Светлана Волкова

Голова рукотворная

Автор выражает благодарность своим консультантам, докторам Всеволоду Владимировичу Самойленко и Светлане Олеговне Наумовой

На основе реальных событий

© ООО «Издательство К. Тублина», 2021

1

Вы думаете, что знаете человека, который живёт рядом с вами? Полагаете, что в шорохе ночи можете угадать его шаги, и шелест голоса за дверью, и запах волос? На ощупь, с закрытыми глазами, самыми кончиками пальцев провести по изгибу ушной раковины – и замереть от блаженной радости узнавания?

Наслаждайтесь последними мгновениями обмана! Вы никогда не узнаете, кто рядом с вами. Вы можете лишь прикоснуться к бездонной тайне другого мира – мира чужого человека, если вам позволят. Близкий всегда чужой. Его близость зависит лишь от малого отрезка времени, когда ваши с ним орбиты пересеклись, всё остальное – иллюзия…

Наверное, надо было начать именно так.

2

В глухую ноябрьскую ночь, когда ветер ковыряет оконные щели, на двадцать девятый день своего существования эмбрион Виктора Мосса почувствовал толчок и сильную боль. Его крохотное сердце, размером с маковое зёрнышко – какое бывает у простейших червей, – вздрогнуло и на миг перестало биться, словно окаменев. Холод железа коснулся головы, из которой Мосс состоял почти полностью, и волна качнула с такой мощью, что он перевернулся. Его брат-близнец, отделённый от него лишь тонкой мутной плёнкой, дёрнулся и ушёл в тёмную пасть трубки, как пиявка уходит в пробирку. Когда железо вернулось вновь, Мосс сжался, превратившись в запятую – кривенькую, беспомощную. Избежать того, что должно было произойти, невозможно – вот если только было бы окно, а в окне свет, и ты улетел бы, как мотылёк…

– Остановитесь! – крикнула его мать на вздохе и, захлёбываясь, начала хватать ртом воздух, как рыба.

– Мы не закончили, – ответил усталый равнодушный голос, – их двое.

– Нет! Нет! Я передумала! Умоляю вас!

– Не дёргаться!

На неё прикрикнули, сжали до боли запястья.

– Я не могу! – заикаясь от слёз, прошептала мать. – Не могу!

Громкий высокий голос снова предупредил её о возможности ненормального развития плода, о последствиях, о том, что вероятность необратимых изменений составляет девяносто девять процентов и если ребёнок выживет в первый год после рождения, то вся её дальнейшая жизнь будет адом.

Мать только мотала головой, задыхаясь от раздирающей её боли: отходил дешёвый наркоз. Горький запах лекарств с примесью палёного волоса и кислой металлической взвеси залез через ноздри в горло и остался там. Так для неё пахло отчаяние.

– Я выдержу, я выдержу, – твердила она, словно заговаривая зубное нытьё. – Выдержу, выдержу…

Мосс распрямился, его крохотные культяпки не расцветших ещё рук превратились в крылья, и он поплыл куда-то, лёгкий и свободный, обретя вместе с нечаянно дарованной жизнью и какую-то аномальную память.

Железо ушло.

* * *

Доктор Логинов зажёг свет. Кабинет потонул в желтке электричества, и предметы чётко обрисовались. В этом помещении всё было продумано: и тяжёлые книжные шкафы с бордовыми корешками энциклопедий, и стопка научных журналов на толстоногом столике, и дипломы в лёгких рамках – с витиеватыми росчерками фиолетовых чернил и гербами, проступающими сквозь печатные латинские буквы. Особо выделялась большая фотография, висящая за креслом доктора, на которую неизменно падал взгляд посетителя. На ней – хозяин кабинета в мантии и квадратной шапочке с болтающейся кисточкой держит в руках что-то похожее на древний свиток, а вокруг стоят учёные мужи в таких же одеяниях, все улыбаются, жмурятся от солнца, на их толстых очках – щедрые крапины бликов. Подписи под фотографией не было, но люди, имеющие отношение к медицинской науке, без труда узнавали и фасад Швейцарской академии естественных наук на заднем плане, и саму церемонию награждения, и великих мэтров, имена которых известны всему миру, в особенности седого человека с тростью, держащего микрофон, – нобелевского лауреата, нейробиолога Пола Грингарда, великого и чудаковатого, а чуть поодаль – тоже седого, не менее великого и не менее чудаковатого гения психоаналитики Гельмута Фигдора. На всех без исключения визитёров эта фотография действовала безотказно: хотелось довериться доктору Логинову, довериться сразу и на любых его условиях.

…Пациент поднял голову с подголовника мягкого зелёного кресла, посмотрел на доктора как-то удивлённо.

– У меня, кажется, был брат-близнец…

Логинов задумчиво кивнул. Окончился шестой сеанс психоанализа, и результаты его были потрясающими, хотя до решения проблемы было ещё очень далеко.

– Вы что-то вспомнили?

Пациент пожал плечами, автоматически потянулся в карман за сигаретой, но, сообразив, что в кабинете доктора курить нельзя, опустил руку и снова закрыл глаза.

Логинов молчал. Этот Виктор Мосс – самый неординарный из его подопечных, самый талантливый. Сознание такого пациента есть сама бездна, и, приоткрой в неё дверь, кто знает, в какие тёмные коридоры она тебя самого может увести. Там уже нет науки, только шаманство, в которое Логинов не верил. Да, мозг человека изучен лишь на какие-то малые проценты, но это не повод реалисту поднимать лапки вверх и соглашаться, что есть некая необъяснимая сила, рулящая нами.

Да, много, много не изучено, а там, куда ещё не пришла наука, обязательно придут лженаука и мракобесие. У Марины, жены Логинова, нашлось бы объяснение всему, что происходит с Виктором, а вот у него – человека, у которого рейтинг цитирования в европейском психоанализе значителен, – у него объяснений нет. Брат-близнец? Генная память?

У Логинова были догадки на этот счёт, но наука их объяснить не могла. Сейчас он чувствовал, как невысказанная, необоснованная, сырая, как непропечённый пирог, теория, к которой он постоянно возвращался, давит на лобные кости, потрошит мозг, перекатывая в нём мысли, как жук-скарабей свои шары. В такие моменты у Логинова всегда просыпалась злость на самого себя: вот же, он совсем рядом с истиной, ходит на цыпочках по самому краю, а ступить на тонкий лёд не решается. Потому, наверное, и ненастоящий учёный. И полунастоящий врач.

– Вы хорошо себя чувствуете?

– Да, док, всё отлично.

Мосс – единственный из русских пациентов, кто называл его на американский манер – «док». Было в этом что-то пацанское, но Логинову даже нравилось. Когда Виктор, как сейчас, полулежал в кресле с закрытыми глазами, доктор вновь и вновь разглядывал его лицо, и это было не просто любопытство, а живой интерес медика.

Внешность Мосса была особенной. Не привлекательной, но и не уродливой. Вытянутые черты лица, выпуклый лоб, тонкий нос, бросающий голубоватую тень на бледные впалые щёки, чёрные, отливающие мазутом вьющиеся волосы. И руки, эти эльгрековские руки – с удлинёнными аскетичными ладонями, синими венами, шарнирными кругляшами костяшек на нереально длинных пальцах. Несомненно, персонаж другой эпохи – эпохи декаданса, зари немого кино и непонятной, мистической поэзии. Логинов не сомневался: у Мосса был врождённый синдром Марфана. Так в медицине называют людей с тонкими руками, острыми коленями, подвижными суставами, длинным лицом. Они обычно склонны к депрессии и имеют слабое зрение. Марфанистами были Линкольн, Паганини и Андерсен. Бунтарь ли, гений ли, живущий в этом худом, долговязом, сутулом теле, или дьявол – несомненно, Мосс обладал притягательной тайной, только вот знает ли он сам, что скрыто у него внутри?

Логинов готовился к встрече с каждым пациентом. К этому, шестому, сеансу с Виктором он проделал почти невозможное: раздобыл в архиве амбулаторную карту его матери – помятое, грубо склеенное подобие тетради тридцатилетней давности. Некий доктор Ефименко скрупулёзно вёл записи всех этапов беременности, чётким, несвойственным врачам почерком записывая результаты каждого осмотра и клинических анализов. На полях Ефименко делал пометки. Логинов вспомнил одну на латыни: нотабене, большая вероятность мертворождения.

О перенесённом аборте записи были скупые. Лишь холодное: «По настоянию пациентки оставили один плод». И далее на трёх страницах – убористое перечисление всех возможных патологий и перверсий. Просто учебник по акушерству!

Но как, как Мосс мог знать о брате-близнеце, если рассказать об этом ему никто не мог?

– Хоботок бабочки… – тихо произнёс Виктор.

– Что вы сказали? – Логинов вернулся из размышлений в реальность.

– Хоботок бабочки… – повторил Мосс. – Высосал моего брата, как нектар из цветка.

«Ну вот, мы почти у цели. У истоков», – подумал Логинов, быстро делая записи на планшете.

– Вы меня вылечите, док?

– Вы не больны. У вас есть просто некоторая особенность… Но давайте не будем торопиться. В следующий раз, когда вы придёте ко мне…

Виктор не дал ему договорить, вскочил, начал мерить кабинет длинными ногами-ножницами.

– Вы не понимаете, док, не понимаете! Мне страшно иногда возвращаться домой. Там могут быть они. Они повсюду. Если они появились один раз, они появятся снова! Я не могу жить в постоянном кошмаре!

Логинов поднёс ему стакан воды со слабым успокоительным. Мосс стоял у окна, и его фигура на фоне светло-серой римской шторы походила на силуэт дерева, вырезанного из тёмного картона.

– А вы, док? Вы? Вы сами боитесь чего-нибудь?

Логинов мельком взглянул на экран телефона, лежащего на столе. Сообщений от Марины не было. Да, он боится. Он, врач, за плечами которого свыше двадцати лет практики клинической психиатрии и десятилетний опыт работы с психоанализом в Европе, он, доктор медицины пражского Карлова университета, – он боится. Боится той самой единственной причины, по которой телефон жены молчит. Логинов машинально нажал кнопку вызова, но даже с отключённым динамиком было понятно – абонент не отвечает.

– Мы все чего-нибудь боимся, Виктор. Совсем не бояться – это тоже патология. До определённой степени нам нужны наши фобии, они срабатывают как защитный механизм, когда обостряется чувство самосохранения.

Он говорил эти фразы – пустой, в сущности, популизм – каждому пациенту, обратившемуся со схожей проблемой. Лекарств от фобий нет. Транквилизаторы, антидепрессанты – всё это лишь временное сглаживание проблемы. Если ты лизнёшь сосульку, конец её подтает, притупится, но сам лёд не растает. И где то пламя, что способно его растопить? Вот если бы знать наверняка, что человеческому организму надо просто добавить лития, или депакота с ламотриджином, или другие стабилизаторы настроения – и фобия испарится, улетит, как тонкая паутина… Но где гарантия, что паук – тот, который сидит в голове человека, – не сплетёт другую?

– Я бы хотел, Виктор, чтобы в следующий раз вы пришли вместе с супругой.

Мосс удивлённо взглянул на доктора.

– С Верой? Зачем она вам?

– Это важно для лечения.

Логинов выписал очередной рецепт. Средство сильное, но оно способно ненадолго отдалить страх, притупить чувства, обманув мозг. Человеку становится на какое-то время всё равно, а это именно то, что сейчас нужно, пока не найдены ответы и не подобран ключ. Бывшие коллеги по университету, многие из которых до сих пор считали Логинова шарлатаном от медицины, не преминули бы упрекнуть его в варварских, лженаучных, по их мнению, методах лечения, которые он использовал. Эти ханжи не понимают, что истинная наука – там, где ты ступаешь на узкую немощёную тропу, и даже если на этой тропе ты наступишь на истлевающий труп твоего предшественника, не дошедшего до цели, это не должно тебя останавливать. Открытие там, где не пахано. Там, где, кажется, только идиот может копошиться. Там, где традиционное учение отыграло заупокойную мессу. Если ты не пробуешь безнадёжное, не сомневаешься в очевидном – ты никогда не продвинешься в науке. Никогда. И таким, как Мосс, останется одно: жить в темноте, убивая печень лекарствами, и в конце концов отупеть, стать полным олигофреном, не способным самостоятельно даже сходить на судно. У них нет выбора: либо ежедневный кошмар, возведённый в степень необратимой истерии, когда парализует разум от нечеловеческого страха, либо жизнь растения – спокойная, вялая, в которой тебе никто не нужен, но и ты не нужен никому.

Логинов попрощался, пожав Моссу руку, что сделал за всё время их знакомства впервые. Его поразил холод узкой ладони, мертвенный, необычный даже для астеника.

– Всё хорошо, Виктор. Возвращайтесь домой. Там их нет. Вы и сами это знаете.

Мосс дёрнул плечом и застыл под взглядом доктора, заворожённый, притихший.

– А если они вернутся?

Логинов улыбнулся:

– А если они вернутся, вы их убьёте.

Он подошёл к резной шкатулке из сандалового дерева, открыл её и вытащил небольшой футляр, обшитый потрескавшейся тёмно-синей кожей. После предыдущего сеанса с Виктором он точно знал, что именно потребуется, и объездил все антикварные лавки в Калининграде, пока не нашёл то, что искал.

Мосс осторожно открыл футляр. Там на потёртом голубом бархате лежала длинная булавка, по размеру напоминающая скорее небольшую вязальную спицу. Её головка была сделана из круглого стеклянного шара с мелкими пузырьками внутри. В самой глубине шара сидел паучок из тонкой витой проволоки, и его восемь лапок, закруглённых на концах петельками, казалось, вот-вот зашевелятся. Спинку паука пересекал широкий бисерный крест – чёрный на белом фоне. По сути, это была шляпная булавка девятнадцатого или начала двадцатого века с единственным отличием от себе подобных: её конец был остро заточенным.

Мосс осторожно прикоснулся к стеклянному шару.

– Что это, док?

– Если хотя бы одна из них вернётся, приколите её этой булавкой к стене.

3

Тревога за Марину обрушилась на Логинова с новой силой, когда Мосс вышел, а он в очередной раз набрал номер жены. Длинные гудки… Тишина…

За дверью, в крошечной приёмной, должен ожидать следующий пациент. Логинов специально оборудовал помещение таким образом, чтобы приходящие к нему визитёры не пересекались друг с другом. Проблемы у всех деликатные, а среди пациентов есть люди публичные, и элементарная медицинская этика диктует сделать всё возможное, чтобы сохранить их инкогнито. Этика… Именно её нарушение когда-то ставили ему в упрёк бывшие коллеги по университету…

Дверь приоткрылась, и заглянула помощница Кира.

– Феликс Георгиевич, приглашать?

Логинов всё ещё смотрел на экран телефона.

Миниатюрная, с волосами цвета мокрой коры, чуть раскосыми русалочьими глазами и россыпью веснушек на белом лице – будто кто-то просыпал пшено в снег – улыбчивая Кира деликатно ждала его ответа.

Логинов тряхнул головой, прогоняя пасмурные мысли, и, не глядя на неё, ответил:

– Я сам.

Он прошёл в приёмную. Новый пациент – шумный, с арбузным животом, одетый всегда в рубашку-поло дорогой марки, с неизменной клюшкой для гольфа в руках – сидел, развалившись в кресле, нога на ногу, и смотрел спортивный канал на большом настенном экране. Гольфист – так про себя называл его Логинов, помечая в ежедневнике его визит латинской буквой G. Этот парень был помешан на гольфе, что в последнее десятилетие было не таким уж редким явлением. Особенно в кругу состоятельных людей. Если бы он просто оставался фанатом – пусть буйным, агрессивным, – в этом не было бы никакой патологии. Мало ли одержимых болельщиков – что ж, всех лечить? Но Гольфист стал воспринимать окружающий мир как большое поле для гольфа. Нет, он не был агрессивен, а скорее, капризен как ребёнок. Родственники мирились с этим его заскоком, считали прихотью, эдаким пунктиком – у каждого второго, если не первого, есть нечто похожее. Подумаешь, клюшку с собой таскает, разговаривает на непонятном спортивном сленге, выдалбливает лунки на дорогом паркете. Во время путешествий его жена заранее предупреждала портье о «милой шалости» супруга, и оплаченные неудобства плюс щедрые чаевые мирили отельных служащих с прихотью постояльца. Ну, дырка в полу, и не такое бывало! Бизнесу и хорошей прибыли причуды Гольфиста не вредили – наоборот, его деловая хватка только усиливалась. Всё продолжалось до поры до времени, пока Гольфист не снёс клюшкой голову маленькой комнатной собачке, присевшей мирно сделать свои дела на выстриженной лужайке. Ошалевшей хозяйке удивлённый её криками Гольфист лишь сказал: «Это же был мой шестнадцатый мяч!» И тогда семья забила тревогу.

– Геннадий Андреевич?

Гольфист подскочил с кресла, заулыбался, прижимая к пузу блестящую клюшку, посмотрел на доктора детскими кругленькими глазками.

«Вот с таким же наивным чистым взглядом он в один прекрасный день проломит чью-нибудь башку, – подумал Логинов, – не исключено, что мою».

– Геннадий Андреевич, нам придётся отложить приём, примите мои самые искренние извинения. Возникло неотложное дело.

Гольфист надул полные губы, и Логинову показалось, что он сейчас заплачет.

Вошла Кира, взяла пациента под своё заботливое крыло, договорилась о другом времени, с трудом найдя окошко в плотном расписании доктора.

Логинов выскочил на улицу, на ходу накидывая пальто и не попадая в рукава. Март выдался мокрым, простуженным, с сильными ветрами и потоками талого снега, бегущего прямо под ноги. Одежда мгновенно впитывала влагу, как пористая губка, и казалось, что уже не отдаст её никогда: настолько сложно было за ночь всё просушить.

Логинов повернул ключ зажигания в автомобиле и рванул с места. Машина нервно вырулила с тихой калининградской улочки, задев бортик клумбы, и, въехав на шоссе, помчалась в сторону Светлогорска, затем, миновав сам город, в посёлок Отрадное.

Маленький чистый пригород, уютный летом и ранней осенью, тонул в серой дымчатой слюде – полупрозрачной, со взвесью водянистого бисера. Доехав до боковой дорожки, ведущей к воротам двухэтажного дома, он бросил машину, выскочил и побежал к калитке. Ветер с близкой Балтики забирался под воротник, развязывал шарф, свистел в уши: поторопись!

Тревога нарастала.

«А вы, док, вы боитесь чего-нибудь?» – влетел в голову недавний вопрос Виктора.

Какая жестокая, холодная ирония в том, что он – тот, кто много лет работает с тревогами других, – сам не в силах преодолеть их. Сапожник без сапог. Ни один страх не влезал в его душу так глубоко, как страх за жену. Как часто он говорил пациентам: «Не путайте страх и тревогу. Вы боитесь смерти, но тревожитесь за близких. Это разные вещи». Сейчас ему верилось, что его тревоги и страхи смешались в один змеиный клубок, протянули щупальца к его сердцу, опутали изнутри. Ни один из рецептов, проверенных и надёжных, с ним, медиком, не работал.

Зачем он накручивает себя? Ведь ничего плохого пока не произошло. Всё тихо в твоей голове. Всё тихо в твоей голове. Всё тихо в твоей голове.

Логинов надавил всей ладонью на кнопку звонка у двери, одновременно вытаскивая из кармана связку ключей. Тишина.

…Выдохнуть – и мысленно вылить на голову ушат холодной воды. Ничего плохого не произошло…

Всё тихо в твоей голове.

Замок щёлкнул, дверь тихонько скрипнула, отворившись.

Но уже в холле, погружённом в мягкий полумрак, Логинов понял: нет, он не ошибся. Марина дома. С Мариной снова беда.

Сработала сверхъестественная интуиция, которая никогда его не подводила. Жена иногда забывала взять с собой телефон, а то и вовсе его теряла, и волноваться не было особой причины. Но именно сегодня с утра по какому-то её полувзгляду, полувздоху на кухне, по неуловимым жестам, по наэлектризованному «не задерживайся долго, милый» и ещё по тысяче необъяснимых невесомых сигналов он почувствовал: близок кризис.

– Марина? Ты дома, Мышка?

Его голос пузырчато булькнул в тишине. Никого. Но Логинов знал: она здесь. В доме два этажа и пристройка. И ещё гараж. Она спряталась. И надо было найти её.

* * *

Он бросил пальто на стоящее в холле кресло и, не снимая ботинок, прошёл на кухню, из кухни в гостиную. Никого.

Комнат в доме было шесть: две на первом этаже и четыре наверху. Логинов шёл по уже знакомому тревожному маршруту. Шторы на окнах были плотно задвинуты, хотя день ещё не угас, он рывком отодвигал их, впуская в комнаты жиденький белёсый свет.

Обыскав весь первый этаж, Логинов взлетел по лестнице на второй, одну за одной распахивая двери.

– Мышка, это я! Где ты, родная?

Никого.

Он снова спустился вниз, заглянул в гардеробную комнату, котельную, осмотрел стенные ниши, закрытые деревянными дверцами с вертикальными прорезями. Тревога нарастала с каждым новым пустым пространством, Логинов как будто бы за секунду знал о ждущей его пустоте: вот он касается ручки очередной двери, а картина уже отпечаталась чёрно-белым снимком где-то на донышке сознания – там нет никого, нет никого, нет никого. Так ритмично ухало сердце.

Он остановился на секунду у гаража, и тут его словно озарило: платяной шкаф в гостевой комнате!

Пару мгновений, взлёт вверх по лестнице – и он у шкафа. Зеркальная дверца плотно закрыта, но Логинов каким-то собачьим чутьём почувствовал: Марина там.

Осторожно, чтобы не напугать её ещё больше, он открыл дверцу. Его изображение в зеркале дрогнуло и отплыло в сторону.

– Это я, Мышка, не бойся.

…Она сидела, забившись в самый угол, накрыв голову подушкой. Свет, ворвавшийся в темноту шкафа, потревоживший иллюзорную защищённость, заставил её приподнять от коленей испуганное заплаканное лицо.

– Феликс?.. – Марина сощурилась и закрылась от него рукой.

– Да, Мышка. Я здесь, всё хорошо.

– Ты так долго не приходил…

Логинов подхватил её на руки и, баюкая как ребёнка, понёс в спальню.

– Почему ты не позвонила мне, Мышка? Ты же обещала. Мы же договорились с тобой, помнишь? Как только ты почувствуешь что-то.

– Что? – она посмотрела на него с искренним непониманием.

Это был сигнал, что кризис позади. Почти позади.

– Что-то необычное, – осторожно продолжил Логинов. – Захочешь чего-нибудь очень сильно… То сразу наберёшь мой номер. Тревожная кнопка, помнишь, Мышка?

– Чего-нибудь сильно захочу? – медленно, нараспев произнесла Марина. – Я хочу чашку какао.

Логинов положил её на кровать, накрыл двумя одеялами, потому что её била дрожь, погладил по вьющимся медно-рыжим волосам. Потом принёс ампулы с успокоительным и противосудорожным, распаковал упаковку со шприцами. Пока лекарство бежало в тоненькую голубую вену, он заметил на запястье жены изящный золотой браслет в виде двух сплетённых змеек с рубиновыми глазами.

– Мышка, какой красивый… – Логинов не решился спросить напрямую.

Марина сонно повела глазами:

– Конечно, красивый! Как и всё, что ты мне подарил!

Логинов тяжело вздохнул. «Впрочем, – подумал он, – если она считает, что это мой подарок, значит, кризис и правда позади. Хоть одна хорошая новость».

– Я видела вчера, как ты что-то затачивал в гараже. Что-то мелкое. Гвоздь? – спросила Марина.

– Шляпная булавка. Это для пациента.

– Расскажи, пожалуйста, – ласково попросила она.

Логинов иногда обсуждал с ней необычные случаи из своей практики, не называя имён пациентов, и эта привычка вскоре стала некой семейной традицией, которая ещё более их двоих объединила. То, что Марина спросила об этом именно сейчас, говорило об одном: она всё ещё осознаёт вину и хочет, чтобы он говорил о себе, а не задавал ей вопросы, на которые она не сможет ответить.

– У меня был один пациент сегодня. Очень интересный парень. У него лепидоптерофобия. Боязнь бабочек. Обсессивно-компульсивное расстройство. В общем-то, случай из учебников: навязчивые мысли, страхи… Только от сеанса к сеансу картина меняется. Не в худшую, но и не в лучшую сторону, а куда-то вбок. Я ещё не подобрал к нему ключ.

– Он боится бабочек? – медленно переспросила она, поднимая бровь.

– Да, панически. Но обычное лечение здесь не подойдёт. Это не простая психопатия, здесь что-то другое. Что… не могу пока понять.

Марина кивнула:

– Ну, если посмотреть бабочке в морду – это и правда кошмар. Она же страшная.

– Ты права, Мышка. Эти фасеточные глазищи, как у инопланетного гидроцефала, усики, хоботок. Прямо ужас, если разобраться. – Он улыбнулся и поцеловал её в висок.

– Я его понимаю.

– Но не будем об этом, а то ты у меня их тоже забоишься! – Логинов пощупал её пульс. Пятьдесят ударов.

Марина зевнула, подложив руку под подушку. Она явно теряла интерес к начатому разговору. Как и пульс, это тоже было признаком очередной стадии выхода из кризиса.

Он поправил одеяло на её плече.

– Я просила какао! – намеренно капризно, по-детски надула губу Марина.

– Сейчас, Мышка!

Он знал, что она заснёт раньше, чем он успеет достать турку, но всё равно спустился на кухню, вытащил упаковку какао и молоко, включил плиту.

* * *

Первый раз беда случилась с Мариной пять лет назад, спустя два года после их свадьбы. Ей было двадцать семь. Они только что приехали в Прагу, где Логинов получил практику при кафедре психиатрии медицинского факультета Карлова университета. Он пропадал до ночи в кабинете, вёл несколько интересных тем на факультете и, чтобы молодая жена не заскучала, выдал ей пачку купюр на обновки. Марина загорелась идеей: к девятому числу каждого месяца покупать или шить в ателье новое платье. Ведь девятого они познакомились – почему бы не устраивать маленькие праздники двенадцать раз в году?

– Я каждый месяц буду готовить тебе сюрприз! – Её глаза загорелись, она на время забыла о родном Петербурге и родителях, по которым скучала, о подругах и брошенной ради мужа работе флористом-декоратором на свадьбах.

Ей тяжело давались все их переезды. А это был третий с момента знакомства: до Праги они жили в Германии и Финляндии. С Марининой железной неспособностью к языкам – при абсолютном музыкальном слухе – завести новые знакомства было непросто, и Логинов немного переживал за жену, всегда жизнерадостную, общительную, а сейчас скучающую в одиночестве.

К очередному девятому числу она задумала сшить зелёное платье в пол, нашла неплохое ателье в Старом городе, где портниха знала русский, купила изумительную ткань. Когда платье было смётано и Марина съездила на первую примерку, Логинов заметил перемены в её всегда солнечном настроении.

– Что-то не ладится с платьем, Мышка?

Она не ответила, ушла на лоджию с журналом, закрыла за собой дверь.

Минут через десять раздался звонок на городской телефон. Логинов снял трубку.

– Господин Феликс, доброго вам дня и здоровья, не сочтите за дерзость… покорнейше прошу меня извинить… Нижайшая моя просьба, чёртмядери…

Логинов не сразу понял, кто звонит. Когда сообразил, что это Маринина портниха, чуть не расхохотался в голос. Дама, похоже, изучала русский по классической литературе и эпистолярным прошениям царским чиновникам. Её высокопарный слог, припудренный сильным чешским акцентом, неуместное многословие и просительные интонации так контрастировали с внезапным «чёртмядери», как сорняк, проросшим сквозь частокол устаревшей речевой витиеватости, что он никак не мог взять в толк, что, собственно, ей надо.

– Я, милейший господин Феликс, не дерзнула бы отвлекать занятого человека. Но дело чересчур важное. Ваша чудесная супруга не могла ли по случайности захватить часть платья с манекена?

– Пани Бронислава, боюсь, я не совсем понимаю, – нахмурился Логинов. – Часть платья с манекена?

Портниха таким же тяжёлым слогом объяснила, что из клиентов на примерке сегодня у неё была только «всемилейшая пани Марина» и неожиданно после её ухода закройщица обнаружила, что у манекена, стоящего у окна, вернее, с надетого на него красного платья из тафты пропал воротничок, расшитый стразами.

– Я, чёртмядери, не посмела бы умыслить… Но… может быть, случайно супруга ваша, выходя из ателье…

Логинову трудно было представить, как случайно, уходя из ателье, можно захватить «часть платья», особенно если оно прикреплено булавками к манекену. Он даже разозлился, но вежливым тоном заверил пани Брониславу, что она ошибается и что «всемилейшая пани Марина» никак не могла «случайно» что-то прихватить в ателье.

Он попрощался с портнихой, повесил трубку и вышел на лоджию.

– Представляешь, Мышка, твоя портниха спрашивает про какой-то воротничок со стразами…

Договорить он не успел. Её реакция была неожиданной и просто его ошеломила. Марина вскочила, заплакала, закричала, что он её ненавидит и ненавидел всегда, бросила книгу на пол, и ему стоило немалых усилий втащить жену в квартиру, чтобы не обрадовать соседей первым в истории их безоблачного супружества скандалом и не дать им «погреть уши».

– Ты что, думаешь, я воровка? Нет, ты думаешь, я воровка!!!

– Что ты, Мышка! Перестань, успокойся! Никто так не думает.

Она подбежала к стеллажу и начала одну за другой скидывать книги и безделушки.

– Нет, ты врёшь мне, ты думаешь!

Он впервые столкнулся с такой её реакцией, и, несмотря на то что каждый второй его пациент был истериком и, как врач, он знал наперёд, что делать в подобных случаях, в собственном доме – уютном и тихом – к этому он оказался не готов.

Марину трудно было узнать. В подобной ситуации они вместе посмеялись бы над чудаковатой пани Брониславой да и забыли бы о казусе. Но сейчас глаза её изменились, стали даже другого цвета – холодные, дикие, крылья носа побагровели, губы дрожали.

– Мышка, всё хорошо. Иди ко мне!

Он подошёл обнять Марину, но она вырвалась с визгом, подбежала к стоящим в прихожей сумкам и вытряхнула на пол всё содержимое.

– Ты думаешь, я воровка!

Её будто зациклило на этой фразе, словно больше в её лексиконе и не было слов. Когда-то, ещё будучи студентом Санкт-Петербургской медицинской академии, Логинов вывел свою классификацию истерик. Та, что сейчас владела Мариной, с лингвистической блокировкой, неспособностью слышать чужие реплики, уродующая лицо замороженными надбровными дугами и округлёнными побелевшими верхними веками, – эта истерика значилась у него восьмым номером по десятибалльной шкале.

Он почти насильно заставил её выпить успокоительное, сильно жалея, что не завёл привычки держать ампулы и шприц в квартире. Когда Маринин голос затих и она сидела, всхлипывая, в кресле, обхватив колени цепкими худыми руками, Логинов нагнулся подобрать разбросанные на полу вещи из её сумок и вдруг заметил что-то красное и блестящее. Он уже знал, что именно.

Логинов молча навёл порядок и подошёл к жене, держа в руке нелепый воротничок со стразами.

– Ты не хочешь ничего мне рассказать?

Она смотрела на него испуганно, как провинившийся ребёнок. Логинов присел на корточки у кресла.

– Мышка, тебе он понравился, да? У тебя просто не было с собой наличных, чтобы заплатить, так ведь?

Она сидела не шевелясь, опустив глаза в пол.

– Ты вернулась за кошельком, правда? Или взяла эту штуку, чтобы примерить дома, у зеркала, потом вернуть, – подсказывал он ей.

Марина молчала.

– Ничего страшного, а ты так разволновалась. Надо было позвонить мне, я бы заехал после работы и заплатил.

«Ну кивни же!» – мысленно шептал он ей. Марина не реагировала.

– А пани Брониславу ты забыла предупредить, – уже не спрашивал, а утверждал Логинов. – Я позвоню ей сейчас, расскажу о недоразумении.

Пока он искал телефон портнихи, успел трезво поразмыслить над ситуацией. Марина – человек с тонким вкусом, лучший питерский флорист, всегда избегавший кричащих цветов в одежде и интерьере, – его изысканная Марина тайком сняла с манекена аляповатую безвкусицу. Он взглянул на воротничок: стекляшки, стразы, грубая вышивка на кайме… Поверить в то, что ей мог понравиться этот предмет, Логинов, знавший, как ему казалось, жену вдоль и поперёк, отказывался. Он мог купить ей ожерелье «Картье» или «Тиффани», а её прельстила откровенная дешёвка. Но не это его беспокоило. И даже не сам факт воровства. Люди иногда не осознают, что воруют, – просто «заимствуют», как, например, книги или зонты. Если друг взял без спросу том из твоей личной библиотеки и не вернул, почему-то это не считается кражей. Так же и с ателье. Подумаешь, ну проснулась в Марине внутренняя ворона, клюнувшая на блестящее, она примерила воротничок, потом прихватила с собой – потому что плохо лежал, никто не остановил. Да, это плохо, безнравственно… Но её реакция – вот что не давало Логинову покоя. Истерика, настойчивое отрицание случившегося говорили о большом чувстве вины, которое переживала Марина. Логинов понимал, насколько ей в этот момент было тяжело. Она совершила то, что сама возвела для себя в степень табу, и, нарушив установленные собственной моралью правила, испытала новую, незнакомую ей эмоцию. Возможно, эйфорию от содеянного, удовольствие, экстаз. Возможно, боль. Теперь это уже позади, и чувство вины – вот что оставалось в осадке всех перенесённых ею сегодняшних переживаний, и сила этого чувства очень насторожила, обеспокоила Логинова.

Пани Брониславе он сказал, что супруга решила примерить воротничок с новым платьем, потом отвлеклась на телефон, забыла предупредить… Он ещё что-то соврал, потом заехал в ателье и заплатил за безделицу несправедливо большие деньги.

– Компенсация морального ущерба, пани Бронислава. Простите мою забывчивую жену.

– Что вы, господин Феликс! Да я готова подарить его с искренностью и пламенностью сердца моего!

Логинов заверил, что это лишнее, и, выпив с портнихой для вежливости чашку чая, удалился.

Марина в ателье больше ни разу не приехала. Платье осталось недошитым, а Логинову пришлось ещё раз съездить к пани Брониславе – оплатить начатый портнихой труд.

Во второй раз всё повторилось через месяц. Теперь это были две чайные ложки, которые Марина спрятала в рукаве. Ложки принадлежали пожилой коллеге Логинова по университету – дородной красноносой пани Иве, к которой они были приглашены на именины. В отличие от портнихи пани Ива пропажи не обнаружила, но Логинов по нюансам изменения настроения жены понял: что-то не так. А возможно, как он потом сам себе признавался, и предвидел повторение случая с воротничком. Когда они вернулись домой, он спросил Марину напрямую, но на этот раз она не закатила истерику, а только сжалась в комок, закрылась от него руками, будто бы он собирался её ударить, и тихонько завыла, как щенок.

– Я случайно, понимаешь? Я не хотела, милый. Я ведь не воровка… Я не знаю, как это произошло, ты веришь мне? Давай всё вернём и забудем.

Логинов кивнул. Да, он верил. И знал: забыть не получится. Проблема, мучившая огромное количество людей в мире, пришла в его дом. И самое страшное, как врач, он понимал – избавиться от неё будет непросто. Если не невозможно.

Коллеги по университету, с которыми осторожно проконсультировался Логинов, были едины во мнении: клептомания поддаётся лечению очень плохо. Были, конечно, случаи полного выздоровления, но чем больше он углублялся в изучение этой темы, тем больше убеждался: если больной ничего не крадёт, это не значит, что болезнь удалось купировать. Человек не совершает действие физически, но это не значит, что его не совершает мозг. Это он, мозг, с его нейронами, дендритами и аксонами, с его эфемерным механизмом хрустальных часов, отмеряет минуты благополучной жизни и проводит тонкую черту: вот здесь ты здоров, а вот здесь уже нет. И что происходит? Снижается выработка серотонина, появляются признаки маниакально-депрессивного психоза, и, если не дать выход пару, для больного это может закончиться суицидом.

Клептоман не может не воровать. Ему необходимы эмоции на грани экстремальных, он абсолютно и необратимо зависим от них. До момента воровства он испытывает нечто сродни зуду внутри, и будто чья-то волевая рука подталкивает: иди и возьми, всё равно что. Это чувство иногда возникает спонтанно, когда взгляд больного падает на какую-нибудь вещицу. Как вспышка, мгновенно рождается вожделение, и сознание молниеносно настраивается только на одно: выждать момент и схватить, спрятать. И тогда наступит облегчение. После же приходит невероятное чувство вины, настолько сильное, полярное к только что испытанному во время кражи, что неизвестно, какое из состояний – до, во время или после – является наиболее тяжёлым. В случае с Мариной тяжелейшим было именно состояние после.

В течение последующих трёх месяцев она украла сумочку у зазевавшейся дамы в театре, штатив от фотоаппарата зеваки-туриста на Вацлавской площади, четыре шляпы из ресторанных гардеробов и мелочь с тарелочки туалетной консьержки в парке Стромовка. И каким-то невероятным образом пойманной за руку не была. Каждый раз после случившегося Логинов находил её в ужасающем состоянии и каждый раз боялся, что не успеет прийти ей на помощь. Она забивалась в угол, плакала, однажды даже расцарапала всю себя ногтями. Вина её перед самой собой была уродливой, огромной и, точно гигантский спрут, растекалась ядом по венам, отравляла кровь, превращала жизнь в ничто. Последующие недели Марина не выходила на улицу: ей казалось, что её сразу поймают. На это время Логинов брал отпуск или отгулы, раскидывал срочных пациентов по коллегам и неотрывно находился рядом с женой, не давая вине полностью раздавить её.

О том, что Марина заболела, Логинов не сообщал никому. Знал только профессор Станкевич, его старый научный куратор по клинической психиатрии. К нему в Петербург Марина поехала «на беседу» после десятого эпизода, который привёл её в полицию. Это был детский велосипед, который Марина случайно увидела в парке. Никого поблизости не было, а велосипед оказался таким красивым – малинового цвета с синими звёздами, – что сдержаться Марина не смогла. Позже в полицейском участке она объясняла, что просто хотела посмотреть, как он едет, потому что они с мужем планировали ребёнка, но её аргументы представителей закона не убедили.

Логинову стоило немалых трудов поднять все возможные связи, чтобы вытащить Марину из этой истории и избежать ненужной огласки. Да и денег стоило тоже немалых.

Станкевич долго беседовал с Мариной, согласился наблюдать её в течение года, определил классическую депрессию, но после нескольких сеансов психотерапии и курса пароксетина, который чтил в ту пору за лучший антидепрессант, должен был признать, что лечение не продвигается: почти каждый раз из его кабинета немыслимым образом исчезал какой-нибудь предмет. Логинов, взявший длительный отпуск и сопровождавший Марину в поездке в Петербург, исправно возвращал всё профессору. Надежда оставалась на нейролингвистическое программирование и когнитивно-поведенческую терапию, одним из достоинств которых была замена негативного состояния Марины на позитивное и вывод из депрессии, провоцирующей клептоманию.

Пройдя такой курс в закрытой клинике «Ново Печте», Марина почувствовала некоторое облегчение. К тому времени Логинов приучил её обсуждать любое изменение настроения с ним, и несколько месяцев никаких воровских желаний Марина не испытывала. Они разговаривали утром перед его работой, вечером за ужином и несколько раз в течение дня по мобильному. Душевное состояние Марины оставалось стабильным. Но вскоре всё повторилось: однажды, вернувшись с работы и зайдя в ванную, он обнаружил, что за стенкой шкафчика торчит уголок рамки. Потянув за него, Логинов вытащил старую икону Святой Варвары в золотом окладе. Оставалось только догадываться, как она оказалась в его доме.

Марину он нашёл не сразу. Она забралась в бочку в саду и, когда он обнаружил её там, была уже без сознания. В больнице определили сильнейшее отравление, промыли желудок. Она пробыла в реанимации три дня, а когда её перевели в палату, написала ему СМС: «Прости меня».

Прощать было нечего, он понимал, что она больна и не виновата в этом. Только другие не понимали, даже коллеги. По университету поползли слухи, Логинов потерял несколько важных пациентов. «Врач, не способный справиться с недугом собственной жены, вряд ли сможет помочь другим». Так они рассуждали.

Когда Марина вернулась из больницы, он сделал ей подарок: коробочку, полную разноцветных бабочек. Она открыла её, и бабочки разлетелись по комнате. Это было волшебно, и Марина смеялась, как ребёнок, потом схватила его за руки, прижалась к нему и прошептала:

– Этого больше не повторится никогда. Слышишь, никогда!

Логинов очень хотел в это верить. Но медик, сидящий в нём, был скептиком. И этот медик оказался прав. Не прошло и недели, как Милош Бранек, декан кафедры психиатрии, пришедший к Логинову домой поговорить о делах, уходя, не обнаружил в своём кармане ключей от автомобиля.

– Потерял, наверное, возле дома, – мягко откашлявшись и многозначительно посмотрев на Логинова, сказал он. Бранек уже был в курсе проблем Марины.

Логинов благодарно кивнул и, оставив ненадолго гостя в комнате, обшарил все возможные тайники. Ключи были в Марининой косметичке.

– Вот же они, – деланно весело произнёс Логинов, протягивая Бранеку связку. – В прихожей валялись, на коврике.

– Да-да, спасибо. Это я, старый дурак, всё вечно роняю. – Он неуклюже раскланялся и вышел.

Они переехали в Ригу, где Логинову нашлось место в частной клинике. Он никогда не произносил «пришлось уехать», но дела обстояли именно так.

Маринино лечение проходило медленно и малорезультативно. Единственное, чего удалось добиться – не без помощи мощного гипноза у известного немецкого психиатра Марка Рильке, – это того, что она теперь при выходе из кризисного состояния напрочь забывала о содеянной краже. Это не перекрывало болезни кислород, но Марина хотя бы не мучилась больше суток. Она просто забывала о происшествии, как будто его и не было вовсе.

Однажды она обнаружила у себя на шее серебряную подвеску «Пандора» и никак не могла вспомнить, откуда она. Логинов убедил её, что это его подарок. Сам же объездил все места, которые она посетила накануне, пока не нашёл приятельницу – тучную розовую Элю, которой вещь принадлежала. Та обрадовалась, долго благодарила, сделала вид, что поверила, будто подвеска случайно оказалась на лестничной клетке, Марина прихватила её с собой, потом вспомнила, что видела такую же на Эле… Логинов научился виртуозно врать.

На обратном пути он зашёл в магазин «Пандора» и купил жене точно такую же подвеску.

Марина какое-то время их жизни в Риге была здоровой. «Условно здоровой», как говорил профессор Рильке. Логинов соглашался и считал, что если что-то и способно помочь Марине, то только лечение Рильке. Сам Логинов в медицинской практике много перенял у профессора, часто советовался с ним по поводу своих пациентов и каждый раз замечал, что, если в психиатрии и существует какой-нибудь метод от того или иного расстройства, этот метод известен Рильке.

Рижская жизнь была скучна. Они жили в пригороде, Марина бо́льшую часть времени проводила дома, читала, грустила, что в её состоянии было нежелательно. Наконец, однажды она сообщила, что хочет записаться в местный хор. Бирюзовые глаза горели энтузиазмом, и Логинов поначалу даже обрадовался этому. Какое-никакое хобби было бы ей полезно.

Он навестил руководителя хора и как бы невзначай, заранее прося прощения, предупредил, что может пропасть какая-нибудь безделушка, просил не поднимать шума по этому поводу. Хормейстер понимающе кивнул, но Марину ждал очень холодный приём. Однажды к ним в дом пришли двое полицейских и положили перед Логиновым листок бумаги. Это был список пропавших вещей – тридцать пять пунктов. Их разномастный ряд просто ошеломил Логинова: диапазон от золотой галстучной булавки до тромбона был просто карикатурен. Особенно потому, что он точно знал: ни одного «эпизода» за это время у Марины не было. Шельма-хормейстер задумал списать на больного человека всё, что пропало за годы.

Обыск в их доме, позорный и по-латышски долгий, результатов не принёс, как Логинов и ожидал. Но с тех пор не проходило ни дня, чтобы Марина не просилась уехать подальше из этих мест. Словно в подтверждение тому, что оставаться больше нет возможности, она почти открыто похитила соседского кота – прямо из рук девочки, выгуливавшей его на тонкой шлейке.

Логинов предполагал, что тогда в ней говорила картавым языком не болезнь, а желание манипулировать им, но это уже было неважно: оставаться в Риге он и сам больше не хотел.

Пока Логинов искал новую практику и новое жильё, Марина приносила в дом добычу почти еженедельно. Профессор Рильке посоветовал скорее переехать, потому что навязчивая идея злого гения места, владевшая Мариной, только ухудшала её состояние.

Тогда и возникла идея переехать в Калининград, где их не знал никто. Хотя самого Логинова, конечно, знали – те, кто имел хоть какое-то отношение к психиатрии, не могли не читать его статьи. В узких, «своих», кругах помнили, что к Логинову когда-то обращались власть имущие, например, министр одной из дружественных славянских стран и олигарх одной из стран дальних и недружественных. А такое не забывается.

Они сняли дом на побережье, недалеко от Светлогорска, и чистый морской воздух, новые лица – приветливые и открытые, янтарные сосны и белый песок, казалось, никогда не вернут Марину в её персональный ад.

Болезнь молчала год, и Логинов начал думать, что она уснула. Не ушла совсем, нет, Рильке прав, она, как грибница в засушливое лето, просто спит до поры первого дождичка, которого может не быть годами. Но Логинов вопреки трезвому рассудку профессионала всё же надеялся, почти верил. До этого дня.

* * *

Он поднялся в спальню, долго смотрел на спящую жену, думал о том, что, несмотря на все новейшие методы лечения, болезнь всё-таки подступает, цепляется, запускает свои щупальца в организм, и даже если она затаилась, обманула – не верь, это лишь для того, чтобы собрать силы на новый удар. Болезнь коварна, хитра и, пока она не убита, всегда будет на шаг впереди тебя. Кто знает, какой окажется сила новой волны и что им предстоит пережить. Год передышки дал ему надежду на выздоровление, но сегодняшний день вновь отбросил их в точку, когда надо было всё начинать заново. А ведь в следующий раз он может не успеть примчаться так быстро. Что тогда будет с любимым человеком? Марина задохнётся, забравшись в какой-нибудь ящик? Если не от сознания совершённого преступления, то от элементарной нехватки воздуха? Или её загрызёт сторожевая псина, каких здесь полно, в миг, когда болезнь прикажет ей украсть стеклянный плафон над крыльцом чужого загородного дома? А может, подстрелит сам разгневанный хозяин, когда она войдёт в прихожую, чтобы взять безделушку? Но вероятней всего, на самом пике кризиса, который раз от раза становился всё коварнее, Марина не сможет справиться с неуёмным чувством вины. Оно, это чувство, сильнее её самой, и однажды Марина просто сведёт счёты с жизнью.

Вопросов было много. Ответ всего один: надо было срочно принимать меры.

Во-первых, как бы хорошо и комфортно им ни было в этом большом полупустом доме, необходимо познакомить Марину со всеми соседями в округе. Со всеми домовладельцами и по возможности с прислугой. Это даст шанс, что, когда кто-нибудь из них увидит её в своём саду, они не сразу бросятся вызывать полицию или спускать собак.

