизано определенной беззаботностью и чувством юмора», из-за чего великие идеологические столкновения той эпохи часто казались скорее «музыкальной комедией», чем вселенской борьбой между добром и злом.

Иногда схожесть политики с мюзик-холлом оказывалась пугающе буквальной. Одним из лидеров ополчения, поддержавших Миклоша Хорти во время его марша на Будапешт в 1919 году, был Антон Лир, братом которого был композитор Франц Легар, наиболее известный как автор оперетты «Веселая вдова».

Через два года после того, как его войска помогли привести Хорти к власти, Антон принял участие в фарсовой попытке государственного переворота, чтобы отдать технически все еще доступный и вакантный трон Венгрии императору Габсбургов Карлу, внучатому племяннику Франца Иосифа, который, как мы помним, не умел садиться на лошадь. После этого фиаско Антон был вынужден отправиться в изгнание в Берлин, где он отказался от жизни правого военачальника ради работы в издательстве легкой музыки. Однако при всей схожести карьеры Легара с сюжетом музыкальной комедии, напомним, что он также был лидером белого террора, и один из его коллег – лидеров ополчения коллекционировал отрезанные уши своих жертв-евреев в качестве талисманов на счастье.

Восточная Европа в межвоенный период представляла собой странное место, где было место и зверствам, и приятным удобствам городской жизни. Целому поколению писателей и интеллектуалов казалось, что цивилизация качается на грани краха, что само по себе было захватывающим. Одна крупная школа польской поэзии называла себя катастрофистами: ее члены писали стихи, предсказывающие конец всему.

На другом конце авангардного спектра футуристы заявляли, что мир рождается заново. Всё – вплоть до самого языка – казалось, созрело для переосмысления. По словам Вата, футуристы начали с создания «антипоэтики и антилитературы». Однако постепенно политика заменила авангардизм в качестве движущей силы, и они приступили к другому поиску: созданию произведения, которое соблазнило бы массы и привело их всех к обещанной утопии.

Десять лет спустя этот оптимизм испарился. Ват чувствовал себя так, словно он и его коллеги – польские писатели – оказались зажатыми в тиски между «двумя чрезвычайно мощными, динамичными монстрами» – сталинским Советским Союзом и гитлеровской нацистской Германией. В условиях ботфортов и концентрационных лагерей языковые игры утратили свою привлекательность. Антифашизм представлялся многим писателям единственным моральным выбором. Международная коммунистическая организация Коминтерн должна была возглавить это движение, но, к сожалению, повела своих членов не по той стезе.

К концу 1930-х годов она полностью находилась под властью Сталина и СССР и оказалась гораздо более опасной для друзей коммунизма, чем для его предполагаемых врагов.

Десятилетия спустя Ват описал бы свое юношеское влечение к коммунизму как философскую болезнь, форму «демонизма» или «морального безумия». Как политическая приверженность она доминировала в его жизни более десяти лет, но он познал истинную цену приверженности Москве только после советского вторжения в Польшу в 1939 году. Арестованный в оккупированном Советским Союзом Львове, Ват провел более года в московской тюрьме на Лубянке, а затем едва не умер во время своей последующей ссылки в Казахстан.

Бруно Ясеньский, близкий друг Вата и коллега-футуролог, разделял его увлечение коммунизмом, но ему так и не представилось возможности раскаяться в своей преданности. Ясеньский родился Виктором Зисманом в 1901 году в российской части Польши. Его мать была аристократкой-католичкой, а отец – врачом-евреем, перешедшим в протестантизм. Когда началась Первая мировая война, семья эвакуировалась вглубь России. В Москве юный Ясеньский воочию увидел Русскую революцию. Он был восхищен, но скорее ее эстетикой, чем политикой. К тому времени, когда он восемнадцатилетним вернулся в Польшу, Ясеньский – ныне Бруно – уже стал полноправным апостолом освобожденного слова. Очарованный советским поэтом-футуристом Владимиром Маяковским и дадаистами, он тем не менее называл себя скорее денди, чем пролетарием. Одетый в цилиндр, монокль и широкий красный галстук, Ясеньский начал декламировать богохульные стихи в краковских подвалах. Позже он вспоминал эту эпоху в своей жизни как «странное и прекрасное время… когда каждая строфа была ударом, каждое стихотворение – парированием, когда поэзия взрывалась, как динамит, и каждое слово становилось капсюлем для начинающих».

Перевод Ленина на польский язык обратил Ясеньского от футуризма к марксизму. В 1925 году он уехал с женой из Польши в Париж. Находясь там, он наткнулся на роман под названием «Я сжигаю Москву» в витрине книжного магазина. Название привело Ясеньского в ярость, ведь его познаний во французском не хватило, чтобы понять, что это сленговое обозначение проезда на большой скорости по Москве, а не поджога ее. Хорошо, что не хватило. Книга, которую он написал в ответ, «Я сжигаю Париж», криминальный триллер о пролетарской коммуне в сердце Европы, стала лучшей работой в его карьере. В нем Париж опустошен чумой, а его жители распадаются на соперничающие лагеря пролетариев и роялистов, белых русских, большевиков, африканских докеров, китайских марксистов и даже малочисленных американцев. Все сражаются, чтобы защитить свою территорию и пополнить истощающиеся запасы. Со временем битва оказывается бесполезной. Чума убивает всех, за исключением обитателей центральной тюрьмы, которым удается выжить благодаря случайному карантину.

Оставшись одни в заброшенном и разрушенном городе, заключенные создают идеальную рабочую коммуну. Чтобы защитить себя, они передают радиосигнал, предупреждающий остальную Европу о продолжающемся заражении. Люди предоставлены сами себе, и утопия расцветает. На том месте, где когда-то была площадь Согласия, зреют злаки на полях, а в Люксембургских садах растет капуста. Тюильри превращается в единую огромную коммунальную детскую, в которой тысячи детей рабочих играют в одинаковых красных шапочках. Когда остальной мир узнает об уловке парижан, западные капиталисты объявляют войну коммуне, но добиваются только того, что восстают их же собственные рабочие. В последних предложениях книги массы, «содрогающиеся, как титанические корабли», поднимают знамя революционного Парижа.

«Я сжигаю Париж», опубликованный в 1928 году, ознаменовал конец парижского этапа карьеры Ясеньского. Изгнанный из Франции за «слепую и глупую ненависть к западноевропейской культуре», он бежал в Ленинград, где его встретили как героя. Первое издание книги на русском языке мгновенно стало бестселлером, и Ясеньский воспользовался своим статусом выдающегося советского писателя. Он с головой окунулся в советизацию Таджикистана, агитировал за увеличение производства хлопка и написал роман о секретном полицейском, руководящем строительством канала в Центральной Азии. Он приобрел прекрасную московскую квартиру и новую русскую жену. В какой-то момент в его честь даже назвали гору на Памире.

Процветание не продлилось долго. Зимой 1934 года коллега – польский писатель, путешествовавший по Советскому Союзу, – посетил Ясеньского и был шокирован тем, что его приняли в убогой, холодной квартире. Столы были уставлены белужьей икрой и императорским хрусталем, но у друга сложилось впечатление, что изысканные блюда и напитки были выставлены напоказ, демонстрация советской роскоши для приезжего с Запада, и что в тот же момент, когда гость уйдет, кто-нибудь придет и все это сметет. Сам Ясеньский казался испуганным: «Его глаза бегали во все стороны, рука дрожала, когда он разливал напитки». Его квартира превратилась в потемкинскую выставку, напоминающую проезжим польским писателям о наградах, на которые они могли рассчитывать, если бы присоединились к революции.

Ясеньский боялся не без оснований: петля затягивалась вокруг его шеи. 31 июля 1937 года, в разгар Большого террора, его обвинили в том, что он троцкист и польский шпион. Во время допроса ему выбили зубы и вырвали ногти. Он подписал свое признание, от которого, впрочем, вскоре отказался. Он написал серию писем на имя Сталина, в которых заявлял о своей невиновности и просил освободить его. Он умолял, чтобы его расстреляли, перестали подвергать дальнейшим пыткам. Его желание исполнилось 17 сентября 1938 года в подвале Бутырской тюрьмы в Москве. Несколько месяцев спустя его русская жена разделила его судьбу. Их сына забрали в детский дом; предположительно, он вырос и стал крупной фигурой в мафии советской эпохи.

В отличие от представителей среднего класса Вата и Ясеньского румынский романист Панаит Истрати пришел в революционную политику из самых недр пролетариата. Его мать была румынской прачкой; его отец, которого он никогда не встречал, был греческим контрабандистом. Как и Михаил Себастьян, он вырос в речном порту Брейла на Дунае. В те годы Брейла была похожа на Одессу в миниатюре и принимала разношерстную компанию евреев, турок, греков, болгар, сирийцев, татар и русских, работавших грузчиками, зернотрейдерами, ныряльщиками за губками и продавцами салепа. Эти люди и стали героями первых романов Истрати. Но прежде чем он смог их описать, ему пришлось стать писателем, а этот путь требовал прохождения некоторых перипетий.

В двенадцать лет Истрати сбежал из дома и пустился в путь. Прячась на борту грузовых судов, он пересек Средиземное море от Бейрута до Бари, работая кем получалось – от кондитера до свиновода. Его друг той эпохи описал его как «высокого, стройного молодого человека с жадным ртом, но нежными, послушными глазами». То впадая в депрессию, то вскипая энергией, Истрати заводил страстные романы с женщинами, которые длились на протяжении нескольких его браков[3]. Потрясенный страданиями и взбешенный собственной бедностью, он присоединялся к различным революционным движениям, а также написал и опубликовал свои первые рассказы для социалистической прессы. В период лечения от туберкулеза в швейцарском санатории он самостоятельно выучил французский, читая «Приключения Телемаха» Франсуа Фенелона и других классиков.

В 1921 году, вернувшись во Францию, без гроша в кармане и в отчаянии, он попытался покончить с собой, перерезав себе горло. Попытка провалилась, и его доставили в больницу в Ницце для восстановления сил. В ночь перед попыткой самоубийства он написал письмо французскому романисту Ромену Роллану, который тогда находился на пике своей славы и считался «совестью Европы». Кто-то нашел письмо в его одежде и отправил его Роллану, пока Истрати находился в больнице. Письмо, крик отчаяния, содержал историю его жизни. Текст также оказался забавным, страстным и увлекательным. В письме Роллан умолял Истрати посвятить больше времени написанию рассказов. Результатом такой поддержки стал первый цикл романов Истрати «Истории Адриана Зографи».

Чрезвычайно занимательная книга начинается как фантазия на восточные темы – гаремы, мальчики-рабы и так далее – и заканчивается патриотической апологией Молдавско-Валашского союза 1859 года. Третий и лучший том «Гайдуки» начинается с групповой исповеди членов бандитской группировки. С 1924 года цикл издавался во Франции Анри Барбюсом, бароном левой прессы, который, кстати, также опубликовал «Я сжигаю Париж».

Став известным писателем и общественным деятелем, Истрати превратился в страстного защитника Советского Союза. Он не был членом коммунистической партии и не знал ничего конкретного о марксизме, но сочувствовал бедным, угнетенным и смелым повстанцам. В 1927 году он несколько месяцев путешествовал по Европейской России, сплавлялся вниз по Волге и навещал новых друзей в Нижнем Новгороде и Баку. Молдавская Социалистическая Республика особенно очаровала его. Она казалась ему Румынией в миниатюре, где уже строился социализм. Он долго беседовал с доктором Экатернией Арборе, когда-то воинствующей румынской социалисткой, а ныне министром здравоохранения Молдовы. То, что она по секрету рассказала ему о реальной жизни в Советском Союзе, привело Истрати в ужас.

В 1929 году Истрати вернулся в Париж больным, дезориентированным и разочарованным. То, как Сталин расправлялся с троцкистами, подвергая их пыткам, заключая в тюрьму и казня, потрясло его совесть. Он чувствовал, что должен порвать с большевиками, но опасался последствий. Вернувшись домой, он начал освещать забастовку рабочих, и за ним повсюду следовала и проверяла его почту румынская тайная полиция: Истрати считался агентом Москвы. В то же время в Советском Союзе заметили его заигрывание с троцкизмом, и его посчитали опасным провокатором. Опасения Истрати оправдались, когда пресса союзников СССР пронюхала о его дезертирстве и назвала его продажной марионеткой тайной полиции, наемником и советской овцой, превратившейся в фашистского волка. Его издатель Анри Барбюс начал кампанию против него в прессе из Парижа, в то время как в Москве на него начал нападать в журнале «Иностранная литература» Бруно Ясеньский.

Даже Михаил Себастьян, придерживавшийся независимой линии между правыми и левыми, высказался по его поводу, назвав политику Истрати «веселой, претенциозной, посредственной и – давайте скажем это прямо – глупой». В качестве последнего удара великий наставник Истрати Ромен Роллан разорвал с ним все связи, назвав его «слепым и невменяемым орудием наихудших политиков». Совершенно больной и политически беспризорный Истрати метался в поисках безопасной гавани. На какое-то время он примкнул к отколовшейся от «Железной гвардии» группе под названием «Крестовый поход румынизма». Истрати, как и многие другие интеллектуалы его поколения, больше не видел никакой золотой середины между фашизмом и коммунизмом; отвергнуть одно означало принять другое. Вскоре после того, как Истрати присоединился к «Крестовому походу», их лидера убили в результате исключительно жестокого покушения, совершенного его же бывшими коллегами по «Железной гвардии». Теперь Истрати остался по-настоящему одинок.

В 1935 году Истрати умер в бухарестском санатории. Два года спустя издание Большой советской энциклопедии 1937 года окончательно опорочило имя писателя, описав его романы как «окрашенные поверхностным романтизмом» и испорченные «посредственной идеологией мелкобуржуазного восстания». Как раз в то время, когда публиковались эти слова, Большой террор вступил в свою самую смертоносную фазу, оргию нескончаемых убийств, которая унесла жизни Исаака Бабеля, Бруно Ясеньского и почти миллиона других невинных советских граждан.

Террор стал похоронным звоном для всех утопических мечтаний, воплощенных в жизнь Русской революцией. Ясеньский, Истрати и все остальные по-разному вдохновлялись ею; все они надеялись найти способ приблизить светлое будущее с помощью искусства. Когда же это не удалось, они примкнули к политическим движениям, которые в конечном итоге предали их. То же самое можно сказать о Чоране и Элиаде на политической сцене справа, хотя их подвела не столько история, сколько их же собственные сообщники.

Между тем, несмотря ни на что, бедный Михаил Себастьян оставался верен старой версии цивилизации, миру чистого самовыражения, примером которого были Бетховен в музыке и Мольер в театре. Его преданность этому идеалу сделала его таким же политически бездомным, как и Истрати. Религия превратила Себастьяна в нетрудоспособного. С введением расовых законов в конце 1930-х годов ему, как еврею, было запрещено публиковать свои романы и ставить пьесы. Он пережил войну, живя на гроши, заработанные преподаванием в еврейском колледже, и погиб через неделю после ее окончания: в мае 1945 года его сбил на улице грузовик. Маловероятно, чтобы Себастьян чувствовал себя как дома, если бы остался жив.

Писатели межвоенных лет ухватились за политическую приверженность как за способ проложить путь через дебри своего времени. Для них идеология была формой пророчества. Коммунизм и фашизм не просто решали текущие проблемы; они предсказывали приход нового мира. На мгновение показалось, что художники станут его глашатаями. К 1930-м годам стало ясно, что они просто окажутся в его рабстве.

Тем не менее оставались люди, которые верили в более древние формы пророчества. Религия все еще пользовалась мощной властью в Восточной Европе. Православные монастыри Буковины и Волыни гудели от молитв, в то время как в Албании и Боснии суфийские гуру проповедовали в непосредственной близости от националистов-революционеров. В Польше поколения моих бабушки и дедушки хасидизм все еще был такой же силой, как коммунизм или сионизм. И в некоторых местах сама Русская революция казалась исполнением величайшего пророчества из всех.

…

В середине 1930-х годов в лесах Восточной Польши появился очередной пророк. Он привлек учеников из своей деревни, некоторые из которых стали его апостолами, а другие – его женами. Среди его последователей были крестьяне и фермерши, а также шарлатаны и потенциальные цари. Вместе они построили церковь для новой веры. Затем они начали строительство нового города под названием Вирсалин. Сначала он представлял собой просто скопление ферм, но последователи верили, что скоро он станет столицей всего мира. Затем пришла война и смела все чаяния, оставив в живых лишь нескольких рассеянных верующих, которые продолжали поддерживать легенду о святом городе.

История Вирсалина началась за несколько лет до Первой мировой войны с крестьянина Элиаша (или Илии) Климовича. Он жил в деревне Стара Гржибовщизна, «Старые грибные угодья», у заводи, расположенной недалеко от теперешней польско-белорусской границы. Климович приобрел известность благодаря целесообразному акту благочестия. Когда бандит грабил фермы вокруг его дома, Климович отправился к святому Иоанну Кронштадтскому, чтобы помолиться о помощи. Пока его не было, кто-то убил бандита. Заслугу приписали не убийце бандита, а Климовичу за то, что тот предусмотрительно обратился за божественным вмешательством.

Сделавшись кем-то вроде местного героя, Климович стал одержим идеей строительства собственной церкви. Чтобы собрать деньги, он продал всю свою землю – шокирующий поступок для крестьянина в то время и в том месте, – а затем отправился на поиски пожертвований. Он творил чудеса, исцеляя больных и изгоняя бесов. Постепенно его слава росла. Затем он начал проповедовать. Он предсказал искупление мира, и люди, которых он встречал, начали верить, что он пророк – пророк Илия, вернувшийся на Землю. И вот наконец распространился слух, что он возрожденный Христос, пришедший основать свое королевство в лесах Гржибовщизны.

Со всего региона люди стекались, чтобы побыть рядом со двором Илии, который он держал на изолированной ферме в нескольких километрах от Гржибовщизны в местечке под названием Вирсалин. Мужчины побросали своих жен, а женщины – мужей. Вдовы и девственницы особенно стремились присоединиться к его пастве. Обычные люди оказались втянутыми в библейские роли. Лесоруб Александр Данилюк стал апостолом Элиаша Симоном. Торговец тканями Павел Бельский получил партию апостола Павла, записывая деяния Климовича и восхваляя его в гимнах.

Эти мужчины и женщины принадлежали к последнему поколению поляков-белорусов, родившихся в безмятежных ритмах крестьянской жизни XIX века. Ритм сбило начало Первой мировой войны. Большинство из них эвакуировались вглубь России в рамках царской стратегии «выжженной земли» для борьбы с наступающими немецкими войсками. Та м они познакомились с новыми языками, новыми обычаями и новым образом жизни. Моя прабабушка была одной из таких эвакуированных, из беженцев. Российские военные выгнали ее и ее семью, неграмотных крестьян, из их дома в деревне недалеко от польского города Кутно и отправили их на восток, где она и встретила своего мужа, польского дворянина без гроша в кармане из Юго-Восточной Литвы.

В 1917 году Октябрьская революция грянула как гром среди ясного неба. Многие наблюдали ее вблизи. Некоторые даже служили в Красной армии или на флоте. Когда боевые действия закончились и эвакуированные вернулись в ставшую теперь независимой Польшу, им оставалось только наблюдать за ее развитием издалека.

Александр Данилюк, главный пропагандист Пророка и придворный теолог, объяснил своим последователям истинное религиозное значение Русской революции. Красную звезду Советского Союза он называл той самой звездой, которую «предсказали пророки» до рождества Христова. Как и тогда, в воздухе витали тысячелетние перемены; все, что оставалось сделать Илии, говорил Данилюк, – это «сказать людям правду, чтобы они поняли, что их жизнь – это не простая, заурядная жизнь, а исполнение величайших пророчеств и крупнейших событий в мировой истории».

В священном городе Вирсалине происходили великие события. Апокалипсис приближался, и Ленин собирался лично осуществить его в сотрудничестве с архангелами. Время, обычно ограниченное узкими каналами, начало бешено мчаться во всех направлениях. В деревне Целушки некая Ольга Д. бегала по улицам голой, разбивая окна и крича «Покайтесь!» всем, кто мог слышать. Яна Д. опрокидывала кресты на кладбище, ломала заборы и разбивала окна голыми руками, с криками «Конец всему старому!».

Такие слова мог бы произнести и дадаист со сцены в цюрихском кафе, но они оказались правдой. Время Вирсалина истекло. Жарким летним днем 1936 года, во время сбора урожая, процессия крестьян пробиралась по песчаным дорожкам к дому Илии. Мужчина во главе шествия нес деревянный крест. Другой держал кнут, а третий – терновый венец, сделанный из отрезка колючей проволоки, оторванной от забора. Четвертый нес молоток и гвозди – толстые квадратные гвозди, которые использовались во время крестных ходов на Пасху.

Мнения разделяются относительно того, намеревались ли паломники отдать крест Илие или распять его и тем самым приблизить конец света. Сам Илия, по-видимому, предположил последнее. Его напугала процессия и орудия распятия. Прежде чем избранный процессией Иуда успел поцеловать его, Илия сбежал и спрятался в одном из погребов своей фермы, укрывшись соломой. Три дня спустя он воскрес, словно из мертвых. Однако это было не то воскрешение, на которое надеялись его последователи, и многие начали отдаляться.

Падение Илии началось с фарса, но закончилось трагедией. В 1939 году война снова пришла в Вирсалин. Когда Советы пришли оккупировать Восточную Польшу, по слухам, Илию сдал один из его собственных апостолов. Русские посмеялись над ним, называя его польским божком. Согласно одному сообщению, они убили Климовича на месте. Согласно другим, они депортировали его в Сибирь, где, как полагают некоторые, он проповедовал еще много лет. Другие утверждают, что вскоре после этого он умер в доме престарелых где-то к востоку от Красноярска. Где-то могут существовать записи, которые объясняют правду но они еще не найдены.

После смерти или исчезновения Илии большинство его последователей отреклись от веры в пророка. Однако горстка из них сохранила свои убеждения. Каждый год они возвращались в Вирсалин и посещали священный холм Грабарка, который, должно быть, служил Илие Голгофой, а рядом с ним долину Иосафата. После этого они собирались в единственном оставшемся доме Вирсалина, чтобы читать молитвы и петь песни, оплакивающие их потерянный рай.

Влодзимеж Павлючук, польский журналист и социолог, беседовал с большинством оставшихся верующих в начале 1970-х годов и описал их судьбы. Апостол Симон продавал груши на близлежащей городской площади. Павел Толошин, который помогал Илие строить церковь в Вирсалине, жил на своей ферме и стал изобретателем хитроумных устройств, экономящих труд. Мирон, некогда архангел Гавриил при Святом дворе, стал пчеловодом. Палашка, которая когда-то была одной из божьих матерей Илии и одной из его самых яростных защитниц, стала известной ткачихой. В 1970 году в честь сотого дня рождения Ленина она соткала ковер ручной работы, красота которого была широко отмечена в прессе; шедевр даже попал в городской музей Гродно.

Бывшая «столица мира» так никогда и не приблизилась к центрам мировой власти, и чтобы добраться до нее сегодня, нужно про ехать несколько миль по грунтовым дорогам через великие Книшинские леса на востоке Польши. Деревень, где когда-то проповедовал Климович, почти не осталось, их заменил лес. Время от времени за поворотом песчаной дороги появляются два или три деревянных дома, некоторые сильно покосившиеся, все с карнизами ручной работы, филигранная резьба по дереву которых, выветрившись за сотню зим, выцвела до цвета газетной бумаги. Вирсалин, земной Иерусалим Климовича, все еще существует, но не увековечен в летописях, не реставрируется и по большей части забыт. Он расположен среди густого леса, где высокие сосны перемежаются с тонкими березками. По большей части он похож на отдаленный, заброшенный фермерский двор.

За сорок лет до моего визита здесь все еще жила горстка божьих матерей Пророка. Двадцать лет назад дом Илии все еще сохранял некоторые из своих оригинальных украшений, например оконные ставни, выкрашенные в белорусском стиле в синий и белый цвета. Теперь на деревянной черепице его крыши растет мох, а двор покрыт инеем. Церковь, которую Климович построил своими руками, – его первое чудо, находится в нескольких километрах отсюда, недалеко от деревни Стара Гржибовщизна. Теперь оно принадлежит православной церкви.

В саду перед Ильинской церковью стоит старый деревянный крест. Дальше, в самом лесу, находится местное кладбище. Все надгробия принадлежат белорусам. На некоторых есть надписи кириллицей. Определенные годы – 1943, 1945, 1949, 1950 – всплывают снова и снова, – в них здесь полегли целые семьи.

Позже в тот же день Марта, героический историк-книготорговец из соседнего городка Крынки, укажет мне, что на многих надгробиях есть пояснительная записка: «Расстрелян польскими бандитами». Бандиты, о которых они говорят, были частью Польской армии Крайовой, или АК. Сегодня их считают героями-патриотами, которых повсюду чествует правительство. Люди в этом уголке Польши помнят их совсем по-другому, потому что здесь партизаны были вовлечены в скрытую войну, которую поляки вели против белорусов. Это был лишь один из многих междоусобных конфликтов, происходивших под прикрытием Второй мировой войны в Польше, Югославии и других странах, которые велись соседом против соседа, и их психический яд лежит на земле тяжелым бременем.

11

Война

Чтобы дать описание жизни, работы и смерти Бруно Шульца, нужно не более двух часов. Перенесемся мысленно в маленький галицийский городок Дрогобыч, примерно в семидесяти пяти километрах к югу от нынешнего Львова (Украина). Во время Второй мировой войны местных евреев избивали, морили голодом, заключали в гетто, расстреливали на улицах, депортировали в лагеря и в конце концов заставили рыть себе могилы. Из десяти тысяч евреев, живших там в начале войны, к ее концу в живых осталось только около четырехсот. Сам город, однако, в значительной степени уцелел – до сих пор можно увидеть, каким был Дрогобыч до катастрофы. Мало того, прогуливаясь по его бульварам, можно перенестись еще глубже во времени, в детство Бруно Шульца, в «эпоху гениальности», описанную в его художественной литературе. После смерти Шульца в 1942 году время в Дрогобыче потекло медленнее, чем во всем остальном мире. Когда я приезжал сюда летом 2019 года, мне показалось, что бо́льшая часть города погружена в легкую апатию упадка. Старая еврейская больница заросла диким подлеском. В гимназии имени Генрика Сенкевича, где невеста Шульца Юзефина Зелиньска преподавала польский язык, растительность пробралась даже на крышу. Гигантские сорняки выросли на балконах второго этажа. Скромный деревянный дом, в котором жила Зелиньска, когда приезжала в город, сильно накренился и, казалось, вот-вот провалится под землю.

Вместе с тем некоторые из самых красивых зданий той эпохи все еще находились в хорошем состоянии, во многом благодаря тому факту, что многие из них в советские времена присвоили гражданские институты. Вилла Бьянка на улице Тараса Шевченко, описанная Шульцем в рассказе «Весна», сейчас – музей краеведения, редко, впрочем, открытый. Старая вилла мэра, которая когда-то принадлежала самому богатому человеку в городе, теперь – дом для биологического факультета местного педагогического колледжа. В советские времена там располагался Дом пионеров. Во время немецкой оккупации там было офицерское казино. Говорят, что Шульц расписывал для него стены, хотя с тех пор они не сохранились.

Дом Шульца находится всего в нескольких минутах ходьбы и остается частной резиденцией. Его можно узнать по официальной мемориальной доске, вырезанной из черного гранита.

Табличка на двери предупреждает о собаке владельца дома, свирепой на вид немецкой овчарке, которая бросает злобные взгляды на прохожих из окна у крыльца.

Именем Шульца названа в 2001 году улица длиной всего несколько сотен метров. Она ничем не примечательна, ведет к заброшенному кирпичному заводу и заканчивается тупиком, заваленным мусором. Но, может быть, так даже символичнее: в конце концов, Шульца называли «Прустом мусорных куч». В его рассказах, действие которых происходит в его родном городе, Дрогобыч предстает перед читателем как джунгли, в которых идет невидимая посторонним глазам жизнь, в которых всевозможные отбросы – старые газеты, сломанные куклы, трубы, резиновые шланги, потрескавшаяся штукатурка стен и скручивающиеся обои – растут, размножаются и дышат в своем ритме.

Во времена юности Шульца Дрогобыч был многоязычной общиной, что можно заметить по самой структуре городского пейзажа. Его крупнейшие улицы названы в честь известных польских поэтов, украинских бардов и местных еврейских лидеров. Каждая из трех основных конфессий проживала в собственном районе: православные и греко-католические украинцы, – в основном на улицах, идущих от центра города к железнодорожному вокзалу. Евреи – к северу от главной площади. Поляки-католики – в районе браунстоунов между ними (в узких домах на четыре-пять этажей с высокими лестницами).

Все три группы смешивались на большой рыночной площади. Отец Бруно, Якоб, держал там галантерейный магазин, который обанкротился после Первой мировой войны. Близлежащая «Улица Крокодилов» находилась на расстоянии многих километров – а может, и континентов – с точки зрения психологического восприятия пространства. Улица представляла собой «маленький клондайк» Дрогобыча, американизированный район безвкусных коммерческих заведений. По словам Шульца, улица не имела цвета, здесь сама реальность казалась незавершенной, «уступка нашего города современности и столичной коррупции», называл он ее.

Сегодня на Стрыйской улице, реальном прототипе «Улицы Крокодилов», расположился целый ряд новых мелких и бессмысленных магазинчиков, и никому и в голову не придет назвать их американскими. После советской оккупации города в 1939 году в Стрыйске располагалась штаб-квартира тайной полиции, где Шульц некоторое время содержался под стражей. Арестовали его за такой проступок: он добавил слишком много синей и желтой красок (цветов украинского флага) на мурал, посвященный «освобождению Западной Украины», то есть ее аннексии у Польши, из-за чего роспись казалась чрезмерно украинской и недостаточно советской.

В нескольких кварталах в противоположном направлении, ближе к городской площади стоит здание, в котором когда-то размещался еврейский совет Дрогобычского гетто. 19 ноября 1942 года Шульц пошел туда из своего дома на Флорианской улице, чтобы купить буханку хлеба. Когда он выходил, офицер СС Карл Гюнтер выстрелил ему в голову. Не в качестве случайного акта бойни, а в завершение частной вендетты между Гюнтером и другим офицером Феликсом Ландау, который возглавлял местное подразделение «Айнзатцкомандос».

В юности Ландау работал столяром-краснодеревщиком в венском ателье и, несмотря на долгую службу в СС, все еще считал себя человеком искусства. В начале оккупации он узнал о Шульце как о художнике. Он попросил его разрисовать спальню своих детей сценами из сказок братьев Гримм. У одной из фигур на этих фресках – гнома – лицо самого Шульца. Это его последняя известная работа. Во время «дикой акции» – массовых убийств, спровоцированных ссорой эсэсовца с аптекарем-евреем, – Ландау убил «любимого еврея» Гюнтера. Затем Гюнтер в отместку выстрелил в Шульца, сказав Ландау: «Ты убил моего еврея – я убил твоего».

Общепринятый образ Холокоста неразрывно связан с концентрационными лагерями, прежде всего с Освенцимом. Такое восприятие может привести к неверному пониманию уничтожения европейских евреев как довольно безличного, механизированного процесса. В некоторых историях вопрос заключается исключительно в логистике, в которой немецкая изобретательность – при скромном участии местного атавизма – одерживает победу над проблемами человеческими и материальными. Но в большинстве стран Восточной Европы Холокост носил личный характер. Неслыханные по своей жестокости убийства осуществлялись на расстоянии вытянутой руки, часто в присутствии десятков свидетелей.

Следовательно, Холокост следует рассматривать не столько как истребление населения, сколько беду множества отдельных людей. Никто из них не пережил всю трагедию своей нации, своего поколения в целом. Вместо этого каждый пережил катастрофу на собственных условиях, сродни смерти домашнего любимца или члена семьи, сродни исчезновению местной коммуны. Смерть Шульца и массовое убийство евреев Дрогобыча, как и любой другой акт насилия, представляют собой синекдоху катастрофы в целом. И у каждой еврейской семьи в Восточной Европе, включая мою, был свой Дрогобыч.

…

Неделя, начавшаяся 20 января 1942 года, в Нови-Саде, на территории современной Сербии, выдалась очень холодной. Температура упала до тридцати градусов ниже нуля, и Дунай, протекающий через город, замерз намертво, как и близлежащая река Тиса. Население Нови-Сада состояло в основном из православных сербов, но в городе также проживало значительное число венгров, немцев и евреев. Бывший частью Югославии город и прилегающий к нему регион Бачска годом ранее перешли под власть Венгрии. Вскоре после этого венгерские войска сообщили о присутствии в районе партизан. Чтобы предотвратить любые нападения, они захватили заложников – в основном сербов и евреев из города. Этот захват заложников быстро перерос в массовую резню. Солдаты под дулами автоматов вывели граждан, в том числе Эдуарда, отца писателя Данило Киша, из домов и согнали их на пляж, полосу купален и ресторанов на берегу Дуная. Там они заставили людей раздеться и ожидать в очереди, пока венгерские жандармы выстрелят им в шею. Затем мертвых партиями сбрасывали в Дунай в проруби. Их тела обнаружили несколько месяцев спустя, когда потеплело, к этому времени их уже отнесло вниз по течению в Белград и другие места.

За эти три дня в Нови-Саде погибло от 880 до 1255 человек. Когда все закончилось, восстановилось некоторое спокойствие. В Венгрии, как и в других странах, союзных нацистской Германии, в число которых к 1942 году входили Болгария и Румыния, а также марионеточные государства Словакия и Хорватия, насилие, как правило, проявлялось короткими, отрывистыми вспышками в сочетании с внезапными драматическими изменениями в политике. Все эти страны придерживались несколько разных стратегий по отношению к своим еврейским гражданам, лавируя между собственными внутренними потребностями и немецкими мечтами о Европе, свободной от евреев. Например, Болгария в значительной степени защищала своих евреев, но была беспощадна к ним в оккупированной Македонии, которую отняла у Югославии. Там депортации, проводимые болгарами, стерли с лица земли многовековые сефардские общины Монастира, Скопье и Шипа.

Как и Болгария, Венгрия с удовольствием казнила евреев на землях, которые отобрала у соседей, но с гораздо большей неохотой поступала так же с собственными евреями. Действительно, на протяжении большей части войны Венгрия была одним из самых безопасных мест для евреев во всей Восточной Европе. Однако поздней осенью 1944 года относительному спокойствию внезапно пришел конец. В октябре глава венгерского государства Миклош Хорти, понимая, что союзники вот-вот победят, попытался вывести Венгрию из войны. Немецкий спецназ в отместку похитил сына Хорти. Используя его жизнь в качестве рычага давления, они вынудили Хорти назначить Ференца Салаши, главу фашистской партии «Скрещенные стрелы», премьер-министром страны. Во время правления Салаши Венгрия стала самым опасным для евреев местом в Европе. В последующие месяцы на улицах поубивали десятки тысяч людей, сотни тысяч депортировали в Освенцим. К февралю 1945 года не стало более двух третей из 770 000 венгерских евреев.

Румыния аналогичным образом придерживалась смешанной стратегии в отношении своих евреев. На территориях, которые она аннексировала у своих соседей, румыны вели себя крайне безжалостно. В Бессарабии и Буковине они организовали лагеря смерти и вместе со своими немецкими соратниками массово уничтожали евреев. В 1941 году, ближе к дому, в Яссах, румынская тайная полиция организовала кровавый погром, унесший около четырнадцати тысяч жизней. Яссы, столица северного региона Молдавии, веками находилась под властью Румынии. Но хотя предрасположенность румынского правительства к совершению зверств, судя по всему, сигнализировала о том, что оно сделает то же самое по всей стране, по целому ряду причин ожидаемая катастрофа так и не материализовалась. Румыны никогда массово не депортировали евреев из Бухареста. Обезоруженные различными расистскими законами в нацистском стиле, евреи, жившие в столице, подвергались не столько террору, сколько постоянному потоку оскорблений и унижений.

Для Михаила Себастьяна из Бухареста притеснения были связаны, прежде всего, с работой и квартирой. Сначала пришло известие, что он больше не может заниматься юридической практикой. Затем он узнал, что его романы больше не будут публиковаться, а пьесы не будут ставить под его именем. Затем ему отключили телефон, поскольку евреям больше не разрешалось иметь телефоны. Наконец, его выгнали из квартиры, которая находилась за пределами квартала, отведенного для евреев.

Пока Себастьян изо всех сил пытался заработать на жизнь учителем в еврейской школе, его дневник перешел с хроники встреч со сливками бухарестской интеллигенции к бесконечным размышлениям о том, где и как дальше жить. Тем временем с советской границы приходили ужасающие новости о массовых депортациях и казнях. Затем в самом Бухаресте «Железная гвардия» избила и замучила до смерти более сотни евреев, а затем повесила их тела на крюках для мяса в мясной лавке под вывесками с надписью «Кошерное мясо». Эта резня навсегда разрушила спокойствие Себастьяна. Всю зиму 1941 года он продолжал спасаться своими любимыми композиторами-классикам и чтением Шекспира и Мольера, но так и не смог восстановить душевное равновесие.

Евреям в оккупированной немцами Праге тем временем запретили иметь домашних животных. Это был далеко не самый страшный запрет, с которым им пришлось столкнуться, но для многих евреев он оказался самым болезненным. Для Лео Поппера худшим днем войны был тот, когда ему пришлось ехать в город на трамвае, чтобы отдать собаку, семейного любимца Тамика. Чемпион мира по продаже пылесосов и бывший дезертир из французского иностранного легиона, Лео был большим любителем животных. Впрочем, он также преуспел в их убийстве, ведь он был фанатичный рыбак и охотник.

На протяжении всей немецкой оккупации Богемии, которая длилась с 1939 по 1945 год, Лео незаконно ловил карпов в когда-то собственном пруду. Евреям запретили ловить рыбу или владеть прудами. Он менял эту рыбу на муку и сало, чтобы отправить своим сыновьям, которых держали в Терезине. Лео был женат на чешке-нееврейке; согласно сложным расовым законам, действовавшим в немецком протекторате, это дало ему отсрочку от лагерей, но не пощадило двух из трех его сыновей. Незадолго до того, как его сына Иржи собирались отправить в Маутхаузен, а оттуда в Освенцим, Лео предпринял еще более рискованный шаг – застрелил оленя. Если бы его поймали, смертный приговор был бы неминуем. Оказалось, что риск того стоил. Когда Иржи вернулся из Освенцима, где он пережил отбор под руководством самого Менгеле, он весил всего сорок килограммов. Драгоценные калории в мясе «прекрасного оленя» спасли ему жизнь.

Близкий современник Лео Поппера, чешский еврейский писатель Иржи Вайль, не охотился и не рыбачил, но оказался столь же успешен в искусстве выживания. Подростком обратившийся в коммунизм Вайль после окончания колледжа в 1922 году совершил паломничество в Советский Союз. Он вернулся десять лет спустя, чтобы перевести труды Ленина на чешский язык – и едва избежал гибели во время Большого террора. Вайль известен тем, что написал первый роман о терроре и первый роман о ГУЛАГе, оба были запрещены на десятилетия. Первая из этих книг привела к смерти одного из друзей Вайля: НКВД расстрелял его за то, что про него написали в иностранном романе.

После того как рейх аннексировал Чехословакию в 1938 году, Вайль женился на Ольге, своей возлюбленной-чешке, успев заключить один из последних разрешенных «смешанных браков» в оккупированной Богемии. Этот брак не спас бы его, еврея и коммуниста, от депортации по новым нацистским законам. Чтобы спастись от лагерей, Вайль инсценировал собственную смерть, убедительное самоубийство, сбросив «тело» с моста Главка в Праге. Остаток войны он провел, скрываясь в больницах и нелегальных квартирах. Все это время он продолжал писать рассказы, нацарапывая их на клочках бумаги. Самыми человечными персонажами в них являются животные – бродячие кошки и собаки, которые «не различали людей по значкам и униформе».

Переживания Киша, Себастьяна, Вайля и Павла кажутся в некотором роде второстепенными по сравнению с истинным ужасом Холокоста. Они избежали худшего либо потому, что были евреями лишь наполовину, либо потому, что жили в странах, которые не развернули нацистскую военную машину на полную мощь. Будь все по-другому, никто из них бы не выжил. В первые годы войны союзники Германии и протектораты поддерживали видимость законности. В конце концов они отказались от притворства, и механизмы окончательного решения – полного уничтожения евреев Европы – встали на свои места. Однако, пока сохранялись внешние приличия, это давало людям некоторое пространство для маневра. Для большинства евреев Чехословакии, Румынии и Венгрии военные годы в конечном счете все равно принесли деградацию и нужду, депортацию и смерть.

В Польше и на территориях, захваченных нацистами у Советского Союза и Югославии, расистское государство функционировало без малейших препятствий со стороны закона. Расцветала утопическая форма геноцида, когда убийства происходили в таких масштабах, что изматывали самих убийц. Большая часть этих зверств происходила средь бела дня. На востоке Холокосту в лагерях предшествовала локальная резня: полтора миллиона евреев казнили расстрельными командами партиями по несколько сотен или тысяч человек, прямо в городах, где они жили. Этот так называемый «Холокост из пуль» закончился только тогда, когда у СС закончились боеприпасы и люди. Казнить людей по отдельности или группами – это тяжелая работа, отнимающая много сил. Концентрационные лагеря решили проблемы материально-технического обеспечения и морального духа. В первую очередь они были предназначены не для сокрытия массовых убийств, а для увеличения эффективности, скорости и масштабов происходящего. Они ознаменовали переход от кустарного к промышленному уничтожению.

При этом концентрационные лагеря стали лишь отдельным компонентом машины уничтожения, созданной нацистами. Холокост творился не только в Освенциме. Он имел место в огромных, охватывающих весь город, гетто и на площадях маленьких городков, в отдаленных трудовых лагерях и в окружающих лесах.

Более того, Холокост был лишь частью ада, вызванного войной. Практически на всех захваченных территориях, везде, где появлялись немецкие войска, открывался ящик Пандоры – братоубийственная вражда, сотрудничество с маргинальными политическими формированиями. До прихода нацистов фашистские партии в Восточной Европе не пользовались особенным успехом, за исключением недолговечного правления «Железной гвардии» в Румынии. Во многих местах приход немцев дал возможность крайним националистам реализовать давние амбиции по достижению этнического и религиозного единообразия. В Латвии и Литве местные фашистские партнеры немцев сформировали вспомогательные подразделения, которые активно участвовали в уничтожении евреев, а также цыган, которые также были намечены к уничтожению в соответствии с идеей гитлеровского расового государства. В Словакии и Хорватии немцы не просто набрали войска – они создали целые фашистские режимы, марионеточные правительства, которые проводили собственную активную политику против евреев и других меньшинств. Хорватские усташи оказались в этом отношении особенно активны. Хотя они преследовали, заключали в тюрьмы и депортировали евреев на своей территории, их настоящая враждебность была направлена против сербов. В ходе войны усташи убили около двухсот тысяч сербов в концентрационном лагере Ясеновац, в котором также содержали тысячи евреев и цыган.

В усилиях режима усташей по созданию Хорватии, свободной от сербов, солдаты стояли в одном из углов четырехугольника насилия. В годы немецкой оккупации на территории Югославии велось сразу несколько войн. Одна из них натравила немцев и итальянцев на союзников. Другая была направлена против югославского сопротивления. Третью войну вели хорватские экстремисты против своих сербских противников. Четвертая война пылала на территории Сербии между двумя основными группами югославского сопротивления – многонациональными коммунистическими партизанами во главе с Иосипом Броз Тито и промонархистскими «четниками», в которых доминировали сербы. Не имея надежных союзников, боснийские мусульмане сражались на обеих сторонах этого конфликта и постоянно оказывались под перекрестным огнем.

Аналогичная сложная ситуация сложилась в этнически смешанном регионе Волынь. Там, на территории, которая раньше была Восточной Польшей, а теперь является частью Украины, украинские националисты вели войну на уничтожение против местных поляков, которые, в свою очередь, наносили ответные удары в районах, где они составляли большинство, а украинцы – меньшинство. Пока бушевала эта кровопролитная гражданская война, советские партизаны продолжали сражаться в тылу Германии, в то время как подразделения СС преследовали евреев и цыган, включая группу цыганской поэтессы Папуши, которой приходилось прятаться как от подразделений вермахта, так и от Украинской повстанческой армии. Однажды их спасло от казни умение читать молитву Господню на украинском языке.

Немцы не считали поляков – в отличие от хорватов, словаков и украинцев – достойными коллаборационистами. Их место было в услужении, а не на войне. Но хотя немцы никогда не наделяли поляков даже ограниченной степенью автономии, на местном уровне отдельные поляки действительно помогали немцам в уничтожении и казнях своих соседей-евреев.

Некоторых членов моей семьи убили именно таким образом, по доносу соотечественников, которые по идее должны были выступить их союзниками. Но это слишком долгая история, которую я могу рассказать только фрагментарно. Все начинается там, где оказалась большая часть моей семьи с приходом войны и где большинство из них погибло задолго до ее окончания: в Варшавском гетто. Этот тюремный мегаполис с населением почти в полмиллиона человек был спроектирован только с одной целью: убивать. Та м погибло так много людей, что для полноценного восстановления того, что произошло, требуются археологические раскопки. Гетто, подобно черной дыре, поглощало не только свет, но и информацию. Его узники знали об этом, и многие делали все возможное, чтобы оставить свидетельства, которые переживут их самих. Всякий раз, когда я пытался понять, что случилось с моей семьей, именно с таких свидетельств начинался мой поиск.

Гетто походило на горящий корабль, а произведения, написанные в нем, – на множество безнадежных посланий в бутылке, осевших на дно океана. Как и в отношении любого аспекта жизни в гетто, определяющую роль в том, что сохранялось, а что нет, играл случай. Требовалось тайное место для хранения рукописей, но на него редко можно было рассчитывать. Евгения Зайн-Левин спрятала свои записи в тайнике под полом своей варшавской квартиры. Она погибла во время Варшавского восстания, но ее рукописи сохранились. Людвик Ландау спрятал свою хронику оккупации в двух местах: закопал под землей и под кучей угля в своем доме под Варшавой. Уцелела только половина, спрятанная под кучей угля. До войны Владислав Шленгель был одной из звезд варшавского кабаре. Автор танго и популярных песен, во время войны он обратился к поэзии. После войны какой-то старьевщик нашел несколько его стихотворений, спрятанных в двойной крышке деревянного стола, сданного на розжиг.

Единственным наиболее важным набором документов, которые вывезли из Варшавского гетто и сохранили до наших дней, был архив Рингельблюма, огромный сборник, составленный рабочими и архивариусами под руководством историка и идишиста Эмануэля Рингельблюма в период между началом войны в сентябре 1939 года и последними крупными депортациями в Треблинку в январе 1943 года. Заключенный в гетто Рингельблюм видел, что каждый день драгоценные документы о жизни гетто исчезают, поглощаются пламенем или выбрасываются в мусорное ведро. Он создал организацию «Онег Шаббос», чтобы спасти как можно больше документов; они посылали своих представителей в квартиры депортированных, но те редко что-либо находили. По словам Рингельблюма, «великий поток депортации накрыл все, разрушил все и не оставил после себя никаких следов».

Эта волна разрушений сделала задачу сохранения архива, который они собирали, еще более актуальной. «Онег Шаббос» тщательно заботились о том, чтобы найти безопасное место для хранения коллекции, которую удалось собрать. Первую часть они спрятали 3 августа 1942 года, когда на улицах гетто усилилась немецкая блокада. Они упаковали документы в металлические коробки, затем тщательно запечатали их и закопали в подвале склада. Шесть месяцев спустя они закопали вторую часть, сложенную в два больших стальных молочных бидона, на том же месте. Третья и заключительная часть была захоронена в отдельном месте незадолго до начала восстания в Варшавском гетто 19 апреля 1943 года.

После войны, в 1946 году, восстановили первую часть архива. Вторую часть, спрятанную в молочных бидонах, обнаружили только в 1950 году. Третья часть так и не была найдена. Документы, которые сохранились, пропитались влагой из земли. Фотографии растворились, некачественные чернила военного времени стекли со страниц, а бумагу изъела плесень. Но после многих лет тщательной работы по консервации большинство документов снова стало возможно прочесть.

Найденные документы позволили исследователям восстановить последние минуты жизни архивариусов. Незадолго перед тем как запечатать последнюю коробку, Наум Грживач добавил к стопке документов записку, написанную от руки. В ней говорилось: «Сегодня 3 августа 1942 года, 13:40 пополудни. Я хотел бы выжить. Не только потому, что я хочу сохранить собственную жизнь, но и потому что необходимо рассказать о происходящем людям, всему миру!» Другой архивариус написал: «Соседняя улица в осаде. Мы роем последнюю яму. Я хотел бы дожить до того дня, когда сокровище, спрятанное нами, будет обнаружено и мир узнает всю правду».

Ни один из этих героев не пережил войну. Однако я в неоплатном долгу перед ними обоими. Бабушка моей матери Сабина и ее тети Рейчел и Роза; дедушка, бабушка и младший дядя моего отца; и еще много двоюродных братьев и других родственников – все погибли в гетто. Большинство из них пропали навсегда, без малейшей информации об обстоятельствах их кончины. Единственное исключение – тетя моей матери Роза. Она работала продавщицей в шляпном магазине в Варшаве. Ей было двадцать шесть, когда началась война, и она только родила сына по имени Якуб. К 1941 году она умирала с голоду и поэтому вышла за пределы гетто в поисках работы и еды. Ее вычислили на арийской стороне во время поездки в трамвае, предположительно, на нее донес польский ребенок. Ее арестовали за преступление, заключающееся в выезде за пределы гетто: покидать эту зону евреям запрещалось.

После ареста Розу отправили в женскую тюрьму Гесиувка на улице Геся, 24. Ее и шестнадцать других молодых женщин казнили 15 декабря 1941 года. Это случилось до массовых депортаций в Треблинку или в главное гетто, и смерть семнадцати молодых женщин все еще считалась трагедией. Адам Черняков, глава администрации гетто, даже сделал специальную запись об этом в своих дневниках.

Перед казнью Розу поместили в одну камеру с Байлой Кесельберг, женщиной, которой удалось записать свою историю и передать ее кому-то, связанному с «Онег Шаббос». История Байлы занимает четыре страницы. За годы, проведенные в земле, дешевая коричневая бумага стала розовато-желтой. Почерк аккуратный, хотя и несколько детский, – почерк девочки. Голос принадлежит очевидцу. Текст содержит множество зачеркиваний и восклицательных знаков. Когда автора одолевали эмоции, текст становился темнее от силы нажатия пера на страницу. Вскоре после того как Байла написала этот текст, она сбежала из Гесиувки через тюремную больницу. Я не знаю, что случилось с ней позже, но вряд ли девушка пережила войну.

«Во время первой казни восьмерых из приговоренных всех остальных заключенных увели в темную [комнату], где они даже не слышали выстрелов. Вторую казнь они наблюдали воочию.

Двое из приговоренных к смертной казни, семнадцатилетняя Сальверова и двадцативосьмилетняя [Роза] Микановска, мать двухлетнего ребенка, содержались в одной камере с Байлой. До последней секунды они ничего не подозревали и поняли, что их ждет, только когда их повели к месту казни. Воздух огласили невероятные вопли и стенания. Женщины кричали, что хотят жить. На месте казни было установлено восемь столбов, оставшихся от предыдущей казни. Прибыл раввин, перед которым осужденные прочитали последнюю молитву… Казнь провели в присутствии немецкой полиции. Перед казнью прибыл катафалк Панкерта. Осужденных разделили на две группы, потому что столбов было всего восемь. Четверо еврейских полицейских привязали каждую из осужденных женщин к столбу, а польская полиция выстрелила в них из автоматов.

Сальверова, самая младшая из осужденных, чью мать также приговорили к смертной казни, но она умерла в больнице, бросала в адрес палачей свои последние слова – упрекала их в жестокости… Она бросалась, кусала руки полицейских и не давала себя связать. Страшнее всего было смотреть на Микановскую. Со сверхчеловеческой силой женщина продолжала рваться от столба, кричала, требовала, чтобы ей принесли ее ребенка, чтобы она могла покормить его грудью… Она то угрожала палачам, то умоляла их пощадить ее, потому что она хотела вырастить своего ребенка. Заключенные наблюдали за казнью из своих окон. Особенно сильное нервное потрясение испытали женщины. Разве они не наблюдали за собственной скорой судьбой? Крики заключенных смешивались с криками приговоренных».

Если бы не молочный бидон Рингельблюма, я бы никогда не узнал о крике Розы. Она вообще не оставила на земле никаких следов, кроме этого крика. Сегодня от тюрьмы в Гесиувке почти ничего не осталось. Ее разрушили во время войны: прилегающие районы подверглись такой бомбардировке, что современная уличная сетка больше не соответствует той, что была когда-то. Но для меня крик Розы так и разносится по всему району. Этот крик преследует меня.

В той части Польши, которая находилась непосредственно под немецкой оккупацией, известной как генерал-губернаторство, Холокост проходил в три этапа. На первом этапе евреев заперли в городах и городских гетто, где их заставляли работать до смерти, морили голодом или расстреливали на месте за различные незначительные нарушения.

Вторым этапом, который в основном пришелся на осень 1942 года, была зачистка гетто. Евреев из гетто последовательно загоняли в вагоны для скота и доставляли поездами в концентрационные лагеря, где подавляющее большинство немедленно умерщвляли газом. Тех немногих, кого пощадили, заставляли работать на тюремных фабриках и каменоломнях, где люди умирали от голода и болезней, прежде чем наступала их очередь отправиться в газовую камеру.

Начало второго этапа, «зачистки», совпало с началом операции «Барбаросса», вторжения нацистов в Советский Союз, которое началось 22 июня 1941 года. Мой дедушка Якуб и его сестры Ядвига и Эдуарда оказались в Минске, куда они бежали из Варшавы после того, как Германия вторглась в Польшу 1 сентября 1939 года. Тот день стал началом Второй мировой войны в целом, но Ядвига запомнила 22 июня из-за того, что это происходило с ней. Та к же, как и практически все жители Советского Союза. В этот день немецкие самолеты начали сбрасывать бомбы на Минск. Якуба завербовали водителем грузовика в госпитальную бригаду, и вскоре он попал в плен недалеко от линии фронта. Ядвига и Эдуарда пошли пешком на восток в поисках безопасного укрытия и добрались до города Тула раньше немецкой армии. Их отец, Соломон, работал в теплицах где-то в пригороде Минска; и больше о его судьбе ничего не известно.

После предательства Гитлером договоренностей со Сталиным характер войны изменился: из завоевательной кампании она превратилась в смертельную схватку между соперничающими идеологиями, в которой все средства были хороши. Евреи, жившие в Восточной Польше под советской оккупацией с 1939 года, внезапно оказались в ужасающей новой реальности.

Замбрув, родной городок Чеслава, моего деда по отцовской линии, попал под немецкую оккупацию в самый первый день вторжения. Вскоре после этого патриарха семьи Голомбековых, моего деда по материнской линии, отправили рыть окопы в рамках программы принудительного труда. Однажды к нему подошел немецкий офицер и спросил: «Еврей, чем ты занимался до этого?» – «Я фермер-арендатор», – ответил дед. Немец дико закричал на него: «Ты лжешь, еврей, ты лжешь!»

Расспросив о нем некоторых других работников, офицер узнал правду: мой предок действительно был фермером. Пораженный, он позвал других немцев посмотреть на этот редкий экземпляр – еврея-фермера. Немец отвел его в сторону, дал ему буханку хлеба и сказал, чтобы он никогда не возвращался в окопы, а отправлялся на свою ферму. Тогда у моего предка появилось первое подозрение, что надвигается нечто ужасное и что его семье следует спрятаться.

Массовые убийства начались месяц спустя – всего через два месяца после того, как нацисты вторглись в Советский Союз. 22 августа 1941 года, которое вошло в историю под названием «черный вторник», солдаты приказали трем тысячам евреев Замбрува собраться на рыночной площади. Полторы тысячи из них отобрали для так называемого трудового задания. На самом деле их группами по пятьдесят человек отвезли в лес, где расстреляли и сбросили в ямы. Позже в том же году, в декабре, в Замбруве было создано гетто примерно для двух тысяч оставшихся евреев.

Перенаселенность гетто быстро привела к вспышкам тифа и других заболеваний. Люди при любой возможности бежали в близлежащий лес. Некоторые пытались присоединиться к местным отрядам Армии Крайовой, или АК, польским партизанам-антинацистам, но большинству отказывали. В ноябре 1942 года около двадцати тысяч евреев из Замбрува и прилегающих районов собрали и подготовили к отправке в Освенцим. Переправка началась в январе 1943 года и шла партиями по две тысячи человек за ночь. К концу войны в Замбруве или его окрестностях в живых осталась лишь горстка евреев.

Ликвидация польских гетто ознаменовала начало третьей и заключительной фазы Холокоста в Польше. С лета 1942 года до прихода советской армии осенью 1944 года тем евреям, которым удалось избежать гетто или бежать из них или которые каким-то чудом сбежали при транспортировке, теперь приходилось искать место в лесах или сельской местности, чтобы спрятаться. В попытках выжить им приходилось полагаться на взятки, доброту незнакомцев и неземную удачу. Большинство из них постоянно меняли свои укрытия, не имея никакой гарантии, что они где-нибудь окажутся в безопасности. Они почти полностью зависели от милости поляков-католиков, которые в буквальном смысле определяли, жить или умирать их соседям-евреям. На многих доносили в польскую или немецкую полицию, их пытали и убивали на месте.

Момент, последовавший сразу за окончательной ликвидацией гетто в 1942 году, стал одним из самых опасных. Начальные этапы Judenjagd, «охоты на евреев», представляли собой оргию насилия, в ходе которой бродячих евреев отлавливали и расстреливали. Немецкие войска и их помощники, польская «голубая» полиция, руководили охотой, а деревенские сторожа, строительные и пожарные команды и местные добровольцы выполняли ее. Позже охота превратилась в более утонченное занятие. Жертвы, по большей части уже не потерянные и сбитые с толку беглецы, а местные жители, сознательно искали убежища у людей, которых знали и которым доверяли. У этих жертв были имена, личные истории, известные как их благодетелям, так и их преследователям. В результате их смерть запечатлелась в памяти людей гораздо сильнее, чем анонимные массовые убийства первых лет войны.

Только около шести процентов евреев, заплативших за то, чтобы их спрятали, пережили войну, в отличие от почти половины тех, кого прятали из альтруизма. Сама продолжительность войны стала важным фактором. Если бы война закончилась годом раньше, выжило бы на десятки тысяч больше евреев, и сохранилось бы пропорционально больше историй о праведных неевреях, бросающих вызов обстоятельствам. Прятать евреев было опасно. Немцы могли сжечь такой дом или просто вырезать всю ни в чем не повинную семью. Но наибольший риск исходил от поляков. Во время голода еврейскую жизнь можно было купить очень дешево. Официальной наградой за доставку еврея немецким властям могли служить до пятидесяти килограммов сахара, ящик водки или десять кубометров картофеля. Чаще, однако, это вознаграждение оказывалось гораздо меньше: всего десять килограммов сахара или даже один килограмм и права на одежду казненных. Евреев сдавали даже за подушку, зимнее пальто или несколько метров шелка.

Люди в деревнях усердно следили друг за другом. Даже в самой маленькой деревне это были сотни глаз, и каждый высматривал малейшее отклонение от нормы – свежевыкрашенный сарай, передвинутый стог сена, новую пару ботинок. Появления в церкви в новой паре туфель или куртке было достаточно, чтобы вызвать подозрения. Покупка участка земли или посещение церкви в новом платье могли навлечь смерть на целую семью. Сохранять секретность было очень трудно.

Иногда просто шума было достаточно, чтобы приговорить человека к смерти. Пока двоюродная сестра моего деда Адела пряталась со своими дочерями за пределами Варшавы, ее муж заболел. Не имея возможности вылечить его или скрыть его громкий кашель, хозяева просто застрелили его. В деревне человек в равной степени подвергался риску как со стороны благотворителей, так и со стороны соседей. Но, по крайней мере, в деревне была надежда на еду и помощь; в лесу же не было ни того, ни другого.

Как выразился Эмануэль Рингельблюм в своей «Истории немецкой оккупации», к последним годам войны для многих польских крестьян и обывателей евреи просто перестали быть людьми. К тому времени было хорошо известно, что каждый еврей был предназначен для газовых камер или расстрельной команды. В сознании окружающих они считались просто «умершими в отсрочке». Их убийство или отдача на растерзание имели не больше моральных последствий, чем убийство голубя или заблудившегося оленя. Жизнь евреев больше не была просто дешевой; она не стоила ни копейки. Для еврея оказаться в изгнании в лесу означало быть полностью предоставленным самому себе. Фишель Зильберман владел полями и фруктовыми садами в деревне Стшегом. Место представляло собой идеальное укрытие – рядом с лесом и вдали от любого немецкого сторожевого поста. Фишель построил убежище – выкопал землянку – для своей семьи и их друзей. Убежище простояло нетронутым в течение года, прежде чем местные жители совершили на него налет, потребовав, чтобы евреи отдали все свои ценности в обмен на сохранение тайны его местоположения. О безопасности речь не шла вообще. Жители деревни приходили снова и снова. Требования денег переросли в избиения, за которыми последовали убийства. Дочь Фишеля, Рут, вспоминала, как возвращалась в убежище своей семьи через поля созревающей пшеницы, думая про себя: «Мир так прекрасен, а на меня здесь охотятся, как на зверя».

Примерно в то же время, когда Рут скрывалась в полях, другая молодая еврейская девушка Файга Пфеффер тоже боролась за свою жизнь. Она пережила две ликвидации гетто в Перемышлянах, недалеко от Львова, один раз спрятавшись под соломой в сарае, а во второй раз – во фруктовом саду. После этого она присоединилась к группе евреев, которые прятались в лесу.

Однажды Файгу остановили шестеро полицейских. Они спросили ее, где находятся другие евреи, и сказали, что, если хочет жить, она должна выдать их. Файга ответила, что не следует искать проклятое еврейское золото, потому что у них и так достаточно золота, а также черной земли и белого хлеба, которые лучше золота. Они продолжали расспрашивать ее, как вдруг раздались выстрелы. Файга побежала. Перед бегством она предупредила полицейских, что «они не должны охотиться на евреев, как на животных, потому что придет время, когда за эти души придется заплатить». К тому времени приравнивание евреев к животным было обычным делом, но ее слова несли в себе тяжесть проклятия.

К концу войны в мае 1945 года тяжесть таких проклятий ощущалась по всей Восточной Европе. Только в Польше во время войны погибли три миллиона евреев – около девяносто двух процентов общего числа. В каждой деревне имелись пропавшие люди, незаконно присвоенный скот и имущество, дома и одежда, снятые с мертвых. А когда каждый город превращается в место преступления, мир несет в себе исключительно страх. Во многих местах этот страх, сочетавший боязнь наказания с отчаянным желанием сохранить нажитое нечестным путем, привел к ужасным актам насилия. Самым страшным и известным из них был погром в Кельце в 1946 году.