Во-вторых, надо продать Маринину машину. Тогда круг её перемещений ограничится Светлогорском.

В-третьих, очень важно найти надёжного человека, кому придётся доверить их тайну и на помощь которого можно рассчитывать. Это должен быть исключительно порядочный человек, каких нынче мало, а не просто помощник на зарплате. Он приходил бы днём, когда Логинов на работе, проводил бы время с Мариной… Только где такого найти? Здесь они изолированы, и изоляция эта была предпринята намеренно: очень хотелось забыть прошлые скандалы. За несколько месяцев, проведённых в Отрадном, Логиновы так ни с кем дружбы и не завязали, знали лишь ближайших соседей – слева и справа от дома, да и то старались свести общение к минимуму. Им хорошо было вдвоём, никто больше не нужен, и уединение пришлось так кстати. Но Маринина проблема диктует свои правила, и ничего не остаётся, как принять их. Только где, где найти помощника?

Логинов осторожно, чтобы не разбудить жену, снял браслет с её руки. В полоске света блеснули два змеиных рубиновых глаза. Красивая вещица. Яркая, злая.

Марина проспит до позднего вечера, а то и до утра. Есть время решить ещё одну важную проблему.

Он спустился в холл и набрал номер давнего знакомого, эстонца Райво Тамме, которого знал ещё по Праге. Выйдя на пенсию, Тамме, бывший полицейский, помотался по рыбалкам всех доступных значимых водоёмов Восточной Европы, а полгода назад перебрался в Россию и осел в Калининграде, открыв частное детективное агентство.

– Привет, Феликс. Снова та же незадача? – без предисловий начал Тамме.

Логинову нравилась его прямолинейность, немногословность. По своей натуре Тамме был молчуном, а его угрюмость, по молодости раздражавшая окружающих, с годами начала видеться Логинову бесценным человеческим качеством. Эстонец никогда не задавал лишних вопросов, не ковырял душу, не заглядывал сочувственно в глаза. Вот и сейчас Логинов был благодарен Тамме, что тот сразу перешёл к главному, а не начал расчёсывать старую рану. Да и не к месту в эту минуту было бы клоунское «Здорово, старик! Сколько лет, сколько зим!», расспросы про жизнь, про жену. Ответы ведь на ладони: жизнь так себе, с женой неладно, раз уж ты слышишь мой голос в трубке.

– Незадача… Можно и так сказать, Райво.

– Что-то серьёзное в этот раз?

– Браслет.

– Дорогой, как считаешь?

Логинов потрогал пальцем отточенные чешуйки на змейке.

– Думаю, да. Золото, рубины. Тяжёлый. Возможно, антиквариат.

– Ювелирка – дело серьёзное. – Тамме зашуршал листком бумаги, делая записи. – Добуду сводки краж, посмотрю, что можно сделать.

– Не сразу могут хватиться, – вздохнул Логинов.

– Известное дело. Но вернуть надо. Это не пепельница, как в прошлый раз. Я позвоню кому надо. Мои люди проверят камеры наблюдения.

Тамме всегда говорил рублеными фразами, будто взвешивал каждое слово, а взвесив, подносил его на жестяном подносе. Лёгкий прибалтийский акцент совсем не придавал его речи тягучести, а лишь удлинял паузы, внося особую весомость в сказанное. Поэтому обычно запоминалось всё, что он говорил.

– Мне нужен её сегодняшний маршрут. Километраж. Посмотри по одометру, перезвони мне. Потом одежда. Подробно. Если она была в шляпе – очень хорошо, на камерах сразу видно. И список всех знакомых, кого гипотетически можно навестить.

– Райво, я тебе так благодарен…

– Не за что пока. Собирай информацию.

Тамме сухо попрощался и нажал отбой.

Логинов прошёл в кабинет, включил настольную лампу, похожую на луковку крокуса, и в комнату влился тягучий медовый свет. Открыв ключом ящик письменного стола, который всегда был запертым, он вытащил толстую тетрадь и сделал запись:

«Марина. Рецидив». Затем описал все детали, поставил число и день недели. И только закончив, обратил внимание на предыдущую запись, сделанную чуть больше года назад:

«Марина. Посещение галереи “Арсенал” в Риге. Жёлтый шёлковый платок “Гермес”. Вытащен во время фуршета из кармана плаща посетительницы. В тот же вечер возвращён хозяйке – Вере Мосс».

4

Виктор Мосс родился за месяц до срока, сизо-синим, с открытыми глазами, смотрящими в пустоту. Только веки у него были белыми и полупрозрачными, как у только что вылупившегося птенца. И ещё красный, цвета мяса рот, будто центровая точка мишени на большой голове. Пуповина дважды обмотала шею, оставив чёрные следы пиратским косым крестом – от уха до ключицы.

– Асфиксия, – вздохнув, устало сказала полная женщина-акушер, передавая новорождённого сестре. – Не жилец.

Мать дёрнулась на родильном кресле, захрипела, закашляла.

– Пру! – гаркнула на неё сестра, словно на кобылу. – Капельницу мне сорвёшь!

Младенца подняли за ножки, тряхнули, ударили по попке, чтобы заплакал. Заплакал – значит задышал. Крика сына мать не услышала.

Его поместили в стеклянный кокон, подключили к искусственной вентиляции лёгких. Врач разглядывала его, сумрачно качала седой головой.

– Надо же, – сказала сестра, посмотрев на кокон из-за её плеча, – головка вытянутая, как баклажанчик, виски вмятые, будто мы его щипцами тянули. А пальцы-то, пальцы! Точно скрюченные прутики!

Мать пробыла в реанимации три дня, потом ещё неделю в общей палате, душной и шумной от несмолкающего щебета соседок. Она, сорокалетняя, чувствовала себя чужеродной среди молодых рожениц, часами лежала, отвернувшись к стене, или мерила шагами километры в коридоре возле боксов, за дверью которых находились детки с трубками и в пластиковых намордниках, в большинстве своём обречённые. Иногда она прислонялась лбом к холодной крашеной стене и тихонечко выла, как звери́ца, у которой отняли детёныша.

На десятый день её выписали, но покидать роддом она наотрез отказалась:

– Не уйду отсюда без моего ребёночка!

Её лечащий врач сочувственно посмотрела на неё поверх толстых квадратных очков и молвила:

– Раиса Константиновна, не мучайте себя и нас. В перинатальном отделении делают всё возможное и невозможное. Езжайте домой. Вас есть кому встретить?

Встретить её было некому, да и дома не ждал никто.

– Без Витеньки не уйду! – упрямо повторила она, мотнув головой, и её отросшая неопрятная чёлка упала на бледное худое лицо. Не стриглась ведь, говорили, будто примета такая – беременным нельзя. Глупости, а верила вопреки разуму.

Остаться Раисе не разрешили. Выдали бездушный голубой больничный листок, записи в котором напоминали неровную предынфарктную кардиограмму – безжалостную, циничную, – и выпроводили из больницы почти насильно.

Она появилась на следующее утро, едва забрезжил рассвет, в том же байковом халате, вошла через приёмный покой – никто не остановил. Нянечки громыхали суднами и склянками в перевязочной, роженицы только просыпались и ждали, когда принесут детей на кормление. Раису не заметили. Как не замечали многие в её жизни. Она прошла, как полустёртая тень, по коридору к боксам и замерла в ожидании, когда кто-нибудь откроет дверь.

В детском реанимационном отделении стояла глухая тишина. «Все дети умерли», – мелькнула у неё мысль. Она толкнула дверь и вошла туда, куда вход был категорически запрещён. Стена боксов, разделённая на застеклённые секции, за которыми были коконы с новорождёнными, показалась нескончаемо длинной. Там, в этих сотах, лежали маленькие беспомощные существа, и её Витенька тоже, и он, наверное, плачет, а мамы рядом нет!

Раиса металась от окна к окну, надеясь, что подскажет сердце, где он, но сердце предательски молчало.

– Почему посторонние в отделении? Женщина, как вы сюда попали? – взревел сиреной визгливый голос.

Раиса не отреагировала, продолжая биться мотыльком о стекло, и, как пыльцу, оставляла на нём силы и веру.

И вдруг он заплакал. Она знала – это он, её сынок. Раиса замерла на мгновение, прижалась к окну носом и губами и, вторя ему – нота в ноту, тоже заплакала.

Её ухватили за рукава, пытаясь насильно вывести из отделения, но она выпорхнула, как мелкая пичужка, оставив халат в руках медсестёр. Мятая ситцевая ночная рубашка, едва доходящая до колен, обтягивала невероятно худое тело и маленькие острые груди, болезненно набухшие от несцеженного, никому не нужного молока. Вызванный на помощь санитар схватил её, как тростинку, сложил пополам, положил на плечо и вынес из отделения.

В кабинете главврача горел яркий белый свет, будто в операционной, и пахло чем-то сладковато-горьким. Хозяин кабинета – маленький плешивый человек с умными, чуть раскосыми по-азиатски глазами – барабанил кончиками пальцев по пластмассовому очешнику и пытался поскорее закончить разговор.

– Не надо вам тут появляться, мамочка. Сказано же, позвоним, если что.

– Если что? – хлопала заплаканными глазами Раиса.

– Если всё. – Он смерил её тяжёлым взглядом. – То есть если какие-то новости. Улучшение или ухудшение. А посещать его незачем. НЕ-ЗА-ЧЕМ. Понятно вам? Идите домой, мамочка.

Раиса не шелохнулась. Оно было чужеродным, будто иностранным, пряно-сладким и завораживающим – это слово «мамочка», пока ещё относящееся к ней. Пока ещё.

Видимо, врач думал о том же самом.

– Шансов, конечно, мало. Но бывают чудеса, бывают. – Он чуть было не добавил привычное «девонька моя», но вовремя осёкся: роженица показалась намного старше его самого.

Доктор краем глаза взглянул на лохматую медицинскую карту, которую ему принесла сестра. На заляпанном канцелярским клеем картонном титуле значилось: «Мосс Раиса Константиновна» и год рождения. Неприятный год рождения, некрасивый.

Она снова заплакала. Доктор налил ей что-то в мензурку, заставил выпить залпом. Спросил, ела ли она сегодня хоть что-нибудь, и, не дожидаясь ответа, вызвал нянечку и велел накормить тем, «что там осталось от завтрака».

Когда за Раисой закрылась дверь, он облегчённо вздохнул и скорее по многолетней привычке завершать начатое, чем из любопытства, атрофированного за годы работы в роддоме начисто, набрал номер дежурной сестры детского реанимационного отделения.

– Ринат Ибрагимович, доброго вам утра и хорошего спокойного дня! – раздалась бодрая пионерская речёвка сестрички.

Он не узнал её по голосу, да и какая разница. Русские в одинаковых белых халатах, с крашеным жёлтым локоном, вылезающим из-под шапочки, точно крылышко гигантского насекомого, зажатого сачком, – все они на одно лицо.

– Доложите, красавица, обстановочку.

Сестричка речитативом затянула долгую песнь по журналу, перечисляя неинтересные ему данные и называя фамилии и пол тех детей, кого переводили из реанимации.

Доктор прервал её:

– Что там с младенцем Раисы Мосс?

В трубке раздался шелест страниц и тяжёлый вздох. Когда он услышал: «Мы потеряли», автоматически поднёс карандаш к медкарте Раисы, чтобы сделать особую пометку в правом углу. Но сестра продолжила:

– Мы потеряли его показания за утро, такой переполох был с этой ворвавшейся сумасшедшей мамашей, а санитар Петя жутко неуклюжий, бумаги в кучу, а журнал наш, сами знаете, ещё со вчерашнего дня…

– Да скажи же наконец, – не выдержал Ринат Ибрагимович, чуть не выпалив «бестолковая» и переходя на «ты», – жив он там ещё?

– Ну да, – обиженно ответила сестричка. – Я же всегда на удачу юбилейный рубль в бюстик кладу. Чтобы в моё дежурство никто не помер.

* * *

Он не помер ни в это её дежурство, ни в следующее – через трое суток. Случай удивительный: за всю практику Рината Ибрагимовича и медперсонала районного калининградского роддома такого не случалось, ведь, помимо недоразвитых лёгких, у него имелся полный букет разных врождённых патологий – наглядное пособие для студентов и интернов. Маленький Мосс балансировал на грани жизни и смерти недели две после рождения и за время его пребывания в отделении детской реанимации превратился в легенду. Он проделывал невероятную работу, чтобы прожить ещё один день, всеми силами цепляясь за призрачное существование, смысл которого был понятен только ему одному. Мосс уже не был синим, но всё же землистый цвет его вытянутой мордочки внушал суеверный страх видавшей многое пожилой нянечке, убиравшей отделение. Казалось, будто скорбь и боль этих серых дней ушли под кожу и остались там, лишь изредка, во время впрыскивания лекарств, подкрашиваясь жёлто-розовым румянцем.

На пятнадцатый день жизни Мосса дежурная сестра услышала его плач и, подойдя к стеклянному кокону, с удивлением обнаружила, что ребёнок порозовел. Он с жадностью, точно молоко, высасывал кислород из пластиковой маски-намордничка, помогая себе ручками, цепкими, как у детёныша примата, и сестре пришлось его туго спеленать.

Ещё недели три его держали на аппарате искусственной вентиляции лёгких. Раиса ежедневно приходила в больницу, но медицинских комментариев врачей большей частью не понимала. Наконец Ринат Ибрагимович сжалился и нарисовал ей на обрывке тетрадного листка нечто похожее на бабочку.

– Надо, чтобы лёгкие раскрылись вот так. Как крылышки. Для этого мы и…

Дальше снова шли незнакомые ей слова. Поняв, что могла, она, как молитву, твердила: «Раскройся, мотылёк мой, Витенька» – и мысленно целовала сына в невидимые крылышки.

В блаженный день выписки проводить их пришли все свободные врачи и медсёстры. Раису встретила на такси соседка Галина – большая носатая женщина в цветастом брючном костюме, с чёрненьким пейджером на поясном ремне. Пейджер непрестанно издавал неприятные звуки, и Мосс, которому в этот день исполнилось полтора месяца, каждый раз по-своему реагировал на его дребезжание.

– Пчёлка жужжит, да, мой родненький? – наклонялась к нему Раиса, пытаясь поймать его взгляд.

Сын беспокойно крутил головкой, капризничал и вдруг застыл, будто кто-то в нём выключил звук и вытащил батарейку: пока такси стояло на светофоре, ожидая зелёного сигнала, в кабину влетела маленькая бабочка-капустница. Она пометалась, пачкая пыльцой матерчатый потолок автомобиля, и села на платье Галины – на красный мак, растянутый во всю ширь её необъятной груди. Мосс заворожённо глядел на бабочку, и Раиса затаила дыхание: настолько зрелище осмысленного взгляда сына дарило ей невозможное, невыразимое счастье.

Но ничего не подозревавшая Галина, не отрываясь от чтения пейджера, огромной лапищей шмякнула по бюсту, прихлопнув бабочку, как комара, и что-то взорвалось в Моссе. Его организм очнулся, приводя в движение руки-ноги, точно рычаги и поршни, он выгнул спину и заорал с такой силой, что даже водитель вздрогнул.

Раиса, как ни старалась, успокоить его не могла.

До́ма, когда его развернули, обе женщины с удивлением обнаружили, что Витенька порвал на тряпочки простыню, в которую был завёрнут, расцарапав себе пальцы до крови.

– Ничего себе истерика у пацана была! – присвистнула Галина.

Раиса ничего не ответила, быстро разогрела молочную смесь в бутылочке, скормила сыну всё сразу, и он проспал исполинским сном, не шевелясь и не требуя к себе внимания, до самого вечера.

Галина выпила «за новую жизнь» водки, чокнувшись с Раисой шкаликом о её чашку слабого чая, и на прощание, глянув на спящего младенца, басовито молвила:

– Мордоличико какое у него серьёзное! Кажется, забирали из роддома одного, а принесли повзрослевшего как будто. Ой, Райка, смотри, гены-то, гены отцовские как бы не аукнулись!

Раиса вздохнула и, закрыв за ней дверь, просидела у кроватки сына несколько часов кряду, беспокойно вглядываясь в какие-то нездешние, тревожные, эльфийские черты его лица и гладя длинные тонкие пальчики.

* * *

Отец Виктора – Александр Мосс – был художником от Бога. Он мог с закрытыми глазами нарисовать фотографически точный портрет человека, проведя пальцами по лицу, как делают слепые. Друзья часто просили его на потеху показать аттракцион: завязывали ему глаза и подводили к столу, где были разложены предметы, стояла ваза с цветами и сидели незнакомые ему люди. Александр минуты две ощупывал всё и всех, его внимательные пальцы не упускали ни единой детали, сканируя каждую грань и выступ, малейшую трещинку и впадинку, и в результате на бумаге появлялся рисунок, от которого все присутствующие замирали. Это было не иначе как шаманство, потому что Александр умудрялся угадывать не только форму и фактуру, но и цвет и нюансы освещения в комнате. Скептики полагали, что он подглядывает, но это не было лукавством, а лишь долгой тренировкой, помноженной на чистый талант высочайшей пробы.

Поэтому, когда Александр ослеп – сначала частично, потом полностью, работы он не лишился. Рисовать зайчиков, пингвинов и принцесс с его одарённостью было, в общем-то, непростительным кощунством, но, словно предвидя свою слепоту, он намеренно выбрал работу иллюстратора детских книг: даже в хлопотные малобюджетные годы заказы поступали без перебоя.

Свою слепоту Александр угадал лет за пять до появления первых её признаков. Это была редкая болезнь глаз с названием, которое он сам изобразил в виде длинной фиолетовой гусеницы с шипами на голове – так фонетически оно звучало.

Раиса в его жизни возникла в конце шестидесятых – тогда, когда зрение начало стремительно уходить. Её к Александру привёл старый приятель, с которым они случайно оказались попутчиками в поезде. Молоденькая секретарь-стенографистка без высшего образования, по какой-то неведомой планиде ехавшая в Калининград из Пятигорска долгими окольными путями искать работу, с благодарностью приняла предложение стать помощницей в доме художника. Одно осознание того, что она будет работать у человека искусства, приводило её в языческий трепет.

На пороге его большой четырёхкомнатной квартиры-мастерской в старинном районе Амалиенау она появилась с обтрёпанным родительским фибровым чемоданчиком, ватрушкой в руках и непуганым счастьем в сердце.

В свои сорок пять Александр был невероятно хорош собой – высокий, темноволосый, широкоплечий. Прусские корни говорили сами за себя. Тонкая голубая жилка на длинной шее, острая пирамидка кадыка, породистый тонкий нос с горбинкой у самых бровей, птичий взгляд светло-серых глаз – все эти Альбрехты Гогенцоллерны и Фридрихи Бранденбургские, лёгким генным дуновением вместившиеся в нём одном, делали его образ ледянисто-таинственным и в то же время манящим своей непохожестью, нестандартностью, притягательным магнетизмом. Он гордился тем, что его предки жили, не покидая этих мест, ещё со времён расцвета Кёнигсберга, хотя и к слову и не к слову поминал, что все поголовно были из плебеев – каретники, шорники и кожевенники. Может, поэтому пролетарская биография и позволила его давно почившему отцу продвинуться по партийной линии при советской власти. А он вот, как отрезанный ломоть, пошёл в «ма́леры», рисует картиночки, собирает вокруг себя кухонную фронду из умеренно-вялых диссидентов и живёт как хочет.

Раиса помогала по дому, общалась с издательствами, отвозила рисунки и забирала по доверенности гонорары, в ту пору позволявшие жить безбедно. Обитала она в той же квартире, в одной из комнат, заваленных старыми плакатами и ватманами с ненужными этюдами, выкинуть которые у неё не поднималась рука.

Любовниками они стали не сразу, а спустя лет пять – для Александра по разгульному куражу, для Раисы по огромной девичьей мечте, которая, как ей казалось, была для него тайной. Толпы поклонников не осаждали Раису никогда, и её наниматель оказался первым и единственным мужчиной в жизни. О чём он по пьяни даже не догадался.

Раиса была незаметна в квартире, тиха и легка, Александр привык к её неслышным шагам и тихому голосу, и многочисленные его гости тоже не замечали её присутствия. Ходит бесцветная мышка, а и пусть, не так болит душа, когда они оставляют полуслепого Александра одного с горой бутылок и консервной банкой, полной окурков. Девчонка-приживалка уберёт-вымоет, накормит-опохмелит. И как-то всё само убиралось, отмывалось, а хозяин квартиры получал еду и своевременный рассол. Лишь когда она выходила из дома по делам, Александру становилось неуютно, он сразу натыкался на стулья, которые раньше легко обходил, или замерзал от сквозняка, или не мог нащупать на положенном месте карандаши и ластик. Когда же она возвращалась, всё почему-то сразу становилось на свои места: рука безошибочно брала нужную вещь, а нога ступала выверенно и точно по скрипучим половицам коридора и комнат.

«Любовь», как называла их близость Раиса, происходила редко – раз в два или три месяца. Она безошибочно угадывала, когда Александру было особенно одиноко, тихо проскальзывала к нему в спальню, молча садилась на кушетку. Он проводил рукой по её прямой спине, щупал пальцами бусинки позвоночника, живот и подвздошные кости, выпирающие бугорками на худеньком теле, и непременно говорил, что в её плоти есть что-то скифское. Она смеялась, наливаясь тусклым румянцем, едва различимым на всегда бледном лице, и тыкалась лбом в его плечо, как собака. И тогда он брал её – жадно и грубо, оставляя синие следы от пальцев на груди и рёбрах. А когда всё заканчивалось, просил принести ему водки и велел уходить с глаз долой. И сам же смеялся нелепости собственной шутки. Всё, что касалось глаз, теперь для всех было запретной темой.

К нему ещё продолжали ходить разномастные девицы из богемы, и часто Раиса слышала, как они возились в его спальне, повизгивая по-свинячьи и постанывая, чего она сама никогда себе не позволяла. Но простого житейского бабьего чутья ей не хватало, чтобы подсказать, как отвадить девиц, пока, наконец, на седьмой год её проживания с Александром к ней не заявились две сумрачные одинаковые тётки «откуда надо» и не пригрозили выселением, потому что прописки у неё не было. Раиса оторопело стояла с ними в прихожей, что-то бормоча и пытаясь забрать назад свой паспорт из их лапищ, когда хозяин вышел к ним при полном параде – в китайском бордовом халате с жёлтым драконом на спине, турецкой шапочке с кистью и с длинной курительной трубкой в зубах. Хмурые тётки набросились на него с обвинениями, но он королевским жестом руки остановил их на полуслове и молвил:

– Шли бы вы, бабашечки, к ангедридной матери. Жена это моя, Райка Мосс. Штамп вам нужен? Будет штамп. Завтра же.

И, не спрашивая мнения Раисы, на следующий день по большому знакомству вызвал расфуфыренную богатогрудую даму с булкой на голове и лентой через плечо, и та расписала их прямо на кухне, не преминув затянуть проповедь о рождении новой ячейки советского общества. Александр тем же царственным жестом – как дирижёр, цапающий последний оркестровый аккорд в кулак, точно муху, – прервал её пламенную речь и кивком головы дал понять, что концерт окончен. Подписи свидетелей в её бумажках уже стояли.

С тех пор девицы в дом не приходили, но «всплыли» пятеро несовершеннолетних детей Александра, рождённых в разное время, в разных городах и от разных женщин. Эти женщины, прослышав о его женитьбе, начали названивать, требуя части гарантированного наследства. Когда Раиса снимала трубку, их голоса сливались в одно многоголосье, требовательное и злое в телефонном вакууме. Александр заявил ей, что со своим бабьём разберётся сам, а её задача – не совать нос, куда не нужно.

В остальном их жизнь не изменилась.

Вскоре Александр ослеп полностью. Как ни парадоксально, он продолжал работать карандашом и кистью, не отказываясь ни от одного заказа. Это были всё те же книжные иллюстрации, а в конце восьмидесятых появились комиксы, интерес к которым как к чему-то западному, почти запретному рос с невероятной быстротой. Как правило, от художника не требовалось создавать новый образ, а только продолжать уже известную серию. Раиса получала в издательстве распечатку с изображением героев – суперменов, детективов, красоток и монстров, делала ксерокопию на почте, затем разводила на кухне желатин напополам с клеем «Момент» и аккуратно тонкой кистью прорисовывала лица и фигуры по контуру. Когда смесь застывала, Александр прикасался к рисунку подушечками пальцев, запоминая форму выпуклостей, а Раиса рассказывала ему про цвета на картинке и читала сюжет, по которому следовало работать. Ему этого хватало, чтобы создавать великолепные комиксы – такие, что в издательстве так и не узнали о том, что зрение ушло от него полностью.

Коллеги по цеху завидовали Александру, к которому переходили самые интересные и денежные заказы, а он ощущал их ненависть кожей, на расстоянии, всё чаще прикладывался к водке и становился невыносимым. Из друзей остались только стойкие собутыльники из помятых диссидентов и одна стареющая полусумасшедшая поэтесса в вечной розовой шляпке и с завитыми буклями на пудреных скулах.

Александр почти перестал прикасаться к Раисе, но она чувствовала: мужская сила ещё не покинула его насовсем, поэтому начала думать, что он за что-то её наказывает. Она изводила себя догадками, каждый день придумывая повод для самобичевания. Однако же ей хватало ума не признаваться ему в этом.

Однажды поэтесса сказала:

– Ты, Рай, надоела ему, как вот эти вот ваши скучные замызганные обои в ромбиках.

И она клюнула длинным носом воздух в сторону стены. Раиса ощутила горький привкус во рту.

– Но ведь он же их не видит…

– И тебя не видит, – продолжала поэтесса. – Ты для него тоже в ромбик.

– Но я же не виновата. Что мне делать? – поёжилась Раиса, не зная, как избавиться от неприятного разговора.

Поэтесса театрально закатила глаза и, прочитав четверостишие собственного сочинения, из которого Раиса поняла только про образ чего-то пролитого на что-то ускользающее, приблизила к ней напудренное лицо и прогнусавила:

– Ну, сделай что-нибудь! Встань хотя бы на подоконник и завизжи, как опоросая свинья. И он тебя заметит, милая.

Раиса подумала, что поэтесса сумасшедшая, но слова её так плотно засели в голове и потеснили все остальные мысли, что спустя пару дней она последовала безумному совету.

Александр вбежал в комнату на её истошный визг и безошибочно определил, что она стоит на подоконнике.

– Ну, Райка, чего же ты? Сигай вниз!

Она прекратила визжать и закашляла.

– Ну же! Сделай что-нибудь стоящее в этой жизни!

Александр подошёл к ней, и на секунду Раисе показалось, что он сейчас столкнёт её.

– Давай, Райка! Это так классно! Низковато, но для тебя в самый раз. Почувствуешь красоту полёта! Раз в жизни!

Раиса была поражена, как изменилось его лицо – стало злым, серым, с синими тенями заломов у носогубки и тонкой линией бледных губ. Он поднял руку – вероятно, для того, чтобы помочь ей спуститься, – но она отшатнулась и в ужасе ощутила, как теряет равновесие. Нога уже ступила на карниз, и железо отозвалось глухим скрипом, прогнулось. Тапок полетел на асфальт. Она едва сохранила равновесие, ухватившись обеими руками за оконную раму. Сердце замерло, и жар полыхнул где-то у горла.

– Райка! – заорал Александр и свесился с подоконника, будто мог увидеть что-то на тротуаре.

Раиса посмотрела вниз, на мокрые лужи, отражавшие серое в крапину облаков небо, потом вверх – туда, где стайка голубей стелилась рваным кружевом над бирюзовой крышей церкви Луизы, и ощутила себя маленькой, никому на этом свете не нужной, забытой. Скажи сейчас её муж что-то грубое, она не поручилась бы, что смогла бы удержаться и не упасть.

Рама чуть скрипнула, ржавая петля выплюнула гвоздь, и тот с лихим звяком полетел на тротуар, целуя по пути водосточную трубу. Александр медленно повернулся к Раисе.

– Иди ко мне, дурочка. Не бойся!

Он снял её с карниза, поставил рядом с собой и со всей силы, наотмашь ударил по лицу.

– Никогда больше не делай так, поняла?

Раиса завыла, опустилась на пол у его ног, потирая ушибленную щёку. Александр постоял немного над ней и ушёл к себе.

Когда он вернулся в комнату через полчаса, она всё ещё сидела на полу и всхлипывала. Он молча поднял её, на руках отнёс в спальню. Потом долго мучил её грубыми ласками, но не попросил прощения и так и не удосужился спросить, зачем она залезла на подоконник. Раиса хотела было отказать ему в близости, но его объятия были такими редкими в последние годы, а она, как малый домашний зверёк, так сильно нуждалась в тепле, что закусила губу, проглотила обиду и позволила ему сделать с ней всё, что он хотел.

Наутро она проснулась на его кровати от того, что он трогает холодными пальцами её лицо. Ещё балансируя на грани сна и реальности, она приняла его руку за паутину и закричала. Он закрыл ей ладонью горло.

– Тише. Ты, Райка, и правда странная какая-то!

Она увидела, что Александр сидит голый на краешке постели и держит на коленях ватман, прикнопленный к доске, за которой он обычно работал. Рядом лежала россыпь карандашей.

– Сядь и не дёргайся.

Он нащупал заточенный карандаш, ловко покрутил его между пальцами и поставил точку на бумаге – чуть сдвинутую от центра влево и вверх: так обычно начинался рисунок. Его пальцы коснулись лица Раисы – сначала лба, потом пробежали вниз по щеке, погладили нос, остановились на её маленьком подбородке. Она улыбнулась уголками губ. Александр, такой талантливый, такой любимый – её великолепный Александр был в эти минуты для неё божеством. То, как уверенно его рука проводила линию на ватмане, как он всегда безошибочно чувствовал форму, ставя нужный штрих в нужном месте, а не отмеряя пальцами отрезки на рисунке, как делали его приятели-художники, на забаву завязав глаза и пытаясь повторить его мастерство, как изменялось дыхание Александра при работе над портретом, – всё это было для Раисы непостижимым, нереальным, замешанным на каком-то тёмном ведьмином зелье гениальности напополам с благословенной божьей слюной. В такие минуты бесконечного восхищения Раиса с горечью осознавала, насколько далека она от него, насколько неинтересна и обыденна, и это просто чудо, что он столько лет позволяет ей быть рядом и не гонит прочь.

И была ему за это бесконечно благодарна.

Раиса взглянула краем глаза на собственный портрет, висящий на стене. Он был сделан сангиной на пропитанной чаем бумаге, имитирующей старый пожелтевший лист. С этого портрета двухлетней давности, когда Александр уже окончательно ослеп, смотрела весёлая девушка, полная молодости и лёгкости. С удивительной точностью были схвачены и её настроение, и полуулыбка, и блеск любопытных глаз. Да, такой она, девочка Рая, была совсем недавно, и такой, вероятно, хотел её видеть муж.

– Всё. Закончил, – выдохнул Александр и повернул к ней рисунок.

Раиса обомлела. Затихла. И вздохом чуть не выдала своего удивления.

Все её портреты, сделанные в предыдущие годы, были почти фотографически точны. Даже родинка у самого уха – и ту Александр всегда рисовал верно, будто опытный картограф обозначал маленький, затерянный в океане остров с абсолютной точностью координат. Сейчас же с портрета смотрело незнакомое лицо, без родинки, без характерных ямочек на щеках. Подбородок был узким и длинным, а не маленьким, как на самом деле, глаза близко посажены к носу, а взгляд казался холодным и пустым.

Это, несомненно, было чьё-то лицо, но не её. Лишь в форме лба и причёске угадывалось что-то узнаваемое. Но не родное.

Он, её Александр, просто позабыл, как она выглядит. Ведь один из его талантов состоял в том, что он мог воспроизвести по памяти любого, кого видел пять, десять, пятнадцать лет назад. Если помнил его.

«Может быть, я состарилась? А он не знает, как я старею?» – промелькнула у Раисы мысль.

Но пальцы! Пальцы! Как они могли обмануть, ведь они и есть его глаза? Неужели он потерял свой дар – ту необъяснимую связь между миром, который нащупывают пальцы, и возможностью точно передать его на бумаге?

– Чего молчишь? – спросил Александр.

Она не решалась сказать ему правду.

– Тебе не нравится? – настаивал он.

– Нет, милый, нравится. Просто я на портрете… какая-то грустная.

– Мы это исправим. – Он перевернул лист на другую сторону и поставил на нём точку. Затем потянулся к лицу Раисы. Она чуть отклонилась в сторону.

– Постой. Зачем ты трогаешь меня? Ты же всегда писал меня по памяти?

Александр промолчал, потом засмеялся:

– Верно. Я нарисую по памяти.

Она осторожно взглянула, как его рука скользит карандашом по ватману. На портрете штрих за штрихом медленно проявлялось лицо – другое, не такое, как на первом. Но вновь не её.

Его невидящие глаза смотрели сквозь Раису, словно её и не было в комнате. «Меня нет для него, – снова подумала она. – Он позабыл меня. Позабыл».

– Я пририсовал тебе улыбку, – сказал Александр, ставя портрет на стул возле кровати. – Ну что, теперь ты не грустная?

С ватмана смотрело чужое улыбающееся лицо.

– Да, Сашенька, теперь всё в порядке.

Но на следующий день пришли гости, и всё та же стерва-поэтесса лукаво спросила:

– А кто это на портрете? Новенькая?

Александр помрачнел.

А вечером снова ударил Раису. За ложь.

Она долго плакала, потом убедила себя, что виновата сама. И простила его.

С тех пор всё в их жизни пошло по-другому. На смену лёгкости божественного дара пришёл страх.

Поначалу страх был маленьким пугливым зверьком. Он поселился в голове Александра, свил там норку и лишь изредка показывался наружу. Но через год страх окреп, набрался сил, выпрямился в полный рост и превратился в монстра, влив в вены кипящую желчь вместо крови, съев мозг.

Сперва Александр боялся, что рисунок не выйдет таким же талантливым, как все уже созданные им. Наступал хлопотный закат перестройки, Советский Союз ещё был жив, но рыночные отношения нового фасона уже существовали в открытую. За заказы в издательстве нужно было бороться. В какой-то момент редактор заявил ему по телефону, что, если он ещё раз сдаст такую же халтуру, больше работы не получит. Александр начал бояться чистого листа. Тогда Раиса подходила к нему, брала его руку в свою и ставила на листе точку. И он мог двигаться дальше. Рисунок рождался медленно, тяжело, как неумелая молитва, слова которой не выучил, а только знаешь примерный их смысл. А итог получался совершенно не таким, какой жил в голове художника. Создавая картинки к уже готовым сюжетам, что он делал сотни раз, Александр всё чаще ошибался, а у Раисы сжималось сердце при виде корявых персонажей с руками разной длинны и носами, сдвинутыми на лоб или ухо.

Она не решалась ему об этом сказать, но «добрые люди» сделали это за неё.

Раиса устроилась работать фасовщицей в магазин, ведь надо было на что-то жить. Однажды, вернувшись с работы, она застала мужа дрожащим и плачущим под одеялом. Александр не сразу узнал её, потом сказал, что кисти – это длинные высушенные черви, которые, если прикоснуться к ним, тут же вопьются в руку, как пиявки, заползут под кожу и поплывут по артерии к сердцу. Поэтому надо все их немедленно сжечь. Он говорил так искренне, что у Раисы заныло сердце от жалости к мужу.

Кисти были убраны на антресоли, но Александр, проснувшись однажды ночью, каким-то волчьим чутьём почувствовал, что они там, и заплакал от страха. Раисе пришлось достать и выбросить их. Только тогда он успокоился.

Затем появилась боязнь посторонних звуков. Слух у Александра, и без того чуткий, как у всех незрячих, в последние месяцы обострился настолько, что он слышал, как пролетает муха в одной из комнат или колышется от сквозняка бахрома на шторах.

Старый, испуганный, жалкий, он забивался в угол, накрываясь рисунками, пустыми ватманами, старыми газетами, и Раисе стоило немалого труда убедить его, что никакой опасности нет.

Затем очередь дошла до Раисиных сковородок, потому что Александр вдруг понял: это никакие не сковородки, а радиолокаторы, установленные в его квартире вражеской разведкой. Он прокрался в кухню, нащупал их в кухонном стеллаже и выбросил в форточку, чудом не попав никому по голове.

К врачу идти он категорически отказывался. Раиса не знала, что делать. Помогли приятели из издательской среды, пригласили к ним в дом специалиста по психиатрии под видом заезжего ленинградского художника. Александр подвоха не уличил, раскрыл свои честные мысли обо всём, что подложено в его дом с целью его умертвить. Специалист вежливо кивал, хоть и знал, что хозяин его не видит.

Два дня спустя за Александром приехали. Он не понимал, куда его ведут и зачем, но ласковые слова врача о том, что в пансионате он отдохнёт и снова начнёт вдохновенно писать картины, возымели действие, и Александр согласился.

В закрытом областном санатории специального назначения ему сразу поставили диагноз «паранойя» и настолько нашпиговали лекарствами, что, вернувшись домой, он не помнил, прошёл ли месяц или два, но был ласков с Раисой и пообещал не пить.

Полгода всё было нормально. Александр даже начал рисовать. Картины были абстрактными, с насекомыми, в основном бабочками, но сделанные твёрдой профессиональной рукой. «По памяти, – как пояснил однажды Александр. – Из воспоминаний о санатории». Раиса, мучимая совестью, что поместила мужа в психушку, так и не решилась спросить, откуда такие образы и почему вдруг бабочки…

А спустя месяц она проснулась от какого-то дуновения, посмотрела на потолок, где дрожали ночные фонарные тени, и закричала от ужаса: на неё сверху летели огромные бабочки, а потолок падал – и самое страшное было не в том, что он упадёт и раздавит её, а в том, что сначала на лицо сядут бабочки, а потом их придавит эта гигантская белая плита.

Она в ужасе села на кровати, тряхнула головой, чтобы прогнать сон, но видение не исчезало. И только спустя пару мгновений она поняла, что бабочки – просто отражения от фонарного света.

Александр тоже сел на кровати, молча провёл рукой по её спине, как делал всегда перед близостью, потом схватил её за волосы, откинул назад и с силой взял, забирая в ладонь её сдавленный крик.

Когда всё закончилось, он устало отвалился на подушку и засмеялся:

– Давненько я не брал тебя, Райка. Год или два? Ты уж думала, что я совсем старик?

Она встала с кровати. Он был ненавистен ей в эту минуту, может быть, впервые в жизни – ей даже показалось, что ненависть её сильнее всей безответной любви к нему длиною почти в двадцать лет.

– Что молчишь? Чего кричала ночью?

– Сон дурной. Бабочки. Показалось, что они в комнате.

– Какие бабочки? – Его передёрнуло от одного лишь произнесённого слова.

– На потолке. Бабочки на потолке.

Александр скрючился от судороги, схватил её руку ледяной, мокрой от пота ладонью.

– Не оставляй меня, я боюсь!

Раиса рывком высвободилась и пошла в ванную. Когда вернулась, застала его с маской ужаса на лице. Незрячими большими глазами он вглядывался в потолок, и она могла бы поклясться: он видел, видел там что-то такое, что видеть не хотел.

Раиса посмотрела наверх: потолок был пуст, лишь качающийся фонарь за окном лизал его жёлтым светом и тени чертили на его белой плоскости геометрически ровные линии.

Сердце Александра остановилось на рассвете. Врач скорой прикрыла ему веки, и, пока писала что-то на белом линованном, как потолок их спальни, листе, Раиса, вытирая слёзы, заметила новое выражение на лице мужа – выражение, которого она раньше никогда не видела. Это было удивительное спокойствие, даже какая-то блаженная радость. Как будто и правда под конец жизни увидел что-то, чего так долго ждал.

А после похорон, поминок и сорокового дня в окружении неизменных богемных приятелей Александра, подойдя к окну и посмотрев на закатное солнце, усталая, измученная Раиса положила ладонь на сердце и вдруг поняла: она беременна.

* * *

Колыбель покачивалась в такт старой песне, которую она помнила от родителей. Раиса с беспокойством вглядывалась в личико малыша и тихонечко молила судьбу, чтобы его отец не повторился в нём, таком маленьком, любимом, таком беззащитном. Но как уберечь сына от собственного отца, пусть и умершего, она не знала.

5

Пока Мосс отвечал на вопросы письменного теста, Логинов внимательно наблюдал за ним. На самом деле ответы пациента были ему не нужны, он хотел всего лишь оценить его реакцию.

Мосс, ссутулившись, сидел в кресле в кабинете доктора, положив на колени плоскую папку-планшет, под металлическим зажимом которой был прикреплён лист бумаги с опросником. Его лицо было спокойным, чуть отстранённым. Длинные пальцы шевелились, играли на невидимом маленьком клавесине, ресницы чуть подрагивали. Логинов знал, что Мосс ощущает его взгляд, всё из-за своей высочайшей сенсорности, но не хочет показывать, как ему некомфортно.

С прошлого его визита прошло четыре дня, это очень много, особенно в период обострения. Логинов составил план лечения, по которому они должны в первом цикле встречаться каждый день. Никаких телефонных разговоров или скайпа, только личные визиты. Но случившееся с Мариной внесло свои коррективы: пришлось отложить приём на два-три дня.

Мосс вдруг едва заметно шевельнул плечом, и Логинов заметил, как напряглись мышцы его лица. Чуть дёрнулся кадык, вероятно, от сглатывания. Ещё раз, ещё. Сухость во рту, спонтанное слюноотделение.

– На каком вы сейчас вопросе, Виктор?

Логинов уже знал, что это вопрос № 14, спросил лишь для того, чтобы увидеть зрачки Мосса, когда тот оторвёт взгляд от теста.

– На четырнадцатом.

«Так и есть. Зрачки расширены».

– Продолжайте.

Логинов быстро сделал записи в планшете.

Работе с человеческими фобиями Феликс Логинов уделял повышенное внимание. Эта была не только его излюбленная тема – собственно, изучение панических страхов и привело его когда-то в науку. У Логинова была своя мучительная история, и каждый раз, сталкиваясь со сложным случаем, он неизменно ставил себе высочайшую планку: полностью уничтожить фобию. Наивность, достойная восторженной абитуриентки сестринских курсов, но не врача, специализирующегося на психиатрии.

Фобии – отдельный, существующий своей жизнью мир особой формации. Инсектофобия – боязнь насекомых – не самый сложный из этих миров. Но вновь и вновь Логинов убеждался, что страх можно только купировать, усыпить, но не убить. Вполне реально добиться, чтобы пациент адаптировался в непривычных для него ситуациях, встроился в социум, перестал испытывать тошноту и омерзение при касании лапок и усиков. Чуть-чуть умения и сноровки со стороны доктора – и пациента не будут изводить судороги и спазмы, дыхание останется ровным, давление нормальным. Есть, есть методы. Изучены, описаны, опробованы тысячи раз. В успешных случаях избавление от панического страха наступает быстро, особенно если его природа – брезгливость. Но всё же нет стопроцентной гарантии, что однажды не возникнет ситуация, которая даст новый толчок болезни – мощный и необратимый. И тогда маленькая невинная фобия подымет голову, как спящая обколотая кобра в корзинке у индуса, и одним прыжком убьёт человека, разрушив его мозг – собственный уютный дом, в котором гнездилась и спала. И это саморазрушение – единственный выход для неё: умереть вместе с хозяином неразлучными, не существующими порознь, как неразделённые сиамские близнецы.

В практике Логинова был случай, когда пациент, успешно излечившийся от боязни пауков, жил себе преспокойно двенадцать лет, открыл прелесть дачной жизни и больше не испытывал паники при виде паутины в лесу и паучка на чердаке. В зоомагазине, покупая кошачий корм, подолгу смотрел на восьминогих волосатых птицеедов в банках и тихо праздновал победу над кажущимся ему бабьим страхом. Даже в руки паука мог взять, что порой не под силу тем, у кого и страха-то особого нет. Но однажды, садясь в лифт торгового центра в Москве, он увидел на стене плакат с рекламой то ли шоу, то ли мюзикла. На афише ярким пятном красовался паук-серебрянка, в природе – безобиднейшая тварь. И ужас от невинной картинки был настолько сильным, что через мгновение его скрутила судорога и спазм перекрыл доступ кислорода, будто кто-то подсоединил к нему высоковольтный провод. Его девушка, стоявшая рядом, ничем помочь не смогла. Человека можно было спасти, только вколов внутривенно сильное противосудорожное, что способно быстро снять приступ, но девушка не носила в сумочке шприца с ампулой, да и вообще не подозревала о страхах своего спутника. Когда дверь лифта открылась на нужном этаже, он был уже мёртв. Лежал красный, с выпученными от ужаса глазами, и руки его застыли в тщетной позе закрыть голову, защититься от смерти, смотрящей на него с плаката. Последнее, что слышала девушка, был его крик: «Паук! Уберите паука!» Если бы человек мог руками открыть дверь лифта, он бы, не раздумывая, прыгнул в шахту.

Метафизика страха сложна, многоступенчатая её суть всегда индивидуальна, один и тот же страх в разных ситуациях может быть снят разными средствами, иногда противоположными друг другу. Или не снят никогда. Наедине со страхом ты всегда одинок. Всегда. Это твой персональный ад.

Мы все чего-то боимся. В коктейле страха смешано много ингредиентов. Один из доминирующих – неизвестность. Инстинкт самосохранения – вот первичный бульон, в котором зародилась самая первая примитивная боязнь, чтобы затем окрепнуть, размножиться, окуклиться, пройти все стадии до имаго и, наконец, выпорхнуть лёгким невинным мотыльком на волю, полностью подчинив себе человека. Мы сами делаем свою голову. И сотворённая нами, рукотворная голова начинает делать всю нашу оставшуюся жизнь.

Мы не знаем, откуда в комнате посторонний шорох.

Нам страшно.

Тень промелькнула за окном.

Нам страшно.

Кто-то позвонил по телефону, но в трубке слышно лишь дыхание.

Нам страшно.

Что потом? Потом крышка от кетчупа закатится под шкаф в чужом доме, арендованном вами на лето, и вы не сможете достать её, потому что это всё равно что сунуть руку в нору с неизвестным зверьком. Он откусит палец, непременно откусит. Или ваша ладонь нащупает что-то неприятно-склизкое, страшно подумать, что именно. Или наткнётся на холодное, мёртвое. Конечно, под шкафом нет никого, вы это понимаете. Вам даже смешно. Но если при этом, когда вы засучили рукав и принялись шарить под шкафным пузом, – если при этом у вас участился пульс, ускорилось сердцебиение и если вы – да-да – думаете не о крышке, а о том, что там, под шкафом, может вас ожидать, – друзья мои, welcome to the club!

Вы ещё здоровы, но уже близки к той грани, которая отделяет норму от болезни. Ваше пограничное состояние хрупко, как песочное печенье, его можно запаковать в коробку с надписью fragile и рисунком рюмочки – не кантовать, не кидать, а то разобьётся. И, разбившись, заодно по пути разобьёт и мозг.

Всё начинается с эмоции. Когда эмоция даёт сбой – тогда появляется фобия. Если бы к психотерапевтам и психиатрам обращались ещё на стадии полураспада привычного эмоционального фона, до фобии дело могло бы и вовсе не дойти. Но, как правило, к врачу приходят тогда, когда жизнь уже окончательно отравлена, да и жизнь близких тоже.

– Я закончил.

Мосс отложил ручку и передал планшет Логинову.

– С вами всё в порядке?

– Да, док.

Логинов просмотрел анкету. Почерк убористый, нервный, с сильным наклоном вправо. Буквы «б», «в», «у» и прочие хвостатые – вытянутые, со сплющенными петлями, долговязые, так похожие на самого Мосса. Логинов взглянул на него – тот сидел, положив голову на высокую спинку кресла, закрыв глаза. Веки Мосса чуть подрагивали, ноги были скрещены, руки лежали на подлокотниках ладонями вверх, будто он принял какую-то асану йоги. Побелевшие фаланги, особенно на мизинцах… Будто какой стеклодув тянул трубочкой каждый палец, не торопясь оборвать тягучую стекольную массу, – такими аномально длинными они казались, особенно в мягком абрикосовом свете торшера.

– Вы очень быстро ответили на тест. Рад, что он не вызвал у вас затруднений, – сказал Логинов.

Мосс открыл глаза.

– Ну как там с моими ответами, док? Всё верно? Я выхожу клиническим идиотом?

Логинов рассмеялся:

– Здесь нет правильных или неправильных ответов, Виктор. И, уверяю вас, вы не клинический идиот.

Мосс сделал гримаску разочарования и взял с низкого столика один из журналов, которые Логинов держал специально для таких случаев. Пальцы быстро забегали, перелистывая страницы. Это движение пианиста-виртуоза, играющего «престиссимо», заставило Логинова оторваться от чтения опросника. «Ему необходимо чем-то обязательно занять руки».

С тестами для пациентов надо быть предельно осторожным. Психосоматика способна разрушить любые цитадели – настолько сильна её власть. Если спросить напрямую: «Не кажется ли вам, что под вашей кожей живут насекомые?» – огромное большинство тут же почувствует зуд и утвердится в мысли, что да, живут, и они, пациенты, точно знают, как выглядят эти насекомые, каков их размер и цвет, исчешутся до крови тут же, в кресле доктора. А ты, психотерапевт-экспериментатор, получи готового больного с ярко выраженной сенестопатией, и твоя обязанность теперь – передать его прямо из уютного кабинета с лампой и кушеткой в добрые руки ангелов клинической психиатрии. Таков гласный и негласный уговор между медиками: делить пациентов. Для их же блага. Логинов, чья практика находилась на стыке психотерапии и психиатрии, очень хотел верить, что чётко понимает, где он может помочь, а где, увы, нет и надо подключаться «тяжёлой артиллерии». Надеялся, что понимает. Он до последнего старался вести больного сам и даже знал, что мог бы сделать многое для исцеления, но правила игры в психиатрии таковы: если пациенту необходимо сильное медикаментозное лечение, делать это следует только в клинике и под наблюдением.

А тесты и анкеты сродни детонатору. Живёт не совсем психически уравновешенный человек, живёт себе, истерит помаленьку, а вот спросили его, к примеру, не замечал ли он когда-либо, что потолок падает ему на голову, он и призадумается. И ведь вспомнит, что было пару раз. Тут и здоровый человек засомневается. Относительно здоровый… Абсолютного здоровья не бывает.

Тест для Мосса Логинов придумал сам. Ради вопроса № 14 и нескольких, следующих за ним. Сочинил он их с очень большой осторожностью, чтобы лишний раз не будить зверя в голове Мосса. Но именно для этого самого зверя они и предназначались. Даже с большой вероятностью того, что пациент при ответах мог слукавить, а лицом «сыграть», вопросы эти должны были утвердить Логинова в уже созревшей у него теории – теории агрессии. Если всё подтвердится – не ответами, нет, а состоянием и поведением Мосса в момент, когда он отвечал, – тогда…

«Тогда я тебя вылечу, дружок. Полностью».

– Виктор, – Логинов, оторвал взгляд от теста и внимательно взглянул на Мосса, – был ли вопрос, который вызвал у вас сложность с ответом? Или раздражение?

– Все анкеты меня раздражают, док. Особенно когда заполняешь бумажки на визу. Или при устройстве на работу.

– И всё же. Вы не испытали чувство…

– Страха? Нет, док. Я же не окончательный псих, чтобы бояться написанного слова. Я спокойно произношу. Бабочка, бабочка, бабочка. Вот, пожалуйста! И сознание не теряю. Это же бумага, а не та тварь, которая залетела ко мне в окно.

– Я спрашиваю не про страх, Виктор. Я спрашиваю про ненависть.

Он задумался. Желвак задёргался на скуле. Голубая жилка на виске проявилась отчётливей.

– А-а-а-а, вот вы о чём! Четырнадцатый вопрос. Вообще, какой идиот придумал этот тест?

Логинов улыбнулся.

– Ну да, да, док. Мне хотелось убить бабочку. Это плохо, да?

Это было хорошо. Очень хорошо. Впрочем, Логинов был почти уверен в этом его ответе, ведь Мосс взял у него заточенную булавку в последнюю их встречу. У Виктора необычное течение фобии, почти не изученное. А значит, нужно нестандартное решение. Людьми с лепидептерофобией движет брезгливость. Им омерзительно даже подумать о том, чтобы приколоть бабочку булавкой. От одной мысли, что надо коснуться её – пусть даже не голой рукой, – у них наступает панический приступ. Нахождение в одном закрытом помещении с мотыльком равносильно смерти, и единственное желание, рождаемое неконтролируемым отвращением, – убежать подальше, куда угодно, только туда, где нет этого страшного, чудовищного насекомого. «Я же не окончательный псих» – так он сказал. А знал бы, знал, сколько людей не могут вынести даже невинно написанное слово «бабочка»! Посмотрят в книгу и стиснут зубы до крошева, дёрнутся от электрической судороги. Этот мир создан относительно здоровыми людьми для относительно здоровых людей. Реклама туши для ресниц – «Взмах крыла бабочки», девчоночьи розовые заколки-бабочки, галстуки-бабочки, японская стилизация – сплошные бабочки. Кто это изобрёл, не думал о ближнем, нет. А ближнему, возможно, достаточно одного упоминания, чтобы произошла беда. Уехать от цивилизации, убежать, спрятаться не получится: природа добьёт его. Падающий кленовый лист – не бабочка ли это, вглядись внимательней? Шелест ветра в листве – а не взмахи ли её крыльев? Снежинка коснулась лба – а не её ли лапки трогают твоё лицо? А ты – ты такое же маленькое насекомое, никуда не убежишь, никуда, никуда…

Но Виктор другой. Он способен на злость. И в этом Логинов видел большую удачу. Надо разбудить в нём агрессию, потому что именно агрессия – мощная, ощетинившаяся тысячью сабель – поможет Моссу одолеть врага в собственной голове. А потом и поплясать на вражьей могиле. Только она. Только агрессия. Больше шансов для него нет.

* * *

Дверь в кабинет отворилась, и вошла Вера. Поздоровалась тихо, кивком головы, да так и осталась стоять на пороге. Логинов встал из-за стола и пошёл к ней, успокаивая улыбкой. Чувствовал на расстоянии, как колотится её сердечко, как она напряжена.

– Вера, здравствуйте! Не знаю вашего отчества…

– Можно просто Вера, – она застенчиво улыбнулась.

– Очень, очень хорошо, Вера, что вы пришли. Проходите. Вы пьёте кофе? Или, может быть, чай?

Она задумалась, будто он спросил о чём-то сложном. Сделала полшажка и остановилась в нерешительности.

– Нет-нет, спасибо, я не…

– Не стесняйтесь. В нашей встрече нет ничего официального и страшного.

– Тогда… – она снова задумалась, словно от её выбора зависело выживание человеческой расы. – Я бы не отказалась от чая. Зелёного, если можно. Без сахара.

«Зелёного, без сахара». Логинов выглянул в коридор и попросил Киру приготовить чай. В приоткрытую дверь была видна небольшая уютная приёмная, ряд синих кресел, в одном из которых сидел Мосс. Вера вытянулась тонким штришком, помахала мужу, но тот не заметил.

Логинов усадил её в кресло перед журнальным столиком, намеренно повернулся к ней спиной, ставя толстую книгу на книжную полку, – с тем чтобы за эти пару секунд она могла вдоволь повертеть головой и оглядеть кабинет – и повернулся, снова улыбнувшись. Вера, однако, кабинет не разглядывала, а смотрела прямо на него, сидя на самом краешке кресла и сомкнув острые коленки под тонкотканной узкой юбкой.

Вошла Кира, поставила поднос с чашками и чайником на столик.

«Зелёного, без сахара». Логинов распечатал коробку конфет, которую накануне подарила пациентка, предложил Вере. Она отрицательно помотала головой.

Зазвонил мобильный на столе. Это было крайне не вовремя, но Логинов по первым бетховенским аккордам понял, что надо непременно ответить. Он почти никогда не давал свой номер пациентам – за редким исключением, обговорив, что звонить ему можно только в экстренных случаях. Бетховен как раз и указывал на подобный звонок. Это может быть либо Гольфист, либо Мама Сью, великая и ужасная, либо новый его тревожный пациент, которого он про себя называл Бельгийцем за постоянный юмор в отношении французов и усики как у Эркюля Пуаро. Четвёртым человеком, которому он непременно даст номер своего секретного мобильного, будет Виктор Мосс, когда они начнут активное лечение. Пятым – Вера.

– Извините, срочный звонок, – Логинов потянулся к телефону. – Я слушаю.

Это оказался Бельгиец. Он стоял и плакал возле двери в зубную клинику. Открыть её Бельгиец не решался, потому что был уверен, что его убьёт током.

– Ручка под напряжением, понимаете?!

– Понимаю, Антон Петрович. Вы правильно делаете, что не трогаете её. Дождитесь кого-нибудь, кто будет входить или выходить…

– Я не могу! – в трубке послышалось рыдание. – Я уже десять минут стою, никто не выходит и не входит. А у меня приём назначен. Если я опоздаю, случится беда. Я читал в интернете, что один человек в Москве умер от кариеса…

Логинову захотелось поморщиться, но присутствие Веры сдержало его. Он прервал красочный рассказ Бельгийца о неминуемой смерти от рук Зубного Антихриста и произнёс – мягко и ласково, как ребёнку:

– Антон Петрович, волноваться, а тем более плакать не стоит. Где вы находитесь?

Бельгиец воодушевленно назвал адрес, рассчитывая, вероятно, что Логинов сорвётся и примчится к нему поработать швейцаром у входной двери. Но Логинов никуда мчаться не собирался.

– Антон Петрович, я знаю это место, там на углу, справа от вашей клиники, есть аптека. Вы сейчас туда пойдёте и купите пару резиновых перчаток.

– Зачем? – икнула трубка.

– Через резиновые перчатки ток не проходит. Вы спокойно сможете дотронуться до ручки, зайти в клинику и вылечить зуб. Давайте, мой дорогой, сделайте так, как я вам говорю.

С Бельгийцем надо было что-то делать – то, на что у Логинова не было «официального разрешения». Когда-то было, но те времена остались в прошлом. Он решил провести с ним ещё один сеанс и настоять на консультации у знакомого психиатра в закрытой клинике. Да, пациент обратился именно к Логинову, потому что хотел избежать «традиционных» методов. «Я ведь не псих» – так говорят они все. Но с Бельгийцем ему давно уже стало понятно, что без официальной клинической психиатрии не обойтись. Для блага самого Бельгийца.

Попрощавшись с ним и положив телефон на стол, Логинов заметил, с какой заинтересованностью и уважением на него смотрит Вера. Он дал ей знак, что сделает запись в планшете, и снова кивнул на конфеты. На этот раз она взяла одну и положила в рот. Лёд постепенно таял, тугие бинты, спеленавшие её плечи, распускались, и Вера понемногу расслаблялась.

Пока она прихлёбывала чай – маленькими глоточками, как пичуга, Логинов осторожно её разглядывал.

Она вся была бесцветна, хотя и миловидна: с мелким невнятным лицом, словно кто-то распечатал её портрет крестиками на допотопной ЭВМ, как некогда популярную у отцов-программистов Мону Лизу, – краски полустёрты, разбавлены, пугливые серые глаза, бледные блёклые реснички, волосы цвета дороги стянуты в тугой хвостик на затылке. Маленький воробышек, невзрачный и трогательный.

Одета она была, как будто специально, в бежевый свитер и серую юбку. Логинов попытался представить на ней тот самый жёлтый платок «Гермес», но так и не смог. Жёлтый цвет совсем ей не к лицу, он подчеркнул бы и без того устричную бледность щёк и мешки под глазами. На вид ей было тридцать, но, возможно, она старше.

Какая странная пара – Виктор и Вера. Как будто с разных планет. Что их может связывать, кроме одинаковой буквы, с которой начинаются их имена? И какой насмешник раскрутил бесовский маховик, чтобы в центростремительной этой силе два абсолютно несовместимых биоорганизма столкнулись лбами и поняли, что созданы друг для друга?

– Чем вы занимаетесь в жизни, Вера? – Логинов отложил планшет, сел в соседнее кресло рядом с ней и подлил ей чай из клювастого белого чайника.

Она оживилась:

– Я репетитор по немецком языку.

Логинов по старой привычке, выработанной ещё в студенческие годы, попытался поставить ей диагноз по внешнему облику. Когда-то эта традиция долгое время не могла толкнуть его на отношения с девушками, потому что после подобного сканирования они ему были уже неинтересны.

Вера. «Зелёного, без сахара». Интроверт. Астеник, проблемы со сном. Возможно, мочекаменная болезнь – если не сейчас, то к сорока годам точно. Наверняка вегетарианка. Немного близорука, но сегодня без очков. Не исключено, что они в сумочке – оправа у них будет коричневая или бежевая, пластик, не металл. Небольшой сколиоз – это видно по шее. Всё предсказуемо, только вот жёлтый платок дорогущей марки не укладывался в пазл. Может быть, не она?

– Скажите, Вера, я не мог вас видеть в Риге? Февраль прошлого года, галерея «Арсенал»?

Глаза её раскрылись так широко, что она похорошела.

– Да-а… Мы были в Риге… «Арсенал», конечно! У Виктора была там выставка. То есть не у него одного, а у группы художников, и он… Но, Феликс Георгиевич, неужели вы меня запомнили? Это невероятно!..

Логинов подумал, что, наверное, при Вериной внешней тонкорунной блёклости ни одно живое существо в мире не способно было бы удержать её облик в памяти больше недели.

– Невероятная память! Муж говорил, что вы необыкновенный человек! Вы так с ним схожи!

Вот это была для Логинова новость! Схожий чем? Аномальной памятью, неординарностью, цинизмом, наконец? Внешне они полные антиподы: Мосс – долговязый черноволосый молодой художник, утончённый, депрессивный, с богатым букетом болезней в анамнезе и неустойчивой головой. Скорее всего, талантливый. А он, Логинов, сорокапятилетний лысеющий мужик-психоаналитик с грузной комплекцией, здоровьем марафонца и неспокойной биографией. В чём же их сходство? Но Вера развивать эту мысль на стала.

– Феликс Георгиевич, я очень волнуюсь за Виктора!

Она взглянула на него, и он отметил, что глаза у неё умные.

– Волноваться не стоит, Вера.

– Пожалуйста, не скрывайте от меня! С ним что-то страшное?

– Нет-нет. Мне просто надо поговорить с вами как с самым близким ему человеком. Хочу взять вас в союзники, только так мы сможем помочь вашему мужу.

Она кивнула, отставила чашку, приготовилась внимательно его слушать, наклонив голову чуть набок, как дрессированная собачка.

– Он ведь не болен?

Сколько раз он слышал эту фразу! И сколько раз уклонялся от ответа ради успеха лечения.

– Понимаете, Вера, я работаю с пограничными состояниями. У Виктора как раз такое.

Она отвела глаза.

– Скажите, ваш муж никогда не проявлял агрессию, спровоцированную его страхами?

Вера задумалась.

– Прошлым летом… Маленькая девочка случайно увидела, как он испугался, закричал, когда на его плечо села бабочка. Девочка засмеялась, назвала его трусом и психом. Дети жестоки… И рядом, на набережной, были люди, они так смотрели на Виктора… Он очень расстроился, не мог работать.

– На набережной?

– Мы ездили в Светлогорск. Была хорошая погода, много гуляющих на набережной. Виктор иногда вырезает ножницами силуэты – знаете, такие из чёрной бумаги. Профили. Ему очень нравится, хотя деньги и небольшие. Но ведь не из-за денег…

– Вера, – Логинов прервал её, – поведение мужа как-то изменилось после этого?

Она молчала.

– Вера, дорогая, мне надо непременно знать. Не скрывайте от меня, всё это очень важно для лечения. Виктор был груб с вами?

Она нехотя кивнула.

– Он очень расстроился. Мы пытались бороться, я убрала все изображения бабочек, всё, что могло бы ему о них напомнить. Книги, где они упоминаются, отдала подруге. Но ведь летом никуда не спрячешься. И скоро, всего через месяц с небольшим, начнётся сезон. Не в Антарктиду же нам уезжать?

Логинов снова подлил ей чаю. Вера кивнула в благодарность и вдруг выпрямила спину, наклонилась к нему, затараторила шёпотом:

– Феликс Георгиевич, помогите ему, прошу вас. Мне кажется, ему становится хуже. Я в ужасе жду мая. Он бесстрашный, он по канату может ходить с закрытыми глазами и без страховки, как циркач, с обрыва прыгать, дыхание под водой задерживать, но бабочки его когда-нибудь убьют. Витя боится их панически. От одной мысли о том, что мотылёк где-то рядом, ему становится нехорошо. Вот в прошлый раз, когда он приходил к вам, утром того самого дня… Вылетела одна крохотная моль, не пойми откуда, из шкафа или кладовки, а ему показалось, что это полчище мотыльков. Он очень испугался, и я вместе с ним. Он так кричал, у меня разрывалось сердце…

– Я сделаю всё возможное, чтобы помочь.

Логинов вновь взял планшет и сделал запись.

– Скажите, – продолжала шептать Вера, – это серьёзная болезнь?

– Ну… Будем считать, что в нашем случае – нет. Многие боятся бабочек. Николь Кидман, например.

Вера улыбнулась – едва заметно, одними глазами.

– Но ведь все люди чего-то боятся…

– Да, безусловно, – кивнул Логинов. – Мы все чего-то боимся. Это нормально. И в большинстве случаев тревогу поднимать не стоит, просто надо убрать причину страха. Вы хотите знать, где грань между нормой и патологией?

Вера кивнула, зависла с чашкой у подбородка. Логинову вспомнилась бородатая байка, популярная когда-то среди психиатров: «Если вы разговариваете с кошкой – это ещё норма, а вот если вы боитесь при кошке сболтнуть лишнего – это уже паранойя».

– Боязнь бабочек, Вера, ещё не повод обращаться к доктору. Но если страх перед насекомыми вызывает у человека приступ доминирующей неконтролируемой паники с вегетативными проявлениями… Я не слишком сложно изъясняюсь? Так вот, то, что принято называть соматикой – повышение давления, учащённое сердцебиение, потливость… Что ещё? Боли, сухость во рту, расстройство желудка – это уже фобия. И если её не лечить, то случится беда. Это может привести как минимум к социальной дезадаптации. Иными словами, наступит день, когда человек не сможет покинуть свой дом и, даже находясь дома, не найдёт спасительного убежища. Потому что нервы напряжены до максимального предела: он всё время ожидает угрозы, боится очередного приступа паники, который не в силах держать под контролем. Это состояние очень тяжёлое.

Вера с ужасом посмотрела на Логинова.

– Почему, почему это происходит? Почему именно с Виктором, доктор? Я не понимаю. Бабочка – она ведь такая красивая…

– Это сложно понять, Вера. Обычно корни фобий надо искать в раннем детстве. Насекомое сильно напугало ребёнка, или родители сами боялись, а дети легко копируют поведение.

– Да, – согласилась Вера. – И я спрашивала, но Витя не говорит. Конечно же, было что-то, что дало толчок.

Он задумался. Безусловно, аномальная память Виктора, его стеклянная психика, фантомные боли по нерождённому брату-близнецу многое объясняли Логинову-теоретику, но Логинову-практику не помогали нащупать ходы к лечению. Произошёл сбой кода, и перепрограммировать мозг – вот первичная задача. Только как решить её? Он ещё и ещё раз, прокручивая всё в голове, убеждался: только рождение агрессии может дать результаты. Да, это ненаучно, но учёные в большинстве своём систематизаторы, а не открыватели. А он, Логинов, псевдоучёный – так его назвали на одном заседании кафедры Карлова университета… И, как псевдоучёный, он найдёт выход. Обязательно найдёт!

Только как объяснить всё Вере?

– У Виктора необычная фобия. То, что с ним происходит, – это подсознательное отрицание иной формы жизни. Поэтому бессмысленно искать первопричины. Он уже принял свой страх как данное. Это почти не поддаётся лечению.

– Что же делать, Феликс Георгиевич?

И снова зазвонил мобильный, давясь Пятым концертом Бетховена. Логинов, извинившись, подошёл к письменному столу, поднёс телефон к уху.

– Доктор! Вы гений! Вы спасли мою жизнь! – отозвался бодрый голос Бельгийца. – Через перчатки ток не передаётся! Я открыл дверь!

– Я рад за вас, Антон Петрович. – Логинов представил, как Бельгиец сидит в приёмной дантиста в белых латексных перчатках и довольно шевелит усиками, как таракан.

– Я хочу спросить. А можно я теперь постоянно буду в них гулять? А то неизвестно, когда и где они снова подключат ток.

«Они». Логинов быстро записал в настольный календарь-ежедневник: «Б», «ПС», «И».

«Б» – означало «Бельгиец», «ПС» – «параноидный синдром», «И» – доктор Иванчеев, психиатр, закрытая психиатрическая клиника. Бельгийца пора было «сдавать» по назначению.

– Конечно, мой дорогой. Носите перчатки с собой. И вот что. Я бы рекомендовал вам поговорить с моим коллегой, сегодня же позвоню ему.

– Он разбирается в электричестве?

– Он лучший в Калининграде специалист по электричеству. Обещайте его слушаться.

С трудом прервав излияния в любви и благодарности, Логинов нажал «отбой» и посмотрел на Веру.

– У меня есть кое-какие идеи по поводу лечения Виктора. Если вы, Вера, мне поможете, вместе мы добьёмся хороших результатов.

Она вытянулась, стала будто выше ростом, сидела ровно, почти не продавливая кресло.

– Конечно, доктор, вы можете рассчитывать на меня. Что нужно делать?

Логинов подошёл к ней, заглянул в преданные глаза – так, что она чуть отклонилась, задрав голову, потом встала.

– С этого дня, Вера, вы начнёте будить в нём чудовище. Ежедневно и ежеминутно.

6

Вера прыгнула в старенький «фольксваген», включила печку и радио. Вентилятор фыркнул, выругался, сосредоточенно выдул тёплую струю. Вера порылась в бардачке, нашла гробик очечника, нацепила очки на тонкую переносицу. Рука в кармане нащупала картонный прямоугольничек визитной карточки. «Врач Логинов Феликс Георгиевич. Помощь в тяжёлых ситуациях». Просто, лаконично – синий шрифт на белом картоне. Ничего лишнего. Не упомянута специализация, сухо и сдержанно: «Врач». Это деликатно, а у кого есть визитка Логинова, тот уж не забудет, по какому поводу она у него появилась. Сверху от руки приписан номер мобильного, вероятно, личный.

Мосс стоял возле машины, курил. Лицо его было сумрачным, глаза – угрюмыми. Докурив сигарету и швырнув окурок в брюхастую урну, он открыл дверцу и прыгнул на пассажирское сиденье. Вера убрала визитку в карман пальто и завела мотор.

– О чём он говорил с тобой так долго? – спросил Мосс.

У неё уже был придуман ответ на этот вопрос.

– Долго? Мне не показалось. Я записала пару успокоительных рецептов, надо будет купить аптечный травяной сбор.

– На кой я тогда пью таблетки?

– Ну, милый, травяной чай лишним не будет. Мама ещё прислала зверобой с пустырником на прошлой неделе. Очень кстати.

Мосс отвернулся к боковому стеклу. Вера была рада, что он не выспрашивает подробности: врать она категорически не умела.

– Ерунда всё это, – Мосс провожал глазами встречные автомобили, размытые акварельными кляксами на мокром стекле. – Сейчас конец марта. Через месяц появятся капустницы. Если сеансы и травки не помогут, я перестану ходить к нему. Пустая трата денег.

– Что ты, Витенька! – пылко возразила Вера. – Ты же сам признался, что тебе становится легче и ты начал кое-что понимать про себя. И что благодарен доктору…

Она вдруг замолчала.

– Я вспомнила!

– Что?

– Я вспомнила его! Конечно! Он сказал, что видел меня на той выставке в рижском «Арсенале»!

– Почему я его не помню?

– Ты же пропадал с партнёрами и журналистами, тебе не до этого было. А я вспоминаю: залы уже закрывались, я потеряла платок – тот самый, шёлковый, с лошадиными головами, который мне подарила ученица после окончания курса. Феликс Георгиевич его нашёл. Надо же, как тесен мир!

Мосс снова отвернулся, всем видом показывая, как ему неинтересна эта информация. Вера вглядывалась в пробегающих по зебре пешеходов с зонтиками и ёжилась от неуютной мысли, что у неё есть в запасе всего четыре недели.

* * *

В старой квартире было тихо и темно. Выключатель по неизвестной логике находился не сразу у входной двери, а чуть дальше по коридору, у старого громоздкого зеркала. Вера неоднократно просила мужа перенести его поближе, но он каждый раз отмахивался: так было при его родителях и при деде, и выключатель для него – память о них. Вера знала, что он не может их помнить – деда и отца он не знал совсем. О матери, умершей, когда ему было семнадцать, Виктор почти не рассказывал, лишь когда Вера была настойчива, он пожимал плечами и говорил: «Ты на неё похожа».

Мосс по привычке снял в темноте ботинки и, не зажигая света, прошёл в свою комнату-мастерскую, включил компьютер. Ему было комфортно в привычном полусумраке, он мог бродить по квартире ночью, не зажигая электричества, точно кот. Вере же всегда не хватало света, и она включала все лампы одновременно, даже прикроватную подсветку для чтения, но всё равно проигрывала неравную битву серому квартирному полумраку, поселившемуся в этом доме давно и навечно.

«Как ты можешь жить, точно крот? – спрашивала она мужа. – Ты же художник. Художникам необходим дневной свет».

«Мне – нет, – отвечал Виктор. – Я – компьютерный червь».

Вера нажала кнопку выключателя, присела на табурет, расстегнула молнию сапога. Один её ученик, философ по призванию и биржевой маклер по роду занятий, которому немецкий нужен был «для души», как-то сказал ей, что уволил свою давнюю верную секретаршу, потому что не мог выносить её утреннее «де-сапожье». Это выражение – что-то сродни французскому «дезабилье», которое он понимал исключительно как «сымать бельё», что, безусловно, было неправильно. «Вы только представьте, Вера Леонидовна, – говорил философ-маклер, – вот она каждое утро приходит на работу, плюхается на стул и с крёхом начинает снимать один сапог, потом другой, долго трёт голень, шевелит пальцами в колготках. Потом надевает ужасающие туфли-тапочки. В такие моменты я начинаю ощущать, что у меня живот нарос, и лысина, и поясница побаливает. И настроение портится на весь рабочий день». Вера и ученика-то самого почти забыла за давностью лет, но в закоулках памяти навсегда отложилось, что старение женщины считывается по тому факту, как эта женщина снимает сапоги…

Вера была старше Виктора на шесть лет, ей только что исполнилось тридцать пять, но разницу в возрасте и сам возраст она больше ощущала внутри, нежели в зеркале. «Маленькая собачка до старости щенок». При её субтильности и любви к йоге можно было долго бегать «в щенках». Но последний год Вера чувствовала, что изменилась. Менялось всё вокруг – устарели учебники, обветшала штукатурка на потолке, вышел из моды её любимый брючный костюм, поседели многие друзья и знакомые – не изменился только Виктор, такой же молодой, как и пять лет назад, когда они поженились, такой же недоступный и всегда немного отстранённый.

Она стала скучна. Но скучна не той безликой мышастой мастью, а по-иному: события в её жизни, даже самые яркие, перестали волновать мужа. Он как-то заметил: из её некогда образной речи исчезли выражения, так украшавшие её язык, делавшие её образ целостным и небанальным: «я пришла в ярость», «я феерически обрадовалась», «я чуть с ума не сошла от волнения». Она больше не приходила в ярость либо построила свою жизнь так, что ярость её не навещала. Она ещё радовалась многому, но уже не феерически. И полностью перестала волноваться так, чтобы чуть не сойти с ума. Однажды он спросил её: «Когда ты в последней раз ликовала?» – «Что делала?» – не поняла она. «Ликование – это такое чувство…»

Насчёт своего семейного счастья Вера давно уже не строила никаких иллюзий. Она была для мужа недостающим элементом пазла: встраивалась в пространство легко и математически точно. Если бы её не было, он бы сразу заметил пустоту, а так не замечал: встроилась и встроилась.

Надев домашний халат, Вера прошла на кухню, включила электрический чайник.

– Попьёшь чаю? – крикнула она мужу.

Он не ответил. Видимо, сидел в наушниках, слушал своего Берлиоза, которого Вера не понимала. Пока вскипала вода, она прошлась по квартире, оценивая взглядом каждую вещь. «Для него любой привычный предмет отныне должен таить неожиданность». Это слова доктора.

Вера так и не смогла полюбить эту огромную неуютную квартиру в старом доме прусского стиля с тёмной лестницей и стёртыми, как старушечьи зубы, ступенями. Здесь всё оставалось чужим – и высоченные потолки, и древние двойные оконные рамы, и громоздкая мебель тоталитарного вида, некогда признак достатка и благосостояния. И даже вид из окна – на церковь Луизы и соседние здания со стрельчатыми окнами, витыми решётками балконов и вытянутыми карамельными крышами. Дух старого Кёнигсберга, который так любил Виктор, навевал на неё глухую неистребимую тоску, и она радовалась каждый раз, когда случались редкие поездки к родителям в Петербург или в отпуск. Куда-нибудь, где много света и люди смеются…

С Моссом Вера познакомилась около шести лет назад на одной шумной богемной вечеринке. Она только что развелась с первым мужем, умным, но упрямым и невероятно занудным преподавателем химии, который перевёз её из Петербурга в Калининград, уверяя, что разницы никакой нет, и там и там сырость и холодная Балтика рядом. Но Вера разницу чувствовала кожей: ей не хватало петербургских набережных, шума Невского проспекта и бесконечного серпантина театральных премьер. Муж вздыхал, говорил, что она с жиру бесится и что, мол, если страсть улеглась, так и скажи. Вера так и сказала, умолчав, что страсти-то особой и не было никогда, а замуж она выскочила в восемнадцать лет по девчоночьей глупости. После развода Вера тем не менее осталась в Калининграде, занялась репетиторством и назад возвращаться не торопилась.

Мосс поразил её сразу, как только она увидела его. В двадцать девять лет Вера не верила ни в какую любовь с первого взгляда, и когда они, свесив ноги вниз, сидели на подоконнике в его квартире, заявила ему: «Есть общность взглядов и совпадение жизненных акцентов. Всё остальное – беллетристика». Но что-то было в этом худом двадцатитрёхлетнем парне с полуцыганской внешностью и холодным взглядом гранитно-серых глаз. Он с особым интересом наблюдал за тем, как она двигается по его квартире, как щебечет всякую ерунду и пытается активно вовлечь его в беседу. Потом он неожиданно подошёл к ней и сказал, что хочет нарисовать её голой. Вера подумала было возмутиться, но вся прошлая прожитая жизнь с опостылевшим мужем была таким серым пятном в её сознании, без единого яркого мазка, что она согласилась.

Рисунок вышел изумительным, но Мосс был недоволен. Сказал, что три года рисования монстров и сисястых красоток для комиксов, чередуемых прорисовкой персонажей для мультфильмов местной студии, начисто испортили его руку. Вера с трудом вырвала у него портрет, который он хотел порвать. Потом позировала Виктору ещё и ещё. Он говорил, что ему надо напитаться красоты, чтобы не умереть, и писал Веру каждый день. Так начался их роман.

С ним не было лёгкости – той лёгкости, которую она всегда ждала и которую так и не получила. Ни на минуту её не оставляло чувство иллюзорности их совместного существования, лёгкого пшика, как от выветривавшегося в бутылке лимонада. Вот они вместе и в то же время порознь, он ускользает, он с ней и в то же время не с ней. Глаза Виктора смотрят на неё, но сам он очень часто не здесь, а где… Где? Его холодность и одновременно страсть в минуты близости держали Веру в вечном ожидании чего-то, что должно произойти. Не плохое, не хорошее. Просто нечто, что она предчувствовала, но объяснить не могла. Каждое их свидание виделось ей как последнее.

А через месяц после их знакомства, неожиданно для всех и прежде всего для самой Веры, Мосс сделал ей предложение. Она хотела отшутиться, сказать, что они мало знают друг друга, что он даже не поинтересовался за всё это время, как её фамилия и из какой она семьи. Вера даже набрала в лёгкие воздуха, чтобы ответить «нет», но неожиданно сказала «да».

– Только я ведь старше тебя. Ужас, на шесть лет!

– Ну и что, – равнодушно ответил Мосс. – Возраст – это ваши женские заморочки, а мне всё равно.

Она улыбнулась, обняла Виктора и пообещала родить ему сына и дочку. Но за пять лет их брака обещание, к её великой печали, сдержать так и не удалось. Причина оказалась в абсолютном нежелании Мосса плодиться и размножаться. «Приводить в этот грязный, несправедливый мир маленькое живое существо, которому я ничего не смогу дать, кроме наследственных болезней и нищеты, жестоко», – говорил он. А через год после свадьбы Мосс взял Веру за подбородок, заглянул в зрачки и сказал:

– Жениться на тебе было с моей стороны абсолютным эгоизмом. Ты свободна. Иди куда хочешь. Роди ребёнка от румяного менеджера. Будь счастлива. Прости. Я больше не люблю тебя.

Она проревела сутки, собрала чемодан, сообщила родителям в Петербург, чтобы встречали. Момент подгадала, когда мужа не было дома: не хотелось патетических сцен. Но в последний момент у чемодана сломалось колёсико, она присела на корточки, чтобы приладить его, но ничего не получалось. Себя нельзя начинать жалеть – едва пожалеешь, и слёзы не остановить. Она проревела у чемодана ещё, наверное, минут десять, пока не пришёл из издательства Мосс, для которого слёзы совсем не предназначались.

– Если хочешь, останься, – произнёс он.

Ей показалось, что сказал он это так же равнодушно, как и тогда, когда просил уехать.

И она осталась. Вопреки здравому рассудку и отговорам подруг и родителей. Так прошли ещё четыре года, в любви и нелюбви, ласках и отчуждении, суетности будней и треморе тонюсенькой стрелки на шаткой шкале «соседство – супружество».

Чайник сердито заухал, как филин, и Вера возвратилась на кухню. Заварив любимый улун, она налила чай в любимую синюю чашку – единственное напоминание о Петербурге – и, согревая руки о её глазурный керамический бок, прошла в спальню. Взгляд невольно остановился на портрете матери Мосса, сделанном когда-то его полуслепым отцом. Вера заметила, что, где бы в комнате она ни находилась, глаза этой Раисы всегда смотрели не неё. Та словно выглядывала из портрета – выглядывала с любопытством и немного с испугом, а штриховая техника рисунка добавляла иллюзии её присутствия в доме. «Ты похожа на неё», – вспомнила она слова Виктора.

Вера подошла чуть ближе, хотя за пять лет пребывания в этом доме изучила рисунок досконально. С портрета на неё глядела женщина примерно её возраста, с приятными мягкими чертами лица, короткой стрижкой-каре и широко распахнутыми глазами. Как удивительно написано её настроение и состояние! Трудно поверить, но этот рисунок, если верить легенде, был написан «на ощупь»! Вера пригляделась… Что-то было в этих глазах… Как будто она только что плакала…

Вера поставила чашку на прикроватный столик, пододвинула стул к стене, забралась на него, осторожно держась за спинку. И вдруг заметила двух маленьких бабочек, притаившихся в самой сердцевине зрачков…

Она была так поражена, что, закачавшись, чуть не упала со стула. Спрыгнув, Вера вновь посмотрела на портрет. Удивительно! Вот он – эффект аниме… Хотя аниме в те годы ещё не существовало. Большие глаза за секунду до слёз! Разорванный блик – это же крылья бабочки, как она раньше не замечала!

Вера вбежала в кабинет Виктора. Везде на полу валялись карандашные эскизы нового комикса. Мосс сидел за компьютером и правил рисунок на экране, водя специальной палочкой по серой плоской подставке на столе. Вера никогда не могла запомнить её название.

– Витя!

Мосс не реагировал. Она подошла, стащила с его уха наушник. Он раздражённо обернулся:

– Я же сказал, что не буду чай!

Она вдруг замерла. Что она скажет сейчас? Бабочки в зрачках матери? Лукавство руки гениального художника, каким был его отец? Одно упоминание бабочек нанесёт Виктору боль, уж Вера-то это знает.

– Прости, милый… – Она развернулась, пошла на кухню, села на табурет.

Прислонив лоб к холодильнику, усыпанному пёстрыми магнитиками, точно пирс крабами, она думала о том, что сейчас предаст Виктора. Надо только набраться сил! Это ведь несложно, доктор убедил её, привёл неоспоримые аргументы. И она уже решилась… Но ватная немота сковала тело, парализовала руки, налила каждый палец горячим растопленным оловом. Портрет не выходил из головы, мать Виктора смотрела на Веру изнутри её, Вериной, черепной коробки, давила на лобные кости, билась о мозг, как кит о корабельный остов. И глаза матери с крохотными бабочками на краешке слезы отныне и навсегда будут смотреть на неё с немым ледяным укором. И никуда не спрятаться от этого взгляда! Никуда!

Из оцепенения Веру вывел трезвон мобильного. Она бросилась в прихожую, к сумочке, судорожным движением вынула телефон.

– Верочка? – послышался бархатный голос.

– Да, Феликс Георгиевич. – Она узнала его сразу, скорее почувствовала.

– Вы не передумали? Звоню вам, чтобы поддержать.

«Он настоящий дьявол, этот доктор Логинов», – мелькнула быстрая очевидная мысль.

– Нет, Феликс Георгиевич, – Вера постаралась придать голосу как можно больше твёрдости.

– Вот и умница! – ответил лукавый голос. – И помните: это только для блага вашего мужа. Ради его выздоровления!

– Да. Ради блага. Ради выздоровления, – на автомате повторила она, попрощалась и вернулась на кухню, прихватив сумку.

Плотно закрыв за собой дверь, она достала из косметички маленький жёлтый стикер, на котором был записан нужный номер.

– Компания «Сад Баттерфляй», здравствуйте! – проворковал лёгкий девичий голосок.

– Здравствуйте, – спокойно сказала Вера. – Я хочу заказать у вас подарок мужу к ближайшим выходным.

– Пожалуйста. Каких бабочек вы хотите?

– Разных. Обязательно разных.

– Сколько.

– Сто. Нет! Двести штук! Сколько поместится в обычную коробку из-под обуви? Чтобы доверху. Лентой перевязывать не надо.

7

Визиты пациентов давно закончились, но Логинов уходить не спешил. Перед ним лежали толстые медицинские справочники, высунув многоязычье пёстрых лент-закладок, растрёпанные тетради, записные книжки с распухшими, слоёными, как колония древесных грибов, листами. На мониторе компьютера светилась страничка одного популярного среди его коллег сайта. Логинов устало водил мышкой по экрану, не в силах встать и заварить себе десятую за вечер чашку кофе. Раздел «Психиатрия», подраздел «Обсуждения сложных случаев». Он зарегистрировался на форуме под ником «Наблюдающий». Публика сайта в основном общалась на тему, как он сам определил, «что-то пошло не так». Логинов хотел было написать: «Друзья-коллеги, да всё, всё в любой момент может пойти не так! Вы лечите не перелом ключицы, а перелом головы. А шину на голову не наложишь!» Его раздражали многие участники форума, пишущие: «Сделал всё, что нужно, но…» или «как положено», а ещё хуже «как учили», но вот, видите ли, у пациента обострение. Какой искус написать: «Это потому, что вы, долбоголовые, делали, как вас учили и как положено!» Но он не хотел «светиться» на форуме, вступать в полемику. Анонимов тут не жалуют, а появись он под своим настоящим именем, наверняка кто-нибудь раскопал бы его чешскую историю, и полетели бы в его голову навозные комья. Не исключено, что Логинова бы сразу «забанили», перекрыли доступ к информации. А это плохо. Его задача – собрать статистику. А также понять, был ли кто-то из коллег близок к тому, что собирался сделать Логинов. Научных статей он точно не нашёл, а вопрос, который он задал форумчанам несколько дней назад, принёс целый шквал обвинений в шарлатанстве. Зажечь слабый фитилёк ненависти, раздуть из искорки пламя агрессии – этот опыт стоило поставить хотя бы ради чистой науки. Впрочем, думалось ему, чистой науки, как и абсолютного здоровья, не бывает. К тому же термин «чистая» к медицине, на его искушённый взгляд, совсем не подходит.

«Ханжи, – думал Логинов. – Вы никогда не продвинетесь и на йоту к решению проблемы! Вы способны лишь на жалкое повторение чужого успешного опыта». Он закрыл ноутбук, выключил настольную лампу и закрыл глаза, уставшие за долгий рабочий день.

* * *

Логинов не любил вспоминать об этой истории. Ему казалось: вот он, некогда уважаемый в Европе психиатр с кипой научных статей, напечатанных в лучших медицинских журналах, с завидным рейтингом цитирования и великим множеством пациентов, которым он смог помочь; он, пользовавшийся особой благосклонностью чешской элиты, – он плывёт в большом белом эмалированном тазу по зловонной сточной канаве и вытаскивает за волосы из дерьма тонущих; сажает их к себе в таз, вытирает им глаза и губы рукавом белого халата. И те начинают дышать, начинают видеть… Да, именно так, так, так, хотя он, как психиатр, знал, что отождествление себя с дедом Мазаем уже само по себе тянет на полновесный диагноз.

Логинов убеждал себя, что из Праги пришлось уехать – убежать – из-за проблем с Мариной, но всё же на донышке сознания плескалась жестокая правда: он струсил, побоялся стать изгоем на кафедре Карлова университета, позорно сбежал. Профессор Станкевич, единственный, с кем он советовался, сказал ему тогда: надо уйти сейчас. Переждать. Затаиться. Наука не закрывает свои двери, просто нужно время.

Всё началось с одного молодого пациента. Его звали Вилем, и у него была патологическая вязкость мышления. Парню исполнилось семнадцать, и в последний год он стал невыносим для окружающих. Разговаривать с ним было мукой: речь Вилема, медленная и тягучая, как нагретый пластилин, пугала несуществующими подробностями, путаными деталями и нюансами. Голос раздражал гнусавостью, будто нарочитой, и всё, что говорилось, звучало как песня-транс каких-нибудь байкальских шаманов. На простой вопрос о времени на часах, предполагающий однозначный ответ, пациент мог долго и занудно рассказывать, как завязывал шнурки на ботинках, а соседи купили две швабры и поставили на балкон, при этом в Африке, он прочёл, не было дождей, когда изобрели атомную бомбу. Логика и связь между понятиями отсутствовали напрочь.

Юноша происходил из очень высокопоставленной генеральской семьи, и папа-генерал уже приготовил сыну лакированную карьеру в военном ведомстве. К Логинову генерал обратился за помощью лично: нужно было в кратчайшие сроки подогнать Вилема под рамки социального адеквата.

Чаще всего вязкость мышления проявляется как сопровождающий симптом эпилепсии, но эпилептиком Вилем не был. Логинов провёл с ним два сеанса, на втором заговорил с пациентом его же языком – бессвязно и многословно – и к концу встречи убедился в том, что подозревал с самого начала: это была виртуозная симуляция. Такая симуляция, которую его коллеги-предшественники пропустили.

Вилем был умница. Вилем не был болен. Вилем считал, что может обмануть любого врача.

Его огромное нежелание идти по стопам отца и неприятие всего связанного с армией настолько вскипятили ему мозг, что он выбрал малое из зол – небольшое психическое отклонение – и играл настолько гениально, что сам себе верил. Это не шизофрения или паранойя, где опытный психиатр расколет тебя сразу. С таким отклонением можно жить комфортно, играть на гитаре, петь, ничего не делать, но смешно даже подумать о военной карьере, где лаконичная речь обязательна. И симулировать этот диагноз, как казалось Вилему, легче лёгкого: неси всякую ерунду, главное, побольше деталей, о каких тебя не спрашивают. Неконтролируемый поток сознания. Синдром акына: что вижу, то пою. Вилем был уверен, что доктор купился на его игру. Глаза Вилема сияли, и Логинов нутром почувствовал, что под конец встречи пациент торжествовал, что сумел его одурачить. А в конце третьего приёма Вилем вдруг расслабился и заявил, что когда-нибудь снимут фильм-фарс о генерале, который, прежде чем отдать приказ о наступлении, час будет рассказывать о ночной сорочке своей жены и о кошачьей шерсти на ковре.

Логинов вызвал папу-генерала и всё честно ему рассказал. Генерал пошумел и поместил сына под домашний арест. На всякий случай. Через месяц интернет взорвался обвинительными речами о том, что опытный психиатр «пропустил» болезнь, а мальчик взял и повесился.

Вилем действительно повесился. Кто же мог предположить такой исход? Логинов был уверен, что суицид не связан ни с симуляцией, ни с разоблачением. Но в прессе начались шумиха и возня. Логинов пытался выяснить истинные причины самоубийства, однако достоверную информацию от него скрывали. Тогда объявился некий журналист по фамилии Прохазка из бульварной газеты «Aha!», который показал ему якобы предсмертное письмо Вилема, в котором парень обвиняет в своей смерти всех врачей, встретившихся ему в жизни. Прохазка предложил Логинову купить у него письмо за небольшие деньги. Сам не зная почему, Логинов согласился. Это было ошибкой. Подвох стоило искать хотя бы в факте дешевизны товара.

Наутро информация о покупке письма появилась в сети, и снежный ком было уже не остановить. Логинов ходил с нейтральным «покерным» лицом, не отвечал на вопросы журналистов и коллег, убеждал себя, что не поддастся больше ни на какие провокации. Университет активно его защищал и получил пулю: всех обвинили в круговой поруке.

Очень скоро Прохазка раскопал историю бывшего пациента Логинова, страдавшего арахнофобией, того самого, который умер в московском лифте, увидев воплощение своего навязчивого кошмара на афише – маленького безобидного паучка. Обвинения в непрофессионализме посыпались снова.

Было такое ощущение, что весь мир ополчился против него, и Логинов не понимал почему. Что, что он сделал не так? Может быть, это материализовалась чья-то зависть в научных кругах? Зависть тех, чьим статьям в медицинских журналах не находилось места? Ведь были, были такие и среди профессуры, и среди нетитулованных коллег. У зависти длинные руки и цепкие пальцы со множеством фаланг и присосочками на концах. Одним движением эти пальцы вольны нажать на нужную артерию, и ты уже выключен – точно и молниеносно. Чумной бубон зависти – это взрыв мощнейшей разрушительной силы, и, если тебя засосало в его эпицентр, выбраться будет сложно. Зависть гадлива, подла, она прорастает метастазами в твою жизнь, загаживает её, а ты бессилен, потому что от тебя ничего не зависит – ведь это не ты, а тебе завидуют. Для того чтобы не завидовали, иногда проще просто не существовать.