Город Кельце расположен примерно в ста шестидесяти километрах к югу от Варшавы, в невысоких горах Святого Креста. До войны здесь проживало около семидесяти тысяч жителей, около трети которых были евреями. У меня есть, вернее были, там родственники. Дедушка моей двоюродной сестры Ани Джулиан Гринграс родился в Кельце. Его отец Коппель Гринграс владел крупнейшей фотостудией в городе – Studio Moderne. Коппель на учился искусству фотографии в Цюрихе. Вернувшись в Кельце, он открыл магазин на главном бульваре города. Все было оформлено для филигранной ручной работы: матовые окна, стеклянные стены и стеклянная крыша, которая пропускала достаточно света для хорошей фотографии. Единственным недостатком всего этого красивого стеклянного замка было то, что он разбивался всякий раз, когда шел град.

Сначала Коппель делал большинство снимков сам, но с годами, его заменили брат Артур и старшие сыновья. Для портретов они держали в студии несколько элементов реквизита – занавеси, колонны и тому подобное. Фотографии выполнялись с использованием стеклянных пластин. Иногда жена Коппеля Файгла помогала их ретушировать, размазывая очень легкие, бледные чернила по пятнам света на пластинке. Ей приходилось проявлять профессиональную осторожность, поскольку любая ошибка могла обернуться в пользу студии «Рембрандт», их конкурентов через дорогу.

Когда началась война, семья Коппеля бежала на восток – на велосипедах, пешком и в наемных повозках. Джулиан и его жена Фела переправились через реку Буг на пароме, управляемом белорусами. В Ковеле, маленьком городке на Западной Украине, они встретились с родителями Джулиана и старшей сестрой Розалией. Муж Розалии, Обаржански, убедил ее и Коппеля переправиться обратно через реку и вернуться в Кельце и немецкую зону оккупации. Обаржански заверил их, «что с немцами можно договориться, поладить». Однако семья Джулиана недолго прожила в Кельце. Его отца и мать отправили на смерть в Биркенау. Его сестру застрелили в каменоломне. Обаржански постигла самая ужасная участь из всех: его привязали к машине и тащили по земле, пока он не испустил дух.

Никто из большой семьи Коппеля не вернулся в Кельце после войны. Но около сотни других евреев города вернулись. 4 июля 1946 года, более чем через год после поражения Германии и окончания войны, сорок два еврея были расстреляны или избиты до смерти всей толпой, состоящей из местных поляков, действовавших бок о бок с отрядом польской полиции и подразделением польской армии.

Эта трагедия началась с исчезновения ребенка. 1 июля пропал девятилетний Хенрик Блащик, сын портного из Кельце. Вернувшись на третий день, он сказал своим родителям, что его похитили и держали в подвале. Позже выяснилось, что на самом деле он отправился в соседнюю деревню собирать вишню. Один из соседей Блащика предположил, что похитителями были евреи, которые хотели взять у ребенка кровь для своей пасхальной мацы. Отец Хенрика согласился с этой версией и обратился с заявлением в полицию.

Расследование началось на следующий день в доме, где тогда проживало большинство оставшихся в городе евреев, многие из которых недавно вернулись из Советского Союза. Маленький Хенрик указал на одного из жильцов, ортодоксального еврея Кальмана Зингера, как на человека, который заманил его в подвал. Полиция вошла в дом, но не обнаружила там подходящего подвала. Тем временем снаружи уже собралась толпа. Они бросали камни под крики «они убивают наших детей». Затем толпа ворвалась в дом и убила евреев, забившихся внутрь. Солдаты, посланные для поддержания мирного разрешения конфликта, присоединились к насилию, которое вскоре перекинулось на остальную часть города. Вооруженные банды передвигались по улицам города, избивая и убивая всех евреев на своем пути.

После того как насилие прекратилось, люди попытались возложить вину за погром в Кельце на внешних агитаторов – НКВД, антикоммунистическое подполье и даже сионистов. Последующие исследования показали, что событие носило чисто локальный характер и основывалось на глубоком недоверии к возвращающимся евреям. Воскресшие из мертвых евреи приобрели зловещий облик в глазах своих бывших соседей. Страх, что они могут вернуть утраченное имущество, слился с фантазиями о мести. Обе тревоги подпитывались древними стереотипами и мифами. Здесь кровавый навет был не предлогом – самым насущным мотивом. Для тех, кто бушевал на улицах Кельце, легенда о еврее-вампире была не метафорой, а реальностью. Чего стоят одни крики, издаваемые толпой: «Евреи, где наши дети? Избавимся от евреев, убивайте их, они хватают польских детей и мучают их».

Погром в Кельце не был единичным случаем; возвращающиеся евреи сталкивались с насилием далеко не только в Польше. Подобные погромы произошли в Жешуве и Кракове, где евреев подозревали в краже крови для переливания как средства оживления их ослабленных тел после травм, полученных в лагерях. Аналогичные события произошли в Венгрии и Словакии. В воображении христианского народа евреи долгое время были типичными чужаками, роль, которая в равной мере сочетала угрозу и таинственность. Теперь вся эта историческая двойственность растаяла, поскольку мертвые соседи вернулись в облике живых чудовищ.

За пределами городов и лагерей и глубоко в сельской местности Холокост произвел глубокое, почти метафизическое разрушение социальной структуры. По всей Восточной Европе евреи внезапно исчезли с ландшафта, на котором они жили веками. Их редко оплакивали. Для некоторых их исчезновение стало исполнением пророчества. В 1980-х годах, когда польский антрополог Алина Кала собирала информацию о крестьянских представлениях о евреях, ей часто отвечали, что война была послана им Богом в качестве наказания и что сами евреи знали об этом.

Для других конец еврейской жизни в Восточной Европе был не более чем поводом для грабежа. Соседи-христиане захватили еврейские магазины, еврейскую землю и поселились в еврейских домах. Люди даже просеивали почву под крематориями концентрационных лагерей в поисках золотых пломб и выброшенных колец. Вскоре признаков еврейского присутствия на этой земле стало мало: разбитое надгробие; барельеф мезузы на дверном косяке; яблони, растущие там, где когда-то был еврейский фруктовый сад.

В польском Замбруве почти ничего не осталось, только староместская площадь, теперь разделенная пополам главной дорогой, и клочок травы на том месте, где раньше было еврейское кладбище. В Кельце давно нет фотографической студии Moderne, но сохранились некоторые сделанные там фотографии. На одной из них запечатлен еврейский мальчик из сельской местности, ставший знаменитым шахматным вундеркиндом. Другой – портрет матери будущего папы Иоанна Павла II, сделанный в 1915 году, когда она навещала своего мужа, сержанта австро-венгерской армии. На других изображены обычные люди: мужчина с военной стрижкой и усами цвета крыла чайки; женщина в палантине из лисьего меха и нитке жемчуга; шестеро детей в своих лучших воскресных нарядах.

В Дрогобыче весь город служит молчаливым мемориалом. Синагога, намного более высокая, чем любое другое подобное здание в Польше, и до недавнего времени служившая хранилищем соли, возвышается над соседними строениями. О евреях, которых депортировали из Дрогобыча, нет ни слуху ни духу. Практически всех их отправили в Белжец, самый скрытый и наименее запоминающийся из лагерей, но именно этот лагерь унес жизни евреев Львова и всех его окрестностей. Прежде чем нацисты эвакуировали его летом 1943 года, они сделали все возможное, чтобы уничтожить все свидетельства существования лагеря. Они сожгли и закопали каждое здание, чтобы все выглядело так, как будто весь комплекс есть не что иное, как обычная ферма. Еврейские рабочие эксгумировали массовые захоронения, а тела сожгли, после чего все сохранившиеся фрагменты костей измельчили и смешали с золой, чтобы не выдать свидетельств происходившего.

Когда там в 1990-х годах работали археологи, они обнаружили следы траншей, которые проявлялись в виде небольших нарушений в почве. Долгое время, однако, они ничего не могли в них найти; затем наконец их сверла проникли достаточно глубоко, чтобы упереться в толстый слой обугленных костей, под которыми обнаружился жир. Время и химические реакции превратили тела, которые там остались, в подобие человеческого мыла.

12

Сталинизм

Варшава, февраль 1945 года. Столица покрыта снегом. Правый берег Вислы кишит солдатами Красной армии, беженцами с востока и возвращенцами из лагерей для перемещенных лиц. Левый берег – сердце города – почти пуст. Прошло шесть месяцев с начала Варшавского восстания 1 августа 1944 года. После двух месяцев исключительно жестоких уличных боев немцы объявили о победе, расстреляли всех, кого смогли найти еще живыми, и навсегда ушли из города. После этого поражения Варшава превратилась в жалкое подобие города, в место, где мертвых больше, чем живых. В этом отношении город в целом разделил судьбу Варшавского гетто, которое было разгромлено, опустошено и сожжено после восстания годом ранее, весной 1943 года.

Приехавшие в Варшаву в 1945 году были шокированы состоянием бывшего гетто. В центре города все еще стояли отдельные здания, а также ряды таунхаусов, по которым можно было ориентироваться. В гетто не было ничего. В Мурануве, довоенном районе, ставшем центром того, что впоследствии превратили в гетто, не осталось ни одного уцелевшего дома. Все, что осталось от района, – это слой мелко просеянного щебня высотой примерно с человеческий рост. Один посетитель гетто написал, что он часами рылся в заснеженных обломках, не находя ни намека на то, что было здесь раньше. Другой отметил, что руины заставили его задуматься о том, что стены, окружавшие еврейское кладбище, потеряли всякую функцию; земля по обе стороны ограды теперь принадлежала мертвым.

Четыре года спустя Муранув выглядел совсем по-другому. Там, где когда-то была городская пустыня, теперь кипела жизнь. В течение трех лет бригады молодых добровольцев работали над расчисткой территории от мусора, среди которого часто обнаруживались невостребованные фрагменты человеческих костей. Некоторые из этих добровольцев приехали из Болгарии и Югославии, привлеченные призывом дружественной социалистической страны. Потом пришло время строить. Были разработаны планы образцового района, рая для рабочих, с тысячами квартир, каждая площадью в сорок два скромных, но удобных квадратных метра, расположенных в больших кварталах, разделенных просторными бульварами, полными зелени и деревьев. План носил условный характер, и процесс его воплощения в жизнь был столь же утопичным.

Бригады опытных каменщиков, среди которых встречались женщины, работали с бешеной скоростью – на новом виде строительных площадок, оснащенных новейшей техникой, вооруженные духом социалистического соревнования – они старались возвести как можно больше «спидскейперов». Один многоквартирный дом сдавался в эксплуатацию за двадцать три дня, другой – за восемь, третий – за шесть. Поэтам оставалось только удивляться. Один из них восхвалял «великолепный район новой, социалистической жизни». Другой поэт, ошеломленный темпами строительства, обратился за помощью к «Музе шестилетнего плана».

Многие из присутствующих принимали это бесстыдное надувательство, совершавшееся в те летние дни в Мурануве, за настоящий социализм. Не важно, что строительные работы были столь же некачественными, сколь и быстрыми, что трубы протекали, штукатурка отваливалась, а полы кривились – происходящее все равно выглядело как чудо. Нечто сотворялось из ничего. Чистая решимость сдвигала горы. Казалось, будущее принадлежит работникам и системе, которая ставит их в центр каждого своего решения.

В этом новом мире жилье раздавалось бесплатно, земля использовалась совместно, а фабрики принадлежали государству. Эти идеалы представляли собой нечто большее, чем просто изменение экономических механизмов: они принесли с собой революцию, повлиявшую на все – от того, как люди одевались, до того, как они говорили и писали стихи. Эта новая реальность также возымела много зловещих последствий, поскольку эта революция пришла не снизу, а сверху, и не изнутри, а извне. Процесс советизации Восточной Европы начался в 1939 году с захвата Советским Союзом Восточной Польши, который предварительно согласовали с нацистской Германией в рамках пакта Молотова – Риббентропа, соглашения о ненападении, включавшего, среди прочих положений, новый раздел Польши между двумя сверхдержавами. Захват продолжился в 1940 году, когда Советы аннексировали независимые государства Литву, Латвию и Эстонию, а также регионы Буковина и Бессарабия у Румынии. Теперь все они находились под прямым контролем Советского Союза, и это положение вещей означало, что их предыдущую историю и традиции государственности надлежало немедленно отбросить в сторону.

Летом 1940 года министр иностранных дел СССР Вячеслав Молотов объяснил причины такого внезапного продвижения на запад в разговоре с заместителем премьер-министра Литвы. Прошло всего две недели после первоначального перехода власти к Советскому Союзу, и сохранить частичную независимость Литвы все еще казалось возможным. Однако в разгар переговоров Молотов внезапно сбросил маску и рассказал министру, что происходит на самом деле:

«Вы должны внимательно взглянуть на реальность и понять, что в будущем малым нациям придется исчезнуть. Вашей Литве вместе с другими странами Балтии, включая Финляндию, придется присоединиться к славной семье Советского Союза. Поэтому вы должны начать прямо сейчас приобщать свой народ к советской системе, которая в будущем будет царить повсюду, по всей Европе, приведенная в действие в одних местах раньше, как в странах Балтии, в других позже».

Вступление Литвы в СССР оказалось действительно быстрым и жестоким. В течение нескольких недель после прихода Красной армии провели фиктивные выборы для избрания парламента, в котором доминировали коммунисты, в то время как крестьянские земли разделили и по-новому объединили в колхозы. В то же время советские власти арестовали десятки тысяч политически подозрительных или социально нежелательных граждан, депортировав большинство из них в Сибирь и Центральную Азию. В облаве участвовали главы государств балтийских стран. Президенту Литвы Антанасу Сметоне удалось проскользнуть через границу в Германию, но лидерам Латвии и Эстонии Карлису Улманису и Константину Пятсу повезло меньше. Улманис умер от дизентерии в 1942 году во время транспортировки в тюрьму в Туркестане. Пятс большую часть оставшейся жизни провел в заключении в психиатрических больницах, разбросанных по всему Советскому Союзу. Одним из симптомов его предполагаемого безумия служило его параноидальное утверждение, что он президент Эстонии.

Советский Союз повторил процесс социальной зачистки, массовых высылок и арестов на всех аннексированных территориях. Таким образом, эти страны были быстро сломлены и обезглавлены, что облегчило их интеграцию в чуждую политическую систему. Изменения, произошедшие в Восточной Европе, оказались долговременными. Все ее территории были завоеваны наступающей немецкой армией в 1941 году, потом отвоеваны Красной армией в 1944–1945 годах и оставались частью Советского Союза вплоть до его распада полвека спустя.

Присоединение западных приграничных территорий служило лишь прообразом империи, которую Советский Союз собирался построить в Восточной Европе после войны. К 1950 году вся Восточная Европа принадлежала единой интегрированной социальной, политической и экономической системе. От Польши до Албании каждая страна региона являлась однопартийным государством, в котором доминировала местная версия коммунистической партии. В каждой присутствовала своя командная экономика, спроектированная по советской модели, и каждой руководил диктатор по образцу Сталина. За важным исключением Югославии, которую возглавлял собственный местный партизанский лидер Иосип Броз Тито. Эти руководители зависели от Сталина в плане сохранения власти и обращались к нему за советом, как править. Сталин одобрял кандидатуры, диктовал внутреннюю политику и определял их отношения с остальным миром.

Пока был жив Сталин, страны-сателлиты действовали как провинции единого гигантского государства. И все же они представляли собой странную империю. В отличие от прибалтийских стран и приграничных территорий Польша, Чехословакия, Венгрия, Румыния, Болгария и Албания оставались независимыми государствами и прикладывали немало усилий, чтобы создать впечатление, что их приверженность советскому блоку была полностью добровольной. Несмотря на подавляющую мощь Красной армии (поэт Чеслав Милош, наблюдавший за ее наступлением в Польше, сравнил ее с расплавленной лавой, текущей по земле), Советский Союз не сразу навязал свою волю Восточной Европе. Вместо этого он действовал через своих доверенных лиц: местные коммунистические партии, часто поначалу незначительные, руководство которыми обычно выходило из московских школ Коминтерна.

Начиная с 1945 года, эти коммунистические партии расширяли свое членство, участвовали в выборах и формировали коалиционные правительства с другими (обычно просоветскими) партиями. В этих правительствах коммунисты, как правило, контролировали важнейшие министерства внутренних дел и тайную полицию. Обладая этими двумя рычагами власти, они могли терроризировать своих политических оппонентов и фальсифицировать выборы в свою пользу. К 1948 году коммунистические партии прочно контролировали ситуацию во всем регионе, придя к власти способами, которые казались если не совсем законными, то, по крайней мере, обусловленными желаниями местных жителей.

В Чехословакии эта видимость содержала зерно истины. Та м в 1946 году коммунистическая партия довольно успешно выступила на выборах и, не прибегая к фальсификациям, набрала тридцать восемь процентов голосов. Сама партия росла поразительными темпами, с двадцати восьми тысяч членов в мае 1945 года до более чем миллиона к марту 1946 года. Однако она все же пришла к государственной власти в результате государственного переворота в феврале 1948 года, хотя и воспринятого частью общества весьма положительно. Тысячи студентов в Праге протестовали против захвата власти коммунистами, и вместе с тем сотни тысяч фабричных рабочих приняли участие в митингах, чтобы отпраздновать это событие.

Такие митинги, возможно, и не были полностью спонтанными, но они действительно отражали изменение настроений в стране. Законно или нет, но будущее наступило. Как позже напишет романист Милан Кундера о периоде после переворота, «началась новая жизнь, по-настоящему новая и непохожая ни на какую другую». Наступили одновременно «самые радостные годы» и время абсолютной серьезности, когда «любого, кто не радовался, немедленно подозревали в обесценивании победы рабочего класса».

Радостный, но смертельно серьезный; навязанный силой, но встреченный с энтузиазмом: сталинизм мог поддерживать эти противоречия, потому что представлял собой нечто большее, чем политическую систему – полноценную цивилизацию с собственными стилями, историями и героями. Сталинизм верил в прогресс и утверждал, что может добиться его почти мгновенно. Он призывал к немедленному искоренению классовых различий и столь же резкому скачку в будущее. В рамках этого скачка молодым людям было предложено принять участие в драме создания новой жизни для себя самих и грядущих поколений. Обычно этот проект внутренней трансформации осуществлялся на фабрике, которая брала на себя роль соборов в средневековой Европе. Речь не просто о мастерских: заводы представляли собой отдельно стоящие города, окруженные собственными жилыми комплексами, культурными центрами и школами.

Многие такие промышленные города построили вскоре после войны. Большинство из них сосредоточили вокруг крупных металлургических заводов. К ним относятся Нова-Гута в Польше, Сталинварош в Венгрии и Димитровград в Болгарии. Часто, как в Мурануве, их возводили с нуля, на голой земле. Тысячи молодых людей покидали свои деревни в сельской местности Галиции и на венгерских равнинах, чтобы помочь в их строительстве.

Города, которые они построили, все еще стоят. Нова Гута – отдаленный пригород Кракова, сонное, приятное местечко, чьи гигантские переулки, пригодные для огромных первомайских шествий, в основном пустуют, если не считать пенсионеров, медленной шаркающей походкой направляющихся за хлебом насущным. В Сталинвароше (ныне переименованном в Дунауйварош – «город на Дунае», а не «город Сталина») все еще работают печи на Дунайском металлургическом заводе, наполняя воздух едким запахом плавленной стали и ванн для кислотного травления. Вход на фабрику, сохранившийся в том виде, в каком он был в 1950-х годах, представляет собой титаническую цементную колоннаду, внутренняя часть которой украшена фреской с изображением «Рабоче-крестьянского союза». На этой фреске, с апломбом выполненной Эндре Домановским в стиле Пикассо, гигантские крестьянки преподносят гигантские буханки хлеба благодарным (и столь же огромным) сталелитейщикам. Ансамбль в целом представляет собой триумфальную арку для рабочего класса, знак того, что они посещают не просто фабрику, а памятник победе пролетариата.

Тем, кто симпатизировал коммунистическому правлению, ничто не казалось более прекрасным, чем вид расплавленной стали. Чешский писатель Богумил Грабал считал, что светящиеся слитки на сталелитейном заводе Польди в Кладно выглядят «воздушными, изящными и нереальными». Грабал посетил место как участник программы под названием «Трудоустроим 77 000 человек», в рамках которой десятки тысяч людей, которые, как и он, не имели опыта работы в промышленности, внезапно уволили с работы и отправили на заводы и в колхозы по всей Чехословакии. Этими «добровольцами» оказались профессионалы, чьи прежние навыки больше не были нужны новому порядку, – владельцы национализированных предприятий, профессора теологии, политики из запрещенных партий, авторы социально безответственной беллетристики. Грабал принадлежал к последней категории. В течение многих лет, будучи начинающим автором, он экспериментировал с сюрреализмом. Его литературными кумирами, как и для многих его пражских сверстников, были Рембо и Элюар. Сталелитейный завод Польди спустил его с небес на бетон.

Грабал по-настоящему полюбил Польди нелегкой, безответной любовью. Завод представлял собой ад из жары и грязи. Кислотные пары жалили глаза и горло. Он видел, как рабочие погибают, раздавленные стальными балками, разорванные свисающими проводами и ошпаренные расплавленным металлом. Одни погибали на заводе; других доставляли в больницу, откуда никто никогда не возвращался. Грабал работал с опозоренными судьями, профсоюзными деятелями, мелкими воришками и бывшими проститутками. Вместе они перерабатывали металлолом, прибывавший поездами со всей Чехословакии: железные кресты, снятые с деревенских погостов, обломки танков, надгробные плиты, швейные машинки и ванны, искореженные зажигательными бомбами. Эти остатки старого мира переплавлялись и перековывались во что-то лучшее. Метафоры практически возникали сами собой. В коротком рассказе, написанном в это время, один из персонажей Грабала объясняет, что все это значило:

«Неужели вы не понимаете, что вы загружаете все это барахло, сами инструменты вашего ремесла, в эти печи, и слитки, которые выходят из этих печей, предназначены для другой эпохи? Через год где будут все эти мелкие предприятия, эти дерьмовые маленькие компании и их оборудование? Исчезнут! И что станет с вами? Так же, как и весь этот металлолом, инструменты вашего ремесла… вы тоже станете слитками».

Грандиозные сталелитейные заводы в Кладно, Нова Гуте и Сталинвароше переплавляли прошлое. Они также выковывали новый тип людей – героев для пролетарской эпохи. В СССР этих новых людей называли стахановцами, или героями труда. Они были вундеркиндами производительности, ударными работниками, чьи подвиги силы или результативность служили живым доказательством того, что простое усилие может одержать победу над недостатком материалов или средств. Другими словами, не технология, а воля привела к тому, что социалистический Восток превзошел капиталистический Запад.

Стахановское движение казалось демократичным, потому что его герои могли быть родом откуда угодно. В 1949 году Петр Ожаньский прибыл в Нова Гуту из крошечной деревушки в Карпатах. Двадцатичетырехлетний Петр, ветеран армии и член польской молодежной бригады, мечтал совершить «новый подвиг молодежи» или триумфальный трудовой подвиг на строительстве. Получив образование каменщика, он решил, что его подвиг будет заключаться в укладке двадцати четырех тысяч кирпичей за одну смену. 14 июля 1950 года его желание исполнилось. За восемь часов его команда уложила 34 727 кирпичей. Через несколько недель его портрет появился на парадных знаменах.

Герои-рабочие также получили долю славы в художественных произведениях. За одну ночь родился новый жанр: производственный роман, тоже импортированный из Советского Союза. Действие большинства производственных романов происходило на фабриках. Названия говорят сами за себя: «На стройке», «Уголь», «Наступление», «Производство номер 16», «Тот самый трактор», «Трактор победит весной». Тракторы, или «танки мира», как их иногда описывали поэтически настроенные писатели, были особенно популярной темой. Тракторы, одновременно вездесущие и революционные, обещали окончательно очистить сельскую местность от старых феодально-патриархальных порядков. Предвестники новой эры, тракторы стали идеальными объектами для артистов всех мастей. Как высказался в 1949 году, отражая ортодоксальность момента, один словацкий художник, «человек на зерноуборочном комбайне» стал для своей эпохи тем же, чем «человек в доспехах или в княжеской мантии» был для эпохи Возрождения.

Создание новой литературы также означало избавление от старой. Польша и Венгрия просто запретили различные довоенные издания и сняли тысячи наименований с полок публичных библиотек. Чехословакия более серьезно отнеслась к задаче обновления национального списка литературы для чтения. В период с 1949 по 1952 год специальная «ликвидационная комиссия» провела ревизию ценности всей литературы в стране и обнаружила, что многое не соответствует требованиям, часто по эстетическим соображениям, а не по идеологическим. По всей стране уничтожили около двадцати семи миллионов книг: их размельчили в кашицу и превратили в картон. После романа с Польди Грабал работал на одном из таких заводов по переработке литературы. Если бы он задержался здесь на достаточно долгое время, то смог бы лично пронаблюдать, как его собственные книги исчезают под гидравлическими прессами.

Что же заняло место всех этих книг, предназначенных для сжигания? Новая литература основывалась на жизненном опыте рабочего класса и писалась им же. По крайней мере, на это возлагались надежды. Коммунистические культурные власти Польши постоянно искали таких художников-самоучек. Они спонсировали специальные конкурсы для начинающих авторов песен, скульпторов, художников и особенно писателей. Создали даже специальное «литературное справочное бюро», чтобы направлять подающие надежды таланты из темной слякоти к свету печатной страницы.

Начинающие писатели откликались толпами. Однажды в Варшаве я нашел в Национальном архиве огромную коллекцию писем, так и не открытых. Их слали потенциальные поэты, разочарованные романисты и разнообразные графоманы всех мастей. Большинство из них были молодыми людьми, представителями поколения так называемого социального прогресса. Многие недавно приехали из своих родных деревень в город, чтобы поступить в новые рабочие университеты, которые предусматривали ускоренный курс обучения для пролетарской молодежи. Они писали о желании поехать в Советский Союз, получать стипендии, печататься в журналах или найти работу в качестве руководителей промышленных объектов.

Стихи, присланные этими потенциальными авторами, несли в себе все клише социалистического реализма. Среди них стихи, восхваляющие Красную армию, Польскую рабочую партию, обязательная ода тракторам, озаглавленная, не очень образно, «Музыка тракторов». Одна шестнадцатилетняя девочка прислала песню на наименее волнующую тему из всех – о Болеславе Беруте, нынешнем президенте Польши и главе Польской рабочей партии – сером пятне, которое служило глазами и ушами Сталина в Варшаве.

Как и другие лидеры всех стран народной демократии, Берут получал подарки от своих благодарных подданных, о которых регулярно объявлялось в прессе. На один день рождения он получил девяносто девять подарков от представителей народа, среди которых обнаружились образцы дорожного гравия, автоматические выключатели и модель президентского дворца, полностью сделанная из сахара. Эта щедрость меркла по сравнению с щедростью, с которой одаривали Сталина. На свой семидесятилетний юбилей в 1949 году Отец народов принял восемьсот одиннадцать подарков от благодарных поляков. Коллекцию украшали последний метр джутовой ткани, изготовленной в соответствии со спецификациями трехлетнего плана, девятисоткилограммовая статуя самого вождя, вырезанная из каменной соли, и любимая трубка пожилого кашубца.

Подарки лидеру часто были весьма личными, ручной работы. Они могли быть трогательными и опасными в равной мере. В Будапеште в начале 1950-х годов один предприимчивый мясник выставил бюст Матьяша Ракоши в витрине своего магазина. Ракоши был венгерским эквивалентом Берута, которого весь советский блок называл «лучшим венгерским учеником Сталина». Мясник вылепил бюст из сырого свиного жира – настоящий подвиг, но он быстро обернулся неприятными последствиями. Не желая отставать, все остальные магазины на мясницкой улице также вывесили портреты лидера. То, что начиналось как реклама, теперь стало обязательным актом почтения. Однако, когда зима сменилась весной, первый бюст мясника начал таять. Ракоши – и без того лысый и неприглядный – стал выглядеть поистине чудовищно. Запаниковав, мясник поспешно убрал свою скульптуру и продал оставшееся сало.

Из всех «маленьких Сталиных», правивших Восточной Европой в начале 1950-х годов, венгр Ракоши сделал больше всего для укрепления своего культа личности. Этот недалекий аппаратчик прожил пятнадцать лет в одной из тюрем адмирала Хорти, что и составило его главную претензию на славу. Теперь, вознесенный на вершину власти, он стал символом нового порядка. Поэты превозносили его как мудрого учителя и отца нации. Пожалуй, в самом правдивом из этих чествований один писатель похвалил его за то, что он подарил поэтам тему для стихов. Главным средством распространения культа Ракоши была визуализация. Фотографии его яйцевидной лысой головы, обрамленной густыми угольно-черными бровями, висели на стенах каждого офиса, классной комнаты, магазина, кофейни и зала ожидания в стране. На самой популярной фотографии Ракоши был изображен стоящим на хлебном поле и задумчиво рассматривающим стебель пшеницы. Воспроизведенный более пятидесяти тысяч раз, этот образ стал апофеозом всего, что Ракоши хотел, чтобы Венгрия увидела в нем: его нежности, его агрономического опыта и его заботы о зерне. По словам одного из его придворных поэтов, который позже перебежал на Запад, в этом образе передалась «вся благожелательность, исходившая от Матиаса Ракоши по отношению к народу, независимо от того, желал народ его благожелательности или нет».

Лидеры и других стран коммунистического блока привыкли к подобной лести, но величайшая честь, ожидавшая их, – бессмертие – наступала только после их смерти. Опять же, шаблон пришел из Советского Союза. Когда в 1924 году умер Ленин, его тело было немедленно забальзамировано и выставлено на постоянное обозрение в специально построенном Мавзолее на Красной площади в Москве. Правителям стран народной демократии, если они действительно были его наследниками, гарантировали такую же честь, не меньше.

В тот момент, когда в 1949 году умер Георгий Димитров, глава Болгарской коммунистической партии, прибыла команда бальзамировщиков из Мавзолея Ленина, чтобы бережно заняться его телом. Мавзолей Димитрова, куб в неоклассическом стиле, выполненный из белоснежного болгарского мрамора, построили всего за шесть дней. Бригады ударников трудились круглосуточно, чтобы закончить его до конца недели. Процесс бальзамирования, примененный к Димитрову был таким же быстрым и тщательным. Как и в случае с мумиями Древнего Египта, его внутренности сначала осторожно удалили и заменили антисептической марлей. Внутри гробницы установили лучшую в стране систему кондиционирования воздуха, чтобы поддерживать правильный баланс температуры и влажности. Специалисты из Московского художественного театра спроектировали систему освещения таким образом, чтобы отбрасывать нужное количество драматической тени на довольно изможденное лицо Димитрова, не допуская нагрева, который мог бы ускорить его разложение.

Одна лишь проблема поставила бальзамировщиков в тупик. Как именно должен выглядеть Димитров в своем новом, вечном обличье? Химические ванны и инъекции, которые использовались для поддержания жизни его лица и рук, словно отбелили его кожу. Пришлось нанести слой грима, чтобы восстановить естественный цвет. Чтобы решить, каким должен быть этот оттенок, бальзамировщики изучили пигментацию ста пятидесяти болгарских студентов и пришли к среднему, «идеальному» болгарскому тону кожи, который затем нанесли на мумию. Таким образом, Димитров стал не просто главой партии или отцом нации, но и совершенным синтезом всех болгар.

Когда 14 марта 1953 года от разрыва артерии умер Клемент Готвальд, глава Коммунистической партии Чехословакии (всего через пять дней после посещения похорон Сталина в Москве), многим это событие показалось последним актом верности своему хозяину. Как и в случае с Димитровым, бальзамировщики из Мавзолея Ленина немедленно приступили к работе по сохранению тела алкоголика и, скорее всего, сифилитика. Сначала у Готвальда удалили внутренние органы и поместили их в стеклянные банки, в то время как остальную часть тела одели в военную форму поверх двух пар резиновых костюмов. Только лицо и руки Готвальда остались на открытом воздухе. Их поддержание в презентабельном и свежем виде требовало частых и тщательных вмешательств, включая инъекции парафина и вазелина. Каждую ночь после того, как последние посетители покидали пражский мавзолей, тело Готвальда спускалось в подвальную лабораторию, где проводились специальные омовения. Все, что касалось этого процесса, – от деталей бальзамирования до помощи, оказанной советскими друзьями Чехословакии, – держалось в строжайшем секрете.