Газетные статейки выливали литры яда, смаковали детали, строили гадливые предположения. Что тут скажешь? Умер пациент – это плохо. Это очень плохо. Твоя вина есть, даже если ты сделал всё что мог и даже если пациент этот, как было в случае с несчастным в лифте, много лет уже не лечится у тебя. Почти за каждым серьёзным медиком стоит своё кладбище, машет ему крестами, как руками: это мы, мы здесь, с тобой, неразлучны навсегда! Любим тебя и никогда не бросим! И степень твоей вины измеряется не тем, что ты сделал или не сделал, а просто фактом смерти. Такое вот элементарное математическое уравнение.

Логинов не поддавался. Университетская профессура спорила на его счёт, но всё-таки он чувствовал поддержку. «Поруку», – прыскала ядовитой желчью вездесущая «Aha!».

Следующий удар ему нанесла коллега. Её звали Лена Грач, она была из Москвы и в Праге практиковала первый год. Лена неожиданно влюбилась и в какой-то момент решила бросить всё и улететь за милым на его родину, в Баку. Она позвонила Логинову уже из аэропорта, наскоро повинилась и попросила взять одну свою пациентку, стареющую истеричную актрису. Логинов пошёл Лене навстречу, хотя и был загружен сверх меры.

Актриса страдала ярко выраженной депрессией с ипохондрическим бредом. Ей казалось, что она больна неизлечимой болезнью, что умирает и никто не может ей помочь. Классический случай нозофилии. Она ожидала смерти каждый день, и это ожидание превратилось в своеобразный ритуал: с утра она обзванивала подруг и бывших партнёров по сцене и прощалась; затем надевала чистое бельё, открывала входную дверь – чтобы её труп нашли до того, как он успеет разложиться, – и принимала на тахте христианскую погребальную позу: лапки сложены на груди, лицо счастливо-умиротворённое. Ожидание смерти творилось талантливо, его омрачало лишь отсутствие рукоплещущей публики. Пролежав так неподвижно часа три, актриса, как правило, замерзала, вставала, вливала в себя тарелку супа и начинала жить до следующего утра. Вторая половина её дня тоже проходила однообразно: жалобы на здоровье всем, кто готов был слушать, и визиты к врачам. Каждый вечер у неё обнаруживалась новая смертельная болезнь.

– Как же вы хотите, чтобы я вам помог, – спросил её Логинов, – если уверяете, что до следующего вечера не доживёте? У меня лечение длительное. Хорошо, что предупредили, я даже браться за вас не буду. Всего вам доброго!

Никогда ещё визит к врачу не заканчивался для актрисы так быстро. Она опешила.

– Но… Мне вас рекомендовала доктор Элена…

– Нет-нет! – Логинов всем видом показывал, что разговор исчерпан. – Я, видите ли, люблю работать на результат. Какой смысл мне за вас браться, если вы завтра помрёте?

– Но я… – она не находила слов. – Я же заплатила за визит!

– Вам вернут деньги.

– Не в этом дело… Вы же врач! Вы обязаны помогать! А у меня очень болит вот здесь…

– Нет, моя любезная, – нарочито безразлично ответил Логинов. – Мне нужны живые пациенты. Вот вы помрёте и испортите мне статистику, а моя репутация дорого стоит.

– Но я умру из-за вас!

– Неправда. Вы сами решили умереть и непременно умрёте. Потому что у вас сильный характер, я это чувствую. И вы сами перед собой сдержите слово. – Он нажал кнопку громкой связи на телефонном аппарате и попросил ассистентку пригласить следующего пациента. – До свидания. Хотя… простите, какое уж свидание. Прощайте.

– А если…

– А если вас утешит, я пришлю вам венок от имени университета. Бюджет у нас небольшой, но на ленты с гвоздиками хватит.

С таким откровенным цинизмом актриса столкнулась впервые. Она резко встала и вышла, хлопнув дверью.

«Это всё одиночество, – думал Логинов. – Нет сильнее отравы. Особенно для людей сцены, баловней, тех, кого любила толпа». Он уже знал, что досчитает до двадцати и актриса вернётся. На этот вечер других пациентов не было, Логинов сымитировал разговор с ассистенткой – звук на телефоне был отключён.

Дверь приоткрылась, и в проёме возникла аккуратная седая голова.

– Доктор, я, наверное, не умру завра.

– Передумали? С чего бы?

Она вошла, засмеялась, прочитала стихотворение на чешском, смысл которого Логинов не понял, хотя хорошо знал язык.

– Полечите меня, пожалуйста. Я обещаю не умереть до конца курса лечения.

– Ну не знаю… – протянул Логинов. – А вдруг подведёте?

– Не подведу! – она схватила листок бумаги со стола, цапнула из канцелярского стакана ручку и начала что-то быстро писать. Он не мешал ей.

– Вот! – она протянула ему листок.

– Что это?

– Расписка. Что обещаю не умереть.

Он посмотрел на бумагу. Такое ощущение, что актриса не раз составляла подобные документы, настолько юридически грамотно всё было оформлено, даже гарантийный срок прописан: оставаться живой три месяца после окончания курса лечения. Логинов улыбнулся.

– Что ж, тогда, пожалуй, возьмусь за вас. На что жалуетесь, кроме близкой смерти?

Актриса ждала этого вопроса: подскочила со стула и возбуждённо затараторила:

– Доктор, у меня сгнило сердце и упало в желудок. Оно там лежит и тикает, вот послушайте, – она задрала блузу и ткнула пальцем в затянутый нейлоновой «грацией» живот.

Логинов вздохнул, но послушно поднёс к животу стетоскоп, специально приобретённый для таких случаев.

– Я ничего не слышу. Сердце у вас на месте, где ему и положено быть.

– Да? – удивлялась актриса и тут же переключалась на другую хворь: – У меня органы размягчились, а вместо крови гной. Я больна, доктор, я очень больна, а вы не хотите мне верить. Что здесь находится? – она ткнула куда-то в плоть.

– Селезёнка.

– Она разжижилась. Здесь теперь плевра! И кости у меня хрупкие, как зубочистки!

Актриса сидела перед ним – кругленькая спинка, ручки, сложенные на животе, стареющее кукольное личико. Было жестоко сажать её на сильные антидепрессанты. Ведь наверняка она пожирает таблетки горстями на завтрак, обед и ужин. Он решил попробовать работать с ней без химии.

– Логинов, ты с ума сошёл?! – орала Лена в свою бакинскую телефонную трубку. – Какая расписка об отложенной смерти?

– Откуда знаешь? – удивился он.

– Я звонила сегодня моей пациентке!

– Она теперь моя пациентка. И лечу я её, как считаю нужным.

– Феликс, ты идиот? Если на кафедре узнают, тебя погонят из университета пинком под зад!

– За что? За то, что я её вылечу?

– Скажи на милость! Вылечит он её!

– А разве не за этим ты мне её передавала?

Лена фыркнула, трубка зашипела.

– Логинов, да ты даже не выдержал времени приёма! Она сказала, что была у тебя всего пятнадцать минут!

Как ему надоели все эти схемы приёма пациентов, ставшие омертвевшим ритуалом на их отделении! Пригласил войти – опросил – зафиксировал анамнез – выписал направление на анализы – поговорил – выписал рецепт – назначил дату следующего визита – попрощался – написал заключение – пригласил следующего пациента. Лена Грач чётко вписывалась в эти алгебраические соты, к ней можно было водить студентов – нет, не в плане впитывания медицинского опыта, а для примера тайм-менеджмента: двадцать минут на поговорить, десять на записульки в личную карточку. Всё чётко, сбоя нет.

– Елена Васильевна, ты зачем звонишь, деньги на межгород тратишь? Боишься, что загублю твою приму?

Логинов знал, что здоровье актрисы – последнее, что волнует Лену. В ней говорила первичная медицинская ревность.

– Зря я её тебе отдала. Лучше бы попросила Бранека или Иву.

– Зря? Ты полоскала её полгода, и она у тебя за это время так и не выбросила похоронные тапочки! А мне через пять минут визита поклялась здравствовать и саван разрезать на папильотки.

– Гением прикидываешься? Смотри, Логинов, с огнём играешь. Ты отменил все лекарства! Как ты мог? А если она отчебучит что-нибудь? Она же псих! Мало тебе истории с генеральским сынком?

Логинов никогда не называл пациентов психами. Это была для него своего рода внутренняя этика. Они просто чуть-чуть другие, не такие, как ты. И твоя задача не дотянуть их до твоей собственной нормальности, если таковая вообще есть, а в том, чтобы они в этой своей инакости спокойно существовали и не мешали существовать другим. Даже если случится чудо и тебе удастся сделать больного чуть-чуть более здоровым, его новое «здоровое состояние» не должно лишить его равновесия. В этом суть выздоровления.

– Смотри, Феликс, – вскипала Лена, – эксперименты на людях делаешь! Как бы это не вышло тебе боком!

– Не каркай, Елена Васильевна! – засмеялся Логинов.

Но Лена Грач накаркала.

Конечно, Логинов понимал, что лечение займёт продолжительное время. Если бы всё было так просто: психиатр что-то сказал пациенту – и тот вышел из кабинета без навязчивых идей… Утопия! Нигилистический бред – мысли о скорой смерти и разложении тела – один из самых цепких. Ты можешь убрать его сильной терапией лишь на какой-то отрезок времени, но разобрать голову пациента, как мотор от «москвича», а потом собрать заново, да так, чтобы осталась лежать на коврике лишняя деталь – та самая, сломанная, да при этом чтобы мотор работал не кашляя, – задача для психиатрии нереальная. В человеческой голове важен не только каждый винтик, но и место, которое он занимает. Ты не сумеешь вытравить навязчивые идеи, не заменив их чем-нибудь. Голова не терпит пустоты. Теория замещения, смены акцентов – вот на что делал ставку Логинов. С ипохондриками одно это и работает.

Актриса была талантливым умирающим больным. Теперь надо было переключить тумблер в её черепной коробке и сделать из актрисы талантливую выздоравливающую. Ключевое слово «талантливую».

Логинов сместил акценты в её голове сильнейшим наркотиком. Тем наркотиком, от зависимости к которому у каждого его коллеги лечилось минимум по одному-два пациента: он подсадил актрису на интернет. То, что убивает других, теперь помогало немолодой актрисе выжить.

У него был знакомый в чешской актёрской гильдии, который охотно поднажал на нужные рычаги, и актрисе подарили от комитета ветеранов сцены компьютер. Конечно, в идеале Логинов хотел, чтобы ей дали какую-нибудь роль, но знакомый заверил, что с этой скандальной фурией никто из режиссёров в Праге работать не согласится.

Актриса постигала азы компьютерной грамотности медленно, под руководством студентов, которых Логинов к ней приставил. Она раздражалась поначалу от каждой мелочи, но потом, когда научилась, прогнала помощников прочь и окунулась в сеть, как в тёплую спасительную ванну после холодной бездомной ночи. Общение вернуло ей блеск в глазах, цвет лица и аппетит. Сайты, выход на которые грамотно настроил логиновский студент-практикант, подарили ей новый вкус к жизни – вкус забытый и заново обретённый. Актриса зависала на каком-то женском форуме, где все делились информацией вселенской важности: чем оттереть пятно от лука с рубашки, как заварить шиповник и что нового в мире татуажа бровей.

Проводя терапию дважды в неделю, Логинов с каждым разом убеждался всё больше и больше, что выбрал правильный путь. Через два месяца встреч он записал в отчёте: «Состояние больной стабилизировалось». Эту фразу Логинов ненавидел, но таков был язык университета. «Что-то уж больно гладко, в чём-то должен быть подвох», – мелькала паскудная мысль, но он гнал её прочь. Однако же не спешил ставить точку в истории болезни актрисы.

Подвох проявился очень скоро. Общение в интернете вытеснило не манию смерти, а манию болезней. Идею же смерти заменил в голове… сам доктор Логинов. Актриса влюбилась в него – так же самозабвенно и талантливо, как делала всё в своей жизни. Влюблённость пациента в своего доктора – явление нередкое, и Логинов неоднократно становился объектом вожделения. Он предельно аккуратно относился к хрупким чувствам своих подопечных, но с такой яростью, с какой обрушилось на него обожание актрисы, он столкнулся впервые. Она не пыталась добиться его физически, хотя двадцатилетняя разница в возрасте (ей чуть за шестьдесят, ему чуть за сорок) других его клиенток не останавливала. Она просто преследовала его. Вроде бы случайно. Вроде бы невинно. В супермаркете, на парковке, на выставках, куда по воскресеньям он ходил вместе с Мариной, на улице возле университета. Смотрела влюблёнными глазами и вздыхала. Так поступают шестиклассницы, не умеющие управлять первым в жизни нахлынувшим исполинским чувством. Логинов искренне сочувствовал актрисе, но спрятаться от неё никуда не мог – она «случайно» находила его везде. Это начинало раздражать.

Профессор Станкевич, приехавший на пару дней из Петербурга в Прагу, предупредил его:

– Учти, Феликс, исход терапии, при котором пациент становится эмоционально зависимым от врача, да ещё на фоне неустойчивой психики, может грозить суицидальной разрядкой. Ты готов к этому?

Логинов понимал, что он в ловушке и надо принимать какие-то срочные меры.

На беду, актриса позвонила Лене Грач и от чистого сердца призналась ей, что так хорошо, как сейчас, она ещё никогда себя не чувствовала, что счастье её огромно и безмерно. Правда, она плачет каждый день, но готова всё терпеть ради блаженства общения с «милым русским доктором». Лена забила тревогу, на сей раз позвонив не Логинову, а декану. Милош Бранек устроил ему полчаса профилактического террора в своём кабинете и настоял на клинике для пациентки, оплатить которую снова взялась актёрская гильдия. Логинову оставалось только подчиниться.

Актриса согласилась на клинику неохотно, только после того, как он провёл с ней двухчасовую жёсткую беседу. Разлука с «добрым доктором» снова макнула её в вязкую мшистую депрессию. Через неделю она вынырнула из палаты, проскользнула незамеченной стрекозьей тенью мимо полусонных санитаров, удивительнейшим образом миновав четыре поста, и вышла на оживлённую трассу, где её сбил автомобиль. Администрация клиники всеми силами отстаивала версию, что это не суицид. Якобы соседки по палате уверяли, что актриса пошла в киоск за журналом. Но можно ли верить соседкам, учитывая их диагноз, и администрации, пытающейся очистить свою заляпанную репутацию, – ещё большой вопрос. Ситуацию со смертью актрисы осложняло одно обстоятельство: она вышла на трассу абсолютно голой.

Снова подключилась голодная до скандалов пресса. На ответственных лиц в клинике, допустивших, что у них больные из-под носа санитаров кидаются голыми под автомобили, завели уголовное дело. Материализовался и вездесущий Прохазка, потянул за ниточки, вынюхал охотничьим чутьём университетский след и, разумеется, вышел на Логинова. Милош Бранек, как мог, переводил стрелки на клинику, писал возмущённые заявления в прессе о здравоохранении в стране, но Логинову устроил публичную порку на заседании кафедры. Подсуетилась и Лена, участвовала в обсуждении «ситуации, порочащей университет» по скайпу, заявила, что у пациентки вообще не было клинической картины до начала лечения у Логинова. Всплыла информация о его «новаторском» методе – из уст Лены, «преступно-новаторском», – без транквилизаторов, без отработанной схемы. Приплели клятву Гиппократа, главный принцип «не навреди» и другие популизмы. Логинов предстал монстром, «недоврачом» и оборотнем в белом халате. От него забрали всех сложных пациентов – а в его практике они составляли семьдесят процентов – и оставили нескольких тихих шизофреников.

Бороться не было сил.

К тому времени болезнь Марины набрала обороты, и Логинов решил навсегда уехать из Праги. Бежать, если быть точным.

«Всё равно другого выхода нет, – уверял он себя. – Так будет лучше для всех. И Бранек вздохнёт свободней».

Уже в Риге Логинова догнала весть о том, что ему отказано в практике клинической психиатрии на территории Чехии.

Этого он никак не ожидал. Они не простили ему дерзости, не успокоились, не забыли. Удар, нанесённый точно в цель меткой рукой Бранека, опрокинул Логинова навзничь, и голова его, как после тяжёлого хука, ещё долго была в состоянии невесомости, отупения, удушающей медузьей пустоты. И только тревога за Марину выдернула его из какого-то сумрачного полураспада, перетасовав приоритеты и цели, поставив всё на свои места, затушевала обиду, оказалась спасительной.

Станкевич заверил его: «Через год все всё забудут». Возможно. Но не забудет сам Логинов. Его не сломали, нет, но сам он уже не верил в то, что способен сделать в психиатрии что-то полезное. Всё чаще он задавал себе вопрос: «Зачем?» И не находил ответа.

И даже спустя несколько лет, переехав из Латвии в Россию, в Калининград, перейдя на частную практику, где он сам себе хозяин, Логинов всё равно не прибил табличку «Психиатр» на своей двери. Какая теперь разница? Все служат одному демону. Психотерапевт – тоже уважаемая профессия. А мозг постичь невозможно. Да и неправильно его постигать, потому что нет истины исцеления для мозга, врач может лишь примирить его с носителем – человеческим существом, и в этом психотерапевты даже важнее психиатров, потому что именно к ним сначала попадает голова с маленькой невинной поломкой и от них зависит дальнейший её поршневой ход. Опытный часовщик смахнёт кисточкой пылинку с анкера, и часовой механизм заработает снова, мерно отстукивая шестерёнками отпущенные годы вплоть до тихой смерти в своей кровати, в любви и согласии с собственной головой.

Логинов смирился. Его удел теперь – ревнивцы и истерики, и хлебом он будет обеспечен всегда.

Но, работая с особыми пациентами, такими как Гольфист или Бельгиец, он остро чувствовал тоску по той науке, какую оставил в душном Карловом университете, испытывал воющий голод и понимал где-то на уровне ощущений, что непременно в науку вернётся. И не просто вернётся, он вернётся триумфально, сделает что-то важное: открытие, новый метод, иной подход к диагностике, да хоть что-нибудь, но это непременно будет то, что до него дерзали вершить единицы. Ведь именно он, Логинов, и способен совершить научный прорыв, как бы банально и шаблонно это ни звучало, – да, да, да, потому что таких, как он, больше нет. Надо лишь дождаться момента.

Пока же ему оставалось только, как он сам выражался, соединять раздвоенные трафареты. Однажды Марина вырезала какое-то лекало из гофрированного картона (уже и не вспомнить, для чего оно было нужно), оставила его в саду, и от дождя оно намокло, расслоилось, тронь – и верх с низом сдвинутся, распадутся. Марина просушила картонку феном, и та снова приняла исходную форму. Вот и Логинов видел свою работу в чём-то схожем: соединял раскисшие части, разглаживал их, просушивал. И будто бы ждал сигнала, когда истомившийся зверь, сидящий в нём, шепнёт ему: «Пора».

И в день, когда Мосс пришёл к нему на первый приём, Логинов, заглянув в глубь его тёмных, как нефть, зрачков, вдруг понял: этот парень только что кинул дремавшему внутри него зверю сахарную кость.

* * *

Затрещал мобильный, проник комариным писком куда-то в мозговую подкорку, выудил из неуютных воспоминаний.

– Алло, Феликс?

Это был Тамме.

– Мы нашли, откуда растут ноги у твоего браслета.

Логинов ожил, мгновенно испытал чувство благодарности к эстонцу за то, что тот сразу начал с самого главного.

– Я знал, Райво, что ты не подведёшь. Говори же!

– Извини, что долго. На это ушло несколько дней, сам понимаешь, людей у меня мало. Твоя жена заходила в три места. Мы проверили по камерам наблюдения её маршрут. Маникюрный салон «Лилия». Пожилая клиентка делала массаж рук, сняла браслет. Видимо, положила на край стола или подоконника.

Логинов мгновенно представил всю картину: богатая, разодетая старуха, с веснушчатыми морщинистыми руками и яркими алыми ногтями.

– Она подняла шумиху?

– Разумеется.

– Что посоветуешь, Райво?

– Я пришлю к тебе своего человека, отдашь ему браслет. Он передаст его нужному полицейскому.

– А… Что он скажет в полиции?

– Это не должно тебя беспокоить, Феликс.

Логинов вздохнул с облегчением. Тамме его выручил в очередной раз.

– Райво, я твой должник.

– Бэз-дэээ-лица.

Почему-то именно слово «безделица», такое русское и домашнее, он произносил с утрированным эстонским акцентом, будто нарочно вытягивая гласные и отчеканивая каждую согласную, точно медную медальку.

– Нет, не пустяки, Райво. Твои люди старались, да и ты тоже. Тебя не обидит сумма, как в прошлый раз?

– Конечно, нет, Феликс. Это щедро. Но ты всё правильно понимаешь.

Логинов на секунду задумался.

– А полицейским? Сколько я им должен?

– Вот ещё! – дунул в трубку Тамме. – Им будет достаточно, что мы за них отработали дело и вернули браслет. Пусть довольствуются похвалой начальства.

– И всё же… – Логинов сомневался. – Райво… Там же камеры. И ребята эти, из полиции, не дураки. Не хотелось бы лишних вопросов…

– Я понял тебя, – протянул Тамме. – Денег не давай. Купи шахматы. Хорошие. Для начальника. В субботу я с ним парюсь в вашей русской бане. Подарок твой передам.

– Договорились. Спасибо, Райво.

– И вот ещё что, – Тамме почмокал губами в трубку. – Хорошо бы, твоя жена не выходила из дома. Хотя бы временно. Месяц.

– Райво, я не могу её запереть в доме!

– Тогда нужно, чтобы кто-нибудь её сопровождал. Или наблюдал за ней.

Логинов задумался. Безусловно, Тамме был прав.

– Райво… Можно ли рассчитывать на твоего человека?

– Не думаю, что это выход, Феликс. Наружка – дорогая вещь, да и людей у меня мало. Найди кого-нибудь надёжного.

Тамме попрощался, отключил связь. Логинов сидел в полутьме минуты две, напряжённо думая о разговоре. Да, эстонец прав, тысячу раз прав! Нужен кто-то, кому можно доверить тайну, – тот, кто будет хорошо относиться к Марине, не обидит, не растревожит её, кто останется деликатен и не брезглив к неприятной, постыдной болезни, такой позорной для обывательского безжалостного суда. Компаньон или компаньонка. Кто-то «свой». Но в том-то и беда, что «своих» в этом городе у Логинова не было.

Тихо скрипнула дверь, и показалось личико помощницы Киры в ореоле света, бьющего из коридора.

– Феликс Георгиевич, я стучу, вы не отвечаете. У вас всё в порядке? Феликс Георгиевич, вы слышите меня? Может быть, вам нужно что-нибудь?

Логинов встрепенулся. Кира, такая ясная и прозрачная, услужливая, всегда понимающая. Идеально ведёт его дела, никогда не путает даты и цифры. Он не раз задумывался, что её может держать на маленькой ассистентской ставке, ведь она явно способна на большее.

«Может быть, вам нужно что-нибудь?»

– Да, Кира… Подыщите, пожалуйста, хорошие дорогие шахматы. Не по интернету. Проверьте сами в магазине, я полагаюсь на ваш вкус.

Она кивнула, даже не спросив деталей. Прошлые его помощницы непременно задали бы массу громоздких вопросов: насколько дорогие, костяные или деревянные, какого размера, классические или стилизованные, ретро или современность. У него и ответов-то нет. А Кира просто согласилась, не выспрашивая лишнего. Удивительно!

Она подошла к его столу, забрала пустые чашки с остывшим кофе, кажется, спросила, не хочет ли он ещё. Логинов заглянул в её длинные азиатские глаза, пытаясь уловить ответ на свой немой вопрос, который уже созрел, вылупился в голове, но так и не смел скользнуть на язык.

– Почему вы до сих пор здесь, Кира? Уже поздно.

– Но вы же тоже, – она улыбнулась мягкой улыбкой. – Я пока разбираю карточки. При пациентах не было времени, а сейчас хорошо, тихо.

Он разглядывал её лицо, молочно-белую, необычную для азиатки кожу, веснушки и понял, что ничего не знает о ней. Даже никогда не интересовался.

– Вы здешняя, Кира? Родились в Калининграде?

– Нет. Я из Тогучинска. Это под Новосибирском. Всегда поясняю, потому что никто не знает о существовании Тогучинска, – она снова улыбнулась, светло и чисто. – Родители русские, а бабушка татарка, от неё у меня глаза. А кожа белая – это наследственное. Тоже всегда поясняю, потому что многие любопытствуют, а спросить стесняются.

«Вот же, вот девочка, – навязчиво шептал ему внутренний голос, – надёжная, неболтливая. Будущий врач, учится в медицинском, кажется, на педиатра. А сколько неадекватных повидала в приёмной за год работы – ничего уже не испугается, ничему не удивится! Да и лишние деньги ей никак не помешают. Давай, не упусти шанс! Лучше её для Марины никого не найти!»

Но всё же он сомневался.

Кира надавила локтем на витую ручку, ловко просунула в щель дверного проёма острое колено, чуть толкнула дверь, открывая её шире. Пирамидка чашек на блюдце пошатнулась, мгновение – и Кирина рука поймала одну из них уже у самого пола, и всё без вскриков и охов, будто это такое будничное дело: ловить падающую чашку. Затем она выпрямилась, аккуратно вернула чашку на вершину нестойкой горки и шагнула в коридор.

И Логинов решился.

– Кира!

– Да, Феликс Георгиевич, – она обернулась и теперь смотрела на него из дверного проёма.

Из-за её спины бил яркий свет, и черты лица тонули в темноте.

– У меня к вам серьёзный разговор.

8

О своём детстве Мосс всегда думал двойственно. Его воображение чеканило два выверенных полярных образа, сложившихся ещё на излёте отрочества. Один – солнечный, тёплый, со вкусом сгущёнки на ноздреватых утренних оладьях, запахом новогодней ёлочной хвои и ощущением мягкого пушистого полотенца на голой спине, которым его вытирали после ванны; с лёгким касанием маминых горячих губ и невесомым, ускользающим чувством невыразимого, огромного счастья. Другой – ледяной, угловатый, с кисловатым привкусом вечной нехватки денег, пустоты огромной квартиры, в которой он чувствовал себя нескончаемо одиноким; с ноющей болью в голове, не снимаемой никакими таблетками; с парализующим желудок страхом от вида капустницы и застывшего крапинами вокруг зрачков ужаса в глазах матери, когда она наклонялась к нему и клала ладонь на его влажный лоб.

Ему не было комфортно ни в первом образе, ни во втором.

Мать он запомнил очень худенькой, с распухшими от стирки, прорезанными глубокими гофрированными штрихами ладонями, сутулыми плечами и белыми ногами с голубым кракелюром вен, точно неразошедшаяся синька на крахмальной простыне. А лица в памяти не удержал. Лишь размытые контуры, словно она была магазинным вором, напялившим на голову бежевый капроновый чулок. Когда он вглядывался в её черты на портрете, сделанном отцом, то невольно ловил себя на мысли: он воспринимает её вот такой, нарисованной, застывшей вполоборота, с тонкой шеей, аккуратным каре и огромными, удивительно объёмными глазами. Но ведь на самом деле она другая. А какая другая – Мосс не мог себе объяснить.

Живая, ненарисованная мать жила где-то в самом дальнем уголке подсознания, и он ненавидел себя за то, что не способен выудить оттуда её ускользающий облик. Ему, точно неумелому дилетанту-фотографу, вечно не хватало проявителя, чтобы на мутной глади толстого квадрата фотобумаги проступил знакомый монохромный лик. Он довольствовался лишь едва различимым контрастом светотени и много раз, пытаясь в подражание отцу рисовать её по памяти, убеждался в абсолютной неуловимости материнского лица. Фотографий в доме было до нелепого мало – только те, что на документах. Но на них мать выглядела чужой, напряжённой, с узкими, будто нарочно поджатыми губами и стеклянным испуганным взглядом. И Мосс вновь и вновь смотрел на портрет в спальне, стараясь напитаться её чертами, и в который раз убеждался, что она проходит сквозь него, едва задерживаясь, как сыворотка сквозь плотную марлю.

Раиса также подолгу вглядывалась в маленького сына, боясь оторвать от него взгляд, будто ребёнок непременно исчезнет, стоит ей на миг отвернуться. Первый его тревожный год, когда вероятность смерти, как предсказывали врачи, была не просто высока, а безжалостно очевидна, она постоянно держала малыша на руках, баюкала, прижимала его головку к себе, закрывая ладонью крохотное личико, – отгораживала, заслоняла от внешнего мира, такого чужого и враждебного. И чуть ли не ежеминутно, полушёпотом, как блаженная, просила у него прощения, этим изводя себя и передавая ему собственную тревогу огромными горячими волнами, и он долго не мог успокоиться, захлёбываясь давящим плачем.

До трёх лет у Мосса не было своей кроватки: мать клала сына с собой на громоздкую деревянную кровать, появившуюся в доме ещё в тридцатых годах и отчего-то очень ценимую Александром за прусский дух, несмотря на явное уродство и неудобную спинку. Сон Раисы был истончённо хрупок и прерывался скорее от неподвижности спящего ребёнка, чем от его шевеления. Она моментально отрывала голову от подушки и вслушивалась в дыхание сына, поднося чуткое ухо к его рту: дышит ли. Но и уловив едва слышимое дыхание малыша, не спешила ложиться – всё проверяла, точно ли, не показалось ли. Мосс очень рано научился воспринимать сон как неотъемлемое присутствие в нём матери. Когда детская кроватка для него наконец была куплена, с ним случилась истерика: ложиться в нечто, похожее на клетку, а тем более спать там он категорически отказывался. Так же отчаянно Мосс сопротивлялся, когда его, шестилетнего, Раиса насильно переселяла в отдельную комнату. Ну разве мать не понимает, что это жестоко? В ту свою первую немыслимо одинокую ночь он решил наказать её – надолго задержал дыхание, когда она на цыпочках вошла и прислушалась, спит ли сын. Раиса замерла, наклонившись к ребёнку, и рухнула рядом с его топчаном, словно кто-то невидимый со всего маху ударил палкой под коленями.

– Витенька! – голос её не слушался, мгновенно сжавшись в хриплый катыш.

Моссу показалось это забавным, он рассмеялся:

– Я пошутил, мама!

Раиса судорожно схватила сына, рывком прижала к себе, с хрустом порвав пододеяльник, и, долго щупая пальцами его лицо и шею, наконец, ткнулась головой в его худую куриную грудь и зарыдала в голос.

– Мамочка, я пошутил, мамочка! – закричал Мосс, испугавшись её слёз – несдерживаемых, некрасивых, увиденных им впервые в жизни.

Раиса мотала головой, обнимала сына, гладя его острые лопатки под пижамной сорочкой и покрывая мелкими быстрыми поцелуями всё, что находили её беспокойные губы, – щёки, нос, глаза, подбородок. Но остановить слёзы она не могла: в ней прорвались наружу годы тревог за его ломкую, с трудом ею вымоленную жизнь.

– Я больше не буду, мамочка! Я пошутил! – Мосс лизнул краешек губы, ощутив солёный привкус, и в такт матери заплакал тоже.

Это был день, когда он поклялся сам себе больше никогда её не огорчать. Но, конечно, не раз свою клятву нарушал.

О своём рождении, как и об отце, Мосс знал мало, лишь по коротким рассказам матери, но какая-то мысль иногда просыпалась в его голове, и он, всегда задумчивый и немного медлительный, подходил к Раисе и серьёзно спрашивал:

– Мама, ты меня любишь?

– Конечно, Витенька, почему ты спрашиваешь?

– А ты меня не бросишь? – он заглядывал ей в глаза, и сердце Раисы начинало учащённо колотиться.

Сын будто знал что-то, о чём не умел рассказать, а после очередного такого вопроса она перерыла коробку с документами и, отыскав медицинскую выписку из женской консультации, а также все свидетельства лечения после редуцированного аборта, сожгла их на кухне в жестяной миске.

Постепенно эти два вопроса – «Ты меня любишь?» и «Ты не бросишь меня?» – превратились в своего рода ритуал: маленький Мосс задавал их часто, на одной тягучей ноте, и никакие подкостные смыслы в них уже не вкладывал – ему надо было просто услышать ответ матери, как отзыв на некий пароль, гнездившийся в голове. «Люблю, Витенька. Конечно, не брошу!» – Раиса послушно следовала нелепой игре, и Мосс, удовлетворённо кивая, тут же переключался на что-то другое.

И лишь спустя много лет в кабинете у доктора Логинова, сумевшего каким-то полумедицинским, полуоккультным крюком вытащить из Мосса забытые, ненужные и болезненные воспоминания детства, он признался сам себе: да, всю жизнь он жил со сквозящим ощущением «тебя не должно быть, но ты есть».

Тело Мосса было непослушным, ершисто-бунтарским: росло какими-то непредсказуемыми дёргаными скачками, и Раисе приходилось занимать деньги, чтобы покупать сыну обувь. Из ботинок и кроссовок он вырастал мгновенно, не успев даже разносить новую пару, купленную предусмотрительно на вырост. С одеждой тоже была беда, но Раиса научилась подшивать дополнительные манжеты на рубашки и надставлять полосками брюки: Виктор почти не прибавлял в ширине, но тянулся, как бамбук, вверх, к двенадцати годам сравнявшись с матерью ростом. После выходных и праздников, собирая сына в школу, Раиса с ужасом оглядывала рукава на рубашке сына: из них, как весенние сучковатые прутья, торчали выросшие за какие-то два-три дня руки Мосса – с косточками-шишками на узких белых запястьях и с вытянутыми, точно растопыренные веерные грабли, пальцами. Она охала и начинала суматошно прикидывать, стоит ли в очередной раз ворожить с надставными манжетами или всё-таки потратить отложенные на еду рубли и купить сыну новую рубашку.

Но и обновы спасали ненадолго. Мосс продолжал расти и однажды, увидев своё отражение в зеркале прихожей, вдруг сказал матери:

– Мама, и как я в тебя поместился? Хорошо, что я один такой. Представляешь, если бы нас было двое?

Раиса мгновенно ощутила кипяток в горле и закашляла, засипела, процеживая игольчатый воздух сквозь стиснутые зубы. Реплика сына осталась без ответа.

Его часто мучили сильнейшие головные боли, от которых он выл, точно голодный волчонок, и однажды так сильно укусил сам себя за острое худое плечо, что метка осталась на всю жизнь. Раиса разрубала ножом аспирин на четыре части, скармливала сыну химические дольки, похожие на клыки мелкого зверька, со щемящей тоской отмечая, что это уже пятая таблетка за день, но никакая химия не приносила облегчения. Лет в семь Мосс научился скрывать боль, до крови прикусывая язык, – только чтобы не видеть отчаянной суеты матери, её тёмных кругов под глазами, заострившихся скул и не слышать тревожный шёпот на вдохе: «Что, Витенька? Где, где болит?» Иногда ему казалось, что жизнь – это и есть боль, и если её не будет – не будет и его самого. Так намного позже он размышлял и о страхе: «Я существую, пока боюсь» – и даже не подозревал, насколько был близок к истине – той истине, которую выпестовал, точно последнее на земле живое бобовое семя, Логинов.

Рисовать Мосс начал рано, ещё до того, как сказал первое слово. Соседка Галина, на чью долю выпало частое сердобольное нянченье плохо евшего и мало спавшего маленького монстрика, как она любила за глаза называть Виктора, отчитывалась Раисе:

– Не жрёт ничего. А впихиваю – плюётся, поросёнок. Зато видела б ты, Рай, какие крендельбобели кашей вымазывает по столу! Макает палец в тарелку и рисует. Прямо Давинча какой. Собачья голова – ну ужас как на Фидельку, мопса моего покойного, похожа! Я там не оттирала на кухне, иди глянь, красота ж!

Уставшая после смены Раиса вытирала размазанную по столу кашу и с любовью глядела на сына, загадывая про себя, чтобы этот дар был единственным, что он унаследовал от отца.

Его приняли в бюджетный класс престижной художественной школы без конкурса и даже без обязательных для вступления домашних работ. Конечно, имя Александра Мосса сыграло не последнюю роль, но Бригитта Юрьевна, сухонькая юркая старушка какой-то дореволюционной лепки, с неизменной пуховой дырчатой шалью на детских шарнирных плечах, с камеей у горла и седой кичкой на темени, – бессменный директор школы и суровый селекционер юных дарований – была искренне убеждена: на детях гениев природа отдыхает и похрапывает. Поэтому приготовилась зачитать Раисе годами отшлифованную до последнего слога длинную речь о том, что такое, по её мнению, талант и что, дескать, конкурс обязателен для всех без исключения и лучше, мамаша, не мучайте мальчика, если рвения нет, – я, мол, чую, что нет, нет рвения. Но тут Мосс, задумчивый и полусонный, взял лежащую на столе шариковую ручку и на обратной стороне истерзанного гуашной мариной ватмана, торчащего из мусорной корзины, уверенным взрослым движением руки – в несколько смелых штрихов – зарисовал и класс, и растерянную мать, и миниатюрную аккуратную Бригитту Юрьевну, враз умолкшую, едва она увидела первые линии рисунка. На молчаливый полукивок директрисиной кички он лишь зевнул и спросил:

– А что такое «рвение»?

В классе Виктору было до невозможного скучно. Почему он должен рисовать кусок колонны с ушастыми завитками или вазу с пластмассовыми нарциссами? Вот есть же лица людей, и колышущаяся штора, блестящая на сгибах, и трещина на плинтусе, изогнутая и утолщённая у центра, как дождевой червь, – вот это, это интересно! Но педагоги, все до единого, ругали его за какие-то провинности, которые на слух звучали для него, восьмилетнего, страшно и непонятно: «наплевательское отношение», «искажённое понятие о дисциплине», «не поддающиеся коррекции изъяны воспитания». В глубине своего детского сознания он понимал, что это, наверное, и есть то самое загадочное рвение, которое безрезультатно искали и не находили в нём учителя. Но объясниться с ними не решался. При малейшей возможности он хватался за первые признаки насморка или кашля, симулировал приступы головной боли – всё, только чтобы его отпустили домой. Спектакль при постоянной бледности и аскетичности Мосса удавался ему всегда, хотя педагоги и смотрели на него с некоторым подозрением. А через полгода он совсем отказался идти в класс. Раиса уговаривала его несколько дней к ряду – но больше для собственного успокоения, что сделала всё для его таланта, а в глубине души была даже рада: сердце щемило каждый раз, когда он после уроков в обычной школе ещё ездил один четыре остановки на трамвае до школы художественной.

– Ты у меня большой, сынок. Решай сам, – вздохнула она, когда поняла, что любые уговоры бесполезны.

Присказка «ты большой, решай сам» как-то сама собой вошла в её речь, когда Моссу исполнилось года три, и с тех пор была единственным заклинанием, способным унять его детские капризы. Он как-то сразу затихал, услышав «ты большой», задумывался, насупив брови, и по-особому глядел на мать – не то с удовлетворением, что будет так, как он пожелал, не то с опаской: как же так, «решай сам», ты бросаешь меня, мама? Снова бросаешь? Я же ещё ребёнок!

Но тем не менее он очень рано усвоил, что мать – слабая, а он, хоть и болел едва ли не каждую неделю, всё равно в их маленькой стае, состоящей из двух единственных на земле родных существ, он – доминирующий самец, вожак, и в конечном итоге как он скажет, так и будет.

– Я решил. Сам. Не буду ходить в «художку».

Раиса помолчала и согласилась.

Через месяц Бригитта Юрьевна сделала то, чего не делала в своей жизни никогда и ни для кого, даже для блатного начальственного приплода: сама пришла домой к Моссу.

– Не со мной, – помотала головой Раиса, – с ним разговаривайте.

Директриса прошла в комнату, села на скрипучий диван рядом с нахохлившимся беглецом и без предисловий и обращения выпалила:

– Бог поцеловал тебя в темя. Такими, знаешь ли, толстыми вывороченными африканскими губами – захватил ими огромную площадь. А для одноклассников твоих сложил губы куриной гузкой и лишь клюнул их в макушки тихонечко – тюк и готово. Но ведь тоже, поди, отметил…

Она понимала, что так нельзя разговаривать с ребёнком, но ведь не с мальцом говорила – один взгляд его чего стоил, разумнее, чем у иного взрослого. Слова эти Мосс запомнил на всю жизнь. Но тогда, глядя на сухонькую строгую бабушку в вишнёвом вельветовом жакете, он вжимался потной спиной в диванную подушку и думал только о том, что никогда не вернётся в школу. Никогда.

– У тебя, мой мальчик, имя, – качала седеньким кукишем на голове Бригитта Юрьевна. – И ты его, голубь мой, не позорь.

Мосс взвесил её тяжёлым взглядом исподлобья, и ей сразу стало понятно, что договориться с этим ребёнком не получится. Она что-то ещё говорила, стараясь, чтобы голос звучал убедительно и душевно, а это всегда помогало при сложных разговорах с детьми, но Виктор просто выключил мозг – как выключают свет в комнате, шлёпнув пальцем по кнопке на стене. Это умение он отточил в ещё совсем раннем возрасте, когда ходил в детский сад в недолгие промежутки между болезнями или оставался с соседкой Галиной, пока мать была на работе. Щебетание взрослых на их птичьем языке было почти всегда ему неинтересно, и поначалу, в первом классе начальной школы, учителя не без основания подозревали у него дебильность. Но Раиса как-то сумела достучаться до его запертого за стальными дверями сознания и объяснить сыну, что учёба – это необходимая штука для элементарного выживания. Из её слов Мосс сделал свой вывод: если он будет плохо учиться, мать расстроится и очень быстро заболеет, а потом умрёт.

Бригитта Юрьевна ещё полчаса безуспешно пыталась просверлить хоть крохотную дырочку в его захлопнутой бронированной двери, но Мосс её так и не впустил. Она ушла, не оставив в его памяти ни зацепки, ни облачной тени, ни даже чуть продавленной на стареньком диване круглой вмятинки. Будто и не приходила. Лишь спустя десять лет, направляясь от могилы матери в сторону выхода с Цветковского кладбища, он неожиданно заметил у дорожки простенький бетонный прямоугольничек с привязанной к нему проволокой половинкой бутылки из-под колы. В ней стояли большеголовые ромашки, удивительно живые посреди мрачного пейзажа гранитных плит и пластиковых венков. Процарапанная надпись сообщала: «Коблец Бригитта Юрьевна. Любимому педагогу от скорбящих учеников». И Мосс сразу же вспомнил и миниатюрную сутулую фигурку, и седенькую кичку на темени, и то, как, уходя от них, она на мгновение застыла в прихожей и тихонько сказала матери:

– Трудно ему придётся. Голову, голову его берегите. Как бы божья искра не выжгла её изнутри.

А теперь вот «…педагогу от учеников». Не от родных, не от детей и внуков, не от безутешного вдовца-мужа. Одинока была, и Мосс сразу почувствовал какое-то необъяснимое родство с ней и впервые в жизни пожалел, что так и не узнал её.

Ему часто приходилось слышать за спиной: «Помните, иллюстратор был, Мосс, слепой, кажется, так это его сын. Или внук». Виктор невольно морщился, но привычка отмалчиваться – его стержневой секрет выживаемости в кусачем детском коллективе – была сильна, и он никогда не вступал в разговоры об отце.

К фамилии отца – его собственной фамилии – он так и не смог привыкнуть. «Мосс» – что-то круглое, рыхлое, пузырчатое, липковатое, как сахарная вата, было для него чуждым с самого рождения, отторгало от себя, принадлежало, казалось, кому угодно другому, только не ему. Такую фамилию, короткую, односложную, хорошо выкрикивать в армейском строю: «Мосс, два шага вперёд!» – а больше она и не звучит нигде. Зато, как позже шутил Виктор, святой Пётр, читая у небесных врат список новоприбывших, уж точно не ошибётся ни с ударением, ни с произношением. Хоть какая-то радость.

* * *

Страх Мосс воспринимал как нечто неотъемлемое в собственном организме, как руку или ногу, но с одной особенностью: хирургическим путём его нельзя было отделить от плоти. В жизни Виктора, как и у каждого человека, было миллион «впервые», но к страху это слово оказалось неприменимо: он знал, что и не существовало никаких «впервые», а цепкий стылый ужас жил в нём всегда, даже до его рождения. Просто жил, выстилал слюной и перьями гнездо для появления маленького Мосса, ждал его с нетерпением голодного каннибала. И дождался. Выпил целиком, как воробьиное яйцо.

Голоса Мосс начал распознавать ещё в утробе матери. А за первый месяц после рождения они превратились для него из плоских и чёрно-белых в геометрически объёмные и цветные. Среди них выделялся голос матери – из плотного зелёного плюша, с искрой, в нём Моссу было хорошо и спокойно, как может быть хорошо и спокойно в тёплом непродуваемом спальном мешке. Другие же звуки с самых первых дней жизни во внешнем, неутробном, чуждом мире внушали тревогу, которая нарастала с каждым новым незнакомым полутоном, становилась густой, как кисель, и Мосс ощущал её где-то у горла, так что почти не мог дышать, задыхался – до посинения губ и судорог пальцев. К двум годам он научился пропускать тревожные посторонние звуки через некий фильтр, приколоченный, как ему чудилось, где-то у затылка. Он часто трогал это место, водил рукой по стриженому шишаку на голове и мог бы поклясться: да, там точно что-то сидит. Неизвестно что, но оно явно помогало ему выживать.

Темнота была кошмаром для Мосса первые семь лет. Раиса, чуткая к малейшим тревогам сына, никогда не выключала свет в спальне, но от всего уберечь не могла. Когда внезапно, с хлопком и демонической вспышкой, гасла лампочка в туалете или в ванной, Мосс чувствовал, что кто-то большой, тяжёлый наваливается на него всем телом, и косточки под кожей, стеклянные и невесомые, вот-вот хрустнут под весом гиганта, и никак, совсем никак невозможно от этого уберечься. Он замирал, переставал дышать, не в силах позвать на помощь, и проживал в эти мгновения тысячи жизней – от рождения до умирания, чувствуя себя маленьким, голым, жалким, похороненным заживо.

А в семь лет он нашёл на полке с книгами один из томов «Энциклопедии человека», не проданный матерью в голодные годы только потому, что обложка и титульный лист были щедро залиты портвейном ещё во времена отцовского богемного загула. Картинок в книге оказалось мало, и Мосс поначалу разочаровался, но потом, листая страницы, неожиданно наткнулся на раздел о структуре и функции человеческого глаза. В одной из статей говорилось, что люди в среднем моргают двадцать раз в минуту. Мосс задумался, потом достал из ящика комода старый советский секундомер и провёл на себе нехитрый опыт: замерил собственное моргание. Получилось меньше секунды на один взмах ресниц. Математику в первом классе изучали примитивную, но он благодаря Галине, умевшей разговаривать с детьми только на полезные для будущего зарабатывания денег темы, уже к пяти годам научился бегло складывать в уме, знал умножение и мог пользоваться калькулятором. Нужные вычисления заняли у него совсем немного времени, и, записав результат на листочке бумаге, ошеломлённый Мосс ходил с ним сутки по квартире, отказываясь верить очевидному факту: получалось, что, если сложить все моргания вместе, люди находятся в темноте более часа в день. Более часа! Тогда как каждая секунда для него была невозможной!

Знание это так потрясло его, что в голове произошёл какой-то щелчок. Поначалу он моргал чаще – и к концу дня хвалил себя за то, что пробыл в темноте на пару минут дольше, чем накануне. Затем договорился сам с собой, что пробудет в ванной с выключенным светом полминуты, но зато моргать будет реже, поэтому никого не обманет: положено быть в темноте один час пять минут в сутки – пожалуйста, получите. И тот, кто придирчиво смотрит за тем, чтобы он не схитрил, не сумеет уличить Мосса в лукавстве. Этот кто-то, как думалось ему, почти наверняка наблюдает за всем из угла на потолке – там, где желтоватый подтёк, – а кто ещё, как не бог, он, точно он!