Несмотря на (или, возможно, из-за) такой секретности в Праге распространились слухи о том, что с телом не все в порядке. Всего через месяц после смерти Готвальда говорили, что он разлагается и воняет так ужасно, что к нему можно подойти только в противогазе. Позже люди убедились, что лидер разлагался поэтапно. Сначала у Готвальда почернели ступни, затем голени. После этого всю его грудную клетку пришлось залить асфальтом. В этот момент все тело – к тому времени уже невыносимо накаченное ядами – пришлось сжечь.

Все это было неправдой. Согласно скрупулезным записям, которые вели бальзамировщики, за все годы, что тело Готвальда было выставлено на всеобщее обозрение, оно пострадало лишь от легкого обесцвечивания ладоней. Однако в народном воображении тело Готвальда стало чехословацкой версией «Портрета Дориана Грея». По мере того как падал режим, разлагался и труп. И действительно, хотя его плоть оставалась неприкосновенной, наследие Готвальда пострадало. В 1962 году когда Чехословакия окончательно порвала со сталинизмом, как и со своей правящей идеологией, тело лидера по-тихому кремировали.

После кремации прах Готвальда поместили в небольшой колумбарий внутри мавзолея. После падения Берлинской стены в 1990 году Коммунистическая партия Чехословакии, окончательно лишившаяся власти, решила, что пришло время перенести своего бывшего лидера на обычное кладбище. Предполагалось, что историк, связанный с мавзолеем, заберет урну и поместит ее на участке, специально арендованном для этой цели. По дороге из мавзолея историк зашел в пивное заведение и, выходя, забыл прах. Нынешнее местонахождение останков так и остается неизвестным.

Города, восстановленные из руин войны; заводы, вырастающие из голой земли; блестящие лидеры, которых благодарное население чествует вечно: все эти атрибуты составляли сказочный мир высокого сталинизма. Реальность была совсем иной. Предполагалось, что коммунистическая реальность бесконечно пластична на своем непрекращающемся пути к золотому будущему. Вместо этого слишком часто она оказывалась увязшей в грязи.

Новые жилые комплексы в Мурануве и Сталинвароше быстро перенаселились и погрязли в антисанитарии. Доменные печи городов нового образца едва справлялись с производством стали из-за отсутствия технических знаний и надлежащего сырья. Экономический рост застопорился или пошел вспять. Сельское хозяйство, недавно коллективизированное на большей части территории блока, пришло в особенно резкий упадок. В начале 1950-х годов, когда надежды на прогрессивную трансформацию общества рухнули, партийные лидеры все чаще пытались объяснить свои неудачи обвинениями в саботаже и государственной измене. Лето 1950 года стало периодом особенно сильной паранойи.

На Корейском полуострове только что разразилась война. В Чехословакии начинался второй период реализации первого пятилетнего плана – централизованной экономической программы, определяющей развитие всей страны. В то же время на крайнем юге и западе страны, недалеко от границы с «империалистической» Западной Германией, на чешских полях появился зловещий противник: колорадский жук.

Колорадский жук обитает в Северной Америке, и Коммунистическая партия Чехословакии интерпретировала его появление на чешской земле как преднамеренный акт саботажа – практически как акт войны. В правительственных заявлениях утверждалось, что насекомых сбрасывали с самолетов ВВС США. Не довольствуясь поджогом корейских деревень, эти «гангстеры в самолетах» теперь также пытались испортить с таким трудом добытый урожай чехословацких ферм.

Чешских школьников быстро призвали на войну против этих «шестиногих послов Уолл-стрит». Работая в четко скоординированных боевых порядках, вооруженные только стеклянными банками и острым зрением, юные пионеры заманивали в ловушку и убивали империалистического врага в огромном количестве. «Все в бой против колорадского жука!» – гласили транспаранты.

В чешской прессе картофельный вредитель превратился в метафору, символ всех доморощенных врагов социализма. Одна пражская газета написала, что внедрение насекомого-вредителя было лишь очередной провокацией Запада, в цепочке саботажа, кульминацией которого стало внедрение агентов на высшие уровни правительства. Теперь настало время разоблачить этих предателей.

В тот же год, когда на чешских полях появились колорадские жуки, почти в каждой стране советского блока были организованы показательные процессы над предполагаемыми предателями, шпионами и саботажниками. Как и во время великих сталинских показательных процессов 1930-х годов, объектами этих расследований были одни из самых выдающихся и влиятельных членов коммунистической партии. Например, до того как Рудольф Сланский предстал перед судом, он был вторым по влиятельности человеком в коммунистической партии Чехословакии. В Венгрии Ласло Райк организовал ту самую тайную полицию, которая всего несколько лет спустя арестовала его.

И когда падало каждое из этих деревьев-гигантов, они утягивали за собой десятки других людей. Показательные судебные процессы были спланированы как пьесы. Каждый вопрос обвинителей и каждый ответ свидетелей были прописаны заранее. В Венгрии Матьяш Ракоши, глава коммунистической партии, лично составил не только обвинительный акт Райку и вопросы, которые задавал ему судья, но даже ответы Райка на эти вопросы. На каком-то уровне обвиняемые понимали свою роль в этом танце. Когда суд над Райком закончился (его приговорили к смертной казни через повешение), глава венгерской тайной полиции отвел его в маленькую комнату рядом с залами суда и обнял, сказав ему: «Ты был великолепен, мой дорогой Ласло».

Как эпизоды многосерийной драмы, самые захватывающие части показательных процессов на всю страну транслировались в прямом эфире по радио. Работа останавливалась, фабричные рабочие откладывали инструменты, чтобы выслушать признания обвиняемых. Это могло привести к странным ситуациям, поскольку сценарии, использованные в судебных процессах, часто противоречили голым фактам реальности. Романист Петер Надас описал одну из таких сцен. На процессе по делу Райка, в то время как один из обвиняемых давал показания о преступлениях Райка, его отец, мать и маленький сын слушали происходящее из дома. В какой-то момент Райк упомянул, что в ходе сложного заговора с целью убийства лидеров венгерской партии, организованного югославскими службами безопасности и ЦРУ, ему пришлось отлучиться, чтобы присутствовать на похоронах своего отца. При этих словах сын обвиняемого взорвался:

«Почему он так сказал? Но он не приходил в тот день домой! Дедушка! Почему? Почему ты ничего не отвечаешь? Дедушка, пожалуйста, ответь мне! Почему он так сказал? Ты же жив, дедушка?! Дедушка, пожалуйста!» Но дедушка сидел в гробовом молчании. Он не произнес ни слова.

Даже ребенок смог разглядеть очевидную ложь происходящего, но именно дедушка уловил суть дела. Целью показательных процессов было не рассказать убедительную историю о состоянии дел, а показать, что никто, кроме партии, не в состоянии установить истину.

Признание обвиняемого было самой важной частью, демонстрирующей степень власти режима. Любой мог казнить оппонента. Даже обвинить кого-либо в преступлении было несложно. Но заставить их признать, по-видимому, по доброй воле, то, что было не только ложным, но и явно абсурдным, – для этого требовалось настоящее мастерство.

В Венгрии, Болгарии и Албании многих жертв показательных процессов обвиняли в сотрудничестве с Тито, президентом Югославии и главным предателем того времени. В отличие от всех других коммунистических лидеров Восточной Европы, за частичным исключением Энвера Ходжи из Албании, Тито пришел к власти без помощи Красной армии. Его собственные коммунистические партизаны изгнали из Югославии державы «оси». Хотя Тито на протяжении 1930-х годов и был членом Коминтерна и лояльным сталинистом, он не был обязан своей позицией Сталину и не чувствовал необходимости советоваться с ним по каждому своему решению. Тлеющие разногласия между ними привели к разрыву летом 1948 года, кульминацией которого стала советская блокада границ Югославии и призывы к югославскому народу свергнуть Тито.

Раскол между Тито и Сталиным разрушил единство Восточного блока. Представление о том, что восточноевропейцы могли последовать примеру Тито и следовать собственным путем к коммунизму независимо от Советского Союза, представляло непосредственную угрозу советской гегемонии в регионе. Следовательно, Сталин поручил своим начальникам тайной полиции заняться охотой на предполагаемых титоистов в руководстве всех восточноевропейских партий.

В Югославии ситуация была обратной. Наиболее подозрительными были те члены Югославской коммунистической партии, которые могли встать на сторону Сталина. Таких внутренних врагов могли быть тысячи. Но они не были классовыми врагами или фашистами, они были членами партии, в основном закаленными партизанами. Их казнь стала бы пустой тратой драгоценного материала для строительства социализма. Вместо этого их пришлось перевоспитывать.

Для этой цели выбрали остров в Средиземном море под названием Голи Оток, или Голый остров. Легенда гласит, что хорватский скульптор Антун Аугустинчич, исследуя Адриатику в поисках качественного камня, наткнулся на особенно мрачный островок, на котором когда-то располагался мраморный карьер. Выжженный солнцем, без деревьев и малейшего намека на цивилизацию, он представлялся идеальным местом для тюрьмы. Аугустинчич рассказал об этой идее министру внутренних дел Хорватии, от которого идея дошла до ушей Тито и была быстро одобрена.

В конце концов, мрамор из карьера Голи Оток оказался непригодным для использования. Впрочем, это не имело значения. Остров стал местом, где лепили из человеческой глины, а не из камня. Заключенные таскали добытые блоки вниз к морю, а затем обратно на холм, снова и снова. Такой вот Сизифов труд.

На Голи Отоке, по крайней мере официально, не было тюремщиков. Заключенные, прибывавшие со всех уголков Югославии, были в основном членами коммунистической партии. Они отвечали за все аспекты своей жизни, занимаясь уборкой, приготовлением пищи и строительными работами. Они были и заключенными, и сами себе надзирателями, стукачами и следователями. Они также были палачами: доказать, что ты «исправился», можно было только через избиение других заключенных. В тот момент, когда заключенные прибывали на остров с материка, они сталкивались со своим первым испытанием: пыткой под названием строй. Все заключенные, уже находившиеся на острове, выстраивались в два ряда, в то время как вновь прибывшие высаживались на берег. Под ритмичное скандирование Ти-То! Мар-ко! новые заключенные бежали босиком полтора километра между колонной из четырех тысяч человек. Даже бывшим генералам приходилось пережить это посвящение болью. Вместе с другими «шишками» коммунистической партии им пришлось публично признаться в своем падении.

Казалось бы, легко высмеять атмосферу паранойи, которая привела к сталинским показательным процессам и созданию адской исправительной колонии на Голи Отоке. Почти все, кто был замешан в процессах, были невиновны, по крайней мере, в предъявленных им обвинениях. Как и многие из тех, кого держали на Голом острове. Но даже если обвинения против заключенных оказывались необоснованными, у правительства были основания проявлять осторожность. Тито действительно окружали советские шпионы, которые подкупили большую часть его личной охраны. В первые годы холодной войны международная напряженность была очень высокой.

Как коммунистический, так и антикоммунистический блоки полагались для продвижения своих целей на тайные средства. К концу 1940-х годов Восточная Европа кишела секретными агентами и кипела разведывательными операциями. Берлин в этот период был, пожалуй, самым наводненным шпионами городом в истории, в то время как лесистая граница между Австрией и Чехословакией стала гигантским плацдармом для эвакуации и незаконного проникновения. Некоторые из наиболее амбициозных операций, проводимых под руководством Запада, включали переправку антикоммунистических эмигрантов в их родные страны морским путем или высадку их с воздуха, как это несколько раз провернули в Албании.

В ходе операции «Ценность» 1949 года группа албанских партизан должна была спровоцировать антикоммунистическое восстание в горах. Эта попытка потерпела полное фиаско, катастрофическое предварение вторжения в залив Свиней. Однако идея вооруженного сопротивления коммунизму сама по себе больше не казалась нелепой. Во многих странах Восточного блока в середине 1950-х годов антикоммунистические партизанские силы стали фактом жизни. Некоторые из этих групп были продолжением движений сопротивления военного времени. Другие состояли из бойцов, перешедших на сторону стран «оси» и не ожидавших пощады от новых правительств, возглавляемых коммунистами.

В странах Балтии их называли «Лесные братья». В Румынии – гайдуки. Безусловно, самое крупное такое движение имело место в Польше. Там после войны многие подразделения Армии Крайовой, огромной подпольной партизанской группировки, которая противостояла немцам на протяжении всей оккупации, просто продолжали сражаться еще долго после объявления мира. Некоторые из этих солдат присоединились к новой организации под названием «Свобода и независимость» (WiN), занимающейся вытеснением советских войск с польской территории. Другие действовали самостоятельно, отступали в леса, где чувствовали себя в наибольшей безопасности, и действовали способами, которые наводили на мысль как о бандитских формированиях, так и об армии повстанцев.

Обычно эти группировки пользовались поддержкой сельского населения. На большей части территории Польши состояние гражданской войны сохранялось вплоть до конца 1940-х годов. В конечном счете коммунистические силы безопасности, вооруженные огромным преимуществом в живой силе и готовностью применять жестокие методы, одержали верх. В период с 1945 по 1947 год им удалось захватить руководителей четырех последовательных итераций или «команд» WiN. Польские эмигранты на Западе, которые считали WiN своей последней надеждой на возвращение в свободную Польшу, отчаялись.

И тогда произошло чудо. В 1948 году возникло пятое командование сопротивления. Прибыв на Запад после трудного путешествия под прикрытием по Восточной Германии, эмиссары этой новой организации хвастались, что в их распоряжении сотни вооруженных людей, жаждущих вступить в борьбу с советскими оккупантами.

Для поляков-эмигрантов, которые сражались в антикоммунистическом подполье, новое формирование стало ответом на их молитвы. Западные шпионские агентства, особенно ЦРУ, также пришли в восторг. Им нужны были союзники на местах на случай третьей мировой войны, люди, на которых можно было бы положиться при диверсиях на железных дорогах и спасении парашютистов, а также помощники по повседневной работе и шпионажу за врагом. WiN идеально подходила по всем параметрам. В течение почти пятилетнего периода американцы поддерживали группу обучением, оборудованием и деньгами – в общей сложности более полумиллионом долларов золотом.

Единственная загвоздка заключалась в том, что все это обернулось фальшивкой. Пятое командование было уловкой, частью сверхсекретной программы польской контрразведки под кодовым названием «Операция Цезарь». Пятое командование намеренно разработали, чтобы обмануть иностранные разведывательные службы и заманить в ловушку потенциальных диверсантов, работающих против государства. Но многие из людей, попавших в его сети, так и не узнали об этом. В дополнение к своим западным кураторам польские курьеры и солдаты Пятого командования искренне верили, что работают над свержением коммунистического правления. Они осознавали свою ошибку только при аресте – и часто не осознавали даже тогда.

Прикрытие Пятого командования было раскрыто в 1952 году, когда польские газеты раструбили о поимке агентов, сброшенных на парашютах в Польшу с Запада. Десяткам заговорщиков, втянутых в фиктивную организацию провокаторами, грозило пожизненное заключение или казнь. Бывшие двойные агенты с гордостью объявили, что им удалось сорвать заговор, вынашиваемый «брызжущими слюной прихвостнями капитализма». По сей день никто не знает, кто отдал приказ о раскрытии заговора, хотя главным подозреваемым является сам Сталин. Возможно, это было связано с избранием Эйзенхауэра, предупредившего американцев о силе советского контроля в странах-сателлитах, хотя никто до сих пор не знает наверняка.

Здесь история операции «Цезарь» пересекается с историей моей семьи небольшим, но волнующим образом. После войны мой дед (и тезка) Якуб Микановски работал в том же подразделении государственной безопасности – контрразведке, – которое курировало операцию «Цезарь». Путь Якуба в мир разведывательной работы был долгим и тернистым. Большую часть войны он провел в подполье, в лесах. После того как его захватили немцы, он бежал за пределы Минска, где встретил группу заблудившихся советских пограничников. Вместе они пересекли немецкую линию фронта под Смоленском. Там началась его карьера солдата. Он записался на курсы диверсионной тактики, а затем в парашютную школу.

Весной 1942 года Якуба забросили в тыл врага в Беларуси. Он сражался с партизанами в Барановичских и Бобруйских лесах. Ужасающее количество жертв среди его начальства привело к его быстрому продвижению по карьерной лестнице. За несколько месяцев он прошел путь от командира отделения до командира взвода. К ноябрю 1942 года он числился командиром роты. В том же месяце он подал заявление о вступлении в коммунистическую партию. Еще почти два года он продолжал сражаться в лесу. За это время в белорусских лесах произошли одни из самых страшных зверств, совершенных за всю войну. Излюбленной тактикой нацистских охотников за партизанами было войти в деревню, подозреваемую в коллаборационизме, собрать всех крестьян, запереть их в сарае и поджечь его. Якуб лично засвидетельствовал многие такие дикие акции. Со своей партизанской бригадой он лично освободил несколько сотен еврейских заключенных из пересыльно-трудового лагеря. Этот поступок позже принес ему краткое упоминание в третьем (и, на мой взгляд, лучшем) томе книги «История рабочего класса Белорусской Рабочей Республики». Отвага также обеспечила ему должность в аппарате безопасности новой Польской Народной Республики. Тайная полиция и министерство внутренних дел набирали большинство сотрудников из бывших партизанских отрядов. Их члены доказали свою верность, испытаны в боях и привыкли действовать тайно: идеальные кандидатуры для шпионов и перехватчиков шпионской информации.

Для них война никогда не заканчивалась. Они перешли непосредственно от ведения подпольной войны против Германии к ведению холодной войны против Запада. В день, когда в Европе была объявлена победа, мой дед все еще находился в Беларуси, сражаясь с остатками армии генерала Андрея Власова – отступниками из Красной армии, перешедшими на сторону нацистов. После этого его назначили одним из сотен оперативных сотрудников, участвовавших в масштабной операции «Цезарь». Его подпись стоит на некоторых отчетах, которые отправили постоянному наблюдателю КГБ по польским делам. И так и не удалось выяснить, насколько глубоко было его участие в событиях. Соответствующие разделы его личного дела давным-давно отредактировали.

Семейная легенда, однако, связана с печальной историей Пятого командования. Где-то в начале 1950-х работодатель моего деда предложил ему премию. Он мог получить ее либо в виде автомобиля, либо в виде шубы. На решение, которое стало притчей во языцех, повлияла моя бабушка Зофья: из-за своей глупой тяги к роскоши она велела ему выбрать шубу.

Тем не менее по тем временам подарок был шикарный. Для сравнения: одним из главных двойных агентов, участвовавших в операции «Цезарь», был человек по имени Марьян, оперативная кличка Артур. Артур сделал больше, чем кто-либо другой, чтобы завербовать, а затем предать других членов подполья. За это его наградили новогодней посылкой, в которой лежали четыре коробки чая, две банки сардин, одна банка фруктового компота, одна банка какао-порошка, одна банка шоколада в порошке и две пары нейлоновых чулок.

Две пары чулок – вот это настоящая роскошь! В Польше скудные стояли времена. Продукты и топливо все еще выдавались по карточкам. Товаров, как правило, не хватало. Так почему же моему дедушке предложили пальто или машину? Я предполагаю, что это было связано с завершением операции «Цезарь». Пятьсот тысяч долларов золотом, перехваченные польской контрразведкой в ходе заговора, равнялись тогда примерно десяти миллионам долларов по сегодняшнему курсу Шуба была, возможно, его долей.

Не все угрозы, с которыми сталкивались службы безопасности Восточной Европы, представляли собой шпионы и двойные агенты. Бояться следовало и категорически неосязаемых продуктов многолетней борьбы коммунистической партии с религией. Тоталитарная, атеистическая партия-государство не могла мириться ни с какими конкурирующими источниками власти, тем более с теми, которые несли на себе отпечаток божественной санкции. Допускались исключительно мирские чудеса – такие, как строительство многоквартирного дома за шесть дней, в то время как те, которые спускались с небес, приходилось разоблачать и подавлять.

Эти два противоборствующих отношения к священному столк нулись наиболее сильно в случае так называемого Чихошийского чуда, произошедшего в Чехословакии. 11 декабря 1949 года в маленькой деревенской часовне на Моравском нагорье приходской священник отец Йозеф Туфар произносил адвентистскую проповедь. Внезапно металлический крест на алтарном столике позади него сдвинулся сам по себе. Поскольку он стоял лицом к алтарю, сам Туфар ничего этого не видел, но двадцать его прихожан засвидетельствовали, что видели, как крест трижды наклонялся, или «кланялся», а затем возвращался в исходное положение, при этом никто из присутствующих к нему не прикасался.

Весть об этом чуде распространилась, и в течение нескольких дней церковь стала местом паломничества людей со всей Чехословакии. С этим событием связывали слухи и пророчества, особенно о неминуемой войне. Сам Туфар преисполнился дурных предчувствий. Он не притворялся, что понимает, что произошло на самом деле, но был уверен, что не имеет к этому никакого отношения и что это чудо свидетельствовало об опасности для его прихожан. Однако священник не смог предвидеть, что львиную долю вины за произошедшее ему придется взять на себя.

Государственная служба безопасности Чехословакии арестовала отца Туфара 28 января 1950 года. Приказ, по-видимому, исходил из высших эшелонов Чешской коммунистической партии. Вскоре после этого в масштабную облаву оказались вовлечены другие, более высокопоставленные представители чешского духовенства. Похоже, государство готовило почву для грандиозного показательного судебного процесса, в ходе которого католическую иерархию планировалось обвинить в заговоре против государства на самых высоких уровнях, вплоть до Рима.

Чудо в Чихошах стало решающим доказательством на этом процессе. Отца Туфара заставили признать, что он лично инсценировал чудо по приказу своего церковного начальства. Он отказывался, и чтобы уговорить его признаться, сотрудники тайной полиции не давали ему спать и по очереди избивали. Через четыре недели миссия наконец удалась: отец Туфар подписал положенный перед ним документ, хотя подписью настолько нечеткой, что возникает вопрос о ее подлинности.

Затем его отвезли обратно в церковь в Чихоши и велели продемонстрировать на камеру, как он осуществил свой обман. Кадры сохранились: у Туфара сломаны руки, отсутствуют зубы, и он едва может стоять на опухших ногах. Вскоре после окончания съемок он потерял сознание. Через день, несмотря на вмешательство лучших пражских врачей, он скончался. Официальной причиной был указан разрыв язвы. Его тело спрятали, а позже похоронили в братской могиле, смешав его кости с костями циркового слона, чтобы сбить со следа будущих искателей реликвий. Из-за отсутствия главного свидетеля показательный процесс отменили. Остальные обвиняемые представители духовенства получили длительные тюремные сроки. Некоторых отправили работать на урановые рудники. В последующие годы инцидент в Чихоши стал запретной темой в Чехословакии, за исключением одного момента летом 1968 года, когда расследование истинных обстоятельств смерти Туфара ненадолго возобновили.

Однако с 1989 года церковь в Чихошах вновь стала объектом паломничества, а в отношении отца Туфара были начаты процедуры беатификации. Центральным в них был вопрос о чудесном перемещении креста. Сталинские следователи были уверены, что кто-то провернул трюк с помощью блока, спрятанного внутри алтаря. Однако они так и не смогли найти доказательств существования такого устройства. Конечно, следователи никогда не рассматривали возможность того, что чудо могло быть делом рук Бога, точно так же как нынешние следователи из Ватикана наверняка будут отрицать какую-либо причастность дьявола.

Несмотря на то что чудо в Чихошах глубоко обеспокоило коммунистические власти, оно стало единичным событием, не имевшим заметного продолжения. В Польше все было по-другому Там чудеса происходили волнами. Во многих участвовали иконы Девы Марии, которые либо самопроизвольно «обновлялись», либо внезапно начинали мироточить. В период с 1949 по 1950 год – в самый разгар сталинского террора – тайная полиция зафиксировала 280 отдельных случаев таких явлений.

Самое известное такое чудо произошло в Люблине, где 3 июля 1949 года икона Девы Марии в городском соборе пролила слезы. В течение нескольких дней весть о чуде распространилась по всей Польше. Паломники начали прибывать со всей страны. Многие утверждали, что плачущая Мадонна мгновенно исцелила их недуги. Вскоре толпы настолько разрослись, что их уже нельзя было контролировать. Настроение среди паломников было напряженным. Тысячи людей собрались, чтобы увидеть изображение и исповедаться. Обращений было много. Профессор философии католического университета Люблина вспоминал о стопках разорванных партийных билетов, сложенных на алтарях. Даже сотрудники коммунистической полиции простирались ниц перед иконой.

Для наблюдения за ситуацией было направлено подразделение польской тайной полиции. Сотрудники тайной полиции изучили икону и установили, что для создания «слез» не использовалось никакого искусственного вещества. Тем не менее они заставили местную прессу обвинить католическую иерархию в фабрикации чуда как в контрреволюционной провокации. Они закрыли собор и привезли на автобусе группу рабочих с обувной фабрики, которых призвали забросать оставшихся паломников кирпичами. В последовавших беспорядках затоптали насмерть двадцатиоднолетнюю студентку. Полицейский кордон перекрыл собор, созвали специальную конференцию, чтобы осудить действия церкви. Лозунгом собрания стала фраза «Конец средневековой отсталости».

Тем не менее паломничества продолжались и все чаще перерастали в политические протесты, направленные против коммунистических властей. Толпа чередовала религиозные песни с лозунгами типа «Долой коммунизм!» и «Да здравствует духовенство!». В какой-то момент распространился слух, что перед монастырем капуцинов арестовывают паломников. Паломники устремились к ближайшему участку милиции и забросали его камнями. Ополченцы и полиция окружили их, арестовали сотни людей, большинство из них заключили в тюрьму под Люблинским замком.

Эта акция временно положила конец безумию в Люблине, а вдобавок вызвала волну новых чудес по всей стране. Некоторым нашлись свидетели и вещественные доказательства. Другие существовали только в виде слухов. Один из милиционеров, арестовавших люблинских паломников, как сообщается, впоследствии ослеп. У другого иссохла рука. В другом месте рассказывали, что член коммунистической партии, насмехавшийся над Пресвятой Девой, превратился в свинью.

Несмотря на эти тревожные инциденты, польская тайная полиция проявила себя довольно стойко в борьбе с дальнейшими проявлениями Девы Марии в народной республике. Когда она появилась в виде неземного сияния на шпиле церкви в районе Муранув в Варшаве, шпиль покрасили в черный цвет асфальтом. Когда она явилась девочке-подростку на пастбище около деревни Мазуры, они арестовали девочку. Затем, когда за ночь на том месте, где стояла Пресвятая Дева, появился миртовый куст, они сожгли его. Позже, когда Богородица явилась другой девочке-подростку на щавелевом поле за городом Заблудув, полиция окружила поле и засыпала щавель негашеной известью. Ничто из этого не помешало людям собрать пепел и разбросать его вокруг своих домов как оберег.

Наконец, устав играть в прятки с Божьей Матерью, секретная полиция начала обобщать то, чему они научились за двадцать лет трудной борьбы, в серии сверхсекретных внутренних отчетов. Отчеты, задуманные как руководства для сотрудников на местах, охватывали такие темы: как вести себя с толпой, как сносить незаконные часовни и что делать с самими провидцами. Эти публикации касались уникальной восточноевропейской проблемы; они стали практическими пособиями по пресечению чудес.

13

Социализм

Все представители того поколения сохранили память о том, где их застала новость о смерти Сталина. Когда 5 марта 1953 года «садовник человеческого счастья» отошел в мир иной, новость транслировалась из всех громкоговорителей и радио по всему советскому блоку. Сотни тысяч скорбящих вышли на улицы, заполнив главные площади и самые величественные бульвары Будапешта, Варшавы и Праги.

Сельская местность и заводы тоже скорбели в надлежащем сталинском стиле. Десятки тысяч рабочих и крестьян немедленно подали заявления о вступлении в коммунистическую партию. На стекольном заводе № 12 в Туре (Польша) рабочие пообещали «следовать линии, указанной товарищем Сталиным, и активизировать свои усилия на производственном фронте», в то время как в деревне Гжечна Панна (в переводе – «Вежливая девушка») фермеры пообещали повысить урожайность зерна с каждого гектара своей земли. В деревне Шлезин семидесятидвухлетняя женщина публично заявила, что лучше бы она умерла вместо Сталина, поскольку весь ее вклад в будущее человечества – это воспитание маленьких детей, в то время как Сталин и его «бессмертная мудрость» совершенно необходимы «людям всего мира».

Венгерский поэт Дьердь Фалуди, интернированный в печально известную тюрьму в Речске, миниатюрный ГУЛАГ по советскому образцу, где заключенных морили голодом и забивали до смерти, заставляя работать в открытых каменоломнях, узнал о смерти Сталина на несколько дней позже остальных своих соотечественников. Тюремный парик махер вошел к нему в камеру, обнял его и воскликнул: «Кавказский бандит наконец-то покинул этот мир!»

Фалуди привезли в Речск тремя годами ранее, в 1950 году, осудив за преступления, заключавшиеся в возвращении в Венгрию из-за границы, в том, что он писатель и в отказе вступать в ряды коммунистической партии. Официальной причиной лишения его свободы было то, что его предположительно завербовала американская разведка с целью организации восстания и свержения народной республики. Осознавая, что сопротивление бесполезно, Фалуди признался в предъявленном обвинении. Следователь обрадовался и призвал его как «человека с богатым воображением» написать «действительно красивое и заслуживающее доверия признание». Теперь писатель восхищался тем, как охранники лагеря извинялись перед своими заключенными и, нервничая, наблюдали за небом, ожидая американские самолеты.

Смерть Сталина стала первым толчком лавины политических событий. Потребовалось несколько лет, чтобы она развернулась в полную силу. Через несколько месяцев после смерти Сталина руководство Венгрии объявило всеобщую амнистию для политических заключенных. Фалуди освободили вместе со всеми остальными заключенными лагеря в Речске. В последующие недели в Польше, Чехословакии, Восточной Германии и Болгарии вспыхнули забастовки и восстания рабочих. Но настоящий шок наступил в феврале 1956 года, когда Никита Хрущев произнес свою «секретную речь» на закрытом собрании Коммунистической партии СССР. Он обвинил Сталина во множестве преступлений, включая казнь большей части Политбюро в 1937 году и отсутствии должной подготовки Советского Союза к войне с Германией в 1941 году. При всей секретности выступления Хрущева его содержание просочилось наружу и быстро распространилось по всему Союзу. Разочарование, которое оно вызвало у истинно верующих, не передавалось словами. Как сказал один чешский коммунист, «заявление Хрущева произвело эффект, похожий на то, как если бы объявить монахине-урсулианке, что Бога нет, а Вольтер лучше папы римского».

Обращение Хрущева получило статус самой значительной речи XX века. В долгосрочной перспективе оно ознаменовало смерть сталинизма как метода правления во всей империи. За очень немногими исключениями, век массовых тюремных заключений и казней подошел к концу. Отныне железному кулаку коммунистической власти пришлось надеть бархатную перчатку. Непосредственные последствия смены лидера оказались столь же радикальными. В Польше «тайная» речь Хрущева привела к беспорядкам и в конечном счете к смене высшего партийного руководства. В Венгрии она вызвала революцию. Почти месяц в октябре и ноябре 1956 года страной управляли протестующие на улицах и рабочие Советы. В Будапеште толпы людей снесли колоссальную бронзовую статую Сталина и линчевали сотрудников тайной полиции перед их же штаб-квартирой. Чтобы подавить восстание, потребовалось вторжение советских войск и недели кровопролитных уличных боев.