После недели тренировок Виктор мог уже не считать секунды, судорожно сжимая потные кулачки, а находиться в тёмной ванной уже по три, четыре и даже пять минут.

Раиса однажды случайно наткнулась на сына, сидящего в платяном шкафу с зажмуренными глазами, и не на шутку испугалась:

– Что ты там делаешь, Витенька?

– Ничего, мама, – спокойно ответил Мосс. – Просто сижу.

– И тебе не страшно, сынок?

– Не-а! – сообщил он ей с неподдельной радостью.

Ему не было страшно! Он захлёбывался от счастья при одной только мысли, что вот было, было, было страшно, а теперь нет. Он победил страх, удавил его, как муравья сандалией, он, Мосс, – большой и сильный, а страх – маленький и чепуховый, как фантик от конфеты.

В тот день он попросил мать выключить на ночь свет и спал спокойно, крепким ангельским сном. Желтоватый потолочный бог был доволен.

Но коварная биологическая коробка, называемая головой, не терпит пустоты. На место убитых страхов обязательно приходят новые, заполняют опустевшую нору, жиреют там, и их уже намного сложнее вытравить. Они цепляются всеми щупальцами, врастают в стены, пускают корни, сопротивляются до последнего. Страх темноты для Мосса был сильным, громоздким, злопамятным. Поэтому и не мог исчезнуть совсем, не переродившись, не мутировав в другого, более цепкого к выживанию монстра. Мозг лишь подсказывал: сейчас тебе хорошо, но подожди, подожди, мальчик…

И тогда появилась она, бабочка, – само воплощение чистого, доведённого до совершенства ужаса, затмила, подобрала под себя все остальные страхи, сразу оказавшиеся безликими и ничтожными в сравнении с ней.

Мосс не мог определить, когда это началось, но знал, что страх пред бабочкой жил в нём с рождения: он очень хорошо помнил себя совсем маленького, лежащего в материнской кровати и цепенеющего от одного предчувствия едва заметного колыхания крыльев случайно залетевшего в комнату мотылька. До поры до времени этот страх спал, уступив место эфирной детской боязни звуков и темноты, но в один день мир Мосса перевернулся.

Стоял тёплый сияющий май, и Раиса вывезла его в одно из воскресений в Зеленоградск, на Куршскую косу. Там, у кромки ещё холодного серо-бирюзового моря, они с матерью провели несколько счастливых часов, гуляли по дюнам, собирали выброшенный на берег мелкий смолисто-коричневый янтарь. Впервые увидев причудливые «танцующие» сосны – тонкие, с изогнутыми стволами, будто они пытались увернуться от невидимого ловца, Мосс ощутил какое-то потрясающее, невыразимое словами чувство восторга; он долго гладил их шершавые змеистые тела, вдыхал свежий хвойный запах и смеялся так весело и безмятежно, что даже случайные люди, попадавшиеся им с матерью на пути, тоже не могли сдержать улыбку, заразительную, тёплую. Мосс подошёл к одной низенькой сосне, присевшей на собственные корни, и вдруг увидел в ней небольшое дупло, растянутое чёрной длинной каплей по стволу. Он осторожно провёл ладонью по губастым краям дупла и, затаив дыхание, поднёс лицо к его пасти…

…И вдруг понял, что оттуда, из темноты, на него смотрят.

Мосс замер. И прежде чем отскочить назад, за какую-то сотую, тысячную, миллионную долю секунды почувствовал, что до лица его кто-то дотронулся. Едва уловимо, касанием волоска или паутины – от переносицы к бровям.

Дыхание остановилось, он отшатнулся, ударившись макушкой о край дупла, с силой хлопнул себя пятернёй по лбу, зажав в руке что-то мягкое, и… захлебнулся от немыслимого ужаса, залившего сознание. Сжатая пружина страха, сложенная до поры до времени в плоское кольцо, распрямилась в нём, отдалась резонансом во все закоулки мозга, загудела металлом в ушах, и во рту сразу стало железисто, сладковато-кисло – от прикушенного до крови языка. Откуда-то прямо из диафрагмы, разрывая лёгкие, вырвался крик, и Мосс сразу сорвал голос, захрипел на вдохе, и, замерев на мгновение, очнулся, и что есть силы помчался прочь, теряя все ориентиры, – прочь, прочь, прочь от этого страшного, гиблого места. Он бежал, спотыкаясь о горбатые корни, и казалось ему, что сосны тоже корчатся от невероятной, бессмысленной боли, выгибают позвоночники, цепляются ветками за его футболку: не оставляй нас, возьми с собой!

Мосс не понимал, что произошло, лишь метался по лесу, не чуя под собой ног и бессознательно сжимая кулак. На какой-то миг он замер: перед ним вдруг выросла сколиозная сосёнка с каплевидным чёрным дуплом, словно неведомая центростремительная сила притянула его вновь к тому самому дереву. Мосс заплакал, рванул в сторону, но, как в долгоиграющем кошмаре, ду́пла появлялись на его пути вновь и вновь.

Наконец он выскочил из леса на берег и, обессиленный, загнанный, упал на белый песок. Мелкие песчинки забились в ноздри, налипли на губы и ресницы, и было боязно и нелепо открыть глаза. Отдышавшись, Мосс сел, дрожа от озноба и всхлипывая, и тут только заметил, как свело от боли руку: он всё ещё сжимал кулак, впиваясь до крови ногтями в ладонь. Осторожно разжимая онемевшие, замороженные пальцы, Мосс увидел тельце мёртвой бабочки, сероватое и мягкое, как грязный ватный тампон. Её тёмная пыльца выглядела пеплом, а кусочки сломанных крыльев казались чешуйками слюды с тонкими, едва различимыми прожилками. Мосс вновь закричал от ужаса, и судорога – колючая, беспощадная – пустила электрический ток через его тело. Этот миг он запомнил беспорядочными цветными осколками, как в калейдоскопе. Была рябь на море и её зеркальное повторение в небе – балтийские чайки. Были облака, заштрихованные силуэтами птиц. Были дюны – бесконечные, извилистые. Было солнце – по-майски яркое, выпуклое. А его, Мосса, не было.

Его не было. Много позже, когда его кто-то спрашивал, боится ли он умереть, Мосс вспоминал тот самый момент на пляже и вновь переживал миниатюрную смерть – не бутафорскую, самую настоящую. И не было срока давности, с годами не исчезала, не затушёвывалась в памяти первая зеленоградская бабочка, убитая им.

…Его нашли вечером того дня около Куршской орнитологической станции, продрогшего насквозь от морского ветра и совершенно измученного. Заплаканная Раиса долго благодарила двух молоденьких милиционеров за помощь в поиске и пыталась укутать сына во всё, что было у неё с собой: в свою огромную вязаную кофту, в пляжную подстилку, в полотенце. Он безразлично позволил спеленать себя, но тепла не чувствовал: холод осел внутри организма, где-то в области живота.

Ещё, наверное, целый месяц Мосс никак не мог согреться, всё паковал себя в одеяла и свитера и просил мать включить электрический обогреватель. Сознание поменялось на сто восемьдесят градусов. Ужас перед бабочками теперь владел мозгом полностью, выкурив все остальные страхи. Мосс перестал бояться переходить широкие улицы, отвечать на уроках, его теперь почти не беспокоили насмешки детворы, из-за чего он раньше очень сильно переживал. Одна мысль о том, что какая-нибудь простенькая капустница по велению собственного микроскопического мозга вздумает вдруг опуститься ему на плечо, приводила Мосса в такой первобытный ужас, что он не мог думать ни о чём другом. Да, он продолжал ходить в школу – по привычке, учил уроки, общался с матерью и окружающими, но лишь к концу летних каникул, когда мотыльки стали встречаться на улицах реже, начал осознавать, что происходит вокруг.

В моменты высочайшего пика этого страха, когда судорога сводила колени и руки, он почему-то особо остро чувствовал близость с отцом, которого не знал да и не хотел знать. Желание выжить было сильным, и Мосс, однажды усвоив, что мысль об отце и произнесение его имени вслух помогали пережить самую тревожную минуту, вывел собственную защитную формулу: в момент, когда бабочка подлетала совсем близко, Мосс замирал на месте и выкрикивал отцовское имя как заклинание или, скорее, как выверенное матерное проклятье, которым деревенские бабки отводят порчу. Призрак Александра Мосса теперь стал его орудием, силу которого восьмилетний Виктор не понимал, но знал, что оно его спасало.

Раиса, встревоженная изменениями, происходящими с сыном, отвела его к известному в городе специалисту. Тот задавал Моссу какие-то неудобные и непонятные вопросы, водил молоточком возле лица, тыкал в тело чем-то колким – проверял рефлексы, как ему потом объяснили. Затем доктор долго шептался с Раисой, выставив Мосса в коридор. За визит и поставленный диагноз: ОКР – обсессивно-компульсивное расстройство – Раиса заплатила доктору половину месячной зарплаты, но всё без толку. Виктор наотрез отказался от последующих визитов, а горькие настойки выливал в раковину, когда никто не видел.

Чтобы его больше не трогали, он научился притворяться и делал это гениально. Не показывать страх оказалось очень трудно, особенно в присутствии матери, но Мосс в «особые минуты», как сам их называл, скрывал острое оцепенение приступом внезапного кашля, отворачивался, прятал лицо в ладони. Выглядело это очень естественно. Единственный минус – Раиса сразу начинала беспокоиться, не простудился ли сын и не аллергия ли у него, но Виктор и на это имел отговорку: «Поперхнулся». Вот простое объяснение и слезящимся глазам, и внезапно заалевшим щекам. И лишь в своей комнате, закрыв плотно дверь, он предавался исцеляющему одиночеству, в котором теперь жил, а отцовское имя, смешанное с безразборной грязной бранью, выплёвываемой харкающим шёпотом, чтобы мать за стенкой не слышала, приносило спасительный покой и полнокровное равновесие.

А страх никуда не уходил и даже не ослабевал, как бы Мосс ни просил. С желтоватым потолочным богом на этот раз договориться не удалось.

Он заметил в себе одну странную вещь: с появлением страха бабочек повседневная жизнь стала ярче, чётче в красках и контрастах, словно её протёрли до скрипа спиртовой салфеткой. Мосс теперь подолгу «зависал» над её незначительными мелкими деталями: над засохшей бусиной канцелярского клея у корочки книжного переплёта, над следом от лапы дворовой собаки, слегка вдавленным в новенький тротуарный асфальт, а особенно – над рубиновой каплей брусничного варенья, которую мать катала по блестящей алюминиевой ложке, чтобы проверить, сварилось ли. В такие моменты глаз Мосса видел всё вплоть до прожилок и песчинок, а мозг фотографировал, сортировал, консервировал. Чтобы справиться с нескончаемым потоком впечатлений, Виктор начал записывать их в толстую клетчатую тетрадку, правда, делал это хаотично и обрывочно.

– Ты ведёшь дневник, сынок? – спросила его как-то Раиса.

– Нет, – ответил Мосс. – Просто записываю мысли. Иначе они зачервивеют в голове, а потом сдохнут, и их трупики будут меня мучить.

Так уже было, он знал. Какая-нибудь мысль поселялась в мозгу надолго, и он никак не мог её вытравить – всё думал и думал, а потом вроде бы она его отпускала, как ему казалось. Но после непременно возвращалась – уже в каком-то утрированном, гротесковом образе. И Мосс, сам выдумав правило «Записал – освободился», следовал ему теперь постоянно. И даже не подозревал, каким целительным лекарством это было для головы.

Рисование стало единственным, что вливало в него абсолютную, совершенную радость. Мосс таскал повсюду карандаши с блокнотом и при каждом удобном случае зарисовывал всё подряд. Ему было безразлично, выводить ли на бумаге красивое или же безобразное, и он с одинаковым самозабвением нырял в свой бездонный, никому более не доступный стерильный колодец, когда зарисовывал и нежную кремовую розу в изящной вазе, и обшарпанный кафель школьной столовой.

Друзей у него не водилось. И хотя он не был диковатым молчуном, общение со сверстниками давалось ему через силу. Дворовая ребятня дразнила его червяком из-за высокого роста и худобы. Мосс не реагировал. После зеленоградской бабочки всё остальное надолго превратилось для него в сущие мелочи, не стоящие внимания. Раиса даже не пыталась уговорить его пригласить кого-нибудь из детей на день рождения или просто в гости: знала, что реакция сына будет всегда одной и той же – он пожмёт плечами и спросит: «Зачем, мама?» Мосс был нерастворим в этом холодном и чужом для него обществе, где все ингредиенты сцеплены между собой в единое целое, не пускавшее в себя ни одного инородного компонента. Социум выталкивал его из себя, как выталкивает почечная лоханка рогатый оксалатный конкремент, не принимал и не понимал, как будто он принадлежал к другому биологическому виду. Мосс не сопротивлялся. Он просто до поры до времени не испытывал потребности подпускать к себе кого-либо ближе, чем на пару шагов. У него есть мама и возможность рисовать. Что ещё надо? Ведь правда, ничего. И никто, никто больше не нужен.

Когда Моссу исполнилось одиннадцать, у него неожиданно упало зрение. «Как будто резкость не докрутили», – объяснял сам себе Виктор, но с матерью ощущениями не поделился. Раиса заметила это, когда однажды сын, сощурив глаза до тоненькой амбразурки, спросил её, не Галина ли идёт к ним навстречу через двор. А это был дворник, совсем не похожий на Галину ни силуэтом, ни походкой. Раиса забила тревогу, срочно взяла на работе отгул и повела сына к окулисту. Страх перед дурной отцовской наследственностью был силён, к тому же она жила в постоянном ожидании очередной подлянки со стороны непонятного состояния здоровья сына, поэтому оглашённый доктором диагноз «прогрессирующая близорукость» откликнулся в ней тихой истерикой и бессловесными несдерживаемыми слезами прямо в коридоре, у дверей кабинета.

– Мама, не плачь! – тихо сказал ей Мосс. – Я же пока не умираю.

Это «пока» оказалось детонатором, взорвало внутри неё ещё бо́льшую потаённую слёзную цистерну, и Раиса, сжав руку Виктора, поспешила прочь из поликлиники под сочувственные взгляды ожидавших приёма посетителей.

Вернувшись домой и вновь проревевшись, она вдруг поняла, насколько сильно устала. Устала от всего – от вечной тревоги за сына, от безденежья, от злости на судьбу и невозможности что-либо изменить. Через сутки её увезли на скорой с острой сердечной болью. Пожилой сутулый врач, похожий на замёрзшую птичку, повертев в лапках снимки и кардиограмму, вынес сухой банальный приговор: инфаркт. И прибавил, что инфаркт этот у неё не первый. О предыдущих Раиса даже не подозревала, а сердце – что? – сердце ныло всегда.

Из больницы она вернулась другим человеком и, забрав Мосса от Галины, заявила сыну:

– Больше никаких болезней, пока тебя на ноги не поставлю. Обещаю.

И, по сути, сама себя вытянула за волосы из ямы, встряхнула, привела в чувство – подгоняемая хлёсткой злой уверенностью, что, кроме неё, сын не нужен на свете никому, а посему она не имеет права ни на хандру, ни на болезни, даже мелкие, а уж на смерть тем более.

Своё обещание Раиса сдержала: дождалась поступления сына в Калининградский институт технологии и дизайна, и в первый же день занятий, когда он, нахохлившись, сидел в аудитории среди незнакомых ещё одногруппников, она долго смотрела на маковку церкви Луизы из окна, потом налила себе в чашку молока, поднесла к губам и вдруг ощутила полную сиреневую темноту – мгновенную, безболезненную и долгожданную.

Мосс навсегда запомнил тонкую паутинку молочной пенки на губах матери, когда обнаружил её на полу в кухне – тихую, сразу ставшую маленькой и, казалось, просто уснувшую. Даже упала она как-то «понарошку»: положив поудобней руку под шею и прикрыв веки лишь наполовину. «Мама, ты меня любишь? Ты меня не бросишь? Не бросишь? Не бросишь?»

Врачи пояснили: оторвался тромб. Мгновенная смерть. Не мучилась.

«Не мучилась». Мосс думал об этой фразе годами, но так и не приблизился к ответу на вопрос: как можно не мучиться, понимая, пусть и в самый последний микрон мгновения, что уходишь навсегда, совсем навсегда, оставляя в этом мире то, ради чего жил все эти годы? Он корил себя за эгоизм и нехорошие мысли о матери, но вновь и вновь возвращался к ним. И лишь спустя пять с половиной лет, прожив почти эпоху среди нескончаемо чужих людей, до момента, пока он не встретил Веру – тоже чужую, но чужую по-другому, – он наконец смог простить матери её бегство.

9

Фортуна Логинова, ленивая, но упрямая, часто пыталась идти с ним на компромисс. Логинов это понимал и активно включался в игру, тем более что правила были, по сути, примитивными: он соглашался на неудачи в одном проекте, но за это требовал у фортуны гарантированную удачу в другом. Реалисту, каким Логинов всегда был, такая сделка чести не делала, но жизненный опыт нашёптывал: мол, отдай малое, получишь большое.

Мосс для него и был теперь тем больши́м, ради чего он готов был пожертвовать многим, очень многим, – с того самого момента, как за спиной неуклюжего долговязого парня замаячила чуть приоткрытая на крохотную щель дверь в ту науку, из которой Логинова упорно выпихивали. И лёгкий сквознячок из этой щели, едва уловимый, но такой манящий, не давал Логинову покоя.

На сей раз всё сложится. Обязательно сложится!

Он заручится поддержкой профессора Станкевича на проведение полноценных исследований.

Он напишет статью в World Psychiatry Journal.

Он выступит на научной конференции, организованной WPA – Международной психиатрической ассоциацией.

Он утрёт нос кое-кому, парочке европейских академий уж точно.

Он создаст свой собственный метод.

Он вернётся в Прагу как самый востребованный психиатр, возглавит… ну, что-нибудь уж точно возглавит.

Но прежде всего он вылечит Мосса, вылечит тем способом, за который ханжи от психиатрии с радостью привязали бы его к кресту, облили керосином и подожгли.

Да, размечтался! Журналы, конференции, звания, грудь в медальках поблёскивает на солнце и слепит ласточек, меняя траекторию их полёта… Смешно! К чёрту все регалии и побрякушки! Ты идиот, Логинов, и мало чем отличаешься от своих приболевших фантазёров! Как в бородатом анекдоте: «Кто первый надел халат, тот сегодня и доктор». Надо быть реалистом. Всё тихо в твоей голове. Всё тихо в твоей голове.

Один его знакомый психиатр из Петербурга недавно покончил с собой. У него была полная деструкция. Утром он просыпался, вливал в кофе реланиум, запивал баночным пивом и шёл на работу. Всю жизнь он посвятил чужим фобиям, но сам так и не смог взобраться на собственную гору страхов. Последнее время он начал замечать у себя симптомы смещённого сознания, сильнейшую депрессию, беспричинный страх и постоянное внутреннее беспокойство – верные признаки панафобии, боязни всего. Если только вдуматься, боязнь всего – это ли не верный конец человеческой ветви? Да, он был отчасти наркоманом, алкоголиком уж точно, но ведь и настоящим учёным, голодным и пытливым, тоже был – не чета Логинову с его поверхностным копанием и слюнявой щенячьей верой в интуицию.

Из раздумий его вывела Кира. Впорхнула в кафе, лёгкая, невесомая, волосы пролиты на плечи тягучими шоколадными струями. Приземлилась на стул рядом – глаза преданные, пальцы шуршат бумажным носовым платочком. Логинов заказал ей капучино и бисквит.

– Вы хорошо подумали, Кира?

– Я согласна, Феликс Георгиевич, я же сразу вам сказала.

– «Сразу» – это плохо. Дело серьёзное, требует перекройки вашего привычного жизненного распорядка. Я поэтому и предложил вам переспать с этой мыслью и утром ответить взвешенно.

– Я отвечаю взвешенно. Я вас не подведу.

Логинов улыбнулся, подождал, пока отойдёт услужливый официант.

– А ваша учёба, Кира?

– Не помешает. Уже почти конец года, занятий мало, все пишут курсовые, а я уже написала. Вы не волнуйтесь, я и с пациентами буду успевать в дни приёма, вы ведь без меня не справитесь.

Логинов улыбнулся:

– Да, пожалуй, не справлюсь.

Она кивнула – как-то серьёзно, без обычной смешинки в глазах, точно и не ожидала другого ответа.

– Я всё для вас сделаю, Феликс Георгиевич.

«Интересно, что – “всё”»? Логинов слегка дотронулся пальцами до её сжатого кулачка, и она дёрнулась, как от статического электричества, но руку не убрала.

– Это деликатное дело, Кира. Марина – сложный человек, к тому же она больна. Её болезнь непредсказуема. Сегодня всё может быть хорошо, а завтра будет кризис.

– Она знает об этом?

– Да. И согласна, что ей нужна помощь. У нас был вчера разговор. Я объяснил ей, что из дома она будет выходить либо со мной, либо с вами. Я пересмотрю своё расписание, оставлю на какое-то время только нескольких пациентов. Четверо уже завершили курс, двое заканчивают, а остальные, надеюсь, будут приходить профилактически, не каждую неделю. Новых пока не записывайте, объясните, что я загружен полностью до июля. Надо сделать так, чтобы я был чаще с Мариной хотя бы в ближайшие пару месяцев. Сколько раз вы сможете приезжать в Светлогорск?

Кирины раскосые глаза вспыхнули двумя желтовато-коньячными штрихами. Она качнулась на стуле и наклонилась к Логинову, уткнувшись маленькой острой грудью в ребро стола.

– Сколько нужно, Феликс Георгиевич, столько и буду приезжать. Я даже ночевать смогу оставаться, выделите мне диван в доме. Я всё сделаю, вы только не волнуйтесь!

«Всё сделаю…» Она повторяет это постоянно. Логинов не любил чувствовать себя обязанным кому бы то ни было и всегда умел вовремя соскочить с крючка, не дать спеленать себя тугими бинтами вынужденной, неизбежной благодарности. В этих бинтах легко засохнуть, превратиться в маленькую скукоженную мумию. Нет, нет, нельзя, нужно быть начеку. А Кира… Ему ли, разбирающемуся в людях с профессиональной, стерильной щепетильностью, не понимать, что эта девочка готова исполнять его слепую волю, и не оценить её рвение, пусть и недолговечное, было бы вопиющей глупостью.

Кира… Чистейший золотой соверен в сундучке с обычными гинеями. И смотрит так… Только влюблённой девочки ему сейчас не хватало!

Логинов взглянул на неё, но Кира сразу отвела глаза. Она бы и покраснела, подумалось ему, но для её эльфийской расы это, наверное, биологически невозможно, лишь веснушки на алебастровой коже стали чуть рыжее.

А выхода не было – лишь принять её помощь. Да закрыть глаза на то, что растает эта снегурка в его доме, непременно растает. Влюбиться в него – глупейшая ошибка, ты, девочка, должна понимать и никаких надежд не строить.

– Кира… Я хочу, чтобы вы знали ещё одну вещь… – он помедлил. – Я очень люблю свою жену.

Её ресницы дрогнули, взлетели к чёрным бровям.

– Зачем вы мне это говорите, Феликс Георгиевич?

Логинов не ответил, только легонько похлопал её по руке и подал знак официанту. Уже расплатившись, он заметил, что к чашке с кофе и бисквиту она так и не притронулась.

* * *

Всё отлично. Кира будет приходить через день. Марина обещала быть послушной. Правда, цену этих обещаний Логинов знал очень хорошо, но сейчас ему так хотелось верить, что всё наладится, так хотелось! Собственно, а почему нет? Кира хорошо проинструктирована, она не подведёт. Самое главное – добиться того, чтобы у Марины наступило «выгорание реакции». Когда произойдёт следующий приступ – а что-то ему подсказывало, что случится это очень скоро, – необходимо, чтобы она подавила его в себе, как голодный нищий подавляет естественный порыв отнять у собаки кость. Да, Логинов понимал, что ей будет очень плохо и без помощи сильных лекарств не обойтись. Сдержаться, не взять понравившуюся вещь невыносимо тяжелее, чем позволить себе сладость сиюминутной кражи и вожделенного обладания. Клептомания – вещь эмоциональная. А эмоцию нужно научиться читать, как книгу, понимать, как человека. Она и сама по себе сродни живому существу. Вот живут себе глубоко-глубоко в голове импульсы, работают, как савраски, крутят механическое колесо, заводят шестерёнки головного мозга, по-научному говоря – передают сигналы от нейрона к нейрону, от структуры к структуре. И вдруг находится среди работяг какой-то импульс-бунтарь, отказывается «выходить», протестует, остаётся внутри и начинает бежать по кругу. И круг мгновенно замыкается. И всё – завертелась центрифуга, не остановить! А человечек – получай навязчивое состояние.

Ах, если бы всё было так просто: объяснил на пальцах, разложил мозг, как кухарка гречку на столе, разомкнул порочную цепочку и – опля! Получи счастливого выздоровевшего! Не тут-то было! Не врачи и лекарства – Марина сама должна себе помочь, переступить через команду мозга, а он, диктатор, повелевает: иди и возьми. Милая, любимая, родная Марина – ослушайся! Заклинаю, ослушайся! Один раз, второй, третий. И шаг за шагом лимбическая система твоего мозга самоотрегулируется, вернётся к нормальному режиму работы – и навязчивое состояние уйдёт!

Логинов подъезжал к Светлогорску. Год назад, выбирая для жизни этот далёкий от шумных мегаполисов городок с его холодным морем воробьиного цвета, взлохмаченными кустами жасмина и сирени в скверах, игрушечными особнячками, похожими на декорации к какой-то камерной опере, янтарными лавочками и неспешными жителями, он загадал: здесь всё будет иначе. Марина сразу полюбила их новый уютный дом, каменную набережную, толстых нагловатых чаек, особый вкус балтийского воздуха, глубокий и пористый, в который забыли подлить должную порцию курортного солнца.

– Давай никогда не будем жаловаться на погоду, – как-то предложила Марина.

Логинов вспомнил слова жены, и сердце заныло от нежности к ней. В такие минуты Марина казалась ему совсем юной девочкой, хрустальной и трогательной. Он любил смотреть на неё по утрам, когда она, сонная и тёплая, лежит, свернувшись калачиком и прижимая подушку к животу, а солнце осторожно трогает её лоб растопыренной пятернёй, и от бликов веки её подрагивают, и забавно морщится нос; и как смешно она фыркает, когда пьёт газировку; и как дует на чашку с обжигающим чаем – сосредоточенно, нахмурив брови и вытянув трубочкой губы. Он хранил в памяти малейшую деталь, связанную с женой, и подчас ловил себя на мысли, что сентиментальничает в прошедшем времени. Так вспоминают с болезненной маятой в сердце что-то ушедшее, что не вернёшь. Но она же здесь, его Марина, его Мышка, и ничего ведь не изменилось. Но сознание настырно рисовало ему прошлое, чертило какие-то графики в голове, разлиновывало мозг на сектора – и всё уже было, было. Прошло. Настоящее никогда не будет таким томительным и сладким, как прошлое, никогда. А для того чтобы быть счастливым мечтами о будущем, по-настоящему счастливым, нужен талант, каким обладают лишь единицы, и талант этот плохо лечится даже барбитуратами. Только прошлое способно питать тебя, и как бы ты ни внушал себе, что надо жить сегодняшним днём, тебе не обмануть своё нутро. Даже если ты врач.

Логинов гнал прочь неуёмную тоску и никак не мог ответить сам себе, что же ему не грезится о настоящем? И он чувствовал за это вину перед Мариной и ещё сильнее хотел уберечь её от всех на свете зол, защитить, согреть, сделать что-нибудь для неё, ради неё, во имя неё. Логинов вновь нырял в какие-то утешающие эпизоды прошлого и снова и снова думал о том, что в большом долгу перед Богом за счастье быть рядом с Мариной. И каждый раз неизменно спрашивал себя, как же случилось так, что она согласилась быть рядом с ним.

Они познакомились случайно. Было это девять лет назад в Петербурге, в душный июньский полдень, когда город парил в полусонном мареве, облепленный тополиным пухом, пёстрыми туристами, чешуйками катеров на Фонтанке и бордовыми лепестками маркизетов летних кафе. Его затянувшийся роман с эгоистичной и взбалмошной докторицей, коллегой по цеху, высосал к тому моменту все жизненные соки, и, желая расстаться с пассией цивилизованно, Логинов зашёл в ювелирную лавку. Круглолицая хорошенькая продавщица-матрёшка, сходу оценив покупателя, поманила его к витрине с золотыми кольцами, но Логинов, неловко пытаясь вынырнуть из-под её липкой услужливости, пробормотал под нос: «Да мне что-нибудь этакое… Не прямо чтобы совсем этакое, но, знаете ли…» Продавщица понимающе кивнула, подвела его к чему-то сапфировому в немыслимой оправе и с немыслимым же ценником. Логинов честно пытался сфокусировать взгляд на вычурном ювелирном диве, но невозможное напряжение последних недель, адская головная боль и предстоящий нелёгкий разрыв с мучительно надоевшей женщиной не давали ему сосредоточиться. Чуть поодаль, возле витрины с эмалевыми яйцами, толпились японские туристы, оставлявшие на стекле отпечатки маленьких потных ладошек и с застенчивым любопытством поглядывавшие на Логинова из-под одинаковых клетчатых панамок. Он подмигнул им, они разом смутились и, синхронно затараторив, ткнулись носами во что-то выложенное на синей бархатной подушечке.

Логинов подумал, что браслет был бы уместен по случаю расставания, но выбор оказался неприятно сложен. Его толкнул плечом лысый лобастый парень, одетый нарочито дорого и небрежно, и продавщица тут же переключилась на нового покупателя. Было нестерпимо душно, несмотря на кондиционер, работавший во всю силу мощных лёгких, и Логинов уже пожалел, что зашёл в магазин, но тут увидел её. Марину.

Она стояла возле витрины с бирюзой, чуть наклонив к стеклу голову и беспрерывно поправляя падавшую на лицо прядку пружинистых рыжих волос, переливавшихся от магазинных ламп горячим медовым золотом. И было в этом лёгком движении её тонкой руки что-то совсем нездешнее, чистое, почти ангельское. Так котёнок играет с мохеровым клубком, осторожно трогая его лапой. Логинов загадал, чтобы она обернулась. Но она не спешила, увлечённая какими-то дешёвенькими кулонами на витрине. Он подошёл к ней совсем близко, но девушка будто и не заметила. И только когда жар, исходивший от него, коснулся её кожи, она вдруг вздрогнула и повернулась. Все последующие девять лет Логинов вспоминал этот перевернувший его жизнь миг и одержимо видел множество его повторений во всём, что напоминало бирюзу, – в море, плеске сосновых веток на ветру, шероховатых подпалинах на медной ступке, мартовском инее на водосточных трубах и в холодных серо-голубых глазах Марины, в которых он беспомощно тонул, так до конца и не поверив, что она стала его женщиной.

– Простите, – сказал он ей тогда, у витрины, – не могу ли я довериться вашему вкусу?

Её лицо было свежим и невероятно юным. Золотистый румянец во всю щёку, фаянсовая, почти прозрачная кожа, какая бывает только у рыжих людей, чуть удивлённые брови тёмного медно-коричневого бархата и чудной лепки губы не оставляли ни малейшего сомнения: пред ним та самая девушка. Та самая. Та самая. Это её он ждал всю жизнь, её, только её!

Марину нельзя было назвать абсолютной, безупречной красавицей, но именно в этих немного неправильных чертах лица, в остром лисичьем подбородке, чуть вздёрнутом носике и большой круглой родинке на левом виске он увидел свою будущую жену, увидел сразу и даже испугался.

– Моему вкусу? – улыбнулась она. – А с чего вы взяли, что он у меня безупречный? Может быть, лучше позвать девушку… – Она поискала глазами продавца.

– Не надо никаких девушек, – жарко перебил Логинов, – если вы не очень спешите, я был бы счастлив… помогите мне выбрать…

Он говорил сбивчиво, отводя глаза, будто просил о чём-то постыдном.

– Ну, хорошо, – весело ответила она. – Какое у вас событие? Свадьба? Юбилей?

– Да нет, – Логинов задумался. – Просто…

– Просто? – девушка вновь улыбнулась и посмотрела на него с уважением. – Понимаю.

– Да нет, не понимаете… – начал было Логинов, но вовремя сообразил, что не готов сейчас рассказывать ей о расставании с подругой. – В общем, что-нибудь на память.

Она подняла подбородок к потолку, задумалась и принялась закидывать его вопросами: какого возраста дама, брюнетка или блондинка, темпераментна или хладнокровна, какие ароматы предпочитает – цветочные или пряные, ведь это важно, очень важно, тонкие ли у неё запястья и шея и нет ли фотографии с собой.

Фотографии у Логинова не было. Он заворожённо слушал, мало понимая смысл её воодушевлённой трескотни, что-то кивал на реплики об александрите и опале, поддакивал и без конца благодарил, как провинциальный проситель. В итоге они выбрали пузатую серебряную шкатулочку для колец, украшенную на персидский манер крупными фасолинами бирюзы и треугольными ярко-розовыми кораллами. Нутро подсказывало Логинову, что подарок довольно скромный, простенький и никак не подходит для события расставания, тем более подруга его предпочитала исключительно золото, но Марина, держа шкатулку в руках и восхищённо гладя длинным пальцем крышечку, восторженно сказала:

– Вашей даме точно понравится. Я была бы счастлива получить такую.

Судьба сувенирной коробочки была решена.

Логинов старомодно – с поклоном – поблагодарил девушку, уже зная, что подарит шкатулку именно ей.

Приглашение на кофе Марина приняла. От подарка отказалась. Согласилась взять его лишь через месяц знакомства, а с ним и множество других знаков внимания – теперь уже золотых. Но близко не подпускала, распаляя страсть Логинова пространными обещаниями.

Он ухаживал за ней терпеливо, осторожно. Как охотник, шёл по рысьему следу, да она и сама была рысь – и разрез глаз, и рыжая масть. Он чувствовал, что у неё кто-то есть, бесился от ревности, Марина же пожимала плечами: «Я ничего тебе не обещала. Если хочешь уйти – я тебя не держу».

Да, он хотел уйти, но не мог, был намертво привязан к этой ветреной девчонке и не понимал, почему не способен излечиться от выматывающей, убивающей его страсти. Колдовского в ней было столько же, сколько ангельского, и для него не существовало, не могло существовать других женщин. Логинов знал, что чем-то раздражает её, не понимал чем и очень страдал. Это от любви до ненависти один шаг, а от раздражения до симпатии – пропасть. И ни пройти её, ни переехать.

Логинов не сдавался. Настойчиво, с занудным постоянством ждал её часами в кафе, – а она могла вовсе не появиться; вышагивал под её окнами, как школяр, – а она, зная это, лениво задёргивала занавеску; доставал ей звезду с неба, жемчуг со дна моря, жар-птицу и Конька-горбунка – всё, что она желала, любой каприз, – а она подчас даже не удосуживалась вскрыть подарочную упаковку.

Логинов терпел. День, когда он понял, что больше не раздражает Марину, был самым счастливым за всю его жизнь. Нет, он пока ещё не любим и мечтать об этом не стоит, но в глазах любимой женщины он читал великую благость позволения быть рядом с ней. Без привычного равнодушия с её стороны, горечь которого он не смог забыть даже годы спустя.

В их первую ночь, когда она отдалась ему – небрежно, игриво, нарочито театрально зазывая его, так, что он был уверен: в любую минуту она остановится и скажет: «Я пошутила, Феликс. Ты что, поверил?» Он боялся быть вот так осмеянным, но желал её настолько сильно, что никакое возможное унижение не остановило бы его. Это произошло в загородном доме его друзей, уверенных, что Логинов с Мариной давным-давно пара. К этому моменту он делал Марине предложение выйти за него раз, наверное, десять. Каждый раз она отказывала, отказала и на этот.

Но Логинов не отступал. Их близость теперь стала еженедельной – по расписанию. Марининому расписанию. Логинову оставалось лишь подчиниться, и он радовался тому, что перешёл из категории «быть нелюбимым» в категорию «не быть любимым» – по сути своей это уже было огромной победой. Не спасительное лекарство, но и не яд, а хотя бы плацебо.

В ней всё было неправильно и оттого притягательно. При абсолютном музыкальном слухе Марина была патологически неспособна к иностранным языкам и даже к танцам. Декоративной косметикой она совсем не пользовалась, говорила, что ощущает себя грязной под слоем туши и пудры, но часами могла намазывать на себя все подряд пробники в магазине Tax free в ожидании задерживающегося рейса. Она никогда не пекла пироги, вообще терпеть не могла мучного, но с почти фанатичной дотошностью хорошей домохозяйки собирала рецепты булочек и кулебяк, отсортировывала их, подшивала в специальный альбом. Иногда она увлекалась диетами – всеми без разбора, сочетая их с изнурительными спортивными истязаниями тела, но при этом полнела с фантастической скоростью. Будто бы её чуткий метаболизм спешил восполнить гармонию несоответствия всем на свете стандартам.

Марина в ту пору заканчивала последний курс архитектурно-строительного университета, но по специальности работать не собиралась – уже была успешным свадебным дизайнером-флористом, востребованным в модной петербургской тусовке. Логинов видел иронию в том, что таскал ей огромные букеты, а она приносила «с работы» гирлянды из роз и орхидей, оказавшихся лишними в декоре банкетного зала. «Не бросать же их, они там умрут», – говорила Марина. Логинов перестал приносить цветы, и она даже как будто не заметила этого. Как часто не замечала его самого.

Однажды они поссорились. Логинов поехал проверить пациента в Гатчину, забыв мобильный телефон дома, и Марина, не дозвонившись ему, по его возвращении устроила сцену, обвинила в том, что, когда он нужен, его никогда нет и что она ему якобы надоела, приручил-поиграл-бросил, всё плохо, плохо. И несколько дней не брала трубку, когда Логинов звонил, – он был уверен, что она решила наказать его. «Пусть остынет», – решил он. Ему и самому нужна была пауза, короткая передышка в общении, хотя он знал, что не выдержит и трёх дней. Но через сутки ему позвонили.

– Феликс, здравствуйте. Я нашёл вашу визитную карточку. Помните, мы общались два месяца назад, вы приходили с Мариной Зайцевой ко мне на концерт?

Звонил один известный пианист, Ляминов, Маринин клиент. Логинов с трудом вспомнил, что в тот день как раз и была свадьба дочери Ляминова, и Марина должна была подготовить цветочные декорации и букет невесты, украсить какую-то арку и столы, навесить гирлянды…

– Понимаете, торжество через час. Уже прибывают гости, а цветов никаких…

Логинов с трудом сообразил, о чём твердит ему пыхтящий от возмущения пианист, а когда догадался, почувствовал, что сердце с ледяным зубастым звоном упало куда-то в желудок.

– Мы не можем до неё дозвониться. А ведь деньги заплачены. И праздник сорвётся…

Логинов не дослушал. Марина, конечно, была взбалмошной, капризной, но к работе она относилась ответственно, иногда даже чересчур, и представить, что она забыла или опоздала, было в принципе невозможно. Что-то случилось с ней. Что-то страшное.

Логинов судорожно набирал, один за одним, знакомые номера – родителей, подруг, сокурсников, цветочной базы, с которой она работала. Везде отвечали, что ничего не знают, советовали не паниковать. Телефоны родителей были вовсе отключены.

Не зная, что думать, Логинов испуганным зверем метался по городу, караулил её возле парадной, звонил в общее городское справочное по больницам – никаких следов. Он провёл мучительную ночь в машине, припарковавшись возле Марининого дома и глядя на тёмные глазницы её окон. А рано утром она позвонила сама и шершавым рогожным голосом без эмоций отрывисто произнесла:

– Их больше нет. Папы и мамы. Какой-то пьяный на БМВ. На Полюстровском. Машину разрезали, чтобы их достать.

– Ты где? – закричал в трубку Логинов.

– В Мечникова.

Он сорвался, понёсся через весь город в больницу. Марина сидела, сгорбившись, на дерматиновом топчане в приёмном покое и, зябко обняв плечи, чуть-чуть покачивалась, глядя в одну точку. Санитарка рассказала ему, что пыталась уложить бедную в процедурном кабинете, пока за ней не приедут, но та отказалась, сидит вот горемычная, качается.

Логинов поднял Марину на руки, отнёс в машину.

– Ничего, Мышка, мы справимся! Справимся!

– Ты больше не оставишь меня? – по-детски спросила она.

«Больше…» Он захлебнулся, подавил какие-то ненужные междометья и сипло выдохнул:

– Никогда, Мышка.

Других слов у него не было, только горьковатый комок у корня языка и бесконечная нежность к этой девочке. Вот так вот: он, врач, умеет разговаривать с пациентами в любой ситуации, а здесь все слова выпарились, улетели куда-то.

– Мы справимся, – только и мог выдавить из себя Логинов.

Не существовало на свете ничего, что бы он не был готов сделать ради неё в эту минуту.

Но «справиться» Марина не смогла. Тяжелейшая депрессия, длившаяся после похорон месяц, совершенно выпотрошила её. Марина похудела до прозрачной невесомости папиросной бумаги, рыжие волосы потускнели, стали похожи на соломенный голик. Разговаривать она отказывалась, большей частью лежала на кровати, отвернувшись к стенке, и Логинов, переселившийся к ней в квартиру на это время, настоял, чтобы её поместили в хорошую частную клинику под крыло профессора Станкевича.

То ли лекарства и уход сотворили чудо, то ли время, как всегда, оказалось лучшим профессиональным врачевателем, но недели через три Марина ожила. В день выписки она, ещё бледная, как-то по-особому посмотрела на Логинова и спросила:

– Куда ты меня отвезёшь?

– Домой, Мышка. А хочешь, поедем в хороший ресторан? Или в Сестрорецк, на залив? Всё, что ты хочешь.

– Нет, – спокойно ответила она. – Куда ты отвезёшь меня после свадьбы? Говорят, в Индии чудесно…

Марина смотрела на него лукаво, а он, как пластиковый бульдожик на автомобильной торпеде, лишь кивал. Ослышался ли?

– Или ты передумал на мне жениться? – снова спросила Марина и прижалась лбом к его плечу.

Логинов замер. И любовь, не вмещавшаяся внутри, давившая на лобные кости и рёбра большим натруженным кулаком, вырвалась из него пузырчатой пеной, как сбежавшее из ковшика молоко, – приподняв и уверенно сдвинув набок тяжёлую крышку.

Перемены, произошедшие с Мариной после свадьбы, сыгранной торопливо, без размаха, свойственного её клиентам, – по её же собственному желанию, – были потрясающими. Она превратилась в домашнюю послушную жену, улыбчивую и незлобивую. Точно нагулявшаяся и оторавшая своё кошка, ставшая в одночасье ласковой и охочей до человеческой руки. Логинов, ожидавший всякого, к такому оказался даже не готов. Он смотрел на жену и, каждый день ожидая коварного подвоха, отказывался верить реальности. Марину будто высосали всю целиком, а потом вдули другую Марину.

Станкевич лет десять назад рассказывал об одном своём пациенте по фамилии Ботвин, крупном бизнесмене, злобном и нахрапистом, проходившем некогда сразу по двум уголовным делам, но удачно отвертевшемся от грозившего ему срока. Бизнесмен этот как-то сорвался, взбрыкнул, выгнал из дома жену с детьми, уволил подчинённых, испортил отношения с уважаемыми в городе людьми, а когда осознал масштаб содеянного, заперся в кабинете с явным суицидальным намереньем. Но купленного «по случаю» за большие деньги макарова до виска так и не донёс – уснул на полдороге, уронив голову на кипу бумаг. Проспал Ботвин в летаргическом бульоне месяца полтора и вышел из него переродившись. Так из личинки насекомого выползает на сушу другое существо, преодолев все витки лабиринта. Заметно было сразу, что проснулся он другим человеком: тихим, бессловесным, почти что блаженным. Повинился перед всеми, продал бизнес и уехал с семьёй в глушь месить сапогами грязь и взлелеивать маленькое трёхкоровое молочное хозяйство. Его вкусы, привычки поменялись полностью, и даже манера речи и дикция стали иными. Жена его до сих пор верит, что мужа, пока он спал, «там», в эфемерных паутиновых высях, подменили.

В чём-то она права. Учёные умы, наблюдавшие Ботвина после летаргии, связывали такое поведение с альтернирующим сознанием, но Станкевич с выводами не спешил, ведь самоидентификация пациента осталась: он помнил в деталях всю свою биографию, признавал семью, откликался на собственное имя. Напрашивающийся диагноз множественности личности не подтверждался. Но «сопор» – на медицинском языке «глубокий сон», записанный в историю болезни как ключевое событие, послужившее триггером к дальнейшему нарушению психики, не давал Станкевичу покоя. И лишь спустя много лет этот новообращённый фермер, случайно встретившись с доктором в аэропорту, признался ему, что всё это время обманывал врачей, а на самом деле его зовут так-то и так-то, а биографию и остальные подробности ему рассказал один околокриминальный делец по фамилии Ботвин «там, в той комнате». И дату исповеди назвал – она выпадала на день, когда он глубоко спал, утыканный датчиками и трубками.

Вот и Логинов иногда с грустной улыбкой думал, что, может быть, Марина побыла в «той комнате», поменялась с кем-то телом и сейчас живёт счастливо где-нибудь в городе, носит короткую стрижку, капризничает по пустякам и дарит счастье кому-то другому. А в теле её, таком прекрасном, молочном, желанном, живёт другая Марина – та, которую он никогда не знал.

Как бы то ни было, замужество, без сомнения, пошло ей на пользу. Но в моменты привычной, выкристаллизованной, даже приторной мещанской гармонии, в которой всё на своих местах, выстирано, отутюжено, выскоблено до хромового блеска, прожарено до хрустящей корочки и подрумянено до рекомендуемого кулинарными книгами лакового цвета, Логинов иногда скучал по прежней Марине – тонкой, острой, непредсказуемой, сводящей с ума одним движением брови и такой царственно-недоступной.

* * *

Вспоминая историю знакомства с Мариной, их жизнь, мотания по Европе, Логинов не заметил, как подъехал почти к самому дому. Оставалось лишь обогнуть большой светящийся супермаркет. Он подумал, что надо бы купить вина и сыра и, может быть, что-то ещё из продуктов. Логинов остановился, вынул мобильный телефон и набрал номер жены.

– Да, – резко ответил знакомый голос.

– Мышка, тебе надо что-нибудь в продуктовом?

Была длинная пауза, прежде чем Марина ответила:

– Нет.

– А фрукты? Мандарины ещё есть?

– Ман-да-ри-ны?.. – протянула она.

– У тебя всё в порядке? – замирая от сковывающего предчувствия, осторожно спросил Логинов.

– Да, милый. Заканчивай работу и приезжай домой.

Голос.

Голос был её, но всё же другой – с едва слышимыми нотами натянутого металлического провода, и Логинов, отбросив на сиденье мобильник, нажал на газ. Машина взвизгнула, выпуская из-под колёс фонтанчик весенней жижи, и резко рванула с места. Супермаркет уже оставался позади, но каким-то боковым зрением Логинов вдруг увидел на парковке Маринин жёлтый «ситроен». Резко затормозив и едва вписавшись в поворот, он влетел на парковку навстречу выезжающим покупателям, раздражённо сигналившим ему, и, бросив автомобиль прямо у раздвижных стеклянных дверей, вбежал в магазин.