Как только Венгерскую революцию подавили, Янош Кадар, глава восстановленной Венгерской коммунистической партии, заключил негласный пакт с народом: не высовывайтесь, никогда больше не упоминайте о восстании и наслаждайтесь жизнью в (относительном) мире и процветании. Призыв стал началом новой эры, получившей название «коммунизм гуляша», определившей направление развития региона в целом.

Коммунистические правительства ослабили свою хватку по всему Восточному блоку. Организованная политическая оппозиция по-прежнему была категорически запрещена, но культура становилась все более открытой для влияний с Запада. В Чехословакии, где сторонники жесткой линии партии отказались от власти только в 1962 году, в десятилетие 1960-х расцвел кинематограф – Милош Форман, Иржи Менцель и Вера Хитилова. Во время оттепели, последовавшей за 1956 годом, обрело свой голос новое поколение польских режиссеров, включая Анджея Вайду и Романа Полански. С новым искусством пришли новые идеи, которые быстро нашли отклик в политике. В 1968 году Александр Дубчек, недавно избранный глава Чехословацкой партии, объявил о серии реформ, которые помогли бы восстановить местный контроль над экономикой и открыли парламент для многопартийного правления. Важно отметить, что он также отменил практически всю цензуру в стране, положив начало краткому периоду открытости, отмеченному в истории как «Пражская весна».

Дубчек задумывал эти изменения как адаптацию социализма к чехословацким условиям, или, по его выражению, «социализм с человеческим лицом». Однако советскому руководству эта внезапная либерализация показалась экзистенциальной угрозой. В августе 1968 года Брежнев, преемник Хрущева на посту главы СССР, ввел танки. Как и в Венгрии в 1956 году, грубая военная сила могла сохранить контроль Советского Союза над «зоной безопасности», которую он завоевал для себя в войне.

После этого вторжения многие в Чехословакии опасались полномасштабной чистки. Вместо нее, однако, началось постепенное, хотя, возможно, столь же коварное медленное восстановление власти над обществом и культурой; ее, скорее эвфемистически, назвали нормализацией. Начали с нейтрализации оппозиции. В течение нескольких месяцев и лет различных коммунистов-реформаторов, писателей, интеллектуалов и художников, поддержавших «Пражскую весну», уволили с должностей и перевели на черные работы; им также запретили публиковаться или выступать. Практически вся интеллектуальная элита Чехословакии исчезла со своих рабочих мест и, проснувшись, обнаружила себя в заводских подвалах, на улице за укладкой асфальта, за рулем такси. Философы стали водителями бульдозеров. Редакторы стали мойщиками окон. Литературоведы спустились в канализацию. Им предложили жизнь внутреннего изгнанника, без физического тюремного заключения.

В 1950-х годах эти же самые люди просто исчезли бы, их загнали бы в тюрьмы, трудовые лагеря и на урановые рудники, токсичные условия которых считались идеальными для врагов народа. В эссе 1978 года чешский писатель и диссидент Людвик Вацулик подытожил разницу между двумя эпохами: «Пятидесятые отличались революционной жестокостью, а также бескорыстным энтузиазмом. Сегодня нет ни малейшего признака никакого энтузиазма и, за исключением нескольких эксцессов, нет особой жестокости. Насилие стало гуманизированным».

Сталинизм уничтожил своих врагов. Последовавшие за ним социалистические режимы нейтрализовали их. Философ Милан Шимечка назвал это время эпохой «цивилизованного насилия», когда режим больше не пытал людей и не морил их голодом. Тайные полицейские не стучали в двери в четыре часа утра. Если кого-то нужно было допросить, то человека приглашали к назначенному времени, в обычные рабочие часы. Если кто-то попадал в тюрьму, он мог рассчитывать на то, что с ним будут обращаться в соответствии с правилами. И когда в квартирах людей устанавливались подслушивающие устройства, «это делалось без ущерба для мебели».

Чешской тайной полиции, или StB, по большей части запрещалось применять силу или тем более пытки, поэтому им пришлось творчески пересмотреть свои методы преследования. Та к получилось, что 1970-е годы стали золотым веком грязных трюков. Ведущие чешские интеллектуалы проснулись и обнаружили, что их частные беседы, отредактированные в самом нелестном свете, транслируются по национальному телевидению. Так, например, сорвали вечер по случаю дня рождения Богумила Грабала, а ведущие издательства Чехословакии отказались принимать его рукописи. После допросов Грабал ездил на трамвае номер семнадцать по Праге туда и обратно, чтобы как можно сильнее отсрочить момент возвращения домой, поскольку, пока его не было дома, тайная полиция не могла снова вызвать его на допрос.

Лицо Марты Кубишовой, одной из самых популярных певиц страны, наложили на порнографические фотографии, предположительно сделанные в Западной Германии. Затем тайная полиция распространила эти сфабрикованные снимки среди организаторов концертов, редакторов газет, радио- и телестанций, а также ее коллег-певцов, а потом убедились, что все предупреждены, что не следует сотрудничать с Кубишовой или даже произносить ее имя вслух. После этого случая певица смогла найти работу только на заводе по переработке куриного мяса.

Во время обыска в квартире Людвика Вацулика тайная полиция StB конфисковала пачку фотографий, которые он сделал со своей возлюбленной, позирующей обнаженной на средневековых надгробиях. Тайная полиция два года пыталась заставить Вацулика делать то, что они хотели, через шантаж этими фотографиями. Когда он отказался в последний раз, они опубликовали фотографии в газете и показали их по всем телевизионным каналам. В то же время они послали агентов к жене Вацулика Мадле чтобы рассказать ей о его любовнице и надавить на нее, чтобы она развелась с ним или, по крайней мере, донесла на него. Когда супруга Вацулика отказалась, один из агентов рявкнул на нее: «Ты что – святая?»

Все эти грязные трюки помогла воплотить в жизнь слежка, чье незримое постоянное присутствие стало отличительной чертой эпохи. Полиция StB оказывала постоянное давление на диссидентов посредством обысков квартир, допросов и слежек. В соотношении с размерами страны оппозиция была невелика, в то время как тайная полиция располагала огромными ресурсами. За одним диссидентом, отправившимся в отпуск, поручалось следить тридцати спецагентам. Например, тайная полиция сняла квартиру через дорогу от пражской квартиры Вацуликов, чтобы иметь возможность постоянно наблюдать за ними. Когда ведущий драматург-диссидент Вацлав Гавел отправился писать в свой загородный дом, тайная полиция следила за ним во время прогулок, вскрыла его машину и установила специальную наблюдательную будку на сваях – очевидно, она выглядела точь-в-точь как лунный модуль, – чтобы наблюдать за ним, пока он был дома.

При всей эффективности рабочих кадров StB, настоящий прорыв в области слежки за людьми обеспечил технологический прогресс. Начиная с 1960-х годов, новое поколение электронных подслушивающих устройств, телефонных жучков и скрытых камер вдохновило службы безопасности блока на совершение ранее немыслимых подвигов. В 1968 году в первом номере журнала румынской тайной полиции Securitatea рассказывалось о новом прекрасном мире, в котором агенты могли делать то, «что в прошлом считалось чистой фантастикой», например подслушивать разговоры через стены или даже при повешенной трубке.

Не только Румыния выиграла от технологической революции. Даже Албания, наиболее изолированный и испытывающий наибольшие экономические трудности член Восточного блока, приняла эти новые методы. Во времена, когда телевизор стоил восьмимесячную зарплату, а личных магнитофонов просто не существовало, в распоряжении албанской тайной полиции Сигурими находилась целая коллекция миниатюрного электронного оборудования для наблюдения. Агенты прятали «жучков» в сумочках, вазах и деревянных трубках ручной работы. Они даже на учились мастерить их самостоятельно.

Все сообщения и кассеты, записанные такими устройствами, в конечном итоге возвращались в Дом Листьев в Тиране, ныне музей: здесь посетители могут побывать в старых камерах для допросов и изучить различные хитроумные маскировки, которые Сигурими изобрели для своих подслушивающих устройств. Дом Листьев, первоначально построенный как вилла для первого гинеколога Тираны, позже служил штаб-квартирой гестапо, а затем центром разведывательной паутины, которую Сигурими сплели над Албанией. В этот уютный особняк, расположенный вдали от центра города в тени раскидистых платанов и пальм, стекались тысячи часов записанных на магнитофон личных и телефонных разговоров.

Но сколько бы необработанных данных ни перехватывала Сигурими, гарантом ее эффективности было повсеместное размещение своих глаз и ушей. Даже самое безобидное замечание, например жалоба вслух на помидоры на рынке или высказывание чего-то положительного о западногерманской футбольной команде, могли стоить человеку свободы на долгие годы. Румыны научились всегда следить за тем, что они говорят. Собственно, этому научились все жители Восточного блока.

Пишущие машинки показались коммунистическим властям особенно опасными, ведь они были одним из немногих средств массовой коммуникации, оставшихся в частных руках. Середина 1970-х годов стала золотым веком подпольного самиздата в Восточной Европе. Многие ведущие писатели Чехословакии, включая Вацулика, выпускали самодельные издания своих произведений, перепечатывая их в нескольких экземплярах с помощью листов копировальной бумаги. Бумага должна была быть тонкой, как луковичная шелуха; даже в этом случае одиннадцатый и двенадцатый экземпляры в нижней части стопки едва можно было разобрать, и их часто можно было приобрести со скидкой.

Несмотря на низкое качество бумаги и небольшие тиражи, самиздат порой служил запрещенным писателям основным способом существования в печати. Самиздат также был основным способом распространения диссидентской литературы по всему советскому блоку. Люди прочитали последние эссе Вацлава Гавела и Александра Солженицына именно в самодельных машинописных копиях. Тайная полиция обратила на это внимание. Когда осенью 1977 года в Кракове начало распространяться эссе Солженицына 1974 года «Жить не по лжи», тайная полиция вызвала одного из своих самых доверенных секретных информаторов внутри оппозиции и велела ему узнать, на какой из пишущих машинок оно было выполнено. После 1983 года в Румынии приказали регистрировать все пишущие машинки в местном отделении полиции. Каждый год обладателям машинок приходила открытка, вызывающая их в участок для прохождения теста по машинописи под наблюдением – в трех экземплярах, без копирки.

В то время как информаторы могли доложить тайной полиции о внутренней работе диссидентской прессы, оборудование для наблюдения позволяло им постоянно ее отслеживать. К началу 1970-х годов в пражском многоквартирном доме Вацуликов было так много жучков и камер, что супругам приходилось непрерывно следить за тем, что они произносят вслух. С 1969 по 1989 год при необходимости сообщить что-то важное, они писали мелом на грифельной доске, а потом стирали. Если они писали что-либо на бумаге, то немедленно рвали ее и спускали в унитаз.

В мире, где повсюду работали любопытные уши, туалеты служили столь необходимым убежищем или способом бегства (но не везде: восточногерманская Штази приняла меры предосторожности, установив жучки в общественных туалетах, в дополнение к частным ложам в опере и католическим исповедальням). Выросшая в Румынии 1980-х годов, литературовед Кристина Ватулеску однажды услышала, как один из друзей ее отца признался, что «каждую ночь он возвращался домой, запирал все двери и окна, прятался в ванной и разглагольствовал против режима». Даже если его речи никто не записал, это не имело значения – он уже делал именно то, чего хотел режим. Ведь цель происходящего состояла не в том, чтобы убедить граждан в безоговорочных прелестях режима, а в том, чтобы напугать их настолько, чтобы они высказывали свои опасения только наедине с собой. Несогласие имело место быть, но его прятали в ящиках стола или произносили в уединении запертой ванной. И пока ропот оставался там, режим был убежден, что может править бесконечно.

1960-е и 1970-е годы также считаются великим периодом досье. К их составлению приложили руку целые армии информаторов, следопытов, переписчиков и секретарей – не только профессионалов, но и друзей, любовников, даже супругов. Их работа координировалась агентами и контролировалась генеральным штабом. Румынский политзаключенный Белу Зильбер в шутку называл производство досье «первой великой социалистической промышленностью».

Слежка породила тонны документов, а досье на авторов-диссидентов разрослись до толстовских размеров и джойсовского уровня детализации. В процессе тайные полицейские стали учениками изящного искусства литературной критики. В поисках Марина Преды, одного из ведущих писателей Румынии, агенты Секуритате опросили друзей его детства, выясняя прошлые травмы и скрытые мотивы. В досье добавилась история о том, как юный Преда был «шокирован, случайно увидев гениталии своего отца». Тем временем другие члены команды усердно работали, анализируя отношения писателя с тремя его бывшими женами. Чувствуя неуверенность в своих способностях по чтению и восприятию художественной литературы, они наняли профессионального литературного критика, чтобы выяснить уровни смысла, скрытые в романах объекта их интереса.

После того как чешского журналиста Иржи Ледерера освободили из-под стражи в 1970 году, три или четыре раза в неделю его вызывали в тюрьму для подробных допросов. Здесь ему пришлось объяснять смысл, вложенный в свои статьи, предложение за предложением и пункт за пунктом, в то время как его собеседник задавал ему вопросы вроде: «К чему вы клонили в комментарии в круглых скобках?» или «Что вы хотели предложить читателю этим многоточием?».

Работая с текстами на таком детальном уровне, тайная полиция практически выступала в роли соавторов или редакторов некоторых писателей. Чешский философ Карел Косик признавал, что StB оказали ему большую помощь в литературной работе, поскольку, неоднократно изымая и уничтожая его рукописи, они заставляли его снова и снова переформулировать свои мысли, позволив, таким образом, исправить недостатки в своих рассуждениях. Людвик Вацулик в своих фельетонах и авторефератах воссоздал в образах отдельных персонажей многих реальных тайных полицейских. Довольно грозный персонаж, подполковник Нога, «невысокий мужчина, хорошо сложенный, с темной кожей и волосами», чей едва различимый акцент выдавал его происхождение как моравского фабричного рабочего, постоянно присутствует в работе Вацулика «Чашка кофе с моим дознавателем». Ежемесячные допросы Вацулика майором Фишером из StB заняли столь значимое место в его «Книге мечтаний чеха», что Вацулик посчитал своим долгом дать самому майору Фишеру почитать черновик перед публикацией. Майор вернул рукопись через месяц, отметив, что, хотя он и не «литературный критик», основываясь на том, что он успел прочитать, Вацулик мог бы «написать и получше».

Именно тайная полиция определяла в Польше, кому разрешается выезжать за границу, какие произведения стоит переводить и кто достоин самых престижных литературных премий. Именно они возвели Анджея Кушневича, автора изысканных, меланхоличных и ныне полностью забытых романов, действие которых разворачивается в последние дни Австро-Венгерской империи, в ранг самых выдающихся писателей 1970-х и 1980-х годов. В свою очередь, Кушневич рассказал своим кураторам все, что они хотели знать о том, что происходит в литературном мире: кто был расстроен тем, что его не удостоили премии, кто планировал эмигрировать и кто общался с оппозицией.

В той же мере, в какой тайная полиция расчищала путь для избранных ею писателей, им было просто и приятно превратить жизнь тех, кого они считали своими врагами, в ад. Герта Мюллер сделала больше, чем любая другая восточноевропейская писательница, для описания специфики жизни в позднесоциалистическом государстве слежки. Ее романы – шедевры тонкой, удушающей паранойи. Она писала, исходя из собственного опыта. Герта, представитель немецкоязычного швабского меньшинства Румынии, выросла в Банате. В колледже она присоединилась к литературной группе, посвященной правдивому описанию условий, в которых они жили. За свою работу в литературном андеграунде она была уволена с работы на фабрике в должности технического переводчика. Ее муж, тоже поэт, также потерял работу. Позже Мюллер была арестована за покупку грецких орехов «по непомерной цене», то есть по курсу черного рынка, на одном из базаров Тимишоары. Секуритате предложило облегчить ей жизнь, если она согласится стать секретным информатором. Женщина отказалась. Преследование усилилось.

К концу 1980-х годов в румынской тайной полиции работало около пятнадцати тысяч активных сотрудников, которые знали, как показаться вездесущими. Швейцар здания, где жила Мюллер, записывал ее приходы и уходы. Бесконечные незнакомцы невзначай входили в ее квартиру и выходили из нее. Грузовик сбил ее на дороге, пока она ехала на велосипеде. Мюллер начала подозревать, что на нее доносят даже ее друзья. Она дошла до того, что начала подозревать своего мужа. Волосы выпадали клочьями. Она больше не беспокоилась о том, чтобы писать правдиво, или публиковаться, или даже о том, как оставаться на плаву. Как она написала в книге «Аудиенция», жизнь превратилась в «ежедневное сражение за то, чтобы не сойти с ума».

Несмотря на всю жестокость и массово причиненные страдания, коммунистическое правление в Восточной Европе, начавшееся в 1950-х годах, привело к подлинной революции в жизни людей. На большей части территории региона оно ознаменовало окончательную смерть феодализма. Крестьяне, веками привязанные к земле, впервые за многие поколения покинули свои фермы, чтобы попробовать свои силы в создании новой жизни в недавно отстроенных промышленных городах. Большие города, разрушенные войной, казалось, в мгновение ока восстали из пепла. Современные удобства, такие как электричество, кинотеатр и телефон, распространились из городов в сельскую местность. Жилье, каким бы скромным оно ни было, стало доступно почти каждому, кто в нем нуждался.

Да, жизнь в Восточном блоке в 1955 году, возможно, была и не слишком комфортной, но ощущением того, что достигнут значительный прогресс, вполне можно было насладиться. О земле обетованной всемирного коммунизма, на которой исчезнут все социальные барьеры, речь, конечно, не шла, но равенство – или, по крайней мере, равенство в строго материальном плане – фактически было налицо. Редко кто мог похвастать намного большим или намного меньшим богатством, чем у соседа. И жизнь, казалось, поступательно улучшалась. Бесплатное школьное образование стало доступно каждому. Грамотность возросла до беспрецедентных высот, как и доступность медицинского обслуживания. Ожидаемая продолжительность жизни приблизилась к западным показателям. Бедность – настоящая, отчаянная бедность – и голод превратились в пережитки прошлого. Отдых в горах, на море или в загородном коттедже из предмета роскоши превратился в норму, на которую могло надеяться большинство людей. Обширные туристические комплексы в Татрах Польши и Словакии, на Черноморском побережье Болгарии и Адриатическом побережье бывшей Югославии и сегодня свидетельствуют о том веке социализированного отдыха.

Но поколение спустя поддерживать энтузиазм по поводу новой системы стало гораздо труднее. Экономический рост замедлился, а революция превратилась в рутину. Смелый новый мир социализма превратился в мир скучного повторения. Венгерский писатель Дьердь Конрад назвал это состояние бесконечного застоя «восточноевропейским настоящим временем». Жизнь текла очень медленно. Когда в семье рождались дети, родители, в том числе и мои, записывали их в списки очередников на получение квартир и автомобилей. Если им везло, ожидание занимало всего тридцать лет.

В продажу всегда поступали одни и те же скудные продукты.

На рынке господствовали некачественные товары – и то хорошо, если вообще поступали. Это был мир конвертов, которые не заклеивались, ручек, которые не писали, и спичек, которые не горели.

В таких условиях застоя и дефицита было трудно поддерживать «революционный» энтузиазм. Никто больше не воспринимал идеологию всерьез. Политика твердо приобрела репутацию царства обмана, пустых лозунгов и бессмысленных увещеваний. К концу 1970-х и началу 1980-х годов догматы марксизма-ленинизма потерпели полный крах и разложились. Почти везде, за исключением, возможно, Албании, стойко воинствующей благодаря почти идеальной изоляции, политики воспринимались, по словам одного румына, как «своего рода аморфное бремя». Политическая подготовка считалась чистой формальностью. Коммунистическая идеология – ее лозунги, ее организации и их требования к своему времени – слились воедино, образовав единую гнетущую туманность повседневной жизни, в которой нужно было просто научиться ориентироваться.

В своем эссе «Сила бессильных» Вацлав Гавел рассказывает историю о воображаемом зеленщике, который вешает на витрину своего магазина табличку с надписью «Трудящиеся всего мира, объединяйтесь!». Он не верит этому лозунгу, и режим не требует, чтобы он в него верил; просто требуется выразить свое почтение, повесив плакат. Для Гавела это притча о жизни в «посттоталитарном обществе», где режим поддерживал порядок, диктуя слова и подавляя свободное пространство, отведенное для самовыражения личности. Но, как обычно в Восточной Европе, абсурдность реальности превзошла воображаемый мир художественной литературы. Однажды реальный бухарестский зеленщик повесил над дверью объявление: «У нас есть капуста». Прохожий быстро добавил ниже примечание следующего содержания: «Новая победа над капитализмом».

В целом юмор служил хорошим барометром того, что на самом деле происходило внутри стран народной демократии. Официальная пропаганда изображала румынского президента Николае Чаушеску героем, гением и практически богом. Однако в частном порядке миниатюрный, с пышными волосами и совершенно определенно страдающий манией величия диктатор был объектом бесчисленных шуток. В одной из них Чаушеску направляется в аэропорт Бухареста, где замечает группу граждан, стоящих в очереди. Он приказывает своему водителю остановиться и спрашивает, чего они ждут. Весь кортеж останавливается, и вскоре водитель возвращается с ответом. «Люди ждут хлеба». – «Мой народ не должен ждать хлеба! – гремит обеспокоенный лидер. – Пусть хлеб раздадут немедленно!» Конечно же, в мгновение ока появляется грузовик, с которого раздают хлеб. Удовлетворенный, Чаушеску возобновляет свой путь и через несколько минут лицезреет другую, еще более длинную очередь. Лидер снова приказывает остановиться и отсылает водителя. «Люди ждут яиц», – докладывают ему. «Моим людям не гоже ждать яиц, – кричит он. – Раздайте моим людям яйца!» Как и прежде, быстро появляется грузовик, раздаются яйца, и кортеж Чаушеску продолжает свой путь. Однако очень скоро президент замечает третью очередь, самую длинную на данный момент. Он снова останавливается и отправляет водителя разобраться. «Люди ждут мяса». Мгновение Чаушеску молчит, но наконец произносит с той же властностью, что и раньше. «Принесите моим людям стулья!» – говорит он.

В этой шутке заложена львиная доля правды. Чтобы поддерживать представление о том, что он управляет счастливой и здоровой страной, благословленной плодами социализма, Чаушеску нуждался в поддержке тысяч людей. Он не выносил вида очередей. Когда он посещал рынок или магазин, там раскладывали горы еды. Когда он посещал второй, там чудесным образом появлялись точно такие же товары. Чаушеску также терпеть не мог церкви или частные дома, поскольку считал их признаками реакции. Когда он и его жена Елена отправлялись кататься по Бухаресту, все подобные признаки независимой жизни приходилось прятать за строительными лесами или деревянными панелями, возводимыми за счет владельцев. Людям, живущим вдоль маршрута следования кортежа, приходилось снимать белье, потому что оно «висело некрасиво». Если случалось, что с визитом приезжал иностранный сановник, сгоняли толпы обожателей, чтобы поприветствовать его успехи, а в толпе шныряли агенты Секуритате, следившие за тем, чтобы не возникло никаких нежелательных вспышек недовольства.

Иногда даже природу заставляли участвовать в этой всепроникающей шараде. Если Чаушеску посещал поле, где плохо росла кукуруза, в тот же день привозили и высаживали дополнительную кукурузу, чтобы поле выглядело более плодородным.

«Мастерам сцены» приходилось быть осторожными: если посадить лишнюю кукурузу слишком рано, она могла завянуть до прибытия самопровозглашенного «Гения Карпат».

Начиная с конца периода сталинизма, шутки о режимах были частью культурной жизни Восточного блока. Единственным местом, где они напрочь отсутствовали, была Албания. Там даже безобидные замечания вроде «Я ем хлеб с маслом» или «У меня нет хлеба» толковались как пропаганда, в зависимости от акцента, с которым они были сказаны. Одного человека приговорили к двадцати трем годам тюремного заключения за то, что он рассказал анекдот о председателе Мао, в то время единственном крупном союзнике Албании в социалистическом мире. Шуток об Энвере Ходже, правителе Албании с конца Второй мировой войны до его смерти в 1985 году, не просто избегали – они были немыслимы.

Большую часть своих лет у власти Ходжа держал Албанию в изоляции от остального мира. Поездки в Югославию стали невозможны после его разрыва с Тито в 1948 году. Советский Союз тоже закрылся после того, как Ходжа разорвал с ним отношения в 1960 году потому что албанскому лидеру не нравилось, как далеко Хрущев отошел от наследия сталинизма. Для албанцев даже наличие родственников за границей считалось серьезной ущербностью, которая могла помешать им получить образование или работать в чувствительных отраслях промышленности. Поездки внутри страны также осуществлялись с трудом, поскольку владение частным автомобилем считалось незаконным, а как поехать в сельскую местность без транспорта?.

Религия выступала еще одним потенциальным источником стигматизации. Произнося речь в 1967 году, Ходжа объявил войну религиозным убеждениям, назвав их «опиумом для народа». В последующие месяцы он закрыл тысячи мечетей, церквей и суфийских лож. Некоторые из них приспособили для других целей: прекрасную королевскую мечеть и Халвети лодж в Берате превратили, соответственно, в зал для игры в настольный теннис и фруктовый рынок. Более двух тысяч других мест отправления культа, включая некоторые из лучших архитектурных сокровищ Албании, полностью разрушили. С запретом религии древний культ святых ушел в подполье. Семьи продолжали тайно чтить святые места, устраивая поблизости пикники, любимым местом для них, например, была могила легендарного прозелита и чудотворца Сари Салтыка в Круе.

Ходжа делал все возможное, чтобы держать своих соотечественников в неведении о своих же собственных традициях, а также о том, что происходит в остальном мире. Несмотря на это, в начале 1970-х годов на мгновение показалось, что глоток свежего воздуха вот-вот проникнет в закрытую комнату албанского социализма. По мере того как атмосфера нервного напряжения как в советском блоке, так и на Западе начала ослабевать, на улицах Тираны стали появляться намеки на современную моду. Женщины коротко остригли волосы. Мужчины стали носить волосы немного длиннее, как у The Beatles. Юбки укоротились. В воздухе зазвучали новые мелодии. Было много песен на итальянском.

Большинство таких новых песен впервые прозвучали во время трансляции вокального фестиваля 1972 года. Фестиваль ежегодно проводился государственной радиостанцией. В предыдущие годы на нем были представлены довольно степенные песни в стиле соцреализма, восхваляющие урожай или призывающие сопротивляться империализму. Песни-победители носили такие названия, как «Учителя-герои» и «Дом, в котором родилась Партия». Одиннадцатая версия фестиваля была другой. Сцена выглядела более современно. В оформлении не было серпов и молотов. И выступления тоже казались актуальными. Музыканты притопывали ногами, а певицы покачивали бедрами. Впервые песни запомнились. Люди бросились записывать их и делиться ими с друзьями и соседями. Молодые люди пели их на улице и копировали одежду и стиль певцов. В воздухе явно витало что-то новое. Название победившей песни When Spring Comes наводило на мысль, что, возможно, готовится тиранская версия «Пражской весны». Итальянская и югославская пресса ухватились за эту идею и объявили о начале албанской оттепели. Одиннадцатый фестиваль песни посмотрели все поголовно. Энвер Ходжа тоже посмотрел, и ему не понравилось то, что он увидел. У него наметились причины для беспокойства. В его сердце закрался страх. Новейший пятилетний план проваливался. И что хуже всего, Китай, единственный оставшийся союзник Албании, казалось, поворачивался в сторону Запада. Как раз в том году председатель Мао пожал руку капиталистическому военачальнику Ричарду Никсону. Пришло время снова закрыть окно.

26 июня 1973 года на четвертом пленуме Центрального комитета Албанской партии труда Ходжа объявил о своих намерениях. Он осудил ввоз в Албанию «ядовитых буржуазных идей», среди которых перечислил «длинные волосы, экстравагантную одежду [и] дикие выкрики джунглей». Контратаку приказали начать немедленно.

Первым шагом партии было изгнание «внутренних и внешних врагов» из молодежного руководства. «Демонстрация иностранного образа» стала одним из главных обвинений, за которые грозило исключение. Студенты бросились сбривать свои бакенбарды и избавляться от любых прочих деталей декадентской моды, которой они только что обзавелись. В аэропорту Тираны высаживающихся пассажиров ждали парикмахеры, готовые подстричь волосы и бакенбарды иностранцев, внешний вид которых «нарушал нормы социалистической эстетики». Те м временем внутри Албании продолжалась чистка, теперь охватившая руководство самой партии. В период с 1973 по 1975 год восемь министров и 130 деятелей искусства и интеллигенции уволили со своих рабочих мест и либо казнили, либо сослали внутрь страны, либо заключили в тюрьму. Чистка началась с певцов, выступавших на фестивале, главы телеканала, который транслировал его, и главы идеологического отдела, который позволил мероприятию состояться. Затем круг наказанных расширился, включив самых известных редакторов, поэтов, журналистов и театральных режиссеров Албании, а также министров обороны, центрального планирования и промышленности.

Большинство представителей сливок албанского правящего аппарата в одночасье исчезли из своей обычной жизни и переместились в один из многочисленных лагерей для военнопленных Албании. Эта внезапная перемена судьбы необязательно ослабила их энтузиазм по поводу правления Ходжи. Некоторые из высокопоставленных лейтенантов Ходжи, воссоединившиеся в печально известной тюрьме Боллш, убедили себя, что их приговоры станут всего лишь временным испытанием. Они были уверены, что, если сохранить бдительность в отношении классовых врагов и предателей в своей среде, в конечном итоге их честь будет восстановлена. Во время своего интернирования эти «красные паши» регулярно встречались, чтобы обсудить собрание сочинений Ходжи и заново убедиться в его величии. Когда Ходжи появился на телевидении, Дашнор Мамаки, бывший редактор газеты «Зери и народ», вздохнул: «Как я скучаю по этому великому человеку!»

В течение многих лет после фиаско песенного фестиваля в Албании оставалось опасным проявлять какие-либо признаки контакта или фамильярности с Западом. Мари Китти Харапи из Шкодера усвоила это на собственном горьком опыте, когда была еще подростком. У Китти была тетя, которая эмигрировала в Италию еще в 1945 году. У этой тети была привычка присылать домой посылки с итальянской одеждой. Однажды Китти попросила у своей тети пару туфель, и та прислала Китти пару оранжевых лодочек.

Как только Китти увидела их, она поняла, что ее тетя больше не понимает, на что похожа жизнь в Албании. В стране, где «все было цвета пыли, пепла и грязи», эти ярко-оранжевые туфли, столь непохожие на все окружающее, подействовали бы как красная тряпка, которой размахивают перед быком. Китти сразу поняла, что они «вызовут гнев гарпий». Когда на следующий день она пришла на свою фабрику – ей запретили ходить в колледж из-за ее подозрительного классового происхождения – ее начальница предположила, что туфли-лодочки гораздо лучше будут смотреться на ее собственных ногах, но Китти отказалась отдать обувь. На следующий день ее уволили за «империалистическую экстравагантность» в одежде.

Каким бы опасным это ни было, люди по-прежнему стремились к контакту с миром за пределами своих границ. Они пошли на многое, чтобы добиться этого права. На севере Албании река Дрин приносила мусор из Югославии, например выброшенные банки из-под кока-колы, пластиковые бутылки, наборы косметики. Люди вылавливали их и ставили на свои каминные полки в качестве трофеев или превращали в полезные предметы, такие как подставки для ручек или телевизионные антенны. Одним из самых востребованных предметов на отлов были подошвы от ношеной обуви, которые можно было отдать сапожникам и подогнать для изготовления обуви лучшего качества – и более стильной, – чем любая другая обувь, доступная на родине.

Знание того, что они запрещены, делало товары с Запада еще более желанными. Албанские дети хранили альбомы для вырезок, заполненные фрагментами альтернативной реальности: фантиками от конфет, рекламой и упаковочными этикетками, принесенными течением к их берегам. Они называли эти коллекции красивой бумагой. Румынские дети делали то же самое. Одна румынская женщина, которая в детстве получала еду в подарок от родственников за границей, вспоминала, как восхищалась «блестящими, шуршащими, золотистыми или серебристыми» упаковками, в которых приходили гостинцы. Она обычно хранила эти пустые обертки, «аккуратно и красиво разложенные», в большом пакете из-под кофе: там она могла периодически просматривать их и обмениваться драгоценностями с другими девочками в классе.

Даже моя бабушка в относительно открытой Польше организовала нечто вроде святилища чудес Запада. В телевизионной комнате ее квартиры, отведенной для просмотра эпизодов мыльной оперы о нефтяных магнатах «Династия» в прайм-тайм, на деревянных полках размещалось собрание ее сокровищ: декоративные бутылки из-под шнапса, пустые флаконы из-под духов, коробки из-под шоколада с красивыми этикетками. Остальная часть квартиры также была забита формочками из-под печенья, одеждой, присланной из Нью-Йорка в 1970-х годах, и старыми консервными банками из-под еды – вещами, которые никогда не использовались и не надевались, а просто хранились, как украшение. Раньше я думал, что это симптом накопительства, психического расстройства, распространенного у тех, кто пережил тяготы Великой депрессии и Второй мировой войны. Но позднее я пришел к пониманию, что эти вещи представляли собой нечто совершенно иное: они символизировали другую вселенную, мир грез, который сиял лучами достаточно близко, чтобы к нему прикоснуться, но оставался навсегда недосягаем.

Стояние в очереди было одним из определяющих моментов жизни при реальном социализме, ритуал особенно актуальный для менее обеспеченных членов «Блока мира», таких как Румыния и Албания, однако также присутствующий и в других странах в периоды экономического кризиса. В начале 1980-х годов возобновление нормирования превратило Польшу в настоящую страну очередей. Практически все ранее доступные товары стали дефицитными. Но этот дефицит сам по себе был непредсказуемым. Если кто-то видел, что образуется длинная очередь, он присоединялся к ней. Чем длиннее была очередь, тем более желанным казался товар, «выброшенный» на рынок. Польский социолог, анализируя эту эпоху, сообщил, что видел десятки покупателей, выходящих из продуктового магазина, сияющих от счастья, потому что им удалось купить по два одеяла каждому. Тот же социолог описывает, как он стоял в очереди в мясной лавке в Варшаве только для того, чтобы обнаружить, что единственным товаром, выставленным на продажу, были свиные рульки. Несмотря на то что он не хотел их покупать и никогда не ел, он купил две. Остальные товарищи по очереди убедили его, что его жена будет благодарна, а если нет, то их можно обменять на что-нибудь. Это привело его к формулировке четырех фундаментальных законов организации очередей, начиная с того, что привлекательность товара зависит от длины очереди.

Повсеместное распространение очередей привело к созданию новых быстро развивающихся форм социального взаимодействия. Домохозяйки работали группами по пятнадцать и более человек, чтобы сделать все необходимые покупки. Соседи объединяли свои ресурсы, обменивая услуги – например, юридическое представительство или столярные работы – на любые товары, которые мог найти любой из них. Многие рабочие рыскали по городу в поисках предметов первой необходимости «в обеденный перерыв». Менеджеры на крупных предприятиях больше внимания уделяли организации очередей. Подобно разведчикам в хорошо управляемом муравейнике, первым делом с утра они отправляли пару секретарей на поиски многообещающих товарных грузовиков или зарождающихся очередей. Затем в полдень оставшиеся секретари выходили вместе, чтобы попытаться урвать все, что могли, для офисного коллектива.

Типичная очередь представляла собой общество в миниатюре. Обычно она состояла из двух отдельных очередей. В одной стояли простые покупатели, а в другой – привилегированные, те граждане, которые имели какие-либо официальные права на пропуск в начало очереди. Среди них числились беременные, женщины с младенцами, инвалиды, ветераны войны, доноры крови и пожилые люди. Привилегированные покупатели на самом деле не могли прорваться вперед. Скорее, к прилавку подходили люди из двух очередей попеременно. Несмотря на эти неписаные правила, определенное количество злоупотреблений происходило между двумя очередями, не в последнюю очередь потому, что многие подозревали, что некоторые из привилегированных покупателей на самом деле были платными «стоячими», делающими покупки для других, или мошенниками, которые одолжили ребенка у кого-то другого, чтобы постоять в более короткой очереди.

Очереди за большинством товаров занимали на самое большее несколько часов, но за некоторыми товарами стояли гораздо дольше. За необходимыми, но труднодоступными товарами, такими как детская обувь, люди стояли в очереди по нескольку дней, начиная с трех часов ночи. Одна очередь за цветными телевизорами в Кракове простояла девяносто шесть часов подряд, причем люди ночью спали в машинах, припаркованных рядом с очередью, чтобы сохранить свои места. Даже этот цирк можно считать довольно приемлемым, поскольку по сравнению с ним ожидание товаров длительного пользования порой достигало совершенно космических размеров. В начале 1980-х годов американский исследователь наблюдал за мужчиной, ожидавшим получения автоматической стиральной машины, и он утверждал, что был в очереди 686-м. Этот номер был выдан ему комитетом по очереди, спонтанной организацией, возникавшей во многих подобных ситуациях для поддержания порядка во время долгого ожидания. Несчастный обладатель этой квитанции подсчитал, что при том темпе, с которым двигалась очередь, ему потребуется еще пять лет, чтобы получить обещанный прибор. Судя по дате, в которую состоялось это интервью, устремления страдальца увенчались бы успехом как раз в тот момент, когда коммунизм закончился, а сама вожделенная машина устарела.

В Румынии наихудшая эпоха дефицита пришлась на 1980-е годы, незадолго до краха системы в целом. Как и многие другие страны блока, Румыния накопила значительную сумму внешнего долга, пытаясь поддерживать уровень жизни в течение 1970-х годов. В 1982 году Чаушеску решил, что собирается погасить все семь миллиардов долларов сразу, как можно быстрее. Единственным способом добиться этого было массовое увеличение экспорта, в первую очередь продовольствия. Чтобы справиться с этим, Чаушеску придумал несколько уникальных методов, позволяющих максимально использовать то немногое, что оставалось в стране. После визита в Китай он предложил производить заменители колбасных изделий из соевых бобов. Однако в Румынии отсутствовали необходимые технологии и опыт, и то, что у них получилось, являло собой не больше, чем дурно пахнущее мягкое маслянистое непотребство.

Другой ударной мерой Чаушеску по затягиванию поясов должно было стать сокращение импорта топлива. Вскоре в стране стало холодно и темно, а также голодно. Чтобы сэкономить на электричестве, перестали зажигать уличные фонари, стало невозможно достать лампочки мощностью более сорока ватт. Часто в шесть часов электричество просто отключалось. Жители многоэтажных жилых домов использовали для освещения старомодные керосиновые лампы. Чтобы сэкономить на газе, города отключали подачу газа на большую часть дня. Подача газа обычно начиналась в полночь, поэтому оказалось, что лучшее время для приготовления пищи – между двумя и пятью часами утра. Чтобы сэкономить на топливе, вскоре вообще перестали отапливать здания. По Будапешту[4] ходила шутка, что в помещении холоднее, чем на улице.

С таким количеством продовольствия, предназначенного для экспорта, в городах начали заканчиваться товары первой необходимости. Сахар, яйца, растительное масло можно было приобрести только по карточкам. Получение молока, и особенно детских смесей, на которые полагалось большинство работающих матерей, поскольку отпуска по беременности и родам были очень коротки, обычно представляло собой кошмарный квест. Мясо появлялось и исчезало из магазинов в соответствии с таинственными закономерностями, известными лишь немногим посвященным. В разгар дефицита стало трудно достать даже картофель.

Систематический дефицит привел к возникновению странной, зеркальной экономики, которая функционировала параллельно официальной. Крестьяне приезжали в город, чтобы купить хлеб для кормления своих свиней. Городские жители отправлялись в сельскую местность, чтобы выторговать керосин. В этом мире искаженных товаров и цен лучше всего сохраняли свою ценность бензин, кофе и сигареты. Каждый из них эффективно функционировал в качестве заменителя валюты. Сигареты Kent и кофе, в частности, ценились на вес золота. За них можно было получить билеты в спальный вагон первого класса, снять жилье для отдыха и полежать в больнице. «Кент» мог бы даже помочь кому-нибудь достойно попасть на небеса. В 1980-х годах румынские этнографы отмечали, что в некоторых сельских районах родственники умерших «клали в гроб пачки американских сигарет „Кент“, чтобы умерший мог оплатить „таможенный сбор“ по пути в загробный мир».

Кофе – настоящий кофе – имел меньшее духовное значение, но стоил прилично. В магазинах продавали в основном заменитель кофе, приготовленный из жженой нутовой муки под название Nechezol. На самом деле, никто толком не был уверен, из чего его делали: возможно, в смеси содержались ячмень, каштаны или нут, возможно, даже с небольшой примесью кофе для запаха. Некоторые люди просеивали его перед завариванием, чтобы удалить соломинки. Даже кофейная гуща была настоящим сокровищем, ее можно было заваривать снова и снова, пока она не потеряет весь свой аромат.

Чистый, натуральный кофе был слишком дорог, чтобы пить его сразу. Одному румынскому отцу удалось раздобыть десять или двенадцать настоящих кофейных зерен для своего сына. В те дни казалось, что время остановилось и социализм будет длиться вечно. Отец, убежденный, что настоящий кофе скоро навсегда исчезнет из их части света, надежно спрятал сокровище в герметично закрытом контейнере и хранил свою горсть зерен в качестве наследства для своего маленького сына. Он хотел быть уверенным, что однажды, когда его сын станет взрослым мужчиной, он сможет выпить одну-единственную чашку настоящего кофе и ощутить, всего один раз, запах свободы.

14

Оттепель

Мужчина бежит на поезд. От того, успеет ли он, будет зависеть вся его дальнейшая жизнь. По одной из версий, мужчине – а его зовут Витек – удается успеть на поезд. Благодаря череде запутанных событий он вступает в коммунистическую партию, теряет свою девушку и снимает напряжение в психиатрической больнице. Во второй версии, когда Витек бежит по железнодорожной платформе, он влетает в железнодорожного охранника, попадает под арест и присоединяется к оппозиции. В третьей версии Витек не успевает на поезд, но и не врезается в охранника. Он получает медицинское образование, женится, заводит детей и старается держаться подальше от политики. В конце концов он садится в самолет до Парижа, на который должны также были сесть две другие его версии, но не смогли – и погибает, потому что самолет взрывается сразу после взлета.

Перед нами краткое изложение сюжета фильма Кшиштофа Кесловского «Слепой случай» 1981 года. Название подходящее, поскольку на протяжении последнего столетия или даже дольше случайность играла огромную роль в жизни восточноевропейцев. На протяжении XX века бесчисленное множество судеб определялось мелочами, равносильными подбрасыванию монетки: опоздавший поезд, случайно попавшая бомба, задержка отправления, линия, произвольно проведенная на карте. Я знаю бесчисленное множество подобных историй как минимум в рамках моей большой семьи.

Женщина опаздывает на поезд в Сибири, по уши влюбляется в капитана Советской армии и выходит за него замуж. Он погибает в бою, а она выходит замуж за другого мужчину, в другой стране, который методично уничтожает все следы своего предшественника. Сын отправляет повозку, запряженную лошадьми, обратно за своими родителями и младшими братьями, чтобы переправить их через границу. Один брат приезжает, остальные остаются. Выживает только тот брат, который уезжает. Мужчина перебирается из Варшавы в Минск с тремя друзьями. Первый из них находит работу электрика в городской опере и остается жив-здоров. Второй умирает от голода в Советском Союзе. Третий возвращается в Польшу, где его убивают.

Когда два года спустя на Минск начинают падать бомбы, две сестры отправляются на восток. Они оставляют в Беларуси отца и брата. Брат попадает в плен, работая водителем грузовика, потом сбегает из плена и присоединяется к партизанам. Отца, работающего в питомнике растений за городом, больше никто не видел и не слышал. Сестры пережили войну, но до конца дней своих вспоминали тот день в слезах.

Для моей семьи, как и для многих других, Вторая мировая война стала поворотным моментом. После нее люди, которые иначе никогда бы не встретились, оказались вместе. В моей семье это привело к тому, что евреи собрались вместе с католиками. Дочь разоренных польско-венгерских аристократов выходит замуж за офицера еврейской контрразведки; примерная католичка из семьи радикальных польских националистов на Западе выходит замуж за местечкового парня-коммуниста с Востока. Без этих внезапных встреч я и многие другие люди не появились бы на свет.

Снова и снова бросаются кости: двое незнакомцев встречаются на пляже у Балтийского моря. Удар штыком не попадает в женщину, прячущуюся под трупами в трамвайном вагоне. Кровельщик падает с крыши и разбивается насмерть, оставляя свою дочь на воспитание в немецком пансионе в Польше, а не в чешском, в Австрии. Мужчина сидит в тюрьме, в то время как гиперинфляция разрушает его состояние. Осколок шрапнели не попадает в сердце человека, на миллиметр минуя его края.

Моя собственная история начинается с броска костей, который произошел в ночь на 13 декабря 1981 года. В ту ночь, ровно в полночь, генерал Войцех Ярузельский – премьер-министр Польши, первый секретарь Польской объединенной рабочей партии и председатель Совета национального спасения – объявил военное положение. Немедленно вступил в силу общенациональный комендантский час, любые собрания запретили. Но большинство не слышало этой новости до тех пор, пока в шесть утра следующего дня не поступило официальное объявление. В течение этих первых шести часов военного правления отряды спецназа и национальная полиция арестовали тысячи лидеров оппозиции, профсоюзных активистов, интеллектуалов, художников, писателей, актеров и студентов-демонстрантов по всей Польше.

Введение военного положения являлось отчаянной авантюрой со стороны польского правительства, попыткой восстановить порядок в обществе, находящемся в процессе восстания против коммунистической власти. Главным зачинщиком этого бунта признали независимый профсоюз «Солидарность». За пятнадцать коротких месяцев «Солидарность» выросла из протеста против местных условий на Гданьской судоверфи в национальное движение, насчитывающее десять миллионов членов – шокирующее число в стране с населением менее тридцати шести миллионов человек. Чтобы иметь хоть какую-то надежду на расформирование «Солидарности», полицейская операция должна была стать быстрой и по-хирургически четкой – обезглавливание, осуществленное до того, как жертва в принципе осознала существование занесенного топора. Все почти удалось.

В ночь, когда объявили военное положение, большинство лидеров «Солидарности» находились на конференции в Гданьске. Их арестовали в отельных номерах, домой они вернуться не успели. Нескольких человек, которым удалось сбежать, задержали на вокзале на следующее утро. Леха Валенсу, лидера организации, доставили в Варшаву на армейском вертолете. Большую часть следующего года он оставался государственным заключенным. Аналогичные сцены происходили по всей Польше. Люди просыпались от стука в дверь нарядов полиции, или они обнаруживали полицию у своей двери, вернувшись домой с вечеринок. Предупредить единомышленников было невозможно – во-первых, потому что все аресты происходили почти одновременно, а во-вторых, потому что все телефонные линии в стране незадолго до полуночи отключили. Короче говоря, организовали довольно эффективную ловушку.

В ту первую ночь арестовали почти шесть тысяч человек. Те немногие, кому удалось сбежать, провели последующие месяцы и годы в бегах. Одним прекрасным утром, едва забрезжил рассвет, страна проснулась от того, что на улицах всех крупных городов появились танки. Армейские подразделения патрулировали основные улицы. Полиция толпилась вокруг автобусных остановок и железнодорожных вокзалов. Специальные подразделения десантников окружили радиопередатчики, телевизионные и телефонные станции. На известной фотографии, сделанной в то утро, запечатлен бронетранспортер перед варшавским кинотеатром «Москва», на котором написано «Апокалипсис сегодня». В Польше только что состоялась премьера фильма Копполы. Происходящее действительно было похоже на конец света. Ну и ровно девять месяцев спустя родился я.

Мои родители познакомились за несколько месяцев до этих событий, в Бостоне, на показе фильма Кшиштофа Кесловского «Камера Буфф». И моя мать, и мой отец выросли в Варшаве, в квартирах в пяти минутах ходьбы друг от друга, но они не встречались, пока оба по отдельности не переехали в Соединенные Штаты. У моего отца была студенческая виза, срок действия которой истекал менее чем через год. Моя мама гостила у своей тети Ядвиги в Квинсе, штат Нью-Йорк. Предполагалось, что она пробудет там всего шесть недель. Когда Ярузельский объявил военное положение, ощущение было похоже на то, как будто упали ворота замка. Польша оказалась заперта. В последующие месяцы у польских граждан не было возможности покинуть страну, а у находившихся за границей – въехать. Возвращение казалось бесполезным, если не невозможным. Как только передвижение вновь открылось, все, кто мог уехать, уехали.

В течение следующих восьми лет более миллиона поляков эмигрировали на Запад. Некоторые уехали из-за политических преследований, но гораздо больше граждан спасались от экономического кризиса. Те, у кого было какое-либо техническое или высшее образование, особенно стремились покинуть страну, которая предлагала мало работы и где продукты питания и бензин снова начали выдаваться по продовольственным карточкам. Даже до введения военного положения, не стоя в очереди, можно было купить только уксус и спички.

Итак, я вырос в Америке, как американец, а Польша долго еще оставалась далеким местом, в которое можно было бы съездить, местом, где в магазинах ничего не было, где ничто никогда не работало. Казалось, что так будет всегда. Подобно румыну с его кофейными зернами, запечатанными в банку, чтобы его сын мог вкусить их в каком-нибудь отдаленном будущем, мои родители и многие другие чувствовали, что Польша и остальная часть блока вступили в период застоя, который продлится бесконечно. Чего никто не знал и не мог предположить, так это того, что режим уже бился в последних конвульсиях.

«Солидарность» стала началом конца коммунистического правления в Восточной Европе. Само существование массовой организации такого размера превращало превосходство коммунистической партии в пустой звук, в то время как тот факт, что она была основана и возглавлялась представителями рабочего класса, превращал в насмешку претензии партии на представительство пролетариата. Даже те, кто состоял в коммунистической партии, почувствовали внезапный крах своей легитимности. Каждый день сотни членов партии уходили в отставку. Только за первый год существования «Солидарности» свои членские билеты сдали триста тысяч человек. К июлю 1981 года двадцать процентов членов Центрального комитета партии сменили членство на «Солидарность». Гниль деморализации распространилась до самой верхушки.

В два часа первой ночи военного положения было созвано экстренное заседание сейма, чтобы ратифицировать чрезвычайные полномочия армии. Некоторые депутаты даже призвали к упразднению как коммунистической партии, так и «Солидарности», предлагая тем самым начать политику страны заново с чистого листа. Но это было невозможно, поскольку ведущая роль Польской рабочей партии была прописана в конституции. Кроме того, такой радикальный шаг мог привести к вмешательству Советского Союза. Многие польские офицеры принимали участие в подавлении «Пражской весны» 1968 года странами Варшавского договора. Они беспокоились, что Советский Союз и его союзники могут попытаться сделать то же самое, если «Солидарность» не войдет под их контроль. Они также знали, что у них нет законных оснований навязывать свою волю исключительно силой. Массовое применение насилия рискует ввергнуть страну в гражданскую войну. Таким образом, введение военного положения было актом отчаяния. Оно было задумано как выход из положения, попытка загнать джинна массовой политики обратно в бутылку, пролив при этом как можно меньше крови.

И действительно, в ту первую ночь не пролилось ни капли крови. Гамбит генералов состоял в том, что бескровный переворот оставит их у власти, а Советы останутся бездействовать у ворот. Но несколько дней спустя в результате штурма полицией угольной шахты Вуек в Силезии погибли девять шахтеров.

Переворот провалился.

Облегчение почувствовали только в Москве. Если польские партийные лидеры боялись советского вторжения, то руководство СССР, как мы теперь знаем, в равной степени боялось необходимости вмешательства. Управлять империей в Восточной Европе становилось все труднее. Завоеванная в результате победы над Германией во Второй мировой войне территория последовательно служила ареной грабежа, стратегической буферной зоной и захваченным экономическим рынком. Она также считалась постоянным бременем, а также стимулом к переменам.

Советский Союз правил своими странами-сателлитами, указывая, куда ехать, с заднего сиденья. Результаты этого косвенного правления получились явно неоднозначными. При жизни Сталина блок удерживался вместе исключительно силой. Крайние формы насилия использовались для преследования врагов режима, а когда врагов не осталось, в них можно было превратить кого угодно. За десятилетия, последовавшие за смертью великого лидера, стабильность блока поколебали два сильных землетрясения: вооруженная революция в Венгрии в 1956 году и гораздо менее воинственное открытие Чехословакии для независимых СМИ и конкурирующих политических партий во время «Пражской весны» 1968 года. Оба восстания привели к военным вторжениям во главе с Советским Союзом, включая войска из остальных стран Варшавского договора. В 1968 году, после разгрома «Пражской весны», Леонид Брежнев, генеральный секретарь Коммунистической партии Советского Союза (с 1964 по 1982 год), сделал подобные интервенции официальной опорой советской внешней политики. Согласно так называемой доктрине Брежнева, сила должна применяться всякий раз, когда бывшей социалистической стране угрожает переход в капиталистический лагерь.

Начиная с 1945 года, Советский Союз последовательно использовал военную мощь для поддержания своей империи в Восточной Европе. Но со временем жестокость этих вторжений уменьшилась. В 1950-х годах советские генералы и офицеры КГБ руководили прямым уничтожением антикоммунистических партизан и других политических врагов. Советское вторжение в Венгрию в 1956 году унесло около трех тысяч жизней. Но вторжение стран Варшавского договора в Чехословакию в 1968 году стоило уже всего 137 жизней. К тому времени, когда в 1980 году возникла «Солидарность», советское руководство, увязшее в Афганистане и столкнувшееся с оппозиционной группой, число членов которой исчислялось миллионами, отчаянно пыталось вообще не вмешиваться.

Именно Восточная Европа заставила Советский Союз дрогнуть, а затем подтолкнула его к падению. В большинстве сообщений о падении Советского Союза подчеркивается его неизбежность. Утверждалось, что коммунизм стал невозможной системой, особо отмечалась роль международной конкуренции, в которой СССР не мог опередить Соединенные Штаты в военном отношении, в то время как его экономика никогда не могла обеспечить уровень жизни, сравнимый с западным. Третий подход указывает на проблему преемственности: советская власть просуществовала достаточно долго, чтобы создать одно поколение лидеров, рожденных в системе. Как только это поколение во главе с Брежневым начало вымирать в начале 1980-х годов, вскоре за ним последовал и Советский Союз в целом.

Хотя все эти объяснения имеют свою долю правды, они все-таки носят внутренний характер, не принимая во внимание обширную империю Советского Союза, лежащую к западу от него. А это серьезная ошибка, поскольку, хотя Восточную Европу Советы приобрели в качестве буферной зоны, в долгосрочной перспективе она оказалась пропускными воротами. Она не оградила СССР от западного влияния; она загнала его в угол.

В вопросах экономических и социальных реформ сателлиты лидировали, а Советский Союз следовал за ними – хотя обычно с задержкой и после промежуточного периода репрессий и сокращения штатов. Венгрия после 1956 года стала примером социалистической экономики, которая могла обеспечить относительно высокий уровень жизни. Чехословакия во время краткого расцвета «Пражской весны» показала, что социалистическое руководство вполне может сосуществовать со свободной прессой и многопартийной системой. Польская «Солидарность», хотя и антикоммунистическая организация, парадоксальным образом показала, как выглядит настоящее общественное движение, возглавляемое рабочими.

Советский Союз реагировал на эти внешние раздражители по-разному, примером чему может служить правление Юрия Андропова и последующее Михаила Горбачева во главе Советского государства. Андропов, руководивший страной четырнадцать месяцев с 1982 по 1984 год, был членом старой гвардии брежневцев, и имел большой опыт работы в Восточной Европе. В 1956 году он служил советским послом в Будапеште и сыграл важную роль в пропаганде применения силы для подавления революции. В 1968 году, будучи главой КГБ, он рекомендовал «крайние меры», чтобы положить конец «Пражской весне», которая, по его убеждению, закладывала основу для «государственного переворота, устроенного НАТО» в Чехословакии. Андропов был воплощением жесткой линии. И все же в 1981 году он отговорил Брежнева от вторжения в Польшу. Андропов также продвигал когорту реформаторов внутри коммунистической партии, включая человека, который уничтожил большую часть его наследия, – Михаила Горбачева. Горбачев пришел к власти в 1985 году после короткого промежуточного периода, когда Советским Союзом руководил дряхлый Константин Черненко. Почти на двадцать лет моложе Андропова, Горбачев олицетворял совершенно иное отношение к Восточной Европе. Он восхищался более гибкой экономикой Венгрии и знал о принципах, лежащих в основе «Пражской весны», от одного из ее лидеров Зенека Млынаржа, своего друга по студенческим временам в Московском университете в начале 1950-х годов.

Будучи генеральным секретарем, Горбачев попытался возродить советскую экономику, привнеся часть предпринимательской ловкости, которую он подглядел в Венгрии и Восточной Германии. Он назвал эту политику перестройкой. Полагая, что реформы не смогут быть успешными без среды, открытой для критики, он сочетал перестройку с ценностями открытости и транспарентности, или гласности. Обе программы несли на себе отпечаток предыдущего восточноевропейского опыта. В 1987 году, когда представителя советского министерства иностранных дел спросили: «Что отделяло перестройку и гласность от „Пражской весны“», тот ответил: «Девятнадцать лет».

Гласность и перестройка не возродили советскую экономику, однако успешно устранили страх как одну из основных опор советской системы. На протяжении десятилетий коммунистическая власть в Восточном блоке держалась на страхе. Один польский друг однажды сказал мне, что его самым ярким воспоминанием во время военного положения было то, как он увидел на улице в Варшаве полицейского, и его немедленно охватил страх, потому что он знал, что этот «человек мог сделать со мной все, что хотел, – арестовать меня, избить, и я ничего не мог с этим поделать».

Подобное чувство беспомощности перед лицом произвола власти охватило весь Восточный блок. Однако примерно в 1987 году оно начало разрушаться как в странах-сателлитах, так и в самом Советском Союзе. В том году протестующим в Советской Эстонии удалось остановить открытие крупного и катастрофического с точки зрения экологии фосфоритного рудника. Успех побудил к дальнейшим действиям: демонстрациям в память об аннексии Эстонии и открытым призывам к восстановлению ее независимости. Оба направления неповиновения объ единились на Таллинском песенном фестивале 1988 года, где собрались триста тысяч человек, чтобы спеть фольклорные и патриотические композиции, включая неофициальный национальный гимн Эстонии.

Аналогичные мероприятия были организованы в соседних Латвии и Литве. В Латвии рок-опера «Охотник на медведей», основанная на национальном эпосе, стала центром возрождения национальных чувств. В Литве люди исполняли старые военные песни и пацифистские песнопения в память о своей утраченной свободе. Эти события стали началом «Певческой революции», которая распространилась по всем трем странам Балтии и стала их уникальным вкладом в освободительное цунами, прокатившееся по Восточной Европе в период с 1989 по 1991 год.

На Украине революция начиналась медленнее. Та м в 1988 году сине-желтый флаг независимости все еще был запрещен, поскольку коммунистические чиновники считали его «фашистской тряпкой». О том, кто имел неосторожность поднять его, немедленно сообщали в полицию. Но к 1989 году отношение начало резко меняться. Когда группа активистов и экологов организовала сплав по Днестру, местные жители «заплакали, увидев сине-желтые флаги на катамаранах» и закричали: «Одолжите нам свой флаг!»

Вскоре по всему советскому Западу стало возможно наблюдать ранее невообразимые сцены. В 1990 году на Украине тридцать тысяч человек, многие из которых были одеты в национальные костюмы, собрались на месте старой Запорожской Сечи, чтобы отметить пятисотлетие установления казачества. Коммунисты одновременно провели соревновательное мероприятие в нескольких милях оттуда, но оно привлекло лишь десятую часть посетителей. На политическом митинге недалеко от Сечи один оратор напомнил собравшимся, что выборы, на которых триста лет назад выбирали казацких гетманов, были более демократичными, чем выборы президента СССР. Те м временем в Советской Молдове сотни тысяч людей собрались на площади Победы в Кишиневе, чтобы потребовать смены алфавита с кириллицы на латиницу.

На этом этапе восстания люди в советских республиках сосредоточили свое внимание на возрождении национальных символов и языков. Однако по мере того как страх перед репрессиями ослабевал, фактическая независимость от Советского Союза также стала казаться возможной. 23 августа 1989 года, в пятидесятую годовщину подписания пакта Молотова – Риббентропа, который обрек прибалтийские страны на советское правление, два миллиона человек в Литве, Латвии и Эстонии собрались, чтобы образовать живую цепь, протянувшуюся от Таллина до Вильнюса.

Несколько месяцев спустя, 20 января 1990 года, украинцы организовали собственную версию «Балтийского пути», в которой триста тысяч участников образовали цепочку из Киева во Львов через Тернополь и Ивано-Франковск. СССР по-прежнему твердо стоял на ногах как федерация из пятнадцати социалистических республик, управляемая коммунистической партией, но ее авторитет все больше подрывался внутренними выборами и другими мерами, вызванными реформами Горбачева. В то время Советский Союз еще оставался единым, но его империя в Восточной Европе уже распалась.

В Польше снова начался кризис. Правительство генерала Ярузельского, столкнувшись с новой волной забастовок в сочетании с растущими долгами перед иностранными инвесторами, которые оно не могло погасить, решило, что у него нет другого выбора, кроме как заключить любую сделку с оппозицией. В обмен на прекращение забастовок оно предложило узаконить «Солидарность». Но затем правительство пошло дальше, представив более сложное соглашение о разделении власти. Оно предложило «Солидарности» возможность участия в выборах в парламент, которые должны были состояться в июне 1989 года. «Солидарности» разрешили бороться за тридцать пять процентов мест в нижней палате и сто процентов мест в верхней палате. Некоторые члены коммунистической партии убедили себя, что они могли бы использовать эти выборы «в горбачевском стиле», чтобы остаться у власти, получив от общества при этом хотя бы частичный мандат.

Это оказалось катастрофической ошибкой, коренившейся в высокомерии, хотя и, по крайней мере частично, объяснимой. Условия сделки гарантировали коммунистам большинство в нижней палате, и трудно было представить, чтобы партия потеряла все до единого места, за которые шла борьба. На самом деле, именно так и произошло. Несмотря на отсутствие контроля над СМИ, «Солидарность» выиграла все оспариваемые места, и в августе 1989 года Польша стала первой страной в Восточной Европе за сорок лет, главой государства которой стал некоммунист.

В то время как «Солидарность» проводила предвыборную кампанию в Польше, Венгрия тоже переживала невидимую трансформацию. Здесь импульс к переменам исходил не от массового протестного движения, инициируемого гражданским обществом. Скорее всего, старый режим просто сдался; по словам одного историка, он «растаял, как масло на солнце в конце лета». Движение возглавили внутрипартийные реформаторы, сначала отстранив от власти давно правящего лидера Яноша Кадара, а затем предложив принять участие в свободных выборах.

Чувствуя, что все, что напоминает людям о коммунистическом правлении, имеет мало шансов на успех в этих состязаниях, реформаторы сменили название своей партии с Венгерской социалистической рабочей партии на менее коммунистически звучащую Венгерскую Социалистическую Партию. Эти реформы оставили небольшую группу искренне убежденных коммунистов без политического пристанища. Некоторые из таких истинно верующих организовались вокруг остатков общества Яноша Кадара – по сути, фан-клуба бывшего диктатора – и объявили себя истинными наследниками венгерских коммунистов. Во время пресс-конференции в октябре 1989 года их лидер, актер польского происхождения Роланд Антоневич, объявил, что они собираются возродить стахановское трудовое соревнование в Венгрии, восстановить союз крестьян и рабочих и последовать великой традиции, заложенной другими коммунистическими лидерами, такими как Ярузельский, Чаушеску, Ким Ир Сен и Пол Пот. Он завершил свою речь, подчеркнув, что не болен психически и не находится под наблюдением психиатра.