Она стояла у рядов с чайниками и кофеварками, вытянутая и напряжённая, как солистка школьного хора перед дебютом, почти на грани истерики. Пальто было расстёгнуто, конец длинного шарфа сполз до самого пола. Её шея казалась длиннее, рельефнее, а губы, обычно мягкие и чуть припухшие, теперь бледнели невнятной полупрорисованной линией. Логинов замер у высокой стойки с мелочами, наблюдая за ней, пытаясь поймать её мысли, опередить их. Марина не шевелилась, лишь чуть приподнялась на носки, вглядываясь в какую-то одну ей видимую точку между картонками ценников. В руке она всё ещё держала мобильный телефон, механически постукивая ногтём по его корпусу.

Она выжидала, как выжидает лисица перед норой полёвки, едва дыша, вслушиваясь в пёстрое крошево магазинных звуков и втягивая в ноздри воздух. В проходе появилась полная женщина в зелёном растянутом свитере, похожая на большую гусеницу. Она толкала перед собой тележку, на дне которой, прямо на расстеленной куртке, сидел краснощёкий мальчуган в ярко-синем комбинезончике и сосредоточенно пытался построить из пакетов с сухими кашами нехитрую пирамидку.

И тут вдруг Марина встрепенулась, чуть заметно дёрнула плечом и пошла вдоль ряда, держа спину прямо и вытянув вперёд подбородок. Логинов направился вслед за ней.

Марина двигалась легко, переступая с носка на носок и делая перекат на пятку. Это напоминало начало какого-то завораживающего танца, выход на круг перед дикой тантрической пляской – так напряжён был каждый её мускул. Она машинально опустила телефон в карман пальто, и Логинов заметил, как зашевелился драп на островке квадратной карманной нашлёпки: её пальцы нервно перебирали мелочь. Толстуха повернулась всем корпусом к полке и близоруко склонилась к ценнику. Большая хозяйственная сумка стояла в корзине рядом с мальчуганом, и из её раскрытого зева торчал кончик красного лакового портмоне.

Марина подплыла к тележке, не замеченная женщиной. Только мальчик взглянул на неё ясными глазами и, громко вякнув, улыбнулся мелкозубым ртом. Не глядя на ребёнка, она протянула руку к портмоне…

– Мариша! – окликнул её в этот момент Логинов. – Вот ты где, красавица моя! Я тоже заехал сюда, у нас кончился сыр и…

Он быстро шёл к ней, скороговоркой произнося слова. Она не повернулась на его голос, лишь мгновенно отдёрнула руку, вильнула плечами и быстро направилась прочь от тележки. Логинов ускорил шаг, пытаясь догнать её, и краем глаза уловил, что портмоне так и осталось в тёткиной сумке. Дойдя до конца ряда, Марина побежала. Этого он никак не ожидал. Продвигаясь к выходу, она задевала плечом покупателей, те недовольно бурчали ей вслед. Логинов бросился за ней, лавируя между тележками и стойками. Почти у самых касс он успел схватить Марину за локоть, но она изогнулась тонким деревцем, и рука её выскользнула из рукава – вытекла тонкой шёлковой косынкой, вспорхнула, пальцы затрепетали в воздухе. Логинов стиснул её запястье, резко развернул к себе.

Марина смотрела на него и сквозь него, и зрачки её были расширены, как бывает в детстве, когда окулист закапывает глаза. А в глазах этих – пойманное случайным арканом счастье и такое невероятное, неистовое удовольствие, какое Логинов замечал у неё только на высшем пике близости, когда полсекунды – и она закричит от наслаждения, взлетит и обмякнет в его крепких руках. Он тряхнул её за плечи и только тут увидел, что в другой руке у неё детская вязаная шапочка, и пальцами Марина пытается втянуть её в рукав пальто, как в тёмное надёжное дупло, по-паучьи схватив за темя ярко-синий лохматый помпон.

10

Марина сидела на кухне, отстранённо глядя на Киру и грея ладони о большую чашку с какао. Хотя в помещении всегда было тепло, даже жарко, руки у неё постоянно зябли. Кира щебетала о ерунде, как они договорились накануне с Логиновым, и пыталась хоть как-то сместить акцент с монолога на диалог. Марина вяло отвечала на её вопросы, то и дело по хозяйскому гостеприимству, а больше на автомате придвигая к ней пузатую вазочку с печеньем или варенье в стеклянной ребристой розетке. Ясное субботнее утро, редкое, нежное, подарило неожиданное солнце, и кухня вмиг стала полосатой от его лучей. Марина выглянула в окно: в кособоком скворечнике на сосне уже поселился жилец, хозяйничает там, хвост торчит из крохотной дверцы, шевелится…

– Да, я тоже заметила, там птичка, – отозвалась Кира.

Марина вздрогнула. Ещё не хватало, чтобы она начала произносить свои мысли вслух!

В дверях появился Логинов в спортивной куртке, с ключами от машины на пальце.

– Феликс! – Марина встрепенулась, подошла к нему, обвила руками его шею. – Может, не поедешь?

– Ну что ты, родная! Надо ехать, сама знаешь. Зато завтра мы целый день будем вместе.

– Да, я понимаю. – Вгляд её потух.

– Ну, ну, Мышка, – шепнул он ей. – Мы же договорились, ты проведёшь немного времени с Кирой. Я слышал краем уха вашу милую болтовню. Уверен, вы подружитесь.

Логинов взглянул на Киру, мгновенно ему улыбнувшуюся одними глазами, по-собачьи преданными, ощутил, как вздрогнули плечи Марины в его руках и как холодны её ладони, и сразу понял: нет, подругами им не быть.

Марина проводила его до машины, что раньше делала редко, ещё раз обняла, ткнулась лбом ему в плечо, будто прощалась не на пару часов, а по меньшей мере на неделю.

– Феликс, она мне не нравится. Выспрашивает всё…

– Марина, – твёрдым голосом ответил Логинов, – относись к ней как к врачу. Она и есть будущий врач.

– Но я не больна! – жарко возразила она. – Да, ты настоял, чтобы у меня была компаньонка, но, уверяю тебя, мне самой с собой не скучно.

Логинов вздохнул. Этот разговор происходил между ними уже неоднократно. «Я не больна. Я не скучаю…»

– Мышка, пожалуйста, прошу тебя! Просто делай то, что я тебе говорю, ладно? Ты же согласилась с тем, чтобы рядом был кто-нибудь, пока меня нет.

«Ложь. Мне никто не нужен и ты знаешь это!» – хотела сказать она, но Логинов уже закрыл дверь автомобиля.

Подождав, пока машина скроется за воротами, Марина вернулась в дом. Было неимоверно одиноко, особенно в присутствии чужой девицы на кухне, и одиночество это сидело в ней набухшим сугробом – внутри, под сердцем, и сверху, и у горла…

Кира… Вот ещё свалилась на голову! Но муж попросил быть с ней поласковей. Зачем ему это? Что он успел рассказать о ней Кире, какими словами? Что она знает?

Горячие тупые иглы вонзились в виски, а руки похолодели, кажется, ещё больше.

– Я собираюсь на прогулку, – медленно произнесла Марина, стараясь не глядеть на гостью.

Кира тут же вспорхнула и принялась одеваться.

Они вышли к пляжу, тихому и сонному, с кружевной стеклянной корочкой подтаявшего льда на сыром песке и редкими пятнами умирающего снега – серого, ноздреватого, с чёрным траурным кантом по контуру кучек, будто кто-то подпалил их. Ещё совсем немного – недели две-три, и деревья у набережной брызнут листвой. Сейчас же их худые угольные стволы вытянулись оголёнными проводами. Еловые ветви, толстые, как лапы породистого щенка, почти касались мокрой земли. Воздух был удивительно прозрачен и выверен до оптического идеала, словно отрегулировали чёткость в окуляре.

Марина куталась в широкий вязаный шарф и молчала, изредка кивая на какие-то реплики Киры. Больше всего ей сейчас хотелось побыть одной.

Точно услышав её мысли, Кира замолчала, и Марина была ей за это искренне благодарна.

Они остановились у кромки воды, схваченной белёсыми обветренными губами наледи. Впереди, насколько видел глаз, море было свободно и необыкновенно спокойно. Марина втягивала острую морскую взвесь ноздрями, не могла надышаться, чувствовала себя умирающим больным, которому поднесли живительную кислородную маску. Кира стояла рядом, свежая и красивая. Прекрасная. Преступно молодая. Марина вдруг посмотрела на неё глазами мужа и почти физически ощутила десятилетнюю разницу в возрасте между ней и собой. Логинов не святой, он вполне может увлечься ассистенткой, такой милой, услужливой и, конечно, доступной. Но, к некоторой доли своего удивления, ревности Марина совсем не испытала. Пусть тешится.

Конечно, она благодарна ему. За всё. За то, что вытащил из беды, когда она задыхалась в глубочайшей депрессии после гибели родителей, по сути – спас, ведь было уже кое-что припасено, чтобы заснуть и не проснуться. Он доказал, что можно, можно продолжать дышать. Он вернул ей её саму. Он сделал её жизнь комфортной, рядом с ним можно ни о чём не задумываться, просто жить, и всё. Превратиться в домашний овощ – он всё равно будет её обожать. И за что ей такое счастье? Ведь в глубине души она понимала, что не стоила того. Даже ребёнка была не способна ему подарить. Её тело, путь ещё крепкое и желанное для мужа, но пустое и омертвевшее внутри, каждую ночь говорило ей, что всё бессмысленно, нет и никогда не будет счастья в обладании друг другом. Всё временно, зыбко, будто взял у Бога в долг, а отдать не можешь. Нельзя бесконечно быть счастливым только от присутствия друг друга, в этом есть что-то гибельное. А любовь – слишком книжное слово, слишком затасканное.

Думая о муже, Марина снова и снова ловила себя на том, что в ней живёт неблагодарный монстр, притаился вот, растопырил локти под ороговевшей диафрагмой и медленно её пожирает. Чувство постоянной вины перед близким человеком – самый губительный яд. Если бы Логинов бросил её…

Марина остановилась. Подобные мысли ещё никогда не приходили ей в голову.

Если бы Логинов бросил… Наверное, это невозможно, но именно тогда она бы наконец стала жить. Гусеница бы проснулась, превратилась в бабочку, путь однодневку, пусть даже блёклую моль, но этот один-единственный свой день она прожила бы по-настоящему! Как? Неважно! Один день! Одной!

Феликс. Любящий, талантливый, идеальный… Его слишком, слишком, слишком много в её жизни! Это душит её, убивает, высасывает всю её без остатка. Поэтому так сухо внутри, пусто, скверно. Но ничего уже не изменить… Да и не хватит ей сил даже попытаться.

Марина по-рыбьи глотнула воздух ртом и мгновенно устыдилась своих мыслей. Ещё больше втянув голову в панцирь шарфа, она краешком глаза посмотрела на Киру. Не дай бог, сказала что-то вслух. Но Кира шла рядом, молчала, думала о чём-то своём. Поймав Маринин взгляд, она сразу заговорила, будто ждала разрешающего сигнала:

– Не хотите сходить на концерт? Феликс Георгиевич говорил, что вы любите музыку, а я как раз искала компанию, у меня два билета на Брамса.

«А она не дура, – подумала Марина. – Билеты, конечно, всучил ей Феликс».

– Кира, можно вам задать один вопрос?

– Да, – Кира растянула губы в очередной улыбке.

– Сколько вам обещал платить мой муж?

Кира мгновенно назвала цену, ничуть не смутившись вопросом, и вновь замерцала белозубой улыбкой. Марине захотелось крикнуть: «Да прекрати же скалиться!» – она злилась на себя за мелочное раздражение к девушке, коллеге мужа, невинному существу. Цена же была обычной, сестринской – как за несложный уход, почасовая ставка. Так объяснила Кира. Марину даже немного обрадовало то невозмутимое простодушие с лёгким привкусом цинизма, с каким она вела разговор о собственной стоимости.

– Хотите, я дам вам в два раза больше за одну услугу?

– За то, чтобы я отпустила вас в магазин?

«Вот как! Похоже, Феликс её осведомил обо всём. И выдал, конечно, свою версию происходящего».

– Нет. В магазин мне не надо. Я просто хочу побыть одна. Недолго.

– Это исключено, – голос Киры окрасился металлом.

– Кира, мне нужно просто немного свободы. Я привыкла ходить одна по заливу и думать без присутствия посторонних.

Кира молчала. Но уже хотя бы не улыбалась.

– Я не лукавлю. Я дам вам денег – двойную вашу суточную зарплату, вы пойдёте погреетесь в кафе. Через час встретимся здесь же.

С визгом пролетели над головой чайки. Они дрались прямо в воздухе, свёртываясь в серо-белый орущий комок. Большой кусок булки упал на набережную, и птичья базарная ватага молнией ринулась за ним, рискуя разбиться о камни.

– Нет, – твердо ответила Кира. – И очень прошу вас, Марина, больше о деньгах со мной не заговаривайте.

– Ответьте мне… Только, пожалуйста, честно… – Марина на секунду замешкалась, сглотнула и с трудом продолжила: – Вы думаете, я, оставшись одна, пойду куда-нибудь и что-нибудь украду? Ну же, скажите правду. Клянусь, муж об этом не узнает!

«Давай же, девочка, соври мне. Посмотрим, какой из тебя будущий психиатр!»

Глаза Киры осветились холодным хлёстким огнём.

– Да. Я именно так и думаю, – ответила она и снова улыбнулась, как лезвием полоснула.

* * *

Марина шла вдоль берега, и корочка льда на песке хрустела под ногами, точно сухая галета. Кира осталась стоять у входа на пляж, насторожённо наблюдая за ней издалека. Так они договорились. Человеку необходимо одиночество, как необходима питьевая вода. Одиночества Марина жаждала, но от него же и безмерно страдала. Её одиночество было абсолютом. Оно казалась ей огромным шаром, с каждым годом прираставшим в объёме, как снежный ком, а она, Марина, идёт себе, идёт, вот как сейчас по холодному пляжу, и катит этот тяжеленный шар впереди себя, точно жук-навозник.

«Ты всегда одинок. Всегда. Только замечаешь это, когда случается беда», – вспомнила она слова отца и вновь подумала, что самая большая беда ещё не случилась, но вот-вот произойдёт. И рядом не будет никого. Самый близкий человек – муж – всё равно чужой. Он не знает и никогда не узнает её, как бы ни старался. Да, он хороший, тревожится за неё, девицу подослал, сам не отпускает ни на шаг. Всё это волей-неволей внушает мысль, что она больной, очень больной человек. А Марина не больна, нет. Одинока – да, но не больна. А Феликс поднимает шум из-за ерунды. Что-то произошло вчера, что-то… Марина помнит день по минутам, за исключением, может быть, пары мгновений. Супермаркет. Откуда-то появляется муж, трясёт её за плечи. Зачем? Детская шапочка? Какой-нибудь ребёночек обронил, она, вероятно, подняла. Зачем так переживать?

Да, она согласна, была пара некрасивых эпизодов, но не здесь – в Риге и, кажется, в Праге. Марина ясно помнила только случай с зонтиком, страшненьким, серым с фисташковыми горошками. У него и спица выгнута, такой выбросить не жалко. Как тогда началось? Она поглядела на зонт – мимолётом, краем глаза, и вдруг ей стало нестерпимо жарко, горячо, взрывная кислота вскипела в желудке и горле. И мгновенно накрыло удушье, такое тяжёлое, как бетонная плита – не приподнять её, не сдвинуть. Кто-то огненный внутри пытался разломать её ключицы и выползти наружу. И тут же пришла кристальная уверенность, что произойдёт что-то страшное, непременно произойдёт, если она не дотронется до этой глупой вещицы. Надо просто коснуться, и всё. Боль, жар, удушье уйдут. А зонт, как единственный спасительный блокиратор заряда, заберёт электричество, разрядит напряжение. Больше никаких средств нет… Впрочем, так и случилось. Не схвати его Марина, её разорвало бы на части.

Было страшно. А потом хорошо. Очень хорошо.

С тем жёлтым платком «Гермес» было иначе. Просто захотелось взять его. В темени стучало: подойди и возьми. Это не криминал, не убийство же. Ничего, в сущности, дурного. Она бы подержала и отдала. Психологи и психотерапевты сами себе противоречат: то говорят, что нельзя сдерживаться – совсем нельзя, и если очень хочется, то надо непременно себе позволить. А то вдруг качают умными головами, смотрят как на ненормальную. Как им всем объяснить? Это как недержание во сне – совсем невозможно терпеть. Ты пытаешься, но ничего не получается. И пружина внутри распрямляется, толкает тебя вперёд, а ты уже не можешь соображать, только понимаешь: если сейчас ты не возьмёшь платок, зонт, заколку, что-то ещё, то твоё сердце и лёгкие с треском расползутся.

Для этого нет слов, и даже в мыслях сейчас, вышагивая по сырому пляжу, Марина не находила близких понятий, чтобы обдумать всё, что происходило с ней. Зонт, платок, запонка… Ты никогда не знаешь, какая безделушка зальёт желанием твой мозг. И почему именно она, а не то, что лежит справа или слева.

Мысли о Феликсе были сейчас неприятны. Он её не поймёт. Он врач, он считает, что лечит, впрыснул вчера на ночь в вену что-то… Её не лечить надо, а просто понять, выслушать, встать на её сторону. Не в этом ли заключается любовь, о которой он так любит ей говорить? Не надо. Ничего не надо. Тем более слов.

Марина развернулась и пошла по берегу обратно. Дойдя до Киры, она сухо поблагодарила её за предоставленное блаженство побыть одной и кивнула в сторону дома.

Шли молча. У калитки Кира взяла Марину под локоть.

– Хочу предложить вам кое-что.

Марина с интересом взглянула на неё.

– Что?

– Назовём это сделкой. Когда мы будем выходить из дома, вы сможете гулять одна. Я буду идти за вами на расстоянии. Наблюдать, но не подходить.

– А если мне захочется… – Марина помедлила. – Если мне захочется зайти одной в магазин?

– Я пойду за вами.

– А если я что-нибудь возьму и спрячу в карман?

– Я не буду вмешиваться. Просто понаблюдаю. Не подойду к вам.

Марина чуть заметно улыбнулась – впервые за сегодняшнее утро.

– Что вы хотите взамен?

– О, сущую ерунду, – снова зажглась улыбкой Кира. – Мне далеко ездить к вам из Калининграда. Машины нет, у автобусов в межсезонье расписание неудобное. Вы позволите иногда ночевать в вашей комнате для гостей?

В небе заплакала птица, протяжно перекатывая в горле воющие – какие-то нептичьи – звуки, у Марины тяжело, с уханьем, стукнуло в сердце.

– Договорились, – сухо ответила она и пошла открывать дом.

* * *

Логинов попрощался с Гольфистом и вышел из кофейни. Они иногда встречались вне врачебного кабинета, и Логинов находил в этом пользу для пациента, хотя другим таких уступок не делал: для визитов есть «официальное медицинское место», как выразилась когда-то его пражская уборщица. Гольфист вышел следом, встал у двери – одна рука уткнулась в бок, в другой – неизменная клюшка для гольфа, лысина блестит, глаза светятся. Откашлялся, крикнул вдогонку:

– На юбилей жду с супругой!

– Непременно, Геннадий Андреевич! – махнул ему Логинов.

У Гольфиста наблюдалась ремиссия. Он больше не чудил. Не рыл лунки, где попало, не путал головы мопсов с мячами, не стриг общественные городские лужайки под идеальный клубный газон. Хотя по-прежнему оценивал людей и события по своим спортивным меркам и украшал речь «гольфийским» сленгом. Но в этом нет патологии. Ну и ещё с клюшкой не расставался. Впрочем, Логинов надеялся, что теперь клюшка для него – лишь аксессуар, а не психопатийный тотем. «Черчилля тоже без трубки не видали!» – хохотал Гольфист, обычно постукивая клюшкой по ботинку, как наездник стеком по сапогу. И ещё оставался маленький пунктик: больше всего на свете он хотел удачно забить свой шестнадцатый мяч. Пятнадцать проходили гладко, а вот шестнадцатый никак не давался.

Как бы то ни было, очень, очень кстати, что можно отпустить Гольфиста в свободное плаванье, без еженедельных встреч. На ближайшее время Логинов хотел сконцентрироваться только на Моссе. Именно это и было причиной сегодняшней встречи в кафе. Логинов условился с Гольфистом теперь просто созваниваться, а встречаться раз в один-два месяца, если не будет симптоматики. В такие моменты перед глазами мутным призраком всплывал образ профессора Станкевича, ехидно поджимающего губы: «Смотри, Феликс, не упусти пациента. Он всё-таки нездоров».

«Не упущу», – мысленно ответил ему Логинов и пошёл вдоль тихой улочки района Амалиенау.

Здесь всюду чувствовалось дыхание старого Кёнигсберга – с его прусской основательностью и педантизмом, проявляющимся даже в нумерации: считаются не дома, а подъезды – квартиры в каждом из них «обнуляются». Черепичные крыши блестели на мартовском солнце, как глянцевые лакричные пластинки. Снег в городе уже растаял, и лишь побелённые голубями скамейки вызывали в памяти образ недавней зимы. Логинов смотрел на чугунное узорочье решёток, на набухшие нижние веки балконов, на громоздкие дубовые двери и думал о том, что прусский дух не выветрится отсюда как минимум ещё пару столетий. Где-то здесь, надвинув шляпу по самые брови, бродит дух старика Канта, заглядывает в гости к духу приятеля-книжника, и вместе они садятся за овальный кривоногий столик в гостиной, у полураскрытых створок высокого окна, пьют чай из белого крутобёдрого чайника, закусывают марципаном и долго спорят о метафизике чистого разума.

Логинов вышел на бульвар с разлапистыми низкорослыми тополями. Вдали показались витые решётки и большеглазые фонари на тонких длинных шеях, облепившие трёхэтажные немецкие особнячки. Он дошёл до церкви Луизы, и мысли о Моссе вернулись сами собой. Это его район, и, может, он сейчас где-то рядом, в одном из этих домов, за задёрнутыми шторами, несчастный, умирающий от звеняще-льдистого страха, не способный даже позвать на помощь, мучительно осознающий предательство самого близкого человека.

Думая о Викторе, Логинов в который раз ощущал невероятную, магнетическую с ним близость. Такого не было ни с одним из его пациентов. Они оба – по разную сторону баррикады, именуемой фобией, – всё-таки чем-то были фатально схожи. Логинов пытался объяснить себе, чем именно, но не находил слов, чувствовал это скорее на подсознании, на каком-то молекулярном уровне. Словно клоунская насмешка – непохожесть внешняя, возрастная, духовная, телесная. У них разная биография, разный социум, они едят разное и о разном думают. Вот только оба дышат калининградским воздухом, а больше совпадений нет. Ну и ещё оба бездетны, что женатых мужчин сближает подчас иногда сильнее, чем замужних женщин. Впрочем, Логинов был уверен, что Мосс не особо страдает от отсутствия детей, как, собственно, и он сам. Больше никаких пересечений. Никаких точек касания. Но всё же Мосс, как искривлённое зеркало его альтер эго, забрав огромную часть самого Логинова, превратился в его парадоксальное продолжение, в неподвластное никакой земной логике эхо его собственного голоса – преломлённого, искажённого до неузнаваемости, но всё же его. Как стадии развития одного и того же насекомого – да вот хотя бы бабочки. Метаморфоз от яйца до личинки, от личинки до хризалиды, от хризалиды до имаго. Только кто из них кто в этой цепочке, Логинов не знал.

«Как ты? Где ты? Что ты сейчас, в этот момент, чувствуешь?»

Рука сама потянулась к мобильному, нажала на вызов. Кира скажет точный адрес. Но Логинов тут же сбросил звонок. Она же с Мариной, глупо её беспокоить.

Кира мгновенно перезвонила.

– Феликс Георгиевич, вы что-то хотели?

– Извините, Кира, я забыл, что вы в Светлогорске. Набрал вас автоматически.

– У нас всё хорошо. Гуляем по пляжу, дышим воздухом. Так что вы хотели?

– Нет, забудьте. Если бы вы были в клинике, я попросил бы заглянуть в карточку пациента, прочитать мне адрес. Теперь уже не важно…

– Кто вам нужен? Мосс?

Логинов не успел удивиться, как она затараторила:

– У меня всё важное в голове. Наследственная память – от кочевых предков досталась. А Мосс для вас важен, я запомнила и его адрес, и график посещений, и телефон его записала на личный мобильный. Сказать?

«Умница, – подумал Логинов. – Или ведьма».

– Не надо телефон. Только адрес.

Дом Мосса оказался совсем рядом, в конце улицы. Вон он, за деревьями, с чешуйчатой крышей, петельками двух тонких антенн и жестяными венами водосточных труб. Логинов поспешил туда, даже не замечая, что ускоряет шаг, почти бежит, неотрывно глядя на кирпичный печной пенёк на черепице – будто ожидал, что Мосс сейчас вылетит из него.

Сердце гудело. Он завернул в нужный двор, подошёл к подъезду и замер. Дверь была распахнута. Глазам после яркого солнца чернота лестницы казалась особой – антрацитовой, могильной, дыхнула влажной землистой пустотой. Если бы Логинова спросили, как пахнет страх, он бы не задумываясь ответил: вот именно так, подвальной сыростью, безнадёжностью. И одиночеством.

Он отошёл на несколько шагов от подъезда, задрал голову вверх, пытаясь определить окно Мосса. Солнце блестело на стёклах, и голуби, серо-металлические в его лучах, мерили карнизы тонкими прозрачными ногами. Логинов долго смотрел, прищурившись от света, но отгадать было почти невозможно, и лишь сосредоточив взгляд на двух крайних от угла дома окнах последнего этажа, каким-то наитием понял: там, за ними, Мосс.

Что он делает в эту самую минуту?

Чем дышит? Дышит ли?

Где, где он? В комнате, в ванной?

Логинов достал телефон и набрал номер Веры. В это самое мгновение одно из окон, на которые он смотрел, распахнулось и пёстрое переливающееся облако вырвалось наружу. Проходившие через двор две пожилые женщины с девочкой остановились и замерли. Облако на секунду повисло шаром над самой головой Логинова и вдруг распалось на множество ярких осколков. Будто кто-то вытряхнул живой персидский ковёр и его многоцветная пыль мигом разлетелась по воздуху.

– Как красиво! Бабочки! Смотрите, смотрите! – закричала девочка.

Через бешеный стук собственного сердца Логинов вслушивался в длинные гудки в трубке. Не дождавшись ответа, нажал на отбой и набрал номер снова, но опять никто не ответил. Логинов в два прыжка подскочил к входной двери, и прямо на него серой птичкой вылетела из темноты подъезда Вера, затрепыхалась в его руках, забилась мотыльком, попавшим в сачок живодёра.

– Вера, Верочка! Успокойтесь, это я! – он встряхнул её за плечи и тут увидел, что вся щека у неё в крови, и висок, и волосы.

– Он хотел убить меня! – хрипло процедила она, вздрагивая от рыданий. – Он, он…

– Успокойтесь, Верочка! – Логинов вытащил из кармана бумажный платок и прижал к ране. Платок тут же окрасился кумачом.

– Вы уверены, что так было надо, доктор? – всхлипывая, выдохнула Вера, пряча лицо в ладони.

– Уверен, Верочка. Так было надо.

* * *

В больнице на улице Чапаева Вере наложили шесть швов. Отпускать домой не хотели, но она настояла, дала расписку. Логинов переговорил с хирургом и вернулся к ней. Она сидела на стульчике в больничном коридоре, маленькая и несчастная, с перевязанной головой и пластиковым стаканом с водой в руках.

– Я вызову такси, – сказал Логинов.

– Не надо, Феликс Георгиевич. Боюсь, меня укачает. Сюда прокатились, обратно пойду пешком. Здесь рядом.

– Вместе пойдём. Не отпущу вас одну.

Врач-травматолог проводил их взглядом из окна и сухо бросил подошедшему коллеге:

– Бытовуха. Муж её приложил. Бедная баба.

Они шли по темнеющим в сумерках улицам, Вера куталась в спортивную куртку Логинова, а ему было жарко в лёгкой рубашке. Он пытался представить всё, что произошло, в мельчайших подробностях, Вера же была скупа на описания, рассказывала о случившемся просто и сухо, как о чём-то обыденном, хотя никогда в жизни ни одно существо ещё не поднимало на неё руку.

– Не надо винить его, Феликс Георгиевич. Так, наверное, и должно было случиться. Мы хотели разбудить в Викторе агрессию, и мы её разбудили.

– Я рассчитывал, что агрессия будет направлена исключительно на бабочек, – хмуро ответил Логинов, не смея признаться себе даже в самой глубине души, что невыразимо рад результату. Какая же мощная волна накрыла Мосса, что он не задумался, куда бьёт! Попал бы чуть-чуть левее, и Вера – покойница.

«Браво, мой мальчик!» – тихо стучало у Логинова в голове, и маленький дьявол внутри него праздновал победу.

– Самое страшное сейчас – войти в квартиру, – сказала Вера, когда они подошли к дому.

– Даже не надейтесь, что сделаете это без меня, – ответил Логинов и, оставив её на площадке первого этажа, попросив подождать его сигнала, взлетел по лестнице вверх.

«Прошло уже часа три», – с торжественным замиранием сердца подумал он.

Три часа… Достаточное время, чтобы страх перебродил, подобно прокисшему варенью, утих и осел тонкой корочкой на донышке подсознания. Идеальное время.

Уже поднеся руку к звонку, Логинов вдруг заметил, что дверь не заперта, толкнул её и ступил в вязкий полумрак прихожей.

11

«Милый мой, хороший, родной. Золотой мой мальчик. Я тут, я с тобой. Спи, сынок, пока я рядом, ничего не бойся». – «А ты меня не бросишь, мама?» – «Никогда, Витенька. Никогда не брошу!»

«Ты обманула, мама. Ты бросила меня!»

«Я вышла ненадолго. Я скоро буду. А ты не бойся, Витенька. Это всего лишь маленькая бабочка». – «Хоботок у неё страшный». – «Нет, совсем не страшный. Его можно оторвать». – «И крылья страшные». – «Их тоже можно оторвать. Смотри. Во-от так, одно крылышко, потом другое. Во-от так. Видишь, сынок? Подуем теперь. Улетели крылышки, а червячок не страшен». – «Я боюсь. У меня болит внутри. И руки тоже болят». – «Спи, мой маленький. Всё пройдёт. Нет больше бабочки!»

Мосс сидел на полу в тёмной ванной и покачивался, обняв себя за плечи. Голос матери то появлялся, то таял, ударяясь гулким нездешним эхом о холодный кафель. В голове была лёгкая стерильная пустота. Но ни одной мелочи, ни одной щепочки, за что можно ухватиться и плыть дальше. Тихая гавань, молочная взвесь тумана… Лёгкие паруса, как крылья огнёвки…

Страх в том понимании, к которому он привык с детства, так и не появился, а ведь он ждал его, ждал! Это было какое-то новое, неведомое ему чувство – такое огромное, что не поместилось в нём, вышло через поры, заполнило всё пространство квартиры, дома, улицы. Привычный страх предал его, ушёл. Как и мать. Как и Вера. Все его предали, все.

Тоненькими дольками, розовыми и полупрозрачными на просвет, как ресторанная колбасная нарезка, всплывали перед глазами воспоминания о прожитом дне. Точно слайды из старой коробки – чуть выцветшие, синий и зелёный цвета от времени исчезли, превратились в жёлтый и оранжевый, красный цвет доминирует… Ему надо снова прожить эти минуты, чтобы знать наверняка: он не умер.

…Это утро начиналось обыденно – с той лишь разницей, что облака поднялись чуть выше привычного, показав малиновую изнанку крахмального исподнего, а стволы деревьев за окном налились размытым марганцовочным светом. День предвещал полнокровное солнце, которое Мосс не любил: в его нагловатом сиянии начищенного до блеска таза, в птичьем базарном оре и звонком воздухе, что бывает только в конце марта, практически невозможно творить – для этого просто нет сил. Мосс задёрнул шторы, уменьшил яркость на компьютере, но рисунок всё равно не получался: герой выходил по-картонному голливудским. Перед клавиатурой лежала стопка журналов, старых и новых. Он иногда просматривал их в поисках подходящих типажей: а вдруг найдётся «то самое» лицо. Наконец он выключил компьютер, прошёл на кухню, заварил себе крепкий кофе, сел на подоконник и чуть приоткрыл створку окна. Сигарета спасала его в минуты творческого ступора, Мосс с удовольствием затянулся и, повернув голову, только теперь заметил обувную коробку, стоящую на обеденном столе. Он крикнул Веру, чтобы расспросить, но она не отозвалась. Мосс не спеша докурил, погасил окурок о зелёную стеклянную пепельницу и подошёл к столу.

Коробка выглядела обычной, но странно, что с Вериной патологической любовью к стерильности она поставила её именно на обеденный стол – священное место чистоты. Мосс осторожно поднёс руку к крышке… и на полпути оцепенело остановился. В ушах усиливался странный гул – такой бывает перед посадкой в самолёте… Захотелось сглотнуть, как при перегрузке. И ещё. И ещё.

Да что же это? Он сжал и разжал пальцы, чувствуя неприятную немоту, и с осторожностью химика, открывающего неизвестную колбу, легонько подцепил ногтем крышку коробки…

Мозг ещё не понял, что произошло, а сердце уже забилось в сумасшедшей перкуссии. Мгновение – тишина, и вдруг, словно получив доступ к кислороду, огненно-синее пламя лизнуло руку. Мосс дёрнулся, крышка сдвинулась набок, и вихрь, несущий смерть – его персональную беспощадную смерть, – пожирающий всё пространство вокруг, вырвался наружу, завертелся у самого лица спиралью. Ящик Пандоры шевельнулся и с лёгким глухим стуком упал на пол. Тьма мелких разноцветных бабочек – оранжевых, голубых, синих и бледно-зелёных, с чёрными ободками и крапинами на крыльях – вмиг наполнила кухню, запестрела перед глазами, то кружась в одном направлении, то сбиваясь в шар и зависая над самой головой.

Дыхание у Мосса остановилось. Он почувствовал, как налились тяжёлой ртутью вены, а пальцы рук и ног застыли и окаменели. Сердце своё он всё ещё слышал, оно было громким – таким громким, что от его ударов у Мосса заложило уши, и таким мощным, что разрывалась грудь и позвоночник зазвенел от нестерпимой боли.

Он знал, что надо сосчитать до какого-то числа – до какого, он так и не вспомнил, – и тогда в густом подшёрстке страха зашевелится микроскопический волосок, бело-жёлтый, раскалённый, как вольфрамовая нить, и за него можно будет ухватиться, обжигаясь до кости, и он вытянет тебя, спасёт из засасывающего омута, не даст уйти камнем в пучину.

Но спасения на этот раз не было. Мосс понял, что все уловки бессмысленны. Он повторял имя отца вперемежку с каторжным матом, но и это заклинание теперь потеряло силу. Зеленоградская бабочка переродилась, мутировала и теперь, умноженная на сотню своих пёстрых отражений, торжествовала, хохотала, бесновалась.

Мосс пошатнулся, не в силах удержаться от накатившей волны, и понял, что тонет. Это не бабочки вокруг – нет, это пузырьки в воде. А он медленно идёт ко дну с гирей на ноге, и всё меньше становится окно – то пятно света на поверхности моря, куда надо рвануть, пока совсем не кончился запас кислорода в лёгких. Но сил уже не было. Он падал назад, спиной на что-то острое, падал долго, пока не ощутил лопатками холод – и вмиг вернулись все чувства и запахи. Мосс лежал на твёрдой поверхности, на полу, и в этом уже была надежда. Он рывком вскочил, узнал собственную кухню – не сразу, медленно, перебирая в голове все возможные варианты, и метнулся в тёмный коридор. Бабочки полетели за ним. На вешалке висело его пальто… Там, в кармане…

…В кармане должен быть футляр, который дал ему доктор… Маленький футляр…

Мосс нащупал его, открыл… Пальцы коснулись острого лезвия булавки. В полутьме глаза его видели по-особому – лишь зеленоватые очертания и контуры, но видели безошибочно. Бабочки были везде, на просвет открытой двери в кухню они казались гигантскими, он почувствовал их на шее и лбу, тряхнул головой, но ощущение лапок на лице только утроилось. Мосс сжал булавку в кулаке правой руки и с криком воткнул её в левую ладонь – в ту точку, где кожу щекотал крыльями мотылёк. И ещё, ещё.

Удар был безошибочным. Мёртвый мотылёк упал к ногам.

Мосс глотнул воздух и почувствовал, что уже был на поверхности, он смог, смог, смог выплыть! Ещё глоток и ещё!

Мосс двигался по коридору в кухню, как по туннелю на пресловутый свет в его конце, и всаживал булавку в бабочек на стене точным выверенным движением. Взмах – удар – мёртвое насекомое. Это просто.

Но с каждым ударом он чувствовал электрическую боль в спине, выгибался, будто это пронзали ножом его самого, кричал по-звериному, с рыком, мотал головой из стороны в сторону. И снова бил без разбора – по стенам, мебели, по собственному телу – туда, куда садились бабочки.

Войдя в кухню, Мосс вскочил на подоконник и с силой распахнул окно, сорвав жестяную скобу на раме. Рой мотыльков выпорхнул наружу, переливаясь на солнце огромной радужной каплей. Мосс провёл окровавленной ладонью по стеклу и вдохнул полной грудью. Воздух, колкий и свежий, опьянил его, и в мареве дурмана он увидел мать – она зависла в проёме окна и протянула к нему худые руки.

«Видишь, это не страшно, сынок. Совсем не страшно!»

– Витя!!! – сзади истошно закричала Вера.

Он оглянулся. Она стояла в проёме кухонной двери, бледная, похожая на покойницу, и по щекам её текли слёзы.

– Спускайся, Витенька! Не надо прыгать! Пожалуйста!

Мосс с удивлением посмотрел на неё. Прыгать? Зачем?

– Прости меня! – зашлась рыданием Вера, закрывая лицо руками. – Если сможешь, прости!

Он спрыгнул с подоконника.

Несколько мотыльков, не вылетевших в окно, сонно кружили над Вериной головой. И она сама, хрупкая и маленькая, – она так похожа на бабочку… Плечики вздрагивают, точно крылышки складывает…

Он сделал шаг ей навстречу и замахнулся.

* * *

Мосс щёлкнул выключателем и увидел своё отражение в зеркале прихожей: нижняя губа искусана в мясо, кровью испачканы одежда и лицо, в серых глазах, на самом донышке угольных зрачков, корчился кто-то в треугольном шутовском колпаке. На лбу блестел мелким бисером пот, но Моссу не было жарко, наоборот, его бил озноб, и тупая боль в темени и на затылке, к которой он привык с детства, с неведомым ранее зверством сверлила каждую клетку острым шилом. Он в ужасе отшатнулся от зеркала и оглядел коридор. На полу папиросными лепестками лежали трупики мотыльков, стены были в пятнах и отпечатках его ладоней. Мосс, шатаясь и едва передвигая ноги, пошёл в ванную. Несколько бабочек всё ещё шевелили крыльями, ползая по паркету и заваливаясь то на один бок, то на другой бок. Мосс с удивлением обнаружил, что сейчас, в эту самую минуту, брезгливости он не испытывает. И страха тоже нет. И ненависти. Присев на корточки, он начал разглядывать мёртвую бабочку – та была великолепна, её распахнутые ярко-синие крылья в чёрной траурной окантовке походили на соборный витраж, казались стеклянно-хрупкими и такими нереальными в сумрачном хаосе его квартиры.

Внутри Мосса, от гортани до ступней, плескалась чёрная вакуумная пустота, и лишь голова была тяжёлая, как пудовая гиря, с трудом удерживалась на тонкой шее. Он подумал, что никогда ещё не испытывал такого озверения, как в миг, когда взял в руки булавку. Словно всё, что было отпущено на его век – прожитый и оставшийся, вырвалось наружу, взорвалось несдерживаемой животной агрессией. И к кому? К бабочке?

Во что превратилась его жизнь? Это не он, это кто-то другой!

Может быть, он переродился? Мосс посмотрел на руки, пошевелил затёкшими пальцами. Что с ним произошло? Откуда в нём сила и почему она покинула его? Кто нажал на рычаг в его мозгу, заставив поступить так, как он и думать не смел пятью минутами раньше?

Мосс вспомнил Веру, её испуганное лицо и то, как он, схватив первый попавшийся предмет на кухне, бил наотмашь. Но ведь не её, нет – бабочку! Бабочку!

– Вера! – простонал Мосс, закрыв лицо руками.

Зачем она появилась в самый горячечный миг его ненависти? Тот самый миг, когда он знал, что должен убить мотылька, хотя бы одного. Именно так – он знал, тогда станет легче, отпустит тяжёлый спазм, скрутивший трахею и перекрывший кислород. Всего лишь уничтожить маленького мотылька, не всех, одного, и тогда можно будет дышать. Но, убив первую бабочку, он уже не смог остановиться.

С глухим хлопком перегорела лампочка в ванной. Когда-то этот звук приводил его в ужас и панику. Как многое когда-то приводило его в ужас и панику! Каким смешным это кажется теперь!

Мосс сел на кафельный пол, закрыл глаза. Голова уже не болела, но одиночество – безобразное, кривое, раздутое до гигантских размеров, не помещающееся в нём, вдруг навалилось неподъёмным мешком, согнуло шею. И пришла мысль, что все страхи на земле, по сути, страхи одиночества. И никто тебе не поможет, ты один на земле, в своём вечном мёрзлом сиротстве.

Лицо матери, ускользающее и едва различимое – тот образ, который он всегда представлял, когда ощущал себя никому не нужным, – снова заструился в темноте.

«Я с тобой, сынок!»

«Нет, мама, я один на целом свете! Ты бросила меня, бросила!»

Мать была в ночной рубашке – такой он помнил её с самого раннего детства, когда она ночью подбегала послушать, есть ли дыхание, не умер ли он. Вот и сейчас явилась. Слушает, живой ли, дышит ли. И белая эта сорочка колышется такими знакомыми движениями, тронешь её – и пыльца останется на подушечках пальцев. А страха нет. И ненависти нет. Это же мать, она не виновата, что стала бабочкой.

Мосс тихо завыл и опустил голову на колени. Он сходит с ума?

Нет, нет, он не безумен, он мыслит ясно и чётко! Просто он переродился. Гусеницы же делают это, чем он хуже? Он не хуже гусеницы, нет!

И вдруг голова стала лёгкой, свободной. Он почувствовал невесомость, поплыл куда-то, едва ощущая границы тела. Внутри, у ключиц, тихонько плескалась душа тёплой лужицей, девять эфирных граммов, чуть качнись – и пойдёт горлом. Может быть, он умирает? Умер?..

* * *

– Виктор! Вы слышите меня! Очнитесь! – достучался наконец сквозь вакуум чей-то голос.

Мосс ощутил чужие холодные пальцы на своих веках, дёрнул головой, открыл глаза. Он всё ещё сидел на кафельном полу в тёмной ванной. Логинов поднял его за подмышки – удивился, насколько Мосс лёгок, – вывел в коридор, прислонил к стене.

– Вы узнаёте меня, Виктор?

– Да, док. Всё в порядке.

Голос был хриплым, Мосс откашлялся и жестом показал, что хочет курить.

Они прошли на кухню. Логинов стряхнул с табуретки мёртвых бабочек, усадил Мосса, вынул из лежащей на подоконнике пачки сигарету, зажёг и протянул ему.

Мосс курил жадно, втягивая с хрипом в лёгкие дым, с наслаждением выдувая его через ноздри, и равнодушно разглядывал мотыльков, цветными фантиками валявшихся на полу.

– Всё кончилось, – сказал Логинов, сказал это точно так же, как мать, когда Мосс выходил из очередного кризиса.

– Нет, док. Не кончилось, – он помолчал, затягиваясь сигаретой, и попытался улыбнуться. – Будет что-то ещё. Посильнее.

– Отлично, Виктор. Я восхищён.

– Что? Что будет, док?

Логинов не знал ответа. Лишь осторожно похлопал Мосса по руке:

– Я понимаю, что вы пережили сегодня.

– Нет. Не понимаете.

Он принялся сбивчиво рассказывать, то ныряя в детали и подробности собственных чувств, то хладнокровно описывая, как убивал насекомых и не мог остановиться. Логинов то слегка улыбался, то хмурился, но не перебивал.

Мосс докурил и потянулся к зелёной стеклянной пепельнице. В ней лежал мёртвый мотылёк, сложив книжкой ярко-жёлтые крылья. «Ну же, потуши окурок о бабочку, давай, мальчик! Закрепим с трудом полученный результат!» – мысленно призывал его Логинов, но Мосс вдруг резко отдёрнул руку, загасил сигарету о лежащую на столе картонную крышку и выдохнул, будто сделал что-то невыносимо трудное.

Логинов хотел задать ему вопрос, но тут в кармане затрезвонил мобильный. Это была Вера.

– Я могу подняться? – насторожённо спросила она.

Логинов совсем забыл о ней.

– Да, Вера, поднимайтесь. Всё нормально.

Скрипнула дверь, Вера осторожно просунула забинтованную голову на кухню.

– Витя?

Мосс сидел на табурете, демонстративно отвернувшись, молчал. И вдруг сорвался, подскочил к ней – так, что она невольно дёрнулась, закрыв лицо руками, – и бросился на колени, обнимая жену за худенькие бёдра и тыкаясь лицом в её живот.

– Прости! Прости меня! Сможешь?

Она молча склонила голову, поджав нижнюю губу и едва сдерживая слёзы, затем присела на корточки, обняла его.

Логинов понимал, что нужно оставить их наедине, но колебался. Уходить ему не хотелось, но элементарный такт взял верх. Кивнув Вере, он направился к выходу, знаком показав ей, чтобы она перезвонила ему позже.

* * *

Наливался поздний сырой мартовский вечер, такой непохожий на солнечный день. Логинов шёл пешком до того места, где оставил машину. Мысли о Моссе полностью забили его голову, он несколько раз сбивался с пути, внезапно обнаруживая себя в совершенно другом районе, поворачивал обратно и снова петлял кругами по собственным следам, как барсук, будто намеренно обходя парковку. Наконец он плюхнулся на подмёрзшую скамью, и холод сразу заглотил тепло его тела. Но вставать не хотелось. То, что произошло сегодня с Моссом, совсем не вписывалось в сценарный финал, обдуманный Логиновым до мельчайших деталей. Очевидно, что панический страх ушёл, но теория замещения, не терпящая пустоты, лукаво подбросила иной исход. Логинов поднял с земли прут и принялся чертить одному ему видимые и понятные символы на влажном асфальте.

Круг. Страх вырабатывается в мозгу – в миндалевидном теле, в височном отделе. Память страха – самая цепкая из всех запоминаний. Её практически невозможно вытравить. Разве что вытеснить другой памятью.

Квадрат. Ген страха производит белок статмин. Есть заболевание, при котором синтез этого белка прекращается и люди перестают испытывать страх. То, что произошло с Моссом сегодня, не выздоровление – нет, новая болезнь, назовём её так условно, и именно она избавит его от фобии.

Треугольник. Агрессия. Он, Логинов, сделал ставку на неё и не прогадал. Мосс спокойно смотрел на бабочек – мёртвых и ползающих по полу. Как много это сейчас значит!

Знак вопроса. Мосс сказал, что переродился. Метафора? Или… Что? Знак вопроса. Знак вопроса.