К концу лета 1989 года Польша и Венгрия избавились от власти коммунистов. Остальные страны Восточного блока быстро последовали их примеру. 9 ноября власти Восточной Германии открыли Берлинскую стену. Этот шаг был непреднамеренным – результатом бюрократической ошибки, – но как только это произошло, пути к отступлению были отрезаны. Неделю спустя студенческие протесты потрясли Прагу. Сначала они вызвали жестокую реакцию со стороны правительства с участием сил полиции, но всеобщая забастовка 27 ноября изменила ситуацию. Эта всеобщая забастовка оказалась по-чешски мягкой – она длилась всего два часа и проводилась в обеденное время, чтобы не мешать работе. Те м не менее ей удалось убедить чехословацкое правительство в том, что оно больше не может рассчитывать на поддержку общества. Два дня спустя коммунисты в Федеральном собрании отменили руководящую роль своей партии. Густав Гусак, который руководил страной в течение тяжелых лет нормализации с начала 1970-х годов, подал в отставку со своего поста президента 8 декабря. Отныне Чехословакия была свободной.

Почти в тот же момент Коммунистическая партия Болгарии находилась в процессе самороспуска. Никто больше не хотел умирать во имя однопартийного правления. Что еще более примечательно – особенно учитывая то, что произошло на площади Тяньаньмэнь в том же году, – никто, казалось, не хотел убивать за партию. В отсутствие грубой силы, революции в Восточной Европе начали приобретать сходство с карнавалом. Мир перевернулся с ног на голову. В чешском городе Оломоуц студенты, переодетые полицейскими и бюрократами, провели похороны «товарища тоталитаризма» всего через несколько недель после того, как их сверстников избивали на улицах Праги. В Софии (Болгария) в 1989 году полиция открыла огонь по художникам-граффитистам, нарисовавшим лозунг «Мы поддерживаем диссидентов». Год спустя десятилетние дети маршировали по улице, переодетые милиционерами, а футбольный судья раздавал красные карточки коммунистической партии.

Истина стала лозунгом дня. Люди требовали обнародовать все секреты прошлого, скрытые коммунистическими властями. Они также поклялись жить более правильно. Банкиры в чешском городе Трнава пообещали со дня революции говорить друг другу «только правду». Пивовары в Праге заявили миру, что желают «жить по правде». Скоро они тоже смогут проголосовать за свою правду. В начале 1990 года группа неравнодушных граждан в Пльзене создала «Партию друзей пива», заявленной целью которой было «снизить цены на пиво при одновременном повышении его качества и потребления».

На фоне этого всеобщего торжества лишь одна страна стояла особняком. Из всех революций 1989 года Румынская была, безусловно, самой кровавой, наполненной самыми тяжелыми боями. Все началось в середине декабря с демонстраций в Тимишоаре, старой столице Банат, во главе с венгероязычным пастором Ласло Текешем. Лишенный каких-либо угрызений совести, присущих его чехословацким коллегам, Чаушеску приказал своим силам безопасности открыть огонь по протестующим. Более тысячи румын погибли в последовавших за этим хаотичных уличных боях.

Однако приказ стрелять на поражение только подстегнул дальнейшие протесты, которые теперь распространились по всей стране. Надеясь заручиться поддержкой, Чаушеску решил провести митинг в Бухаресте перед своими сторонниками. Утром 21 декабря 1989 года он обратился к стотысячной толпе с балкона Центрального комитета с рассказами о фашистских агитаторах и иностранных провокаторах. Его, ожидающего аплодисментов, встретили криками: «Убийца!» и «Душегуб!». Десятилетия тщательно срежиссированных выступлений не подготовили Чаушеску даже к возможности неповиновения. На глазах у всех – и в прямом эфире – он запнулся, растерялся.

Этот момент слабости стал роковым. На следующий день Чаушеску и его жена Елена бежали из города на вертолете. Те м временем армия и тайная полиция запаниковали. Вместо того чтобы доверить свое выживание новому и, возможно, мстительному режиму, они решили взять верх самостоятельно. Как только вертолет Чаушеску приземлился, сотрудники сил безопасности арестовали их. На Рождество 1989 года на поспешно организованном судебном процессе Николае и Елене было предъявлено обвинение в ряде преступлений против государства, включая геноцид соотечественников-румын. Через несколько часов трибунал признал их виновными и приговорил к смертной казни через расстрел. Семь минут спустя чета Чаушеску была мертва.

С кончиной «гения Карпат» Румыния перешла в руки бывших коммунистических аппаратчиков и агентов тайной полиции, которые и организовали его казнь. Чтобы завоевать политический авторитет, они быстро переименовали себя во «Фронт национального спасения» и взяли на себя ответственность за уличные протесты, которые помогли спровоцировать падение Чаушеску. Однако это была не настоящая революция, а продолжение прежних договоренностей под новым названием. Тем не менее это был шаг вперед на пути к демократизации.

В Албании в то же время даже имена высокопоставленных лиц остались прежними. Коммунистическая партия оставалась у власти на протяжении 1989 и 1990 годов. Десятилетиями Албания была самой изолированной страной в Европе. Порвав последовательно с Юго славией, Советским Союзом и Китаем времен Мао, она могла рассчитывать на поддержку только Северной Кореи и Кубы. Те м не менее к концу 1980-х годов на неосталинистском фасаде Албании начали появляться небольшие трещины. The Beatles можно было слушать по радио, а в соответствии с указом 1987 года семьям разрешили держать в домохозяйствах до двух овец при условии, что они были одного пола, чтобы не размножались.

Но эти послабления можно сравнить лишь с отдельными пучками проросшей травы; остальное – сплошной бетон. Спустя месяцы после падения Берлинской стены албанские власти возводили собственные стены вокруг посольского квартала Тираны. Они пытались помешать просителям убежища получить его в иностранных посольствах. Однако их усилия были сорваны 2 июля 1990 года, когда албанский механик и бывший политзаключенный Илли Бодинаку проехал на своем грузовике прямо сквозь цементную стену, окружавшую западногерманское посольство. Более трех тысяч албанцев – соратников Бодинаку последовали за ним в пролом.

Те м не менее только в феврале 1991 года протестующие студенты снесли гигантскую бронзовую статую Энвера Ходжи на центральной площади Скандербега в Тиране. Музей Энвера Ходжи, расположенный в футуристической пирамиде, спроектированной его дочерью, был превращен в конференц-центр. Позже пирамида стала ночным клубом под названием «Мумия» и со временем пришла в ужасающее состояние. После многих лет использования в качестве холста для граффити и гигантского пандуса для местных скейтбордистов пирамида в настоящее время находится в процессе преобразования в молодежный IT-центр.

В том же году, когда в Албании рухнули статуи, Советский Союз наконец начал разваливаться окончательно; к осени 1991 года Литва, Латвия, Эстония, Украина, Беларусь и Молдова провозгласили свою независимость. Политика в тот момент была направлена как на переписывание прошлого, так и на поиск нового пути вперед. По всей Восточной Европе начало 1990-х годов стало временем блуждающих трупов, поминовений и осуждений, эксгумаций и перезахоронений. История переписывалась на лету. Статуи падали, а на их место ставились другие.

Давно изгнанные мертвецы вернулись, в то время как старые сталинские мавзолеи разобрали на части. В Венгрии одной из первых задач новой посткоммунистической эпохи стали поиски останков жертв революции 1956 года и обеспечение им надлежащего погребения. Специальная комиссия наконец обнаружила безымянные могилы там, где они лежали с момента казни, и удивилась, обнаружив, что кости жертв смешали с костями животных из Будапештского зоопарка. Останки премьер-министра Имре Надя, например, были смешаны с останками умершего жирафа.

16 июня 1989 года, в тридцать первую годовщину казни Надя, более двухсот тысяч человек приняли участие в его перезахоронении, что превратило мероприятие в одну из крупнейших публичных демонстраций того революционного года. Символично, что в этот самый момент был положен конец коммунистическому прошлому страны. В тот же день праздновали выход на свободу молодого политика-студента Виктора Орбана, чье выступление на перезахоронении помогло ему начать национальную карьеру. Постепенный поворот Венгрии вправо также был ознаменован другим перезахоронением – диктатора межвоенного периода Миклоша Хорти, который привел страну к катастрофическому союзу с Гитлером. Хорти умер в изгнании в Португалии в 1957 году, и в его завещании оговаривалось, что он не должен был возвращаться на венгерскую землю до тех пор, пока оттуда не уйдет последний русский солдат. Наконец в 1993 году его похоронили в родном городе Кендереш.

В то время как Венгрия находила новые дома для героев прошлого, Болгария изгоняла демонов, разрушая старые святыни. В 1990 году семья Георгия Димитрова вынесла его тело из роскошного мавзолея в Сталинистере и тайно кремировала. Девять лет спустя мэр Софии решил разрушить мавзолей. Однако взрывчатку разместили в неверном месте, и после первого взрыва памятник, который хоть и был построен ударными бригадами за шесть дней, все еще стоял практически без царапин. Он также выдержал последующие два взрыва, самое большее – немного наклонившись. Только четвертому взрыву удалось разрушить мраморное сооружение. К сожалению, взрыв был настолько мощным, что заодно разрушил и большую часть прилегающей площади.

Если разрушение старых памятников ознаменовало начало новой эры, то в Беларуси обнаружение забытых мучеников вызвало новое чувство коллективной идентичности. В 1988 году два археолога-любителя объявили об обнаружении нескольких массовых захоронений в Куропатах, в лесу на окраине Минска. В могилах находились сотни тел, почти всех из которых убили выстрелом в голову. В ходе раскопок также были обнаружены мелкие предметы – кружки, одежда, обувь, зубные щетки, расчески и монеты, которые в основном датировались концом 1930-х годов. Быстро стало ясно, что это следы казней, совершенных во время Большого террора 1937–1938 годов – кульминационного момента сталинских репрессий – и с тех пор скрываемых. Через несколько недель после объявления об этом обнаружении Куропаты стали местом стихийного паломничества. Десятки тысяч белорусов прошли маршем по тому, что до этого было пустым полем, огороженным колючей проволокой, держа в руках плакаты с надписью «Мы не забудем! Мы не простим!». Сотрудники спецназа разогнали некоторые из этих маршей, применив слезоточивый газ, но тем не менее события положили начало первому крупному протестному движению в современной истории Беларуси. Как позже написал один из первооткрывателей места захоронения, «Куропаты ознаменовали начало краха коммунизма» в республике.

В Югославии, как и в Беларуси, падение коммунизма совпало с возвращением до того непризнанных умерших. Но в то время как увековечение памяти о прошлых преступлениях помогло Беларуси обрести свою идентичность, в Югославии оно помогло лишь разорвать государство на части.

Социалистическая Югославия была построена на акте всеобщего забвения. Страна была создана в разгар войны. Партизанская армия, организованная коммунистической партией и возглавляемая генералом Иосипом Броз Тито, сумела освободиться из-под оккупации странами «оси» при минимальной помощи из-за рубежа. Согласно официальной версии, в состав этой армии входили представители всех многочисленных народов Югославии. Ее победа принадлежала всем. «Братство и единство» стали наиболее часто повторяемым лозунгом федеративного государства.

К сожалению, правда оказалась гораздо мрачнее. Внутри Королевства Югославия, которое существовало с 1918 по 1943 год, Вторая мировая война стала практически войной всех против всех. В Хорватии фашистское марионеточное правительство – Усташи – открыто сотрудничало с нацистами. Хорватская полиция проводила массовые казни сербов, евреев, мусульман и цыган в концентрационном лагере в Ясеноваце. В Боснии и Герцеговине мусульмане воевали с сербами, в то время как сербы совершали убийства в отместку мусульманам и хорватам. Внутри Сербии пророялистские и прокоммунистические сербы вели смертельную партизанскую войну друг против друга. В ходе этой братоубийственной войны тысячи людей были хладнокровно убиты. Их тела захоронили в неглубоких могилах или сбросили в пещеры, которых в этой стране бесчисленное множество.

Во время правления Тито подробности этих убийств замалчивались. Они принадлежали памяти, но не истории. Но когда коммунисты потеряли контроль над властью в конце 1980-х годов, эта история вернулась и начала преследовать настоящее. Точно так же, как цинга приводит к тому, что старые раны на теле вновь начинают кровоточить, сама земля начала извергать своих мертвецов. В Хорватии фотографии пещер, заполненных мертвыми телами, появились на обложках популярных новостных журналов. В Сербии из пещер Герцеговины извлекли скелеты трех тысяч «жертв усташей» – их доставили в Белград и предали земле, организовав грандиозные публичные похороны под председательством патриарха Сербской православной церкви. Очередь из гробов и скорбящих растянулась по центру города на полтора километра.

Некоторые из националистических перезахоронений в Югославии касались еще более давнего прошлого. В 1987 году тело принца Лазаря, павшего героя битвы за Косово, отправилось по сербским православным монастырям в Сербии, Боснии и Герцеговине, Хорватии и Косово, которое к тому времени стало регионом Сербии с преобладанием албанцев в населении, но все еще вызывало мощный эмоциональный резонанс у сербов. Места, которые посетил скелет принца Лазаря, также принадлежали воображаемой великой Сербии, границы которой были отмечены присутствием как живых, так и мертвых, в соответствии с принципом «Сербская земля там, где лежат сербские кости».

Сегодня больше нет необходимости спускаться в пещеры или монастырские склепы, чтобы найти тела погибших мучеников. Кости усеивают весь ландшафт бывшей Югославии. Ими полны старые шахты. Их находят погребенными в кучах мусора и плавающими в колодцах. В некоторых местах люди вытаскивают кости из земли вместе с картофелем. Затем они гадают, кому они принадлежат. Соседу? Другу? Мужу, который вернулся из Германии в 1992 году и сразу исчез? Или брату, которого увезли как военнопленного и который больше никогда не вернулся домой?

В период с 1991 по 1995 год Югославия распалась на части. Четыре года войны разрушили страну и унесли жизни более ста тридцати тысяч человек. Это был первый крупный конфликт на европейской земле после окончания Второй мировой войны. Он также ознаменовал возвращение этнических чисток на континент, поскольку воюющие стороны вовсю использовали массовые убийства и изгнания для создания «этнически чистых» территорий, которые они могли бы считать собственными. Босния и Герцеговина, родина смешанного населения мусульман, хорватов и сербов, в котором ни одна группа не составляла абсолютного большинства, была самой разнообразной из всех югославских республик. Само ее разнообразие делало ее открытой для территориальных претензий со стороны соседей. Пока сербы боролись за создание великой Сербии, а хорваты – великой Хорватии, Босния – и особенно боснийские мусульмане, которым больше не за кого было сражаться, – оказались в ловушке в центре трехсторонней войны. В течение нескольких лет исчез целый образ жизни, образец взаимной терпимости, восходящий к концу Средневековья, один из последних оплотов старой Восточной Европы, существовавшей до XX века. Или, скорее, его уничтожили во имя национализма. Сегодня, тридцать лет спустя, шрамы от этого насилия все еще видны на земле. Я был в деревнях Республики Сербской, контролируемой сербами половине Боснии и Герцеговины, в которых дома, покинутые людьми в 1991–1992 годах, так и стоят совершенно пустыми. Деревья растут из ввалившихся крыш, а полы покрыты мхом. В этих местах, населенных привидениями, закрадывается чувство, как будто резня закончилась только вчера.

С тех пор как начались войны в Югославии, люди задавались вопросом, почему конец коммунизма привел к такому кровопролитию именно там и нигде больше. Парадокс усугубляется, если учесть, что из всех восточноевропейских стран Югославия обладала одним из самых высоких уровней жизни и была, безусловно, наиболее открыта для Запада. Югославы могли легко ездить в Италию за покупками и в Германию на работу. В 1980-х годах экономический кризис, вызванный слишком большим долговым бременем, лишил югославскую экономику части блеска. Тем не менее на пороге 1990 года страна представляла собой место, где сорок пять лет царил мир, и казалась образцом использования местной автономии для создания единства из многообразия.

Что пошло не так? Один из ответов заключается в том, что произошел кризис легитимности. С течением времени, особенно после смерти Тито в 1980 году, автономные единицы приобретали все большее значение по сравнению с федеральным государством. Как и в Советском Союзе, отдельные республики, входившие в состав Югославии, казались многим их жителям более значимыми, чем государство в целом. Лидеры республик тем временем увлеченно занимались борьбой за власть в мире, который быстро отказывался от коммунизма. Поскольку значимость партии снижалась, они нуждались в новом источнике власти и нашли его, используя этнические обиды.

Сербский лидер Слободан Милошевич впервые получил известность в 1987 году, произнеся речь в защиту прав сербов в Косово, пламенную речь, кульминацией которой стала фраза «Никто и никогда больше не победит серба!», в то время как хорватский лидер Франьо Туджман, бывший генерал, одержимый хорватским военным величием, возродил большую часть символики коллаборационистского режима Усташей, что еще больше усилило опасения сербов. Особенно возмутительным шагом стало принуждение сербов Хорватии перейти с кириллицы на латиницу. Вскоре обе стороны вцепились друг другу в глотки.

Но почему ссора между республиками превратилась в смертельную войну соседа против соседа? Как могли люди, которые знали друг друга всю свою жизнь, внезапно ополчиться друг на друга? Здесь решающую часть головоломки представляет собой пропаганда. При Тито в Югославии было восемь телевизионных станций – по одной для каждой из шести республик, плюс Воеводина и Косово, – все они сотрудничали, создавая единое общее вещание. Правило в те годы состояло в том, что человеку разрешалось критиковать национализм собственной республики, но не национализм своих соседей.

К началу 1990-х годов различные станции выпускали конкурирующие передачи, которые большую часть времени посвящали нападкам на братские республики. Белградское радио и телевидение отличались особой злостью, бомбардируя своих зрителей ужасающими сообщениями об агрессии хорватских и боснийских мусульман. Когда в 1991 году разразилась гражданская война, многие сербы, особенно те, кто жил в Боснии и Хорватии, окончательно убедились, что их вот-вот уничтожат «орды усташей» и «мусульманские джихадисты».

Пропаганда может превратить соседей во врагов и даже оправдать комбатантов в их преступлениях. После того как в мае 1992 года сербские войска обстреляли рынок Сараево, убив двадцать шесть мирных жителей в очереди за хлебом, телевидение боснийских сербов сообщило, что мусульмане сами инсценировали резню своих же сограждан, чтобы подставить сербов. Когда два года спустя сербские войска снова атаковали рынок, та же радиостанция аналогичным образом заявила, что мероприятие было инсценировано. В этих условиях любая ложь, какой бы нелепой она ни была, становилась правдоподобной. В средствах массовой информации циркулировали дикие слухи. Один такой утверждал, что мусульмане скармливали живых сербских младенцев львам в Сараевском зоопарке.

К тому времени, когда распространилась эта странная история, львы в Сараевском зоопарке уже исчезли. Всего через несколько месяцев после начала четырехлетней осады Сараево в зоопарке закончилась еда. Кто-то застрелил жирафов, пони и буйволов. Львы, тигры, леопарды и пумы медленно умирали от голода, поедая своих сородичей, когда те по очереди умирали. К октябрю 1992 года в живых осталась только одна медведица, черная самка. Добровольцы, несмотря на огонь снайперов, кормили ее хлебом и яблоками – единственной едой, которая была у них под рукой, но к ноябрю и это животное погибло.

В Сараево в годы осады время текло по-другому. Продовольствие для голодающего города приходилось доставлять по воздуху – сейчас в нем установлен издевательский памятник знаменитым невкусным говяжьим консервам, которые доставлялись вертолетами, – и даже хоронить мертвых означало подвергать себя смертельному риску. Только на Львином кладбище погибло десять могильщиков, в то время как еврейское кладбище Сараево – красивое место, расположенное на склоне холма с видом на австро-венгерскую часть города и долгое время использовавшееся как аллея влюбленных, – превратилось в гнездо снайперов.

Но в то время как Сараево переживало вечную зиму блокады, остальная Восточная Европа переживала внезапную оттепель. Начало 1990-х годов стало весной капитализма. Во многих местах люди приветствовали ее приход с безудержным – и нереалистичным – энтузиазмом. Во время демонстрации 1990 года в Софии рядом с транспарантами, призывающими к «Хлебу, миру и свободе!» – отголоску ленинского лозунга «Мир, земля, хлеб», некоторые более обнадеженные протестующие держали в руках плакаты с надписью «Свободный сегодня – богатый завтра!».

Большинство из этих надежд на немедленное обогащение быстро угасли. Схема перемен демонстрировала удивительное единообразие. Практически везде скорейшим образом демонтировали старый государственный контроль над экономикой, при этом приватизация государственной собственности продвигалась поразительными темпами. Квартиры и дома внезапно приобрели частных владельцев. Рабочие места исчезли. Сельскохозяйственные кооперативы закрылись. Большинство рабочих судоверфи, которые поставили Польскую коммунистическую партию на колени протестом в Гданьске и положили начало движению «Солидарность», теперь наблюдали, как их рабочие места продают на металлолом. То же самое в конечном счете произошло и с большей частью остальной тяжелой промышленности региона.

Реструктуризация привела к стремительному росту безработицы и ужасающей инфляции. Повсюду накопленные за целые жизни блага таяли в воздухе. Новое время принесло ужасные потрясения, особенно пожилым людям. Многие мечтали о возвращении к старым временам, когда занятость была гарантирована, а государство заботилось об их здоровье и благосостоянии. Теперь внезапно врачи стали требовать наличных, в то время как наличные теряли ценность с каждым днем. Краткого знакомства с хаосом свободного рынка оказалось достаточно, чтобы прошлое начало казаться утраченным золотым веком. По словам одного венгерского работника фермы, «Янош Кадар в течение 30 лет пытался заставить людей полюбить коммунизм, и так он ничего и не добился; нынешнее же правительство нажило врагов всего за два года!».

Однако для других – особенно для молодежи – зарождающаяся рыночная экономика открыла путь к прежде невообразимым удовольствиям. В августе 1989 года молодой польский журналист записал в дневнике, что с ним произошло нечто невероятное: он зашел в магазин и купил три фунта канадского бекона без криков, драк, очереди. «Мне двадцать три года, – писал он, – и впервые в жизни я самостоятельно приобрел ветчину». Несколько месяцев спустя он купил свой первый киви. Он записал и эти свои впечатления от первого знакомства: «Снаружи фрукт похож на картошку. Внутри – экстаз».

Новые вкусы вызывали новые желания, удовлетворить которые можно было, только окунувшись с головой в мир коммерции. Большинство восточноевропейцев привыкли жить в условиях незаконной торговли. Годы лишений научили их, что лучшая стратегия выживания – это оставаться одной ногой в социализированной рабочей силе, а другой – на черном рынке. Например, поколение польских альпинистов, которые в 1980-х годах были лучшими гималайскими альпинистами в мире, финансировали свои экспедиции за счет такого сочетания мероприятий: два или три месяца в году они работали, крася дымоходы на крупнейших заводах страны. Остаток года они проводили в Индии и Непале, где зарабатывали большую часть своих денег, провозя контрабандой виски и шубы из овечьих шкур обратно в Польшу.

Конец коммунизма означал упадок такого промежуточного образа жизни. (Он также, по совпадению, положил конец великой эпохе польского альпинизма.) Теперь каждому приходилось бороться за жизнь. Первые предприятия полностью сосредоточились на первоначальном накоплении, обычно иностранной валюты. Пункты обмена валюты и ломбарды быстро заняли все свободные площади в столицах Восточной Европы. Те м временем каждая большая частная квартира, казалось, превратилась в антикварный магазин, а каждый незанятый участок тротуара – в базар, торгующий старыми медалями и иконами.

Через год или два, когда основной спрос на ликвидные активы был удовлетворен, зарождающаяся коммерция переключилась на более высокие потребности. В великую эпоху ортодонтов и туристических агентств все, кто мог, либо лечили зубы, либо отправлялись в свой первый отпуск на Средиземноморье. В то же время все более привлекательными становились азартные игры и другие формы спекуляций. К 1993 году национальной навязчивой идеей стал фондовый рынок, основанный всего годом или двумя ранее. Я помню, как наблюдал, как холодным декабрьским утром люди еще до рассвета выстраивались в очередь, чтобы купить акции силезского банка, точно так же, как раньше они выстраивались в очередь за туалетной бумагой или колбасой.

Международная торговля предлагала еще один способ быстро обналичить деньги. Начало 1990-х годов ознаменовало собой золотой век перевозок на дальние расстояния по Восточной Европе. Большинство торговцев работали частным образом, переправляя через границы все, что могли лично перевезти. Львиную долю товаров составляла одежда. Подпитываемый ненасытным спросом региона на дешевую одежду, за несколько коротких лет рынок Тушин, построенный на безымянном участке дороги за пределами Лодзи (Польша), превратился в один из крупнейших уличных рынков во всей Европе. Покупатели съезжались со всех сторон в поисках доступной одежды, особенно нижнего белья: кружевного и необычного для немцев; максимально дешевого для белорусов и литовцев; простого и прочного для русских, хотя русские меняли этикетки, чтобы по возвращении продать польские лифчики как итальянские.

Еще два направления торговли – личный транспорт и местное производство – наиболее эффектно сошлись в одном месте: на стадионе Десятой годовщины в Праге. Первоначально стадион возводили для проведения спортивных мероприятий и церемоний коммунистической партии. Со временем он приобрел вид хорошо выветрившегося метеоритного кратера и атмосферу забытой взлетно-посадочной полосы. Но затем, в начале 1990-х, верхние этажи отдали под импровизированный рынок под открытым небом, получивший название Jarmark Europa, или Европейский базар. Теперь здесь творилось настоящее столпотворение.

Я посетил рынок в 1993 году, тогда он был крупнейшим базаром в Европе. Каждый год на нем из рук в руки переходили товары на сумму около трех миллиардов долларов. Именно здесь все остальные уличные рынки Польши приобретали свои товары, сюда ездили пополнять свои запасы оптовики из Москвы и Санкт-Петербурга, и здесь покупала одежду половина Болгарии. Его охват простирался по всей Евразии, от Германии до Северной Кореи. На Jarmark Europa продавалось все. Можно было купить сантехнику, обувь, музыкальные инструменты, пиратское программное обеспечение и контрабандные кассеты. Я ездил туда зимой и уехал с имитацией пуховика и отличным монокуляром советского армейского образца. Если бы я знал больше и был немного старше, я мог бы рассчитывать на товары более незаконного характера, поскольку Jarmark был одним из крупнейших в Восточной Европе центров обмена информацией о незаконной торговле всех видов, от проституции до мошенничества. Та м можно было купить наркотики, контрафактные товары и специализированное оружие, от пистолетов-пулеметов до взрывчатых веществ. Предположительно, можно было даже заказать убийство. Однако большая часть торговли не носила криминальный характер; люди просто пытались выжить. На периферии цыгане-мигранты из Румынии продавали горшки, сделанные из мусора, болгары играли на аккордеоне, а старушки с окраин Варшавы продавали разномастные носки, обувь и старые расчески. Трудно было представить, что кто-то захочет приобрести что-либо из этих осиротевших предметов, в то время как идея о том, что можно зарабатывать на жизнь торговлей, казалась совершенно непостижимой.

Для выживания в такого рода торговле требовалась удача. В поисках удачи многие торговцы обращались к сверхъестественным источникам. Начиная с середины 1990-х годов владельцы киосков в Jarmark обычно размещали на своих прилавках изображение «еврея с копейкой». Обычно на картинках изображался бородатый мужчина в хасидской одежде, держащий золотую монету. Иногда это была настоящая картина маслом, а иногда просто фотокопия. Большинство людей на Западе рассматривали эти изображения как простые антисемитские карикатуры, но на самом деле это было нечто совершенно иное – талисманы, на помощь которых надеялись в стремлении приумножить приток наличных денег. В зарождающемся интернете по явился целый пласт фольклора о том, как должен работать амулет. Если кто-то держал дома «еврея с копейками», его нужно было поставить лицом от двери, чтобы деньги входили в дом, а не покидали его. Монета, просунутая за рамку картины, увеличивала силу талисмана, но в субботу лучше всего было перевернуть изображение кверх ногами, чтобы дать ему денек отдохнуть.

Волшебной помощи в навигации по бурным водам зарождающейся рыночной экономики искали не только поляки. Приход капитализма стал как моральной, так и экономической революцией. Поколению, которое было воспитано в вере, что производительный труд был единственным приемлемым источником богатства, внезапно пришлось приспосабливаться к миру безудержных спекуляций, где деньги могли соединяться и приумножаться словно по волшебству. Мало кто мог точно сказать, как должна работать успешная торговля, но перспектива огромных выгод была слишком велика, чтобы сопротивляться.

Как следствие этой неопределенности, во многих странах Восточной Европы до огромных размеров разрослись финансовые пирамиды и другие сомнительные инвестиционные инициативы. В период с 1992 по 1994 год половина румынских домохозяйств вложила деньги в схему под названием «Каритас», которая обещала восьмикратный доход всего за три месяца. Какое-то время она работала. Основатель «Каритас», бывший бухгалтер Иоан Стойка, стал самым популярным человеком в Румынии. Церковные лидеры прославляли его за разработку собственного решения проблемы глобального кризиса. Его бенефициары приветствовали мошенника как «святого», «папу римского», «мессию» и «пророка».

Когда в 1994 году схеме «Каритас» пришел неизбежный конец, ее крах также воспринимался в религиозных терминах. Раскаявшиеся кредиторы рассказывали истории о проклятых деньгах и домах, зараженных полтергейстами. Для других зловещее происхождение «Каритас» было ясно с самого начала. Как объяснила одна женщина приезжему американскому антропологу, «„Каритас“, однозначно, дело рук дьявола: деньги не могут рождать деньги!» Многие румыны потеряли из-за «Каритас» свои сбережения, но благодаря разумному вмешательству правительства падение пирамиды не вызвало более широких волнений. В Албании крах еще более обширной сети финансовых пирамид в 1997 году спровоцировал гражданскую войну, которая унесла жизни более двух тысяч человек и ускорила отток беженцев, превзошедший тот, который сопровождал падение коммунизма шестью годами ранее.

Экономический рост, разруха, хаос: вот Польша, которую я помню с детства. Я узнал о падении коммунизма из телевизионных новостей, но гиперинфляцию пережил на собственной шкуре. Когда я думаю о тех годах, мои мысли всегда обращаются к няне моей матери, к Юльчии. Отец мамы умер, когда девочке было семь лет, и Юльчия стала главной помощницей моей матери. Она приехала в Варшаву из крошечной деревни Новы Пекинанов и пошла работать в семью моей матери, когда ее выгнала другая семья. Долгое время после того, как моя мать и ее сестра уехали из Польши, Юльчия оставалась с моей бабушкой. Когда я приезжал в гости, то в перерывах между походами на молебны в церковь на площади Спасителя, она настойчиво предлагала мне мед от простуды.

На протяжении многих лет квартира, которую Юльчия делила с моей бабушкой, составляла большую часть ее мира. Она хранила свои сбережения в жестянке из-под датского сдобного печенья с ветряными мельницами на крышке. У нее не было близких родственников, поэтому, когда она умерла в 1993 году, заветную банку открыли мы. Она была набита старыми монетами и банкнотами, собранными за десятилетия. Растущая инфляция превратила их в ничто. Они почти ничего не стоили – может быть, пару копеек, а может, и того меньше.

То, как просто ценности могли испариться, шокировало одиннадцатилетнего меня. Идея о том, что можно подстраховаться на будущее, казалась тогда очередным восточноевропейским миражом. Теперь кажется, что вся история моего рода – это просто бесконечная череда семейных потерь: поместья где-то в Западной Литве, особняк в Варшаве, состояние в немецких марках, хранящееся где-то под Познанью, и коллекция бабочек моего прадеда, превращенная в мелкую желтую пыль бомбой в Первой мировой войне. Кажется, в этой синей жестяной коробке и содержится квинтэссенция жизни нескольких поколений. Для меня она символизирует не только эпоху перемен, но и капризность самой истории.

Эпилог

Переход от социализма к капитализму оставил глубокие шрамы по всей Восточной Европе. Некоторые из них оказались физическими: дети, рожденные во время переходного периода, вырастали в среднем на сантиметр ниже ростом, чем те, кто родился за несколько лет до или после. Подобное снижение роста наблюдалось ранее только в результате массового голода и войн. Другие шрамы носили психологический характер. В переходный период несколько восточноевропейских стран, в частности Венгрия и республики Балтии, зафиксировали самые высокие показатели самоубийств в мире. Хотя эти показатели снизились после пика в середине 1990-х годов, в течение четверти века после падения Берлинской стены Восточная Европа продолжала резко отставать от Запада с точки зрения общей удовлетворенности жизнью.

Так называемый «провал в ощущении счастья, свойственный переходному периоду» стал одним из самых надежно доказанных и часто подтверждаемых результатов, когда-либо полученных социальными науками. Он сохранялся примерно до 2016 года, когда эффект исторических изменений начал ослабевать. Причина происходящего, по-видимому, двояка: восточноевропейцы становились счастливее по мере того, как их страны оправлялись от рецессии 2008 года, в то же время уровень счастья на Западе снижался. Однако к 2018 году этот разрыв полностью исчез, поскольку жители Восточной Европы сообщили о такой степени удовлетворенности жизнью, которая поставила их в один ряд с Турцией, Кипром и Грецией. Восточная Европа избавилась от образа унылого болота.

И все же, несмотря на возросшие показатели счастья, радость не изменила политическую жизнь региона. История последнего десятилетия в большей части Восточной Европы стала историей усиления поляризации и отступления демократии или борьбы за нее. Несколько стран (Венгрию, Беларусь, Сербию) фактически захватил один правитель или одна политическая партия. В других странах наметились глубокие социальные трещины либо между этническими группами (Босния и Герцеговина), политическими ориентациями (Польша), либо сочетанием того и другого (Украина)[5].

Несмотря на серьезные трудности переходного периода, с тех пор большинство стран региона успешно развили рыночную экономику и в основном успешно функционирующие демократии. В геополитическом плане масштабы перемен столь же впечатляющи. Эстония, Латвия, Литва, Польша, Чехия, Словакия, Венгрия, Словения, Хорватия, Румыния и Болгария присоединились к Европейскому союзу. Все те же страны, плюс Албания, Черногория и Северная Македония, также присоединились к НАТО. Только Сербия, Босния и Герцеговина, Беларусь, Украина и Молдова остаются вне этих организаций.

1989 год принес одну из самых глубоко преобразующих революций в новейшей истории. Масштаб достижений прошедших лет, становится очевиден при посещении любого из крупных городов региона, особенно для тех, кто помнит Восточную Европу такой, какой она была в 1980-х и начале 90-х годов. Но этот прогресс также резко неравномерен, поскольку обширные районы сельской местности, а иногда и целые страны, сильно отстают от темпов, заданных недавно появившимися сверкающими столицами.

Сам масштаб этих изменений привел к тому, что многие восточноевропейские страны раскололись из-за глубоких различий между поколениями и классами. Взгляды, которые демонстрируют молодые и старые, городские и сельские жители, редко когда казались более противоположными. Возникший в результате кризис идентичности побудил многих восточноевропейцев обратиться к истории в поисках ответов на вопрос о том, кто они на самом деле в нашем внезапно глобализовавшемся мире. Но в истории никогда нет единственной версии событий; она всегда предоставляет множество нарративов, с помощью которых можно объяснить настоящее. В политическом вакууме, образовавшемся после падения коммунизма, выбор того, какой истории следовать, стал чрезвычайно важным, и по мере того как героическая фаза переходного периода в Восточной Европе подходила к концу, политика превращалась в нескончаемую серию сражений за трактовку прошлого.

Многие восточноевропейские страны попали в странное, затруднительное положение. Их история насыщенна, но не имеет внятного сюжета. То есть многое произошло с ними, но мало что сделали они сами, чтобы создать глубоко укоренившееся чувство общей судьбы. В большей части региона национальный суверенитет, как правило, носил кратковременный, частичный или прерывистый характер. Империя и борьба с ней, как правило, выступали красной нитью развития исторического пути, в то время как возможностей развивать национальные мифологии независимо от их влияния не представилось.

Десятилетия жизни в советском блоке значительно замедлили этот процесс, поскольку исторические тексты пришлось переписывать в соответствии с коммунистическими нормами. Многое из того, что межвоенный период установил в качестве национального канона, пришлось отбросить, в то время как историю Второй мировой войны пришлось затуманить или рассказать через узко просоветскую призму, оставив многие спорные эпизоды в национальных историях не высказанными или не подлежащими упоминанию. Вот почему революции 1989 года сопровождались выведением на поверхность прежде замалчиваемых историй. Люди ищут новое прошлое, чтобы наверстать упущенное. Восстановление утраченных могил и возвращение изгнанных или забытых героев помогло определить границы вокруг новых государств, а также разрушить некоторые старые. Годы, последовавшие за переходным периодом, ознаменовались распадом нескольких государств и появлением множества совершенно новых. Советский Союз, Югославия и Чехословакия распались. Словакия, Словения, Хорватия, Босния, Македония и Беларусь – впервые за более чем полтысячелетия стали независимыми образованиями. Украина, которая имела долгую историю автономии и несколько мимолетных моментов независимости, восходящих к XVII веку, начала новую жизнь как современное государство в границах, охватывающих территорию, ранее принадлежавшую Габсбургской, Османской и Российской империям.

Что делать с таким сложным и фрагментированным наследством? Для многих стран первой задачей стало установить точку происхождения. Поскольку письменная история началась с прихода на большую часть региона христианства, многим националистам XXI века в поисках национального прародителя пришлось вернуться на тысячу или более лет назад.

В последние годы некоторые словаки ухватились за Сватоплука I из Великой Моравии, который правил с 871 по 894 год, присудив ему звание национального предка. В 2010 году правящая партия SMER установила огромную бронзовую статую Сватоплука, «короля древних словаков», перед Братиславским замком; и это несмотря на то, что он не был ни словаком, ни – скорее всего – королем. Беларусь, также нуждающаяся в узнаваемом отце-основателе, обратилась к Всеславу (по-белорусски – Усяслав), известному своей жестокостью князю-волшебнику из Полоцка, который, возможно, был оборотнем, а возможно, и нет. Дохристианские религиозные традиции также пережили возрождение.

Такая тенденция особенно сильно проявилась в Латвии и Литве, где язычество как организованная вера просуществовало дольше всего, но у него также есть аналоги по всему славянскому миру. Эти неоязыческие движения известны под разными названиями – Ромува, Родноверы, Светоары – в высшей степени синкретичные, очень творческие реконструкции исчезнувших традиций.

Построение национальной мифологии требует определенного слияния противоположностей. Захватчики и ассимиляторы, лидеры сопротивления и коллаборационисты, правители и управляемые – все должны найти свое место на общей картине. И хотя это верно практически для каждой восточноевропейской страны, ни одна из них не придерживалась более эклектичного подхода к своему прошлому, чем Республика Македония.

До тех пор пока македонцы считали себя отдельным народом, чужаки претендовали на завладение элементами их идентичности. Греки думают, что название «Македония» относится к их собственным северным провинциям. Многие болгары считают македонский язык не более чем диалектом болгарского. Другие претендовали на ее территорию. Даже включение Македонии в состав Югославии на протяжении большей части XX века было обусловлено принадлежностью македонцев к более многочисленному сообществу «южных славян».

В этой суматохе конкурирующих интересов Македония выбрала смелый максималистский подход к определению своей истории. Начиная с 2011 года Македония стала домом для одной из самых обильных и сбивающих с толку исторических экспозиций в Европе. Столица Скопье сейчас переполнена сотнями статуй, увековечивающих все мыслимые аспекты прошлого Македонии. Классические герои стоят рядом с византийскими императорами, сербские деспоты толкаются с политиками-коммунистами. У албанцев, которые составляют двадцать пять процентов населения Македонии, есть собственный пантеон известных личностей, расположенный рядом со старым османским базаром. Возможно, самое удивительное в Скопье то, что здесь есть памятники не только отдельным лицам, но и целым категориям людей. Здесь установлены статуи в честь попрошаек, покупателей и деловых женщин. Матерям посвятили целый фонтан, украшенный массивными скульптурами, изображающими четыре фазы материнства. Скульптурный комплекс расположен по соседству с памятниками уличным музыкантам и клоунам.

Как ни странно, такой взгляд на прошлое – и настоящее, – по крайней мере, обладает одним важным достоинством – всеохватностью. К сожалению, эта инициатива закончилась не очень хорошо. Программа «Скопье-2014», которая предусматривала общегородскую реконструкцию в дополнение к строительству новых памятников, оказалась непомерно дорогостоящей. Кроме того, работы проделали некачественно. На многих совершенно новых городских фасадах в неоклассическом стиле и якобы мраморных тротуарах мгновенно появились заметные трещины.

Тем временем к усложнению сути инициативы приложили руку политики. В 2018 году Македония подписала Преспанское соглашение, которое позволило ей вступить в НАТО. Одним из условий членства была смена названия с Македонии на Северную Македонию, эдакая уступка Греции, которая уже давно присвоила себе название «Македония». Греция также претендует на наследие древней Македонии, родины Александра Македонского. Одно из положений Преспанского соглашения требовало, чтобы Северная Македония отказалась от какой-либо связи между собой и царством IV века до нашей эры. Поскольку многих македонских героев уже увековечили в рамках инициативы «Скопье-2014», на многих статуях теперь есть надписи, уведомляющие прохожих о том, что они не имеют никакого отношения к Северной Македонии как таковой, а скорее принадлежат к «культурному и историческому наследию всего мира». Гигантскую статую Александра Македонского верхом на коне, которая по-прежнему возвышается на главной эспланаде в центре города, переименовали в нейтрального «Конного воина», то есть битва за пригодное для использования прошлое продолжается.

Обладающей давними традициями независимости и автономии Венгрии не приходилось защищаться от соперничающих претендентов на ее самобытность, как Македонии. Те м не менее ее подход к прошлому был столь же экспансивным. Со своим уникальным языком, столь непохожим ни на один другой в Европе (финский и эстонский – всего лишь дальние его родственники), венгры чувствовали себя лишними среди восточноевропейских соседей. Это отличие долгое время служило предметом гордости, а также источником некоторой путаницы. Начиная со Средних веков, летописцы связывали прибытие в IX веке кочевых мадьярских племен – предков нынешних венгров – с предыдущими нападениями аваров и гуннов.

В XIX и XX веках ученые и интеллектуалы развили эту несколько слабую связь до тщательно разработанной теории квазирасового родства. Они утверждали, что венгры принадлежат к обширному братству народов, которые они назвали туранцами в противовес германским и славянским этническим группировкам. Туранцы включали в себя множество других бывших или нынешних кочевников, от турок до казахов и монголов. В межвоенные годы пропаганда специфически туранской идентичности стала ассоциироваться с крайне правыми движениями Венгрии. По этой причине при режиме коммунистов публичное упоминание туранизма было почти полностью запрещено, но после его падения мода на идею впечатляющим образом возродилась.

Сегодня люди в Венгрии по-разному гордятся своим кочевым, языческим прошлым. Некоторые практикуют язычество или шаманизм. Другие, стремясь к более аутентичному воплощению прошлого, сами научились древним обычаям, которые, по их мнению, зря когда-то утратили. Есть те, кто практикует «шаманскую игру на барабанах» и отправляет своих детей в специальные летние лагеря, где они могут научиться стрельбе из лука верхом на лошади. Сейчас можно найти дорожные знаки, а также множество татуировок, написанных древними венгерскими рунами. В акции участвуют даже торговые центры: один крупный супермаркет в Будапеште окружен валунами с вырезанными на них древними узорами, позаимствованными из Казахстана, Монголии и других пунктов на великом степном пути, который привел мадьяр к их нынешнему дому на берегу Дуная.

Все эти разновидности национально-кочевого возрождения сходятся в ежегодном празднике под названием Великий Курултай (раньше так называли собрания, на которых когда-то избрали монгольских ханов). Это мероприятие проводится каждый август на участке земли – пустоши – в двух часах езды к югу от Будапешта. В выходные тысячи венгров разбивают лагерь из юрт, играют музыку и готовят блюда двадцати трех тюркских племен Евразии. Музыку исполняют многочисленные группы шаманских барабанщиков; кулинары продают монгольские пельмени, а также классические венгерские блюда, такие как голубцы, гуляш и langos.

Гигантский портрет гунна Аттилы с мрачным лицом, окруженный рядами знамен из конского волоса и алтарями из конских черепов, возвышается над собранием. Под ним гости и участники праздника могут научиться стрелять из изогнутого лука и поглазеть на археологические экспонаты, демонстрирующие деформированные черепа древних гуннов, похожие на черепа инопланетян. Каждый день всадники собираются на центральной арене, чтобы воссоздать великие моменты ранней мадьярской истории, например резню баварцев, резню паннонцев и резню моравов. Поступая таким образом, они воспроизводят момент основания венгерской государственности, Хонфоглалаш, или «Завоевание Родины». Это событие отмечается в Венгрии еще с начала XIX века: устраиваются выставки обширных скульптурных композиций и живописных панорам. Предполагаемая тысячная годовщина завоевания страны в 1896 году стала поводом для особенно бурного проявления национальных чувств.

Однако в современном мире недостаточно завоевать страну с оружием в руках; нации также нужна моральная основа для своего существования. В Восточной Европе эта основа обычно обеспечивается победой над фашизмом или коммунизмом. Венгрия выбрала третий вариант, решив изобразить доморощенных фашистов и местных коммунистов совершенно одинаковыми, – и импорт из-за рубежа в придачу. Лучше всего такое радикально новое видение истории в действии просматривается в Доме террора в Будапеште. Бывшее резиденцией сталинской тайной полиции, а до этого – тайной полиции фашистской эпохи, это красивое здание на самой фешенебельной улице Будапешта теперь является музеем, который призван раскрыть глубоко похороненную тайную историю криминального прошлого Венгрии, это отравленное наследие, от которого, как утверждает нынешнее правительство Венгрии, оно наконец героически избавилось.

Посетителям предлагается мультимедийное исследование самых мрачных периодов истории Венгрии. Созданные мастером-сценографом экспонаты напоминают диорамы, похожие на плоды воображения Дэвида Линча. «Дом террора» – это дом с привидениями из истории XX века, где седаны «Волга» («Черные Марии» тайной полиции) и фашистские следователи играют роль зомби и оборотней. Посещения завершаются медленным спуском на лифте в подземные помещения – бывшие камеры пыток и изоляторы, в которых морально и физически ломали заключенных.

Построенный на средства правительства, «Дом террора» призван донести конкретное политическое послание: морально отвратительные коммунисты ничем не отличались от фашистского креста со стрелой, и ни те, ни другие не имели ничего общего с «настоящей» Венгрией. Эта идея нашла институциональное выражение в основном законе страны в целом. Когда Виктор Орбан и его партия Fidesz переписывали в 2011 году конституцию Венгрии, они включили преамбулу, в которой говорится, что с 19 марта 1944 года по 2 мая 1990 года Венгрии как независимого образования просто не существовало. В течение этих сорока шести лет она полностью находилась во владении иностранных держав. В конечном счете и новая конституция Венгрии, и «Дом террора» призваны провести политический экзорцизм, вычеркнув ту часть истории страны, которую ее нынешние правители считают нелегитимной.

В Польше, напротив, государственное строительство сосредоточено на возвышении тех, кого ранее изгнали. На протяжении веков национальная память Польши структурировалась вокруг моментов поражения и страданий. Главными вкладами XX века в этот канон национального самопожертвования являются массовое убийство двадцати тысяч офицеров польской армии советской тайной полицией в Катыни в 1940 году и неудавшееся Варшавское восстание 1944 года. Обсуждение обоих событий запрещалось при власти коммунистов, что только усилило статус их жертв как объектов восхищения и почитания впоследствии. В 2010 году президент Лех Качиньский и более ста других польских политических и военных деятелей погибли в авиакатастрофе по пути в Смоленск, куда направлялись, чтобы засвидетельствовать свое почтение по случаю семидесятой годовщины Катыни.

В последние годы правящая партия «Право и справедливость» добавила третий столп национальной памяти: «проклятые солдаты». Имеются в виду антинацистские партизаны, которые не сложили оружие в конце войны, а вместо этого продолжали бороться против коммунизма. Постепенно ликвидированные сталинскими службами безопасности и позже осужденные как «бандиты», теперь они воскресли как величайшие герои Польши. Их лица повсеместно изображены на гигантских муралах и почтовых марках. «Проклятые солдаты» также стали любимцами исторических реконструкторов, которые устраивают марши и забеги по сельской местности в полном партизанском облачении.

Участие Польши в вооруженном антикоммунистическом сопротивлении является частью общерегиональной тенденции. В Литве, Латвии и Эстонии аналогичные почести присуждаются «Лесным братьям», которые сражались с Красной армией на протяжении советской оккупации начиная с 1945 года. В Румынии, Албании и Чехии также есть сети музеев, посвященных памяти «преступлений тоталитаризма». Ни одна страна не пошла дальше Польши в объединении истории с политикой. Целая сеть правительственных учреждений – главным из них считается Институт национальной памяти – и организаций гражданского общества существуют для того, чтобы продвигать определенный взгляд на польскую историю и сохранять ее живой.

Однажды в августе 2021 года я воочию убедился в масштабах этого «комплекса реконструкции», когда мы с женой были в Гора Кальвариа, небольшом городке в тридцати километрах от Варшавы. Я хотел посмотреть синагогу Гер Ребе, Гер – это название города на идише. В период с конца XIX века до Второй мировой войны семья Гер, потомки самого ученого из учеников Коцкеровского ребе, представляла собой самую выдающуюся хасидскую династию в Центральной Польше. Они были настолько популярны, что для того чтобы справиться с наплывом паломников, направляющихся из Варшавы к своим раввинам каждый святой день, построили специальную железнодорожную линию.

Сегодня Гора Кальвариа – это сонный пригород, в котором любят тусить местные велосипедисты. Его еврейское прошлое в значительной степени скрыто. Синагога Гер, находящаяся под защитой еврейской общины Варшавы, представляет собой пустую оболочку из сгнившего от дождей кирпича и официально заброшена. На ее фасаде растут молодые березы. Осматривая руины, я был удивлен, услышав, как по заброшенному двору синагоги разносятся баллады эпохи джаза. Свернув за угол на главную площадь Гора Кальвариа, я наткнулся на источник музыки – биг-бэнд, одетый по моде начала 1920-х годов.

На площади толпились солдаты в форме – старых серо-голубых штанах цвета хаки первой польской армии и темно-оливковой форме их российских противников времен польско-большевистской войны 1920 года. Некоторых солдат с обеих сторон, похоже, играли совсем подростки. Других – совсем старики. Артиллерийские орудия и старинные пулеметы расставили по всей площади. Малыши играли с копиями винтовок, в то время как медсестры ухаживали за теми, кто по ходу пьесы оказался ранен. На другой стороне площади женщины-большевички в черных кожаных сапогах для верховой езды прогуливались по бульвару, пробуя мороженое разных вкусов. Казалось, все наслаждались происходящим, и никто не собирался драться. Немного разочарованный, я спросил одну из молодых чекисток, собираются ли русские атаковать. Оторвавшись от мороженого, она ответила, что атака обязательно состоится: «Битва начнется в четыре часа»[6].

Восточная Европа – это место, в котором долгое время доминировали империи, но оно, по большей части, не унаследовало имперский склад ума. С конца XIX века в их политике доминировали националисты различных мастей. Их историю, напротив, в большей степени сформировало столкновение враждующих идеологий. Но это только история последних ста или около того лет. Восточная Европа имеет более долгую историю и более древние традиции, на которые можно опираться при формировании своего будущего. Восточная Европа, в значительной степени игнорируемая историками, существовала бок о бок со структурами, навязанными империей, и независимо от надежд, питаемых национализмом.

Это был мир множества вер и языков, в котором друг с другом соседствовали множество параллельных истин. Это было место общих святых и пересекающихся историй, где народные исцеления и пророчества передавались от соседей к соседям, а священные герои одалживали друг у друга одежду. Оно складывалось постепенно, в течение столетий, последовавших за введением монотеизма – трех великих религий книги – и упадком язычества, которое само по себе никогда не исчезало, а просто перестроилось в основу всех народных верований.

Восточная Европа была создана не сознательно, она появилась на обширных свободных землях в обстановке благожелательного безразличия. Здесь народы сознательно не выбирали жить бок о бок – они жили так по давно выработанной привычке, закрепленной скорее обычаем, чем законом. Неравенство – особенно классовое – было частью фундамента, лежащего под всей этой хрупкой конструкцией. Но несмотря на то что эти страны не были построены на принципах всеобщих прав, у заведенного здесь порядка были свои значительные преимущества. Главным из них является многообразие – немаловажное достоинство, особенно если знать, к чему оно способно приводить.

Для Восточной Европы XX век стал веком практически непрерывных катаклизмов. Старые узы, которые удерживали людей, распались, и им на смену пришла кровожадная агрессия. Когда армии соперников хлынули в регион с востока и запада, сосед убивал соседа. Когда войны закончились, массовые изгнания и перемещения населения разрушили то малое, что осталось от старого восточноевропейского гобелена.

Подобно дому, выстроенному на вершине лавового потока, история моей и многих других семей основана на этих катастрофах. Если бы не они, меня бы не существовало. На протяжении XX века среди моих предков встречались аристократы венгерского происхождения из Литвы, неграмотные крестьяне из глубинки Польши, католические переплетчики-патриоты, ортодоксальные еврейские фермеры и швеи-коммунистки. Потребовалось две последовавших одна за одной войны, разрушивших мир, чтобы эти люди встретились. Если бы не падение империй, крах феодализма и расцвет коммунизма, различные мезальянсы и обмен статусами, которые входили в их отношения, были бы не невозможны, а просто немыслимы.

Сегодня даже память о старом, более инклюзивном образе жизни, кажется, угасает. И все же эта тенденция тоже имеет смысл, поскольку Восточная Европа – одна из величайших в мире стран забвения. Путешествуйте по любой точке этого огромного полуконтинента, и вы, скорее всего, наткнетесь на заброшенные храмы, неухоженные могилы и исчезнувшие склепы; чужих богов и иноплеменных мертвецов.

Время от времени кусочки этого погруженного в воду прошлого всплывают на поверхность, как обломки Атлантиды. Я наблюдал их в разбросанных языческих рощах и среди древних, почитаемых дубов Латвии и Литвы, а также видел в разноцветных ниточках, обвязанных вокруг святилища Коюн Баба в лесах над Бабадагом в Румынии; в полустертых знаках, написанных на польском, идише и немецком во Львове, Комарно, и остальной части украинской Галиции; на заросших караванных тропах, ведущих в ароманскую метрополию Воскопоя, и на разрушенных ступенях армянского собора в Думбравени. И наконец, я видел их в родном местечке моего деда по отцовской линии, на еврейском кладбище Замбрува, где почти не осталось камня на камне, но где в лесах все еще растут дикие плоды его детства: «Маленькие яблоки Диаспоры», темный сок которых годился для написания Торы; сладкие, сочные красные яблоки на Рош Ашана, которые созревали каждый год к Новому году; и маленькие зеленые груши Кол Нидре, которые созревали неделей позже к Йом Кипуру и насыщали беднейших из бедных.

Для меня эти фрукты являются памятниками в такой же степени, как и любой другой памятник или могила. Они – фрагменты исчезнувшего мира, бесконечного разнообразия Восточной Европы, чьими эмблемами могут послужить калейдоскоп, шахматная доска и микрокосм. Здесь многие народы, религии и языки жили вместе, образуя свободный симбиоз, связи которого были достаточно прочными, чтобы сохраняться веками. Не всегда этот конклав можно было назвать мирным, счастливым или лишенным предрассудков. Но какой бы скромной или бессистемной ни была сама возможность сосуществования, она представляет собой своего рода ветхую утопию. Для того чтобы у Европы было будущее в целом, не следует упускать из виду ее перспективы, даже при том, что мы помним обстоятельства трагедии ее гибели.

Благодарности

Путь к написанию этой книги, начавшийся почти двадцать лет назад, был долгим. За время работы у меня появилось множество поводов сказать спасибо, и я смогу перечислить здесь лишь некоторых людей, которым я обязан – прежде всего, конечно, моим учителям. В Принстоне Кэрил Эмерсон познакомила меня с прелестями восточноевропейской художественной литературы. Майкл Кук научил меня мыслить в сравнении и смотреть шире. Джон Макфи вдохновил меня задуматься о писательстве как о ремесле. Дэниел Мендельсон познакомил меня с практикой критики. Энтони Графтон послужил образцом всего, к чему может стремиться гуманист и учитель. Он также прочитал полный черновик рукописи в критический момент, с обычной ловкостью и щедростью одарив меня комментариями и предложениями.

Исторический факультет Беркли стал моим интеллектуальным домом. Множество друзей, которых я там приобрел, превратили его в волшебное место, о котором может только мечтать любой молодой ученый. Маргарет Лавиния Андерсон оживила XIX век и научила меня тонкому искусству обучения студентов старших курсов. Дэвид Фрик открыл для меня забытый ранний современный период Восточной Европы. Иштван Рев вдохновил меня своими работами и помог взглянуть на XX век во всей его моральной и философской сложности. Джон Коннелли на протяжении многих лет был мне терпеливым наставником и другом, и я извлек огромную пользу из его бездонного источника знаний.

Сообщество, объединившееся вокруг рабочей группы по истории Восточной Европы в Беркли, стимулировало меня к плодотворной работе. Многие идеи, изложенные в этой книге, почерпнуты из бесед с участниками и докладчиками нашего «кружка», среди которых Дэвид Бичер, Сара Крэмси, Уильям Хаген, Ли и Госия Хеккинг, Марк Кек-Зайбел, Харрисон Кинг, Павел Косьельни, Андрей Миливоевич, Брэндон Шехтер, Агнешка Смелковска, Томас Сливовски и Виктория Смолкин.

Вне исторического факультета занятия по критике, которые вел Грейл Маркус, побудили меня выйти за рамки академических кругов и начать писать для широкой аудитории.

Первоначальным источником для этой книги послужило эссе, впервые появившееся в журнале Los Angeles Review of Books. Я чрезвычайно благодарен Борису Дралюку за редактирование той первой статьи и последующей, посвященной исламу в Восточной Европе, а также Эвану Киндли за то, что познакомил нас друг с другом. Грант от Фонда Роберта Б. Сильверса оказал необходимую помощь при написании самой книги. Harper's Magazine помог в подготовке репортажа из Венгрии. Библиотека министерства здравоохранения в кампусе Беркли обеспечивала меня множеством ценных материалов – причем они продолжали поддерживать меня даже в трудные дни пандемии. До того как разразилась эпидемия, многие главы я впервые записал в уютном заведении Souvenir Cofee на Клермонт-авеню. В Портленде я воспользовался гостеприимством Джин Саммис и Тома Фарбаха, а также Джея и Мэри Харрис.

Многие хорошие друзья внесли неоценимый вклад в то, чтобы усовершенствовать эту книгу. Фрэнсис и Рэнди Старн оба прочитали всю рукопись на ранней стадии, предоставив бесценные идеи и комментарии, причем в атмосфере восхитительного веселья долгими вечерами. Я беседовал с Линдой Кинстлер о Восточной Европе почти все время, пока работал над книгой. Ее размышления и репортажи стали моим источником вдохновения. Я также в долгу перед ней за то, что она познакомила меня с великолепием Риги. Альберт Ву прочитал один из последних черновиков в очень сжатые сроки, внес в него поправки и усовершенствовал текст со столь свойственной ему человечностью.

Я бесконечно благодарен Мишель Куо за то, что она связала меня с агентом Сэмом Столоффом, который взял на себя тяжелую работу по воплощению фантастического предложения в реальность; я выражаю благодарность ему и всем сотрудникам Литературного агентства Фрэнсис Голдин за их постоянную поддержку. Также спасибо Кэрри Плитт и ее команде из Felicity Bryan Associates по другую сторону Атлантики. В Pantheon Мария Голдверг с самого начала увидела, чем может стать эта книга, и провела меня по этому пути до самого финиша. В Oneworld Сесилия Стайн подталкивала, формировала текст множеством способов, улучшая его в каждом конкретном случае. Я также выражаю благодарность дизайнерскому отделу Pantheon, который подготовил карты, и его корректорам, которые спасли меня от бесчисленных ошибок и заработали ящик лучшего молдавского шампанского за свою тяжелую работу. Я выражаю огромную благодарность и своей семье и нахожусь перед ней в неоплатном долгу. Прежде всего, спасибо Райану Бреснику и Джессике Сайе за то, что они составили мне компанию в путешествиях по проселочным дорогам Украины и Румынии, и за бесчисленные проявления доброты до и после наших встреч. Спасибо также Марку и Анне Бресник, а также Анджеле и Джину Эспиноза за то, что приняли меня в свою семью. В Польше моя двоюродная сестра Мария Завадска и ее муж Игнаций Стренчек проявили себя как прекрасные хозяева и партнеры по приключениям в условиях польской сельской местности. Отец Игнация, Томаш, открыл для меня свой дом и щедро поделился своим опытом во всем, что касается Балкан. В Варшаве Анна Грен поделилась со мной воспоминаниями и семейной историей. Ее мать, моя тетя Ева Грен, откопала старые семейные фотографии, поселила меня в своей гостинице под Замбрувом и присоединилась ко мне в незабываемом путешествии по Литве. Своим интересом и страстью к семейной истории я во многом обязан ей.

Мои родители Петр Берман и Сабина Микановски с детства воспитывали во мне тягу к обучению любого рода. Вместе они привили мне любовь к языку и прошлому, которая осталась со мной на всю жизнь. Для меня было честью поделиться здесь некоторыми из их личных историй.

С тех пор как я впервые встретил ее восемь лет назад, моя жена Ник Бресник терпеливо слушает про каждую версию этой книги, от эскизного эссе до окончательного варианта черновика. За это время она отредактировала бесчисленное количество версий и сопровождала меня в поездках повсюду, от Львова до Тираны. Ник – мой постоянный источник вдохновения, спутница в путешествиях и советчица – короче говоря, моя путеводная звезда. Она любовь всей моей жизни. Я благодарен за то, что смог разделить с ней это приключение, и искренне надеюсь, что впереди их будет еще много.

Примечания

1

С 1940 года – Тракай. – Прим. ред.

2

Официально Тракай считается городом; его население около 6000 человек. – Прим. ред.

3

Часть предложения была удалена из-за несоответствия Статье 6.21. КоАП РФ. – Прим. ред.

4

Автор, видимо, имел в виду Бухарест. – Прим. ред.

5

Следующая далее часть текста была удалена из-за несоответствия Статье 207.3 УК РФ. – Прим. ред.

6

Следующая далее часть текста была удалена из-за несоответствия Статье 207.3 УК РФ. – Прим. ред.

Content

Якуб Микановски
Гудбай, Восточная Европа!
Полная история региона на стыке цивилизаций

Пролог

Часть I Вероисповедания

1 Язычники и христиане

2 Евреи

3 Мусульмане

4 Еретики

Часть II Империи и народы

5 Империи

6 Народы

7 Кочевники

8 Нации

Часть III XX век

9 Современники

10 Пророки

11 Война

12 Сталинизм

13 Социализм

14 Оттепель

Эпилог

Благодарности

Примечания