Логинов вынул телефон, поморщился, увидев, что заряд почти на нуле, и набрал номер профессора Станкевича. Трубку долго не брали. Наконец, знакомый голос ответил:

– Феликс? Здравствуйте!

– Дмитрий Дмитриевич! – задыхаясь, начал Логинов. – У меня невероятные новости!

Он рассказал Станкевичу о Моссе и всех событиях, связанных с ним, где-то почти шёпотом, где-то едва ли не крича, так что проходящая парочка отшатнулась от него и предпочла свернуть. Обычное его хладнокровие словно испарилось. Ребром ладони он колотил по скамейке, а прутик, которым чертил, разломил на несколько частей, сжал их в кулак, поранив кожу, и в запале швырнул в кусты.

– Нет, не получилось! – жёстко ответил ему Станкевич. – Не надо меня убеждать! Вы, врач, лучший из моих учеников, как можете вы подвергать жизнь пациента опасности? Да ещё и его жены. А если бы он убил её? Как вообще вам пришло такое в голову!

– Но ведь есть же результат, Дмитрий Дмитриевич! – возразил Логинов.

– Никакой это не результат, вы перешли запретную черту, Феликс. Вы меня сильно разочаровали. За такие дела отрубают головы.

Логинов горячо спорил, но Станкевич был непреклонен.

«Что с ним? – раздражённо думал Логинов. – Ведь он всегда меня поддерживал? Соглашался, что в науке без жестоких экспериментов не сделать и птичьего шажка вперёд».

Попрощались сухо. Станкевич несколько раз повторил: «Молите бога, чтобы…» – дальше Логинов уже не мог слушать. Как же так? Он ведь позвонил учёному, единственному человеку, который способен был понять его, а тот даже не выслушал до конца, отчитал его, как напакостившего школяра.

Что скажет Станкевич, когда ему предъявят Мосса, держащего на ладони бабочку? Мосса, у которого всю жизнь останавливалось дыхание при виде маленького невинного мотылька! Годы лечения, таблетки, инъекции позади. Да, был риск. Но без риска нет движения! Нет науки!

Логинов встал со скамьи, пошёл наугад – на видневшийся за островерхими крышами колпак красно-кирпичной кирхи, запутавшейся в космах голых деревьев, и в каждом тёмном стрельчатом окне ему виделись гранитно-серые глаза Мосса.

Агрессия сделала своё дело. Но почему ушла? Почему Мосс больше не испытывал ненависти? Логинов помнил его жалостливый взгляд и объяснение, что ударил Веру, потому что в ней ему почудилась бабочка, и что, мол, как он мог поднять на неё руку – нет, не на жену, Логинов чётко уловил интонацию Мосса, – на невинную бабочку. Как смел он убить прекраснейшее существо?

Ненависть повернулась любовью? Нет, смешно. Ерунда.

Логинов шёл и шёл, не переставая перебирать в уме все возможные варианты того феномена, что выдала сегодня психика Мосса. Но ответа в собственной голове не находил. Расчёт был прост: через стадию привыкания добиться полного избавления от страха. Не сразу, постепенно. Через жестокость, потому что нет в мире сильнее лекарства. Но где-то пошёл сбой. Где? И что теперь?

Он снова вытащил мобильный, набрал номер Мосса. Телефон был выключен. Тогда он позвонил Вере, мысленно загадывая: только бы сняла трубку.

– Алло! – сонно произнесла Вера.

Минуя приличия, требовавшие спросить, как она сама да не болит ли голова, Логинов выдохнул:

– Как он, Вера?

– Спит.

– Он что-нибудь говорил?

– Рассматривал мои ладони. Долго.

Она помолчала.

– Феликс Георгиевич. Я боюсь ложиться спать. Вдруг он нападёт на меня снова?

– Не бойтесь Вера. Уверен, что этого не будет.

– Я хотела уйти ночевать к подруге. Не могу простить ему…

– Он не со зла. Не вас он бил, ему почудилось…

Логинов осёкся. Если так, то Мосса положено срочно изолировать. Так учат на первом же семинаре по психиатрии.

– Он не болен, Вера. Просто был срыв, который помог ему преодолеть фобию. Не оставляйте его сегодня.

– Да, он постоянно твердил, что я нужна ему.

– Тем более. Прошу вас, всё страшное позади.

– Я не уверена…

Это было последнее, что он услышал.

Маленький горбатый грузовичок выскочил неожиданно, тускло осветив его единственной фарой. Удар отбросил Логинова на тротуар, и, ещё пребывая секунду в сознании, в растопленном жире фонарного света он увидел два трепещущих белых крыла.

…И успел подумать, что, если бы бабочка могла говорить, у неё был бы Верин голос…

12

Логинов пробыл в густой обсидиановой ночи около суток. Когда он очнулся, обнаружил себя в молочно-белой палате, потолок плыл перед глазами сметанными кругами, с ложкой-люстрой посередине. Белое после чёрного – не самый дружелюбный для психики переход. Из земных ощущений – ледяные ноги, затёкшая шея и знакомый лекарственный запах, Логинов по-детски обрадовался всему этому: значит, жив.

Из реанимационной палаты его сразу перевели в обычную, двухместную – с соседом-болтуном в полосатой пижаме, раковиной у стены и стопкой журналов на подоконнике. На тумбочке рядом с его кроватью лежали маленькие жёлтые в коричневых пятнах бананы, похожие на «личинки леопардов», пакетик сока и любимые очки в кожаном очечнике. «Марина», – с тягостной нежностью подумал Логинов. Дверь отворилась, и появился врач какого-то имперского вида – осанистый, с одной серебряной прядью в иссиня-чёрных волосах, велюровыми усами, пухлыми губами и в отутюженном хрустящем халате. В его имени, отчестве и фамилии был перебор с буквой «А»: Авангард Ааронович Адамчик. И говорил он, также начиная любую фразу с «а»: «А как ваше самочувствие», «А что у нас с рентгеном», «А знаете, а вы в рубашке родились».

На середине рассказа о положении его дел Логинов прервал доктора и попросил показать ему снимки. Кости были целы, но сильнейшее сотрясение мозга вызывало опасение. Тем не менее Логинов потребовал его немедленно выписать.

– Поймите, я сам врач! – настаивал он. – Я отлежусь дома. Нельзя мне здесь быть, столько дел! Мой пациент… Пациенты…

Авангард Ааронович категорически возражал, постоянно повторяя: «А вот грех на душу и совесть брать не хочу». По лицу доктора было видно, что уговорить его невозможно и что он не боится ни заведующего, ни вообще кого бы то ни было.

Когда за ним затворилась дверь, Логинов отбросил одеяло и встал, что категорически ему запретили. Но, не пройдя и трёх шагов, он упал и, хотя сознание не потерял, почувствовал, что находится в ином измерении, где стены кружатся, а предметы растекаются в ширину и длину.

Прибежавшая сестра и сосед по палате перенесли его на кровать.

«Чёрт! Чёрт! – думал Логинов. – Как всё не вовремя!»

К вечеру пришли Марина и Кира, принесли ему телефон и массу ненужных продуктов. Сосед отправился на ужин, Кира же присела на подоконник и молча слушала его беседу с женой. Логинов постеснялся попросить оставить их с Мариной наедине.

– Как ты, родная?

– Мы чуть все с ума не сошли, Феликс! В полиции сказали, что ты шагнул прямо под колёса, есть запись видеорегистратора. Парень-водитель звонил нам много раз, спрашивал про тебя, переживает. Курагу вот передал из Узбекистана. Мы беседовали с твоим врачом, он сказал, что можно, но немного.

Она всё время говорила «мы». Мы беседовали, мы волнуемся. Мы ждём. Кто «мы»?

– Кира оставалась эти дни у нас, – ответила на его мысли Марина.

– Да, Феликс Георгиевич, – подхватила Кира. – Вы не волнуйтесь. Эту неделю, пока вы в больнице, я буду у вас ночевать.

Логинов взглянул на Марину. Ни тени недовольства, похоже, что умница Кира сумела расположить её к себе.

Они пробыли в палате Логинова час, потом Марина нежно поцеловала его и попрощалась, напоследок подмигнув:

– Всё отлично. Главное, поправляйся!

Неделя! Логинов с раздражением думал о том, сколько времени будет потеряно зря. Может быть, всё же удастся уговорить заведующего отделением отпустить его на домашнюю лёжку? Логинов набрал на телефоне номер Мосса.

– Я звонил вам, но телефон был отключён, – вместо приветствия начал Мосс.

– Здравствуйте, Виктор. Я попал в небольшую аварию. Всё в порядке. Я ещё в больнице, но могу говорить.

Мосс начал извиняться, спросил, не нужно ли что принести.

– Как вы себя чувствуете, Виктор? – еле сдерживая нетерпение, перебил его Логинов.

Мосс помолчал.

– Нормально.

– Как именно нормально? Что вы думаете о бабочках?

Сосед по палате покосился на Логинова, хмыкнул и отвернулся к стене с газетой.

– Вы в клинике на Чапаева, док? Можно я навещу вас?

Логинов хотел повторить, что ему ничего не нужно, но тут же осёкся – это ему, Моссу, необходимо.

– Вера тут рядом ходит, – шёпотом продолжал Мосс. – Не хочу, чтобы она слышала.

– Да, но сегодня поздно, – Логинов с досадой посмотрел на часы, – вход для посетителей уже закрыт. Приходите завтра. Прямо с самого утра. Я попрошу, чтобы вас пустили до приёмных часов.

Мосс вздохнул, попрощался и повесил трубку.

Логинов с трудом дождался утра. Всю ночь он ворочался, думая о Моссе, и в памяти всплывали слова Станкевича о том, что его эксперимент слишком жесток и что он не имеет права так обращаться с пациентом.

Сколько времени прошло? Логинов взглянул на дату на экране мобильного. Почти трое суток! Он не знает о Моссе ничего. За три бесконечных дня с ним могло произойти всё что угодно.

Неизвестность мучительна, цинична. Логинов вспомнил собственное детство, отчаянную боль подозрений, которые пронёс через сорок с лишним лет, и собственную трусость, не давшую ему проверить их, пока были живы родители, – опровергнуть или подтвердить.

Его самые сильные первые воспоминания – и вообще, наверное, первые – были связаны с приездом киевской троюродной прабабки Зинаиды. Логинову было около четырёх лет. «Около» – потому что своё четырёхлетие он встретил уже на Украине, куда по причине слабого здоровья его отослали «откармливаться» в семью отца. Картинки из детства имеют одно исключительно поганое свойство: тебе, подросшему, родители рассказывают, как всё было, и ты рисуешь в голове образы, а потом, спустя некоторое время, уже не можешь определить, что ты действительно помнишь сам, а что визуализировал, когда тебе говорили. Например, шестилетнему Феликсу – по милому домашнему имени Феличке – мама рассказывала, что, когда ему было три года, за ним погналась собака, и он живо представил, как он, маленький, бежит через их ленинградский двор-колодец и залезает на обруч водосточный трубы, раздирает коленку, а пёс хватает его за штанину шорт. Феличка потом убеждал всех, что помнит ту погоню и что на коленке до сих пор остался маленький белый шрам, а собака та была рыжей, лохматой, с бородой. Мама же удивлялась: какие шорты, это было зимой, в Павловске, и бежала за тобой чёрная такса. Феликс ей не верил, обижался. Когда стал старше и завёл дурную привычку всё анализировать, понял, что яркое воображение, возможно, подменило многие реальные детские воспоминания и уже не отличить, что было, а что придумано.

Но с прабабкой Зинаидой вышло иначе. Это было именно воспоминание, и Логинов всегда знал, что оно реально, хотя бы по одному тому факту, что никто никогда ему об этом не рассказывал, а сам бы он выдумать такое не смог.

Зинаида показалась ему великаншей. Она сидела в отцовском кресле, огромная, как гора, в зелёном мешковатом платье и пёстрой косынке, обёрнутой вокруг головы. Черт лица Логинов за сорок с лишним лет не удержал, но подозревал, что в прабабке всё было большое – и нос, и подбородок, и брови. Он выбежал из своей спальни голенький, после дневного сна, ворвался в комнату родителей и остановился на пороге, оторопев от присутствия чужого человека и острого смущения от того, что он без пижамы. «Сынок, прабабушка Зина к нам приехала!» – почему-то восторженно сказала мама. Логинов чётко запомнил гадливый стыд собственной наготы и обиду на маму за то, что не предупредила о страшной бабке в комнате. Он выбежал в коридор, но остался у двери, спрятавшись за висевшие на вешалке пальто. «Это который из них двоих? – громыхнул старухин голос. – Феликс или Максимка?» – «Феликс», – ответила мама.

Это всё, что запомнил Логинов. Больше воспоминаний из такого раннего детства не было. Чуть позже, на Украине, он узнал, что «Максимка» – это имя. Так звали его дружка-соседа по фамилии Щуп.

Через полгода мама приехала забрать его в Ленинград, и он спросил: «А бабушка Зина меня с Максимкой Щупом тогда перепутала?» Мать налилась краской, сказала, чтобы он не фантазировал, ничего прабабка Зинаида не говорила, да и не приедет она больше никогда. И Феличка послушался: больше не фантазировал.

А лет в семь он принёс домой с улицы котёнка, тот напрудил лужу в коридоре, отец заставил вытереть и выполоскать потом тряпку. И вот, отжимая в раковине эту самую тряпку, Логинов признал в ней свою старую лиловую фланелевую распашонку. На вороте был пришит кусок ленточки, на которой едва просматривалась линялая надпись: «Феликс». Логинов потянул за нитку, ленточка поддалась, и под ней, прямо по материалу, с изнанки вилась едва живая, синеватая, как жилка, надпись: «Максим», которую, вероятно, так и не смогли отстирать. Но это же была его рубашка, он помнил её, откуда там написано чужое имя? Её носил до него кто-то другой? Мыслей было много, за ними хвостиком вытянулись свои истории, и от них, нелепых, надуманных и большей частью абсурдных, было больно и отчаянно тяжело на душе.

Почему он так и не спросил тогда у родителей? Почему? Глухой низкий голос бабки Зинаиды и эта рубашка, в которой он был в яслях, потом вырос из неё, и она долго лежала в шкафу, а после превратилась в ветхую половую тряпку, – периодически мучили его, но что-то внутри сидело и не разрешало задать главный вопрос.

Уже лет в десять, передумав за годы все возможные версии, он чётко знал – у него был брат, умерший в младенчестве. Зачем родители скрыли от него факт существования близнеца? Хотели уберечь его? От чего? Вопросы мучили Логинова, но он так и не задал их. Будто схватило что-то у горла железными тисками и не давало произнести ни слова.

Родители ушли рано, сначала от инсульта мать, затем отец – утонул на рыбалке, тело так и не нашли. Логинов мусолил тему брата лет до двадцати, пока всеми правдами и неправдами не нашёл старого спивающегося педиатра, лечившего его в раннем детстве, и за бутылку водки тот раскрыл ему нехитрую тайну: был, мол, у тебя брат-близнец, слабоумный, задохся во сне. Даже имена помнил прекрасно. Ты, говорил, Железный Феликс, а он – Пулемёт Максим.

Позже, имея возможность выцарапать за определённую плату любую справку из любого медицинского архива, Логинов всё же отказался от идеи расследования. Был брат и был. Шут с ним. Степень слабоумия уже и не так значима, важен просто факт его существования.

Когда Марина сообщила ему, что надежды зачать ребёнка, возможно, уже равны нулю, Логинов в глубине души даже обрадовался: игры с генетикой плохи, а вдруг у них родились бы близнецы и один из них тяжелобольной? Марина, его небесная, воздушная Марина, – он точно знал это – таких трудностей не выдержит.

Но вот ведь Мосс догадался о внутриутробном близнеце («вспомнил», как он сам сказал), а он, Логинов, проживший первые полтора года бок о бок с собственным братом, деливший с ним кроватку, коляску и доступ к материнской груди, не сохранил ни одного воспоминания, даже призрачно-эфемерного, даже на сухом ржавом донышке подсознания. Будто кто намеренно стёр в его голове файл с любым воспоминанием о существе, зеркально похожем на него самого, отстирал-таки ту давнюю голубую химическую надпись на лиловой рубашке.

Едва наступило утро, Логинов встал с койки и прошёл в коридор. Присев на подоконник большого торцевого окна, откуда был виден главный вход в больницу, он наблюдал, как спешат на работу врачи и санитары, и среди них в жиденьком рассвете старался вычислить долговязый нескладный силуэт.

Молоденькая сестра пыталась загнать его назад, в палату, но Логинов наотрез отказался. Пропустив завтрак и просидев на подоконнике часа два, он вернулся на свою койку – но лишь потому, что начинался обход. Акающий доктор по-отечески пожурил его за нарушение режима, но надеждой на скорую выписку не одарил. Не привыкший сам быть больным или хотя бы пациентом, Логинов был раздражён, что врач говорит с ним не на медицинском, а на простом, человеческом языке, даже замыслил мелкую месть коллеге, но потом сам же себя отчитал за нервозность и слабый эмоциональный интеллект. «Что-то и правда у меня сотрясение мозга. Всего».

Ожидание казалось невозможным. Издевательским. Логинов крутил в руке телефон, но звонить не стал. «Прямо как девица», – вновь ругал он себя, но поделать с собой ничего не мог.

ВСЁ ТИХО В ТВОЕЙ ГОЛОВЕ!

Мосс появился, когда время подошло к обеду.

Едва он открыл дверь палаты, Логинов сразу понял, что перед ним абсолютно другой человек. То же тело, руки, плечи, волосы. А глаза другие. Маленькая складка у губ – раньше не было. И брови опущены ниже, несимметрично – правая выше левой. Плохой признак. Лицо осунулось, черты заострились ещё больше. Мосс походил на собственный портрет, написанный рукой дилетанта.

– Док, я столько должен вам рассказать! – едва слышно произнёс он и поставил на тумбочку прозрачный пакет с рыжими мандаринами.

Логинов покосился на соседа, потом быстро встал, отчего резко потемнело в глазах, и кивнул Моссу на дверь.

Они нашли закуток в конце коридора, у процедурной. Была надежда, что им не помешают там хотя бы какое-то время. Логинов не торопил его, но сам с трудом сдерживал нетерпение.

Прошла невозможно длинная минута, прежде чем Мосс заговорил.

* * *

Тот час. Трое суток назад. Пульс бился неровно и не в висках, как обычно, а в горле. Шаманский бубен в голове постепенно затихал, и лай внутри уже не отзывался тугим эхом у самого сердца. Но дыхание ещё не восстановилось – шло тонкой струёй в лёгкие, как через соломинку.

Мосс не заметил, как Логинов ушёл, лишь звук хлопнувшей двери в прихожей заставил его вздрогнуть. Вера сидела рядом с ним на полу и была ему отвратительна. Она что-то говорила, гладила его по руке, тёрлась, как кошка, перебинтованной головой о его плечо. Врут, что есть предел, через который не переступит женщина. Через всё она переступит. И не из-за святости своей, просто так она скроена.

Он закрыл глаза.

Страха больше не было. Никакого. Страх переродился, прошёл все стадии, какие ему там положены – от личинки до имаго, – и выветрился, выпорхнул в окно разноцветным многокрылым шаром. Сквозь нечеловеческую усталость Мосс с непонятным, неведомым ему до этого мгновения чувством жалости думал о мёртвых бабочках. И о смерти.

Бабочки летят на смерть. Вера – тоже бабочка. Прилетела на смерть, сама виновата…

А он? Кто он?

Мосс провёл рукой по лицу, и закрытые веки показались ему огромными, тонкими, с трудом прикрывающими выпуклые глазные яблоки. Он был неотделим от собственного страха, врос в него всеми клетками, не мог существовать отдельно. Если переродился страх – значит переродился и он сам. В кого?

Горький привкус бесконечного одиночества, как послевкусие всего, что происходило с ним за последний час, обжёг язык и медленно затухал где-то в гортани. И эта горечь вдруг до предела обострила обоняние, и запахи, витавшие в кухне, стали слышны настолько отчётливо, что, казалось, навалились все разом и сейчас придушат его. Мосс уловил корицу, которую утром Вера клала в кофе, и бергамот из закрытой пачки чая в шкафу, и мучную спрессованную пыльцу макарон, и сладкий клей под обоями, и частицы крахмала на полотенце, и десятки, сотни других запахов. Названия их он не знал, но с точностью мог бы сказать, сколько оттенков аромата идёт от пакета, стоящего на полке, и то, что в деревянной хлебнице, хоть она и пуста, остались крошки – они пахнут по-особому остро, с кислинкой, а пряники в вазе на столе замешаны на меду, и это самый манящий запах, гипнотизирующий…

Он встал, прошёлся по квартире. Всё необычно, всё ново. Краем глаза подметил, что Вера заметает веником в совок бабочек. Взял одну из них на ладонь. Её бело-оранжевые крылья были сложены, лапки поджаты, точно она убрала шасси, головка маленькая, усики закинуты назад. Мосс почуял запах мотылька – он показался сильным и знакомым. Так пахнет от прогоревшего костра, когда сжигают бумагу, и ещё когда смачивают водой катышек сахарной пудры, и когда крошится под пальцами в пыль листок примулы из старого гербария… Так пахнет теперь его собственная кожа…

Вера насторожённо наблюдала за ним. Пусть.

Пусть она думает, что хочет.

Мосс выбросил мотылька в мусорное ведро. На пальцах осталась пыльца.

Нежная. Золотистая.

Бедная бабочка! Сколько она прожила? День, два? Неделю? Бог создал её, чтобы она отложила потомство – а успела ли, пока он, убийца, не отнял её хрупкую стеклянную жизнь?

Мосс прошёл в спальню, присел на краешек кровати. Заглянул в глаза матери на портрете.

Там, в глубине её зрачков, – блик или крылья бабочки? Он уже знал ответ.

Медленно начала обволакивать дремота, успокаивающая, жирная. Мгновение – и Мосс провалился в махристое забытьё и в его неспешном течении медленно закружился, наливаясь соком и силой, точно бутон. Виток – и руки отяжелели, не поднять, словно связали их. Ещё виток – и ноги стали ватными, неподвижными. Костей в теле будто и не было никогда, а ощущение собственной студенистой плоти казалось таким естественным. Мосс лежал на чём-то мягком, в приятной теплоте, идущей от тугих бинтов. Может быть, он умер и из него сделали мумию? Глаза не открывались под тяжестью сомкнутых век, и он принюхался: нет никаких запахов лекарств, бальзамов и благовоний. Лишь ленточка аромата сухой травы и дождевых капель. Почему же тогда не пошевелить ни рукой, ни ногой и не повернуть голову набок?

Ему вдруг стало жарко. Яркий свет, проникающий даже под сомкнутые веки, беспощадный, едкий, не давал покоя, калечил, высасывал остатки зрения, как высасывают яйцо, сделав маленький прокол. И нереально было поверить, что когда-нибудь можно снова увидеть всё в привычных формах. Мосс попробовал пошевелиться, но путы сковывали любое движение. Он дёрнулся, ещё и ещё, и плечом разорвал что-то. Это что-то упало рядом с цокающим звуком яичной скорлупы.

Первый раз Мосс открыл глаза, когда боль под веками больше невыносимо было терпеть. Мир вокруг оказался чёрно-белым, заштрихованным, нечётким. Стена, окно, вытянутые книжные стеллажи… Всё прежнее… Но вместе с тем мир изменился. Контуры всех предметов стали толстыми, как рамки картин, чёрными, будто кто-то выгнул их из монтажного провода, смастерив сначала формы, а потом залив содержимым. Тело было непослушным, узким, и по ощущениям шея удлинилась, а лобные кости давили, разрывали кожу. С предчувствием чего-то особо страшного он взглянул на руки: пальцы были на месте… Но что это? В середине каждой ладони была неглубокая вмятина, она увеличивалась на глазах, по краям рвано расползаясь чёрной бахромой. Пальцы же скрючились, и разогнуть их Моссу было не под силу.

Он закрыл и открыл глаза во второй раз. Мир стал цветным. Спину в лопатках пронзила электрическая боль. Мосс услышал хруст разрывающейся ткани собственной рубашки и почувствовал, что пот струится по телу. Он хотел повернуть голову, чтобы увидеть за спиной крылья, но не смог пошевелить шеей.

Сознание уплывало. Свет всё ещё был невозможно жестоким, и Мосс прикрыл веки.

Перед глазами вдруг возникла Вера, лёгкая, невесомая, проплыла по комнате, задёрнула шторы. Свет больше не слепил его, предметы виделись чётче, но расстояние до них было трудно измерить: вроде бы они рядом и в то же время не дотянуться. Мосс окликнул Веру. Она повернулась. Зеленоватый отсвет от штор придавал её белому лицу злой, холодный оттенок. Вера шагнула к нему, в руке что-то блеснуло. Он в ужасе отпрянул, пытаясь нелепо заслониться от неё непослушными руками, а в мозгу стучало: Вера – враг, Вера – враг, Вера – враг. Она хочет обездвижить его, убить. В её руке – он не видел, но чувствовал – та самая булавка с пауком на головке. Вера пришла отомстить ему! Она присела на край кровати, наклонилась к его лицу, ближе, ближе…

И отчаянно захотелось жить. Что угодно, как угодно, в каком угодно теле! Пусть уродом, карликом, насекомым, наконец! Только жить!

Он закричал. И открыл глаза в третий раз.

Веры рядом не было. Его врождённое одиночество, уродливое и бесконечное, навалилось вновь, теперь уже в абсолютно реальном мире. Но он жил. В этом Мосс уже не сомневался.

Метаморфоз закончился.

* * *

Мосс не смотрел в глаза. Стоял, перекатываясь с пятки на носок, раздувал ноздри, как конь, и прислушивался к дребезжанию процедурной тележки со склянками, которую сестра везла по больничному коридору.

Логинов осторожно тронул его за плечо.

– Это всего лишь дурной сон. Вы пережили стресс, Виктор, вам надо успокоиться. Есть препараты…

– Нет, док, не сон! – с поразительной уверенностью в голосе перебил его Мосс. – Посмотрите на мои руки.

Он поднёс ладони к самому носу Логинова.

– Что же с ними не так?

– Вмятины. Здесь и здесь.

Логинов потрогал руки Мосса. Никаких вмятин не было. Сейчас надо быть очень осторожным в разговоре с ним.

– Вы находите что-то необычное в этом?

Сразу вспомнилась Прага. С такого вопроса всегда начинал разговор с пациентами профессор Бранек, когда диагноз был пока непонятен, но точно попахивал клиникой. Господи, только не это!

– Понюхайте мои ладони, док! – настаивал Мосс.

Логинов понюхал.

– Обычно пахнут. Если бы я обладал тонким чутьём, возможно, назвал бы сорт мыла, каким вы пользовались. Вы этого от меня ждёте, Виктор?

Мосс раздражённо убрал руки.

– Вы нарочно! Эти ваши психологические штучки… – Мосс нервно дёрнул плечом. – Говорю же, всё было по-настоящему! Бинты на теле жёсткие, кости мягкие, запахи необычные. Потом бинты исчезли, а ладони… – он ткнулся носом в свои ладони, втянул ноздрями воздух, – они оставили этот запах.

– Какой запах, Виктор?

– Запах насекомого!

Логинов нахмурился. Картинка из учебника: обонятельные галлюцинации шизофренического свойства на фоне пережитого стресса. Фантосмия.

– А чем пахнет насекомое?

– Я не знаю. Я не могу описать.

Логинов наклонился и нарочито долго нюхал его ладони.

– Не можете описать? Тогда с чего вы взяли, что это запах именно насекомого? Вы знаете, как они пахнут?

Глаза Мосса вспыхнули.

– Пыль от перетёртого сухого листа. Чуть увядшая резеда. Пыльца лимонника. И семя тополя. И если в срез на дереве втереть комочек земли… Да, так! И водянистое что-то, не знаю названия…

– Да где же вы эту смесь-то нашли?

– Так пахнут бабочки. Запах идёт от особых чешуек и волосков на их крыльях и теле. Под каждой чешуйкой есть железа, она вырабатывает летучие вещества. Я купил вчера про них книгу, я знаю.

Мосс был невероятно возбуждён, говорил полушёпотом, как если бы открывал страшную тайну.

– Получается, мой друг, вы нюхали настоящую бабочку для сравнения? – попытался улыбнуться Логинов.

– Да.

– Так вы их больше не боитесь?

Он сдавленно засмеялся:

– Я не псих, доктор. Я не могу бояться сам себя.

Мосс говорил долго и увлечённо, раскалённым малиновым голосом. Первые необычные признаки появились вечером того дня, когда он открыл коробку с бабочками. Сначала было ощущение, что тело забинтовано, а под бинтами – всё рыхлое, никаких мышц и костей. «И ладно. Всё равно» – таковы были его мысли. Потом тело стало разбухать, разрывать плёнку, он начал двигать плечами и головой, чтобы избавиться от неё.

Так было всю ночь. Да, кошмары, конечно, снились. Вера с булавкой… А вдруг она не была сном? Вдруг она хотела его убить? Не спросишь же её напрямую – соврёт, женщины все врут.

Утром появились новые признаки – запах тела, особенно в ложбинках на ладонях. И под скулами – две теневые точки. Они видны, если присмотреться.

– Я знаю, док…

Его голос звучал обречённо.

– Знаю, что всю жизнь чего-то боялся. Сейчас я не боюсь. Ничего и никого. Только смерти. Мне кажется, если кто и захочет меня убить – ему будет легче лёгкого. Взять булавку, например. Ту, что вы мне подарили.

– Стоп! – почти выкрикнул Логинов.

Мосс вздрогнул и затравленно посмотрел на него. Глаза честные, чистые. Сказал правду, не слукавил. Но то, что Мосс сейчас говорил, тянуло на полноценное психосенсорное расстройство, когнитивно-энфазийный синдром. Такая хорошая зрелая шизофрения. Тугой переключатель в мозговой корковой зоне сдвинули – всего на один нанометр, и вот вам сочный выпуклый бред.

– Я боялся бабочек, и страх был огромен. Кому-то на небесах показалось это забавным – сделать так, чтобы я не мог к ним приблизиться. Может быть, Бог защищал меня таким способом? А может быть, смеялся надо мной. И в насмешках своих пошёл ещё дальше – превратил меня в того, кого я избегал и ненавидел всю свою жизнь? На вот, теперь сам побудь изгоем, ненавистной божьей тварью!

Логинов с горечью подметил, что никогда раньше Мосс не философствовал и вообще не говорил подобным образом. Да, он склонен к депрессии, но даже тогда, когда у него случались перепады настроения, он не задумывался о своём месте в этом мире и ни в коем случае не думал о том, что кто-то свыше его наказывает. Сейчас думает. Это свидетельствовало в пользу того, что он находился на кризисном пике. Уверенность в божественном вмешательстве в его судьбу, поиск и нахождение своего племени, изменённая речь, масса доказательств (очевидных только ему) в сопричастности к иному биологическому роду говорили об одном: пациент болен серьёзно. Единственное правильное решение сейчас должно было выглядеть так: Мосс отправляется на такси домой, принимает сильнейшее успокоительное, ложится спать, а он, Логинов, выискивает в своей записной книжке наиболее грамотного практикующего психиатра, звонит ему, объясняет со всей честностью, что произошло, и… Едет-едет-едет белая карета.

Чувство вины, холодное и злое, грузно навалилось на Логинова. Он упустил пациента! Он – убийца, нарушивший самое главное врачебное правило: не навреди.

Да, он сумел избавить этого мальчика от панического страха, от изъедающей его фобии, победа, ура. Но что тот получил взамен? Дрянной диагноз, нерабочую группу инвалидности. С фобией можно как-то жить, ведь не умер же Мосс до этого момента, а как жить с сознанием, что ты – бабочка?

– Виктор, вы рассказывали кому-нибудь о своих ощущениях?

Мосс пожал плечами.

– Пока нет. Но Вера, мне кажется, догадывается. Смотрит на меня как-то по-особому, мёд вот вчера купила. Раньше мы его не ели…

Логинов с силой сжал его локоть.

– Виктор, никому не говорите, слышите!

– Вы думаете, люди не догадаются? – он снова повертел перед носом Логинова ладонями. – Меня и собака на нашей лестничной клетке облаяла, а вообще-то она меня знает давно. Тётя Галя, наша соседка, поздоровалась утром как-то напряжённо и так пристально вглядывалась в меня… Что это, мол, Витенька, у тебя лицо такое бледное? Я ничего не ответил, ушёл к вам в больницу. А если спросит снова? Она ведь с детства меня нянчила, припрётся вечером с какой-нибудь микстурой, что я ей скажу?

Лицо у Мосса было и вправду пергаментное.

– Никому! – почти прошипел Логинов. – Виктор, давайте договоримся так: ваше новое состояние должно стать тайной для окружающих, об этом будем знать только вы и я.

– А Вера?

– Я поговорю с ней сам.

Мосс смотрел перед собой пустыми глазами, не решаясь высказать вслух сомнения.

– Поймите, Виктор, – напирал Логинов, – вы не должны дать понять кому бы то ни было, что с вами что-то не так. Общество не особо жалует инаких, вы и сами знаете это.

– Мне не поверят? – неуверенно побормотал Мосс.

– Дело не в том, поверят или нет. Если вам не поверят, вас побьют за ложь. Если поверят – побьют за правду.

Последние слова убедили Мосса. Он сухо кивнул и поёжился, как от сквозняка.

– А вы сами, док? Вы мне верите?

– Конечно, я верю. Верю в то, что вы так чувствуете.

– Нет, я не об этом спрашиваю.

Логинов знал, что вопрос был о том, верит ли он на самом деле в превращение. Как врач, он обязан был сказать «да», но отчего-то медлил с этой жестокой ложью. В закуток коридора, где они стояли, заглянула встрёпанная уборщица с ведром и шваброй, рявкнула что-то, и Логинов с радостью ухватился за возможность не отвечать, взял Мосса за локоть и чуть ли не насильно пошёл провожать до лестницы.

– Вы сейчас пойдёте домой, отдадите Вере вот это, – он быстро писал на клочке бумаги. – В аптеке эти препараты без рецепта не отпустят, ей надо будет сегодня же подъехать в мой кабинет. Кира, моя помощница, выдаст, что нужно.

– Опять лекарства! – с вызовом дёрнул головой Мосс. – Хватит! Я не личинка, чтоб лечиться!

Он захохотал от собственного каламбура, хлопая себя руками по бёдрам. «Как крыльями машет», – в унисон нескладной шутке подметил хмурый Логинов.

Тихий час погрузил больницу в ватный анабиоз. Коридоры опустели, никто не звенел склянками и тележками, не шныряли пациенты в неизменных тренировочных штанах, не кружились белыми мошками практиканты вокруг вечно спешащих докторов, и даже сестры на посту не было – лишь горела настольная лампа, и глянцевый журнал мозаично пестрел на развороте. Логинов стоял у немытого торцевого окна и наблюдал, как уходил Мосс. Вглядываясь в его сутулую спину, в угловатые плечи, голову, утопленную в поднятый воротник нелепого чёрного бушлата, он не переставая думал обо всём, что произошло за последние несколько дней. Если бы можно было помолиться какому-нибудь божеству, которое бы поддержало его в эту злую минуту, Логинов бы помолился. Но такого божества не существовало. Что бы он только не отдал за возможность открутить плёнку назад всего на несколько дней! Логинов мысленно вернулся в то утро, когда была назначена встреча с Гольфистом. Тот опаздывал минут на двадцать. Этих двадцати минут хватило бы, чтобы долететь до дома Мосса и перехватить у курьера коробку со злосчастными бабочками.

Логинов вспомнил медкарты пациентов в архиве Карлова университета. Несколько тысяч человек, страдающих инсектофобией… Несколько тысяч – только в Праге и ближайших пригородах! А ведь не все обращаются к врачам, тем более на университетскую кафедру психиатрии. Чехи, как и русские, предпочитают терпеть до последнего, но не идти к докторам, такая вот единая эндемичная славянская черта. И что? Эти люди живут и относительно здравствуют, существуют со своей боязнью насекомых как с данным, как с родинкой или бородавкой на теле, работают в престижных офисах, успешно занимаются политикой, женятся, разводятся, рожают, судятся с соседями, ездят в отпуск на море и ходят на собачьи выставки с померанскими шпицами или спаниелями. Ведут нормальную жизнь. И проживут, сколько им там положено. А он, Логинов, в своей научной гордыне посмел думать, что может сломить природу, вынуть подопытного из божьей задумки, насильно осчастливить избавлением от страха, без которого и вне которого Мосса просто не существует! Впервые в жизни Логинов был уверен в собственной победе; ему казалось, что просчитаны все ходы и агрессия, эта великая панацея, способна преломить страх, сделать то, что не удавалось академической психиатрии с её новейшими, клинически подтверждёнными чудесами. Ставка была велика, и Логинов проиграл.

Сильнейшая головная боль, мучившая его эти несколько дней, накатила вновь. Логинов сморщился и сдавил ладонями виски. Надо было срочно решать, как быть с Моссом.

Есть пара надёжных психиатров – один в Москве, другой здесь, в Калининграде. Они не будут задавать лишних вопросов. Стоит просто позвонить им. Ведь, в конце концов, Логинов сделал всё что мог, а психика человека – это зыбкое желе, и никто, ни один лечащий врач не в силах предсказать, чем и как всё может обернуться. Медики не боги.

Логинов достал телефон, долго смотрел на экран. Сейчас тихий час, в коридоре слышен каждый вздох, а разговор не терпит посторонних ушей. Он убрал мобильный в карман и пошёл в палату.

Сосед встретил его ворчаньем и жалобами на нерадивых докторов. Логинов не ответил, лёг на койку, накрылся одеялом и отвернулся к стене. Головная боль не отпускала, но не было сил позвать сестру и попросить таблетку. Спазмы выкручивали мозг, колотили в виски, он пытался подстроиться под их ухающий басо́вый ритм, но выходило плохо.

Сдать Мосса.

Ради него самого.

И ради себя.

Сдать. Сдать. Сдать.

Это единственно правильное решение.

Но Логинов судорожно продолжал искать выход, перебирал в голове всё, что он знал о когнитивных расстройствах, цеплялся за малейшую деталь, которую мог вспомнить из вороха прочитанной по теме литературы.

Сдать Мосса.

Отторжение собственной личности. Замена «я». Отождествление себя с насекомым. Энфазийный бред. Галлюцинаторный синдром. Сильнейшее когнитивное расщепление. И всё это при абсолютной ясности речи – постановки предложений, логики и связи между ними, чёткой, адекватной реакции на вопросы. Если предположить, что мы живём в мире фэнтези и возможно любое волшебство, то Мосс ничем не отличается от остальных людей. Он узнал, что он бабочка. Так неожиданно можно узнать от соседей, что ты – приёмный ребёнок. Да, стресс неизбежен. Но ты не сумасшедший. Ты просто сын других родителей.

Если допустить абсурд, что вот ведь есть чёрные, жёлтые, белые расы, а ты – бабочка. Люди в толпе – армяне, евреи, славяне, буряты. А ты – бабочка. Так уж случилось. Бывает. Это вопрос этнический, не более. Так вот, если сделать такой допуск, то Мосс вполне адекватен, его рассуждения здравы. Нет никаких сопутствующих симптомов.

Да, он раздражителен, нервозен, но таким он был всегда. Ощущение инаковости ещё не признак психического расстройства. Если Мосс будет умницей и никому не расскажет о своём происхождении, то жить он будет полноценной жизнью. Кстати, теперь уже без фобии.

Надо только научить Мосса жить в новом состоянии – до тех пор, пока Логинов сам не придумает выход из его тупика. А он придумает, непременно придумает.

Открылась дверь, и вошла долговязая сестра с ампулой и шприцем, принялась что-то говорить скороговоркой, глядя на Логинова круглыми птичьими глазами. Он непонимающе покачал головой. Сестра, не меняя скорости речи, повысила громкость.

– Рукав, говорю, закатывайте!

– Что это? – дёрнулся Логинов.

– Что-что! Ноотропил. Авангард Ааронович назначил. Вы слышите, что я говорю?

Логинов не слышал, полностью уйдя в свои мысли. Он уже знал, что не сдаст Мосса.

Свои ошибки надо исправлять самому.

На следующее утро, совсем уже весеннее, с налитым полнокровным солнцем и звонким огуречным воздухом, Логинов ушёл из больницы.

13

Уже вторую неделю Мосс хранил свою тайну.

Его выкристаллизованное одиночество, гнездившееся в нём с рождения, теперь достигло своего высшего пика. Но если раньше он чувствовал себя просто другим, то сейчас ощущение того, что он биологически другой, разрывало мозг на тысячи рваных частей, не помещалось в нём, было чем-то, про что он мог бы сказать: я слишком мал и ничтожен, чтобы осмыслить всё это. Лучше не думать, просто принять то, что я изменился.

Мысли о невозвратности метаморфоза усилили отчуждённость, сделали несчастье объёмным, осязаемым, материальным – он чувствовал вокруг себя кокон этой беды, но одно, в чём был всё-таки уверен абсолютно, – он не мог этому противостоять. Надо было как-то приспосабливаться и жить. Выживать.

Мосс часто вспоминал, как Логинов говорил про его фобию, теперь уже безвозвратно ушедшую: «Отрицание другой формы жизни». Может быть, теперешнее его состояние действительно дано ему, чтобы наказать за то, как он жил раньше. Не отрицай, не бойся. Ты нарушил табу, данное свыше, теперь получи сполна. Ты – один из них, тех, кого прежде ненавидел!

Он мог часами сидеть на корточках в кухне и думать. Просто размышлять. Обо всём.

И от этого на душе делалось ещё гаже – так гадко, что хотелось закрыть глаза и так существовать дальше – в полной спасительной темноте.

Мосс начал сторониться Веры, но и она ходила насторожённая, вопросов не задавала, лишь умоляла принять лекарства. Он не спорил с ней, делал вид, что заглатывает белые продолговатые капсулы, похожие на яйца чужого враждебного насекомого, но потом шёл в ванную и выплёвывал их. Логинов говорил, что надо пару препаратов колоть внутривенно, даже нашёл какую-то медсестру, но Мосс наотрез отказался. Глупости всё это. Не поможет! От химии сильнее чувствовалась невозможная яркость фонарей за окном и запредельная громкость всех без исключения звуков, даже шорохов. И от этого одиночество множилось.

Только рисование давало малую толику – даже не радости – отдыха от безысходности и черноты, отодвигало плотную кисею. Рисунки выходили необычными и, разумеется, мрачными, но теперь он вплетал в них одному ему понятные символы, и от сознания того, что никто, кроме него, не может их прочесть, становилось легче. Вера, ведавшая его делами, не решалась отослать наброски заказчикам.

Иногда Мосс подходил к портрету матери, подолгу сидел на краешке кровати, вглядываясь в её лицо, в пляску бабочки в зрачке, мысленно разговаривал с ней и всегда уходил рассерженный. Логинов, когда он сообщил ему об этом по телефону, остался доволен: гнев – это эмоция, значит, клинической депрессии нет. Но Мосс радоваться не спешил: то, что с ним происходило, было посильнее любой депрессии, любой человеческой болезни.

За пару дней он приобрёл новые привычки и новую манеру поведения. Вера заметила, что Мосс шарахается, если неожиданно рядом с ним встряхнуть скатертью или полотенцем. Он злился на неё, но объяснить не мог – это был чистый инстинкт: что-то белое рядом, резкий взмах, всполох – так напоминает сачок. Обыкновенный детский сачок. И Мосс весь сжимался, пытаясь отгородиться от него, закрывал руками голову, пока не приходил в себя. И тогда старался обернуть всё в шутку.

Мёд теперь составлял бо́льшую часть его повседневной пищи. Чтобы жена не задавала ненужных, глупых вопросов, он покупал его сам и прятал среди банок с акриловыми красками – это был верный ход, ей бы и в голову не пришло рыться в его рабочем хламе. Хлеб был менее противен, чем остальные продукты, но с мёдом никак не сочетался, и Мосс ел его отдельно. Пил же он только воду, от молока его тошнило, – пил понемногу, маленькими глотками, осторожно процеживая её и тонкой струйкой отправляя в горло.

Он абсолютно трезво понимал, что не похож на бабочку в привычном её облике, но это даже утешало его: есть шанс затеряться среди другого биологического вида, а значит, выжить. Да, нет крыльев, красивых и ярких, но кто сказал, что внешние атрибуты обязательны? Кто придумал, что понятие «бабочка» именно такое? Главное, внутри него – организм мотылька. Сердце мотылька. Душа мотылька. Ему пришло в голову померить себе температуру – та оказалась невероятно низкой для человека, его непременно бы сочли покойником, покажи он градусник кому-нибудь. Мосс тогда перебрался спать на диван и потребовал от Веры, чтобы она НИКОГДА БОЛЬШЕ не прикасалась к нему. Вере, отученной за несколько дней задавать вопросы, пришлось принять его правила.

Мосса сильно смущал запах ладоней, но, убедившись, что никто его больше не чувствует, успокоился. К слову, все запахи стали не просто слышимыми, будто их помножили на сто или тысячу, но превратились в ежедневное его чтение. Мосс просыпался и угадывал, что на завтрак у соседей за стеной, какие духи́ были на даме, прошедшей через их двор пять минут назад, и свежие ли овощи на лотке за углом. Он так верил в это своё знание, что не прислушался бы ни к кому, кто рискнул бы ему доказать, что овощной лоток уже неделю закрыт и дама не проходила по двору, а соседи вообще не завтракали.

Люди, казалось ему теперь, пахнут отталкивающе. Чем-то жирным, химическим: кожным салом, меняющим оттенки запаха каждые несколько минут, ороговевшими клетками, едой, слюной, выделениями, лосьонами, прогорклыми маслянистыми кремами – все поголовно, и самцы, и самки. Запах человеческой самки ещё более отвратительный, чем самца. Он старался не думать об этом, иначе было не избежать рвотных позывов. Вместе с тем Мосс понимал, что люди – его окружение, никуда от них не денешься, и усилием воли заставлял себя вдыхать их запахи и смиряться с ними. Так надо. Иначе не выживешь.

Цвета привычного спектра стали уходить, поблёкли. Он чётко различал только жёлтые оттенки, остальные были невзрачными, сероватыми. Это бесцветие и безликость человеческого рода, его вонь и повадки, образ жизни и исключительную враждебность Мосс принял как данное – как тот неминуемый крест, который ему теперь придётся нести до конца жизни.

В зеркале Мосс по-прежнему видел то, чего не видела Вера: две теневые точки под скулами. Разглядывая подолгу в книге цветные фотографии бабочек, Мосс не мог найти у них тех же признаков, но подспудно догадывался: это его индивидуальная метка, признак принадлежности к иному, отличному от Homo Sapiens роду. Он взял у жены тональный крем и, с трудом игнорируя его отвратительный запах, старательно пытался их замазать – впрочем, безуспешно.

Жизнь теперь наступила сложная, и главная её идея заключалась в выживании и приспосособлении к окружающему миру, космически аллогенному для Мосса.

* * *

Логинов собрал всю возможную информацию по симптоматике Мосса, какую смогли выдать научные журналы и форумы. Как оказалось, ситуация в Европе была хорошо изучена, и он даже написал профессору Рильке и паре других психиатров с просьбой дать комментарии. Историю Мосса и причину его острого кризиса он умалчивал, да, собственно, никто из коллег и не спрашивал: мало ли, научный интерес. Рильке ответил быстро, привёл массу ссылок на научные статьи, а также пояснил, что проблема пока решается общепринятыми методами и какого-то сдвига в науке именно по этому психозу не наблюдается.

«Общепринятые методы» означали стандартный подход: от назначения сильных препаратов до гипноза. Рильке, впрочем, пояснил, что у тех пациентов со схожими симптомами, которых он наблюдал, болезнь практически не прогрессировала, но и не уходила. Иными словами, живёт такой больной, думает, что он лось, готовится к линьке и весенней смене рогов – и всё это может длиться десятилетиями. В периоды гона он попадает в клинику, где добрые санитары привязывают его запястья петлями к кровати, потому что смирительные рубашки давно вышли из моды, вливают в вену литр жидкой дури, потом в голове у пациента наступает затишье, и его выпроваживают домой. И тот живёт счастливо до следующего гона. Карательная психиатрия утешает лишь временно. Врач, если он умница, здесь может помочь только одним: научить сохатого при самом начале обострения набрать нужный телефонный номер и попроситься в заповедник. Дальше всё по отработанной схеме: приедут добрые егеря на белой коневозке и нежно транспортируют несчастное животное в специальное отделение.

Но такого исхода Логинов для Мосса совсем не хотел.

Головные боли не отпускали, скручивали, убивали медленно и изощрённо. Сотрясение мозга – он вынужден был признать – и правда штука долгая и выматывающая. В такие моменты Логинов чувствовал невероятное сближение с Моссом, страдавшим мигренью с рождения. Да и сам Виктор теперь, находясь по ту сторону психиатрической нормы, стал ему по-особому дорог. Для успеха лечения лучше, если врач эмоционально дистанцирован от пациента. Логинов это знал, но даже не пытался сохранять дистиллированную нейтральность мирового судьи. Да, он с руками и ногами увяз в собственном подопытном, как дрозофила в сиропе, и сам же себе поклялся, что вылечит его, какую бы цену ни пришлось за это заплатить.

Само слово «подопытный» – жестокое, циничное, но абсолютно точное – не давало ему покоя, свербело занозой в голове: ни вытравить, ни приглушить. И Логинов с удвоенной силой ощущал свою вину перед Моссом. Но одновременно с этим знал: Виктор появился в его жизни в очень точный момент – тот самый момент, когда будут перевёрнуты все привычные представления в психиатрии, и именно он, Логинов, сейчас в ответе за то, сдвинется ли этот неподъёмный камень или ещё десятилетия, а может, и дольше останется лежать на прежнем месте.

Он корил себя за вспышки тщеславия, но ничего с собой поделать не мог: бешеный всклоченный учёный внутри него, дремавший со времени исхода из Карлова университета, проснулся, зашевелился, похрустел костяшками пальцев и бубнит что-то себе под нос. Логинов, безусловно, признавал, что сейчас самое правильное и гуманное – просто купировать острый кризис Мосса, и сделать это как можно быстрее и незаметнее для других, затем годами наблюдать пациента, проводя «превентивные процедуры», как выражается Рильке. Но он ничего не мог поделать с азартом, выжигающим его собственный мозг, и вновь и вновь вычитывал материалы, звонил коллегам, сопоставлял малейшие детали и тщательно выписывал всё в специально заведённую по этому поводу тетрадь, на обложке которой вывел фломастером «ВМ».

С Моссом они теперь разговаривали по телефону ежедневно, подолгу. Личную встречу Логинов планировал на конец недели и тщательно к ней готовился. Результаты каждого разговора он аккуратно заносил в тетрадь, не исключая пометок о том, как долго Мосс держал паузу между фразами и насколько менялись интонации его голоса, когда они говорили о бабочках. Если во время обычных своих сеансов Логинов предоставлял возможность пациентам говорить безостановочно, сам же предпочитая молчать, лишь изредка задавая наводящие вопросы, то в беседе с Моссом он жёстко держал тему, не давал ему уйти в сторону, доминировал, спрашивал про одно и то же по нескольку раз, пока ответ не удовлетворял его полностью.

На вопрос о том, боится ли он чего-нибудь, Мосс не раздумывая говорил: «Врагов. Смерти. Зимы».

* * *

Проведя бессонную ночь и задремав лишь под утро, Логинов проснулся будто от толчка. Марина спала, безмятежно вытянувшись на кровати. Он поднялся, накинул халат и вышел в коридор. Свет включать не стал, спустился на цыпочках на первый этаж, замер в холле у двери. Жиденький рассвет пробивался сквозь высокое окно, но пространство всё ещё тонуло в предутренних сумерках. Чёрно-серые квадраты плиток пола казались выпуклыми, тревожными. Логинов посмотрел в настенное зеркало и попытался представить, что чувствует Мосс, когда вглядывается в своё отражение. Он вспомнил, что видел в его квартире и большое старинное зеркало в прихожей, и маленькое в ванной, и на туалетном столике Веры. Ещё есть сервант, книжные шкафы и двери с расстекловкой. Отражений не миновать, как бы ни хотелось, – они везде, даже в кастрюлях на кухне, в хромовых дверных ручках и хоботке крана, в подвесках громоздкой люстры и чёрном выключенном мониторе компьютера. От них не спрятаться, не убежать, и всюду Мосс видит себя – другого, с понятными только ему одному отличиями от окружающих. С каждым днём он ощущает, как несхожесть эта растёт, увеличивается, и скоро настанет миг, когда невозможно будет больше ничего скрывать.

Логинов разглядывал черты своего лица в полутёмной кисее зеркала. Какая тонкая грань проходит между здоровьем и нездоровьем! Вот ты видишь собственный нос и лоб, а через секунду – как там объяснял Мосс… Тёмные штрихи-тени под скулами… Больные с подобным синдромом никогда не могут объяснить, почему именно этот признак, а не иной. У другого могло быть пятно на лбу. А у Мосса – скулы. Да ещё ладони. Логинов взглянул на руки. Если очень долго смотреть, действительно, впадины кажутся более глубокими, чем минуту назад. А запахи – вещь заповедная. Никто не объяснит, почему одни их слышат, а другие нет. Есть болезнь, при которой пациент живёт в постоянном запахе гари и жареного мяса. В пражской клинике был один такой. Его лечили убойными дозами нейролептиков, запах притупился, но не ушёл полностью. Сейчас этот пациент счастлив и здравствует, просто свыкся с тем, что вселенная вокруг него – шашлычная, и это не самый плохой на свете аромат, могло быть куда противнее.

Вот и Мосс поживёт бабочкой и свыкнется. Возможно, это гуманней, чем лечить его. Не забава ли в стиле чёрного юмора, что слова «лечить» и «калечить» отличаются друг от друга всего на две буквы? Может быть, всё должно оставаться именно таким, как есть? Новый синдром – не инвалидность, нет, просто отличие. Вот существуют же трансгендеры – люди с внутренним дисбалансом половой принадлежности, желаемой и реальной, – так те уже давно не клиенты психиатров. Мужчины в женском теле и женщины в мужском. Счастливчикам удаётся сделать операцию по смене пола и жить дальше, в абсолютной гармонии с собой и окружающим миром. Чирк хирургическим ножом – и ты уже такой же, как твоя стая, выбранная мозгом, а не плотью, и ты ничем от неё не отличаешься. Это обычно, даже неинтересно. А Мосс – бабочка, просто в человеческом теле. Операций для него хирурги пока не придумали. Да и стая его не примет, как бы он этого ни желал.

Логинов оглядел холл. Что видит Мосс, когда смотрит на предметы? Какие цвета различает? Ощущает ли он объёмы, может ли определять расстояния до предметов? Как теперь работают его суставы и чувствует ли он боль в теле так же, как чувствовал раньше? Понимает ли он холод и жару, испытывает ли отвращение при виде привычной пищи, может ли утолить жажду простым глотком воды?

О чём думает Мосс, когда сидит один в тишине и при выключенном свете?

Логинов с досадой понял, что ничего – ровным счётом НИЧЕГО не знает о своём пациенте.

«Твои мысли становятся твоей жизнью» – так говорил Марк Аврелий. Что ж, это можно взять эпиграфом к любому научному труду по клинической психиатрии.

Логинов повернулся… и тут увидел Киру. Она спускалась по лестнице в длинной футболке, тихо ступая босыми ногами по половицам. Её руки осторожно скользили по широкогубому поручню деревянных перил. Он вздрогнул, будто его застали за чем-то неприличным.

– Кира?

Он забыл, что сегодня была пятница – а значит она ночует в комнате для гостей, потому что накануне гуляла с Мариной допоздна. Так они когда-то договорились.

– Чем-нибудь помочь, Феликс Георгиевич? Я слышала, что вы уже встали.

Логинов подумал, что Кирина услужливость – на грани бытовой святости – ещё один квадратик в пазл его собственного ощущения вины. «Голубая героиня», принцесса, фея-волшебница. И за что ему, мерзавцу, такое счастье?

– Что вы, Кирочка, всё нормально. Идите спать. Ещё рано.

С тех пор как Кира приручила полудикую Марину, жизнь в доме стала спокойней. Он больше не тревожился поминутно за жену, да и сама Марина казалась уравновешенной.

«Выпишу Кире премию, – подумал Логинов, – заслужила».

– Я уже выспалась, Феликс Георгиевич. Вы вчера хотели поговорить. Но потом, видимо, забыли, а я ждала-ждала, спать не ложилась.

– Простите, моя дорогая, стукнутого головой растяпу! Сделайте скидку на сотрясение мозга.

Он попытался засмеяться, но вышло натужно, неестественно.

– Если вы хотели спросить про Марину, то с ней всё хорошо. Мы гуляем, разговариваем подолгу. Состояние у неё стабильное. Определённых эпизодов не случалось.

Кира отвечала, словно диктовала историю болезни, – ровным голосом, отрывисто. Логинов с трудом верил, что Марина могла с кем-нибудь «разговаривать подолгу». Но сейчас очень хотелось надеяться на это. Он был не в силах разрываться между Моссом и женой, и новые «эпизоды», как выразилась Кира, были бы так некстати. Хоть что-то пусть будет в жизни спокойно. Хотя бы временно, господи, пожалуйста!

– …Феликс Георгиевич? Вы слышите меня?

– Да, Кирочка, – тряхнул головой Логинов, отгоняя навалившиеся мысли.

– Он будет проездом завтра. Сейчас в Риге, оттуда в Варшаву на конференцию. Говорит, по пути как раз и заглянет в Калининград по делам и выкроит время с вами повидаться. Не смог вам дозвониться, прислал на рабочую почту сообщение.

– Кто? – вздрогнул Логинов.

– Так Дмитрий Дмитриевич!

Станкевич! Логинов выпрямился, зашагал по холлу взад и вперёд.

– Да-да! Замечательно! Великолепно! Пригласите его к нам… Напишите ему… Я подъеду, куда он скажет, в гостиницу или любое удобное ему место!

Он подошёл к окну и отдёрнул шторы. В холл не спеша влилась молочная сыворотка влажного утра. Логинов в который раз за последние дни подумал, что события, как нарочно, сгущаются в это самое время и пространство. Таким вот белёсым комком. Бешеный бег. Спрессованность дней…

И только сейчас ему стало очевидно, что не было за предыдущий месяц человека, с которым он мог бы поговорить – откровенно, всласть, как учёный с учёным. Станкевич – именно тот, кто нужен, он обязан выслушать до конца. И пусть он не разделяет подход Логинова, но нет на свете больше ни одного существа, с которым можно было бы обсудить Мосса. Ни одного. Кроме Станкевича. Другим к Моссу Логинов прикоснуться не позволит.

* * *

Ресторан «Раушен», шумный и суетный по вечерам, утром был тих и уютен. Логинов не любил обсуждать «рабочие темы» в общественных местах, особенно в сонном аквариуме зала, где официанты, как тени, снуют вокруг и надо постоянно следить, чтобы разговор не был слышен посторонним ушам. У Станкевича оказались свободными целых четыре часа – редкая роскошь, но он всё-таки решил приехать в Светлогорск, сказал, что двадцатиминутная прогулка по набережной-променаду и морской воздух реанимируют его от усталости перелётов. Зайти к Логинову домой он отказался, шутливо ссылаясь на неспособность есть хорошую домашнюю пищу и поддерживать общие разговоры с домочадцами. Да и тот куцый час, остававшийся до его возвращения в Калининград, не предполагал ещё дороги до Отрадного, пусть и десятиминутной.

Логинов прибыл заранее и допивал уже вторую чашку кофе, когда в зал вошёл невысокого роста сутулый человек, в старомодном костюме-тройке и с мятым кожаным портфелем в руках. Они не виделись пару лет, и Логинов подметил, что Станкевич ничуть не изменился с их последней встречи: такие же лукавые тёмные глаза под нависающими бровями, плотно сжатые губы и всклоченные, будто никогда не знавшие расчёски, чуть посеребрённые густые волосы. Низкий лоб, чуть приплюснутый нос и тяжёлая челюсть больше подошли бы спортсмену или, на худой конец, землекопу, но не психиатру. И кто бы мог подумать, что в теле этого неандертальца живёт светило науки, известнейший врач, чьи консультации бесценны, а статьи входят в десятку самых цитируемых в Европе! В первый раз, когда Логинову показали на Станкевича в коридоре петербургской медицинской академии, он невольно подумал, что его коллега ошибся, а мэтр, о котором он столько слышал, без всякого сомнения, должен выглядеть иначе. Но, как только их представили друг другу, ещё до момента, как «неандерталец» заговорил, по живым пытливым агатовым глазам Логинов понял: перед ним тот самый знаменитый профессор Станкевич.

Вот и сейчас, обманувшись его внешностью, ресторанная девушка-хостес с любопытством и недоверием косилась на странного посетителя. Логинов встал и помахал ему, хотя в этом не было необходимости: в зале они были одни.

– Как Марина? – после сухого приветствия сразу спросил Станкевич.

Рукопожатие было жёстким, полуофициальным, что сразу задавало тон предстоящему разговору.

– Был рецидив, совсем недавно. Я приставил к ней свою помощницу, – ответил Логинов.

– Это правильно. Надёжна ли ваша девушка?

– Более чем, – начал было Логинов, но тут же осёкся, вспомнив, что именно Станкевич всегда повторял: «Верьте врачу только в одном случае: если этот врач – вы». Медицинскому персоналу Станкевич советовал вообще не доверять ни при каких обстоятельствах – «разве что вы сами лично присутствуете при всём, что он делает, и то занудно проверяете всю работу по десять раз».

Логинов вкратце рассказал обо всех недавних эпизодах, не останавливаясь на деталях, лишь обобщённо описав яркость симптоматики и то, что из каждого нового такого случая выход ставится всё тяжелее. Станкевич слушал внимательно, при этом глядя куда-то в сторону, что было обычной его привычкой. Он мог намеренно отвлекаться на какую-то ерунду, притянувшую его взгляд, – залетевшую в зал синицу, протирающего бокалы бармена, лающую за окном собаку, – Логинов не сомневался, что ни одна крупинка информации не пройдёт мимо профессорских ушей.

– Детская шапочка, вы сказали? – нахмурился Станкевич.

– Да, Дмитрий Дмитриевич.

– Плохо. Очень плохо.

Станкевич взглянул ему в глаза, и в глубине смоляных зрачков Логинов прочёл всё, что можно было ещё минут сорок выражать словами. Такое немое понимание между ними существовало всегда, и Логинов был несказанно благодарен своему учителю, что тот избегает очевидных тирад и не строит гипотетических умозаключений.

– Задам вам очень личный вопрос, Феликс. Вы с Мариной всё так же близки? Не изменилось ли её влечение к вам?

Вопрос, в общем, правильный, признал Логинов. И даже скроен тактично, браво, маэстро. Да, изменилось. Нет, близки они не так же. Подробности Станкевичу не нужны, просто сам факт. Логинов с горечью вспомнил, что Марина последний месяц придумывает изощрённые причины, чтобы отсрочить, отказаться от близости с ним. Он же всё списывает на депрессию, лишний раз не тревожит жену, играет идеального мужа, всё понимающего, этакого мужа-отца. Негодница-память тут же подкинула картинку, как ярко полыхали Маринины бирюзовые глаза там, в супермаркете, – такое их свечение бывало лишь в блаженные минуты телесного единства, теперь редкого, и Логинов с досадой отметил, что огонь невозможного возбуждения и нетерпеливого желания зажигает теперь не он, а коварная, злая болезнь. И никак не победить её, не вытравить.

– Не стану утверждать, что такое в порядке вещей, но охлаждение к партнёру случается довольно часто. С клептоманией это напрямую не связано, но может говорить о её следствии – клинической депрессии. Да вы и сами знаете. Какие антидепрессанты она принимает?

Логинову не хотелось говорить об этом. Да, разумеется, он даёт ей препараты новейшего поколения, максимально возможную в такой ситуации сильную дозу, но наивно полагать, что если супруг супруге отказывает в регулярном сексе, то это депрессия. У нас тогда каждая вторая пара – кандидаты на стационар. Нет, у них с Мариной просто временное затишье, незачем бить тревогу. Тем более обсуждать.

Станкевич мрачно качал головой и всё никак не мог свернуть с этой щекотливой темы.

– Может быть, снова привезёте её ко мне в Петербург? – наконец закончил он.

В глубине души Логинов признавал, что так было бы лучше: Марину понаблюдают, она будет в самых надёжных руках, какие только можно себе представить, а ему самому это даст свободу и шанс заниматься Моссом двадцать четыре часа в сутки. Но именно сейчас он был не в силах с ней расстаться. Пусть это хлопотно, пусть он может уделять ей всё меньше и меньше времени, потому что свободного времени теперь нет вообще, но она рядом! Он был вынужден признать, что не в состоянии оторвать её от себя даже на несколько дней. Да, голова его занята Моссом, но осознание того факта, что любимая здесь, на расстоянии вытянутой руки, а не где-то в другом городе, связанная с ним лишь бесконечно длинной ниткой голоса в телефоне, даёт ему силы. Станкевич прав, это чистой воды эгоизм. Но эгоистам тоже нужно снисхождение.

– Теперь ваш Мосс… – Станкевич сузил глаза. Быстрый скачок на другую тему, когда предыдущая вроде ещё не закончена, был его коронным сальто. Он переходил от пункта к пункту в голове, ставя жирные галочки и не заботясь о том, готов ли к этому собеседник.

– Мой Мосс, – выдохнул Логинов, и сразу стало неимоверно легко. Одни эти слова, сознание того, что есть человек, с которым можно обсудить Мосса – его Мосса, – дало Логинову какую-то невероятную энергию, и он заговорил – заговорил без остановки, пытаясь в считанные минуты выложить всю информацию, какую успел собрать о болезни и о способах лечения.

Станкевич сидел сумрачный. Иногда он задавал уточняющие вопросы, но большей частью молчал, наклонив голову к плечу и изредка кивая. Когда Логинов закончил, негромко с присвистом выдохнув, будто студент, вываливший на экзаменатора все томящиеся в голове знания и мигом обнулившийся, официант за его спиной уронил поднос. От неожиданности звука разбивающихся чашек и сценарной точности момента, как будто придуманного нарочно для жирной точки в его монологе, Логинов вздрогнул и засмеялся.

– Поздравляю, – хмуро буркнул Станкевич. – Вам удалось за пару минут сделать из тишайшего неврастеника законченного психопата. Это запрещённые игры, друг мой. И вы это знали. То, что дало мощнейший толчок психозу, бабочка-детонатор, теперь не выйдет из него никогда. Когнитивно-энфазийное расстройство лечению поддаётся очень тяжело. Я бы сказал, между нами, не лечится вообще, больного можно только грамотно адаптировать, да ещё острые приступы снять правильными препаратами. Всё, Феликс, это тупик.

– Но есть же статистика выздоровлений… – начал было Логинов, но Станкевич резко перебил его:

– Где есть?

– Да у вас, Дмитрий Дмитриевич!.. Ваша статья пятилетней давности…

Станкевич откинулся на спинку стула и холодно посмотрел на него. У Логинова похолодело внутри.

– Я не святой. И тоже могу ошибаться. Бензодиазепин не всегда делает чудеса. Вам, кстати, полезно было бы навестить этого моего пациента. Он сейчас в частном пансионате в Риге, я пришлю вам адрес. Моя поездка отчасти связана и с ним.

Логинов вспомнил хвалебные рецензии на ту давнюю статью от ведущих мировых светил, несколько интервью в научных журналах и на сайтах, цветущее лицо пациента, десять лет жившего с уверенностью, что он дерево, и на душе стало исключительно тяжело. Если профессор говорит, что выздоровления нет, – значит его действительно нет. Получается, исследования не дали результатов? То есть дали, но не те. А психоз затаился на время и вновь расцвёл?

– Что собираетесь делать? – спросил Станкевич.

Логинов молчал, заторможенно глядя на остывший кофе. Что он собирается делать? Этот вопрос волновал его двадцать четыре часа в сутки. Нет, отступать он точно не намерен. Он найдёт выход для Мосса, обязательно найдёт! Чего бы ему это не стоило!

– Патогенез не ясен, – после долгой паузы наконец вымолвил Станкевич. – И что там с генами? В нашем случае это сильнейший фактор.

«В нашем случае», он так и сказал. Логинов почувствовал острый укол ревности – ревности профессиональной, научной и поэтому самой тёмной из всех возможных. И тут же что-то паскудное заныло под грудиной, и гаденький голос внутри просифонил: «Никому не отдавай Мосса, он только твой!»

– У отца была паранойя.

Станкевич кивнул, будто и ожидал это услышать. На самом деле у Мосса-старшего была не только паранойя, но и целый букет энциклопедических профильных синдромов неясной этиологии, Логинов умолчал, что собрал о нём, как и о матери Виктора, всю возможную информацию. Только как это знание теперь поможет? То, что в детях часто повторяются болезни родителей, конечно, неоспоримый факт, но надо не гипотезы строить, а вытаскивать Мосса из западни. Теперь, к концу разговора, Логинову было абсолютно очевидно, что Станкевич ему в этом не поможет.

Раздался громкий звук будильника, и профессор недовольно нажал на какую-то кнопку на больших наручных часах. Брови зашевелились на узком покатом лбу, напомнив Логинову двух толстых волосатых гусениц, короткий нос задвигался, будто обнюхивал что-то.

– Пора. – Станкевич поднялся и протянул ему руку. – Желаю вам терпения. И удачи. Дерзкой такой удачи. Ох, и пригодится же она вам!

Дав жестом понять, что не хочет, чтобы Логинов провожал его, Станкевич подхватил портфель и скорым шагом направился к двери. Но уже у самого выхода он вдруг обернулся и, вернувшись к столику, тихо произнёс:

– Как забавно, не правда ли? Если перефразировать народную мудрость: ты – то, что ты ешь… Выходит, ты – то, чего ты боишься. Боялся бабочек. Теперь вот самого тебя кто-то будет бояться.

И, неожиданно громко захохотав, он спешно вышел из ресторана.

14

Вера проснулась от рваного ощущения безграничной пустоты, обитавшей повсюду: и в темной комнате – некогда кабинете, где она теперь спала, и за неплотно занавешенным окном, и внутри, в сердце. Лишь голова была до отказа нафарширована обрывками мыслей, недосказанных фраз, сумрачных ожиданий неотвратимой надвигающейся беды. Вера села, натянув на колени край короткой ночной рубашки, обхватила себя руками за худенькие плечи и заплакала.

Чувство потери любимого человека, холодное и циничное, при нём живом – более того, находящемся рядом, в соседней комнате, было болезненным и отчаянно горьким. Нет, Виктор не изменил ей, как некогда изменил её первый парень, уйдя к другой, пышнотелой и яркой, – но именно тоска измены и тягость невозвратной утраты теперь наполнили душу по самый обод. Вера постоянно думала об отстранённом ледяном взгляде мужа, когда он часами сидел на полу, погружённый в свои мысли. Она боялась предположить, какие это могут быть мысли. Он лишь поворачивал голову на звук её голоса, но сам находился далеко – в таких неведомых далях, куда ей никогда не дойти, да и все двери закрыты. До него теперь не достучаться и не докричаться, как бы она ни старалась. Он не просто стал чужим, он стал для неё запретно чужим. Если подумать чуть глубже привычного: это ведь тоже измена – отдалиться настолько.

Вера всё ещё не могла забыть, как Мосс ударил её, и вздрагивала при громких звуках – падении книги со стола, хлопанье дверцы шкафа, стуке распахнутой от порыва ветра форточки. Принести в дом бабочек было абсолютным злом, она это понимала, но ведь того требовало лечение. Человек миролюбивый и тихий от природы, она искренне не принимала агрессию ни в каком виде. Но агрессия должна была принести избавление, так сказал доктор. Привыкшая с детства беспрекословно верить людям в белых халатах, сама следующая их предписаниям и выпивающая все назначенные таблетки, микстуры и порошки, Вера испытывала некий равный благоговейный трепет перед любым врачом, будь он участковым терапевтом или профессором-нейрохирургом. Доктора же, работавшие с тем, что внутри головы, вообще казались ей магами. Такие как Логинов, например.

Но что произошло с мужем? Сильнейший испуг, стресс должны были избавить его от фобии. Так фобии больше и нет. Даже наоборот. Ненависть трансформировалась в любовь. Наверное, так бывает. Доктор Логинов говорил что-то о гиперкомпенсации. Вера вспомнила, как наутро после тех роковых событий Виктор нашёл за мусорным ведром погибшего мотылька. Это было случайностью, потому что она тщательно вымыла всю квартиру, стараясь вытравить любое напоминание о бабочках и чувствуя перед мужем нескончаемую вину. Крохотный мотылёк лежал тонким белым лепестком, плотно сложив крылья, Виктор взял его на ладонь и долго ходил с ним по комнатам, баюкая и шепча ему что-то. Ближе к вечеру он похоронил мотылька во дворе, под тополем. Соседские дети с интересом наблюдали за ним, бросив свои привычные игры. Вера смотрела на мужа из окна с замиранием сердца и боялась, что ребятня скажет ему что-то обидное, злое, по-детски циничное. Но малыши серьёзно и молчаливо соучаствовали в игрушечных похоронах, а кто-то из них даже принёс из дома бледно-розовую головку бегонии и положил на могилку. Дети любят играть в смерть и делают это талантливо.

Вера сначала возликовала: он больше не боится! У него не сводит скулы от прикосновения, не бледнеет лицо, не немеют пальцы! Виктор здоров?

Но, приглядевшись к нему поближе, она с ужасом поняла: он здоров не тем здоровьем, которое ей бы желалось.

Вера встала, накинула халат, на цыпочках прошла по коридору к спальне и приоткрыла дверь. Зайти не рискнула: сон Виктора был по-звериному чу́ток.

Кровать, на которой ещё совсем недавно они спали вдвоём, с этого ракурса выглядела невероятно громоздкой, особенно в соотношении со скрюченной фигурой Мосса. Вера обратила внимание, что его поза за последнюю неделю поменялась – не припомнить, чтобы он когда-то мог заснуть вот так, согнувшись пополам, скрючившись, скособочив плечи и положив голову набок на колени. Его тело стало гуттаперчевым, неестественно гибким, как прорезиненная подвеска от бегунка застёжки-молнии, – и так же, похоже, завязано в петельку.

Лицо Мосса казалось сосредоточенно-каменным. Глаза – Вера вздрогнула – были закрыты не полностью, и белёсая щель между верхним и нижним веком придавала им ощущение чего-то неживого, зловещего. Вера зажмурилась. Чушь! Это же её любимый, вон он мирно спит в трёх шагах! Она сейчас откроет дверь, подойдёт и поцелует его. Просто поцелует. Она – жена, все жёны так делают.

Но подойти Вера не решилась.

Сомнений к этому моменту у неё уже не оставалось – Мосс болен. Болен незаразной, но такой страшной болезнью, мысли о которой всё это время беспокойно роились в Вериной голове, не давали покоя. Уже утро, пройдёт не более часа, и он проснётся – дикий, чужой. Проснётся, чтобы сразу нырнуть в иную галактику, куда ей визы никогда не дадут.

Вера почувствовала, что предательские слёзы снова покатились по щекам, и осторожно прикрыла дверь.

Войдя в кухню, она заварила свой любимый сорт зелёного чая, достала телефон и послала Логинову сообщение: «Феликс Георгиевич, я больше не могу».

Несмотря на ранний час, он сразу перезвонил ей.

– Верочка, я понимаю. Но потерпите. И ни в коем случае не показывайте ему, что вы грустны и обеспокоены.

– Да он и не смотрит на меня! Вообще меня не замечает!

– У него постшоковое состояние. Но я работаю с этим, дайте мне время и…

– Феликс Георгиевич! Что-то не так. Мне кажется, Виктор очень болен. Шок не может длиться так долго. Вы… – она запнулась. – Вы что-то от меня скрываете!

В паузе ему было слышно, как Вера всхлипывает.

– Феликс Георгиевич… Он ведь не сошёл с ума?

Она хотела сказать «не окончательно сошёл с ума», но не решилась.

– Что вы, Вера! Никогда не произносите таких слов!

Это были именно те слова, сказанные доступным немедицинским языком, которые и отражали суть. Надо было подобрать не менее простые и убедительные фразы, чтобы она успокоилась.

– Вера, мозг человека – самое сложное устройство во Вселенной. То, что с ним происходит, напрямую зависит от среды, от отношения окружающих, от тех слов, которые…

Она издала какой-то пищащий протяжный звук. Логинову даже показалось, что завыла.

– От каких слов, Феликс Георгиевич? Он со мной не разговаривает! И не слышит меня!

– Совсем?

Вопрос был лишним. Логинов прекрасно знал, что это так и есть.

– Проронит пару слов за обедом и снова – в свой панцирь, будто нет меня.

– Ну вот видите, – Логинов попытался передать голосом улыбку. – Какой же он сумасшедший? Просто молчун. Хуже было бы, если бы ваш муж трещал без умолку по всякой ерунде.

– Феликс Георгиевич… – она снова всхлипнула. – Я уже думаю, чёрт с ним, жили бы мы дальше спокойно с его боязнью бабочек. Ведь жили же раньше… А сейчас в нём всё изменилось. Абсолютно всё. Даже внешность. Он не просто отдалился, он стал каким-то… Даже слова точного не подобрать. Инородным, что ли. И смотрит на меня так… так…

– Вера! – он резко перебил её. – Возьмите себя в руки! Виктор больше никогда не ударит вас. Никогда, запомните! Мы с вами делали всё правильно. То, что он замкнулся в себе, – в рамках нормы. Считайте это временным аутизмом. И не забывайте ни на минуту: муж целиком зависит сейчас от вас.

Вера молчала. Потом тяжело вздохнула – будто скрипнуло старое сухое дерево.

– Вы ведь вылечите его? Скажите мне, только правду, я всё выдержу! Вылечите?

– Я уже его в-ы-л-е-ч-и-в-а-ю. Неправильное слово. В-ы-в-о-ж-у. Современная медицина, Верочка, творит чудеса. Нужно только немного времени. У меня беспроигрышный метод, он вот-вот даст результаты!

* * *

Логинов соврал. Никакого метода у него не было, как не была даже нащупана хлипкая тропка, ведущая к нему. Сильные антидепрессанты и нейролептики не панацея. Нужно что-то ещё. Гипноз? Ванны? Электрошоковая терапия, привет, – в рифму – карательная психиатрия? Судорога как последний дарованный шанс. Пропустить через мозг ударную волну в полторы тысячи миллиампер, триста-четыреста вольт, пациент подёргается в своём сакральном танце секунд двадцать-тридцать – много, но чтоб наверняка, – и всё. Пошёл вон, ты выздоровел.

Где он, выход, где? Логинов мучился, но решение не приходило. Все вегетативные прелести фобии, включая нервозность, раздражительность, беспокойство, дрожь, мышечный спазм, бессонницу, головные боли, респираторный алкалоз, учащённое сердцебиение, – всё снималось препаратами. Но что делать, чтобы выбить навязчивую идею, маниакальное откровение о принадлежности к другому биовиду? Должен быть выход, должен! Логинову не давала покоя мысль, что беда Мосса временная и всё, что с ним происходит, – лишь следствие шока, субститут утерянной фобии. Только – Вера права – больно уж всё это затянулось. Прошло заветное «время Че», ходики пробили двенадцать, и он, этот чёртов шок, впитался в клетки мозга, окаменел, стал необратимым, злым.

И Логинов снова и снова погружался в чтение форумов и научных статей.

Его интересовала прежде всего статистика выздоровлений. Но чем больше он копал, тем сильнее убеждался: такой статистики не существует. Есть адаптация, но это не выздоровление. Занавес. Можно ставить жирную точку.

У одного психиатра из Базеля даже была гипотеза, что подобные расстройства не надо трогать вообще, потому что можно расковырять в пациенте гораздо бо́льший нарыв, и человек с такой бедой не справится уже ни сам, ни с врачебной помощью.

Что ж, если наука говорит, что адаптация – это единственное решение проблемы, надо искать к ней ходы.

Он попросил Киру собрать все материалы о бабочках – об их видах, питании, жизненном цикле от икринки до имаго, среде обитания, врагах и географии миграций. Кира подготовила Логинову подборку из интернета, но ему было этого недостаточно, он отправил её в книжный магазин. Кира вернулась с роскошным альбомом. Рассматривая цветные фотографии махаонов, монархов, адмиралов и птицекрылов, Логинов подумал, что, возможно, в данный момент то же самое делает Мосс. Он представил, как тот водит пальцем по энтомологическому каталогу с одной лишь целью – определить в нём своё место. Возможно, он узнал себя среди крапивниц или аполлонов – хотя нет, скорее траурниц, это больше ему подходит.

Логинов часами разглядывал кадры с увеличенными под микроскопом усиками и хоботком, невероятной архитектуры фасеточными глазами, вглядывался в строение чешуйчатого крыла и не мог отделаться от мысли, как хрупка и фантастична природа этого существа, как необъяснимо то, что с ним происходит: вот крошечная точка яйца, затем рогатая гусеница, потом куколка и, наконец, венец метаморфоза – имаго, красивое и сложное, ничего не имеющее общего с собою в предыдущей стадии. Мир бабочек – это космос, где каждое насекомое – отдельная галактика, неподвластная человеческому разуму. Мы можем изучать их, писать о них километры книжных страниц, снимать фильмы, можем выращивать их в неволе, даже влиять на их окраску и способность к мимикрии, наконец, можем просто приколоть их булавкой к картонке. Но мы всё равно никогда не постигнем их тайны и их величия.

Аккуратно записывая все свои и чужие мысли в тетрадь, Логинов с усмешкой подумал, что, когда его окончательно выкинут из психотерапии, как когда-то выкинули из психиатрии, он запросто сможет работать профессиональным лепидоптеристом – специалистом по бабочкам. От этого стало немного льдисто на душе, но ему показалось – в чём-то даже справедливо.

Головная боль, как ни старался Логинов, не уходила. Он снимал её таблетками, хотя сам, как врач, понимал, что по уму надо бы просто выспаться и побыть на свежем воздухе. Он снова начал уезжать из Светлогорска и проводить в калининградском офисе много времени, там ему лучше думалось, да и домашняя обстановка постоянно отвлекала. Само присутствие Марины – пусть тихой невидимой тенью проходящей где-то за дверью или едва слышно побрякивающей посудой на кухне, подбрасывало в мозг отвратительно свербящую мысль: вот ещё одна нерешённая проблема, в тяжести и логике не уступающая его научным копаниям по теме Мосса. Логинов осознавал, что в болезни жены нет кнопки – опции «отложить на потом», но вынужден был расставить приоритеты иначе. В пользу Мосса. По одной банальной и всё определяющей причине – он знал, что Мосс не справится с навалившимся на него новым самосознанием и просто-напросто умрёт. Как именно умрёт – уже не столь значимо, важен сам факт. Марина же будет жить.

Кира теперь была с ней три-четыре дня в неделю с ночёвками. Могла бы и чаще, так она заявила, но Логинову нужна была её помощь в офисе. Тревога за жену немного притупилась, и он довольствовался короткой Кириной фразой «всё хорошо», боясь расспрашивать дальше, коря себя за попытки зарыть голову в песок и в глубине души надеясь, что если и не так «всё хорошо», то и ненамного хуже.

«Родная моя, я не забываю о тебе. Потерпи чуть-чуть. Совсем немного. Я найду отвёртку к Моссу и буду с тобой двадцать четыре часа в сутки. Мы уедем путешествовать. Только вдвоём». Так он хотел сказать ей, спящей, каждое утро.

Но время летело, и «совсем немного» переходило в другие «совсем немного». А он не продвинулся ни на йоту в решении задачи с двумя неизвестными: первым – остановить прогрессирующее расстройство Мосса, и вторым – адаптировать его к враждебному миру.

Когда становилось невмоготу от душных четырёх стен, Логинов отправлялся бродить по улицам. Весна уже вошла в полную цветущую силу, обмакнула свою кисть в ведро с бело-розовой краской и брызнула на яблони-вишни, добавив в декорации старых прусских домов свежие зефирные мазки. Акации и форзиции выдали чистый цыплячий цвет, и всем было так хорошо от этого, что невозможно не улыбаться. Но Логинов не замечал весны. Он бродил по тихим улочкам, поглощённый мыслями, и, уткнувшись глазами в серый асфальт, лишь изредка поднимал голову кверху, смотрел на спутанные шары омелы на тополях и снова нырял куда-то в себя. Прохожие вполне могли принять его за чокнутого, но ему было наплевать на их домыслы, как и на них самих.

А мыслей в голове его роилось много; они выстраивались в некую островерхую фигуру, подобно пирамидке муравейника, шевелящейся и математически совершенной, только ни одна из них не давала ответа на ту задачу, которую он решал. Ему когда-то нравилась идея Ницше об интеллектуальной честности – суть её заключалась в том, чтобы домысливать любую мысль до её самого последнего предела. Домыслил – можно выкидывать, как шкурку от съеденного банана. Так он и поступал, вышагивая к Фридрихсбургским воротам, от них к башне Дона, потом спускался к реке Преголи, ни на секунду не давая мозгу отдыха.

Гипотезы – одна фантастичней другой – под маской научных изысканий, вычитанные в журналах и интернете от и до, обмусоленные мозгом до состояния ветхих тряпочек, иногда вводили его в пробковый ступор, и головная боль снова начинала закручивать свои шурупы. Логинов уже не обращал на неё внимания, как не обращают внимания бедуины на нечеловеческий жар пустыни, и в этом состоит мудрость и сила их выживания: надо просто принимать этот жар как данное, как пять пальцев руки или корявый саксаул на горизонте.

В один из вечеров, бесцельно бродя по притихшему старому городскому району, Логинов вдруг остановился и заметил, что у него две тени – от двух чугунных изогнутых фонарей. Обычное явление, виденное им довольно часто, на этот раз испугало его. Логинов замер, не в силах сделать шаг, и долго заворожённо смотрел на две долговязые фигуры, вытянутые на асфальте, видя в них некий сакральный, мистически-тяжёлый знак. По телу пробежал озноб, и Логинов, чтобы прогнать наваждение, громко рассмеялся. «Сумасшедший!» – дёрнулась проходившая мимо старушка в круглой шляпке и перешла на другую сторону улицы.

Сумасшедший?! Нет, он не сумасшедший! Логинов даже возмутился. Это старый шутник Гофман, уроженец Кёнигсберга, издевается над ним, ёрничает, «подставляет»! Возможно, на этом самом месте ему, Гофману, и пришла идея «Двойников». Да-да, именно на этом месте, возле двух прусских рахитичноголовых сутулых фонарей! Логинов вгляделся в собственные тени, и давняя немецкая теория доппельангера – тёмной стороны личности – показалась кристально понятной и очевидной. Вот слева он, силуэтом напоминающий пролитую на тротуар каплю прозрачного сиропа, а справа… Справа такой же, только, кажется, чуть более вытянутый, с яичной головой и длинными худыми руками. Где-то он уже видел эти руки? Один – правильный, добрый. Другой – тёмный, злой. Или наоборот: это он – плохой, а другой – хороший? Немцы когда-то были без ума от подобных идей раздвоения. А мистического-то ничего и нет на самом деле. У каждого есть двойник, но встречаются они лишь в двойных тенях на старой улице тихим вечером. И ещё в мимолётных отражениях на стекле проезжающих автобусов. Если повезёт.

Логинов бесконечно долго стоял, смотрел, не отрываясь, на леденцовый свет фонарей, пока всё вокруг не стало периферично-серым, мутным, нечистым. И только его тень и брат-близнец рядом – тот самый, чью лиловую рубашку он носил в раннем детстве, – приобрели какую-то космическую масть, глубокую и нескончаемо страшную. И Логинов почему-то вспомнил, что в демонологии у Блаженного Августина дьявол лилового цвета…

Он дёрнулся, пошёл быстрым шагом прочь, и длинный остроплечий Мосс слился с его собственной тенью, съел её и ещё гоготал где-то в висках: «А не было у тебя брата-близнеца! Вот у меня был, я помню его. Умер зародышем. А может, это ты и есть?!»

Где-то совсем рядом пробили часы на башне. Двенадцать раз.

Двенадцать – апостольское число.

Логинов вздрогнул, часто заморгал, чтобы прогнать своих демонов, и прибавил шаг.

ВСЁ ТИХО В ТВОЕЙ ГОЛОВЕ!

Криворотый месяц с электрической ухмылкой долго провожал его, в унисоне с мыльными фонарными бликами бросая под ноги световые монеты.

* * *

Мосс выглядел по-особому мрачным. На всегда бледных щеках его в этот раз зигзагом обозначилось некое подобие румянца – слабый росчерк разбавленного водой розового. Голова была утоплена в плечи, нос, казалось, заострился ещё больше, взъерошенные волосы напоминали спалённый до угольной черноты сноп сена, а сам он, точно всклоченная напуганная птица, сидел, накренившись, на самом краешке стула, готовый в любой момент вспорхнуть и кинуться в оконный проём. И руки, эти руки! Два тонких осиновых ствола с узловатыми дуплами-суставами и бесконечными фалангами химерических длинных пальцев играли в воздухе, метались, плели какой-то свой рисунок в такт словам, придавая им объём и силу. Когда Мосс замолкал, руки вяли, повисали плетьми вдоль тела, плечи ещё больше ползли вверх, а спина вздыхала тяжело и сутуло. Он был таким несчастным.

– Я устал скрывать. Я чувствую, что не выдержу. Помогите мне, – Мосс взглянул на Логинова со слабой надеждой. – Скоро всё всплывёт наружу…

Он заёрзал на стуле и, не дождавшись ответа, повернулся к окну.

Логинов молчал. Ещё раз сказать, что он всё понимает?.. Ему нечего было ответить.

– Что мне делать, если они догадаются? – процедил Мосс сквозь зубы и снова повернулся к Логинову, наклонился вперёд, приблизил лицо, чего раньше не делал никогда, и осторожно ощупал его ищущим взглядом.

Он сказал «они», чуть заметно выделяя это слово из общей фразы, и по движению его острых локтей, по атласному блеску расширенных зрачков, по едва уловимому сжатию линии губ на выдохе Логинову было абсолютно очевидно: «они» – это все окружающие Мосса люди, все до единого, и все чужие, несущие зло и смерть, и в этой толпе стоит он сам, Логинов. Стоит на противоположном берегу кишащей чудовищами реки, где нет ни моста, ни брода.

– А если меня спросят напрямую, док? Вдруг я случайно проговорюсь? Вы вот мне всё-таки не верите, а значит, другие не поверят тоже, сочтут меня идиотом. А я не идиот, нет! Что тогда со мной будет?

Что будет? Мосс освободится, и на какое-то время ему станет чуточку легче, он даже почувствует себя счастливым. А потом? Не пройдёт и часа, как кто-нибудь сердобольный – да та же его соседка, как её… Галина… вызовет скорую, и счастливого Мосса увезут туда, откуда ему, возможно, уже не выйти никогда. И он, Логинов, будет бессилен помочь ему.

– Нет. Я запрещаю вам.

Именно так. Жёстко. Логинов не может позволить себе потерять его.

– Потерпите, Виктор, прошу вас! Не ради меня, а ради новой вашей… – он запнулся. – Новой вашей жизни. Таких, как вы, единицы на миллиард.

– Почему на миллиард? – удивлённо вскинул брови Мосс. – Нет! Нет же! Популяция, конечно, не сказать чтобы часто встречающаяся… Но… Вот, смотрите.

Он порылся в кармане мятого льняного пиджака и вытащил журнальную вырезку, аккуратно сложенную и помещённую в прозрачный файлик. На цветной фотографии замерла бело-серая бабочка с круглыми тёмными горошинами на крыльях и блестящим вытянутым чёрным телом. С первого взгляда её вполне можно было принять за обыкновенную капустницу.

– Это мне-мо-зи-на, – с затаённым восторгом по слогам вымолвил Мосс.

«Мнемозина. Небольшая бабочка, житель европейской части России и Южного Алтая, – вспомнил Логинов свой альбом. – Значит, он ассоциирует себя именно с ней».

– Когда я увидел её, – продолжал Мосс, – я сразу почувствовал, что это родная душа. Именно она. Не адмирал, не совка, не голубянка. Даже не синяя Морфо. Нет. Мнемозина. Сначала я думал, что мне ближе пяденица…

– Послушайте, Виктор, – перебил его Логинов. – Давайте сделаем так: вы оставите мне этот портрет и не будете никому говорить о том, что дали мне его. Как и о том, что с вами происходит. Вы обещаете мне?

Мосс помолчал, нырнув в свои глубинные путаные мысли, потом выпрямился на стуле.

– Можно я пока оставлю вашу булавку у себя? На время. – Он вытащил из кармана синий кожаный футляр, щёлкнул замочком, подцепил двумя пальцами большую булавку с пауком в стеклянной головке. – Я никого больше не убью. Хотел отдать её вам в тот день, в больнице, даже с собой взял. Но забыл тогда, а сейчас она мне вроде как талисман. Лежит на прикроватной тумбочке в спальне, я без неё заснуть не могу. Смотрю на паука – нет, не боюсь его, просто… Не знаю, как объяснить… Из-за неё и было моё превращение… Если она дорогая, антикварная, я заплачу!

– Не стоит, это подарок, – устало ответил Логинов.

– Она дорога мне невероятно, – Мосс кашлянул и взглянул на него беспомощным взглядом. – А сколько ещё всё это скрывать?

И снова едва уловимые оттенки голоса. «Всё это» – Мосс описал вокруг себя шар, и не было точнее жеста: его новая планета, другая галактика, он на ней сейчас один. И нет сильнее и убийственней такого одиночества.

Сколько ещё всё это скрывать? Логинов хотел сказать: «Ты проживёшь столько, сколько сможешь сохранить свою тайну в секрете», но вымолвил совсем другое:

– Неделю.

Мосс задумался на мгновение и кивнул, улыбнувшись своим нездешним мыслям.

* * *

Билет до Риги и обратно Логинов взял на один и тот же день. Рейс с пересадкой в Минске, прямых нет. Долго и муторно, но на поезде трястись больше суток, а у Логинова и часа лишнего не было. Из аэропорта он взял такси и сразу поехал в пригород, в частный психиатрический реабилитационный пансионат. Таксист попался словоохотливый, травил несмешные байки и всё предлагал покатать по городу. Логинов отказывался, про себя моля его заткнуться и жалея, что сел именно в это такси. Надо было, как в шпионских фильмах, пропустить пару машин и выбрать третью или четвёртую. Впрочем, рижские водители наверняка все одинаковые, с определённым набором хромосом, бородатых русских анекдотов и невоздержанной словоохотливостью.

Сзади таксист походил на жука: покатая спина в рубчатом пиджаке, напоминающем хитиновый покров, шеи почти нет, только голова усажена репкой в воротнике – кажется, что длинные усы просто спрятаны, и стоит ему сделать движение – они выползут из височных костей точно так же, как выползает антенна на крыше какого-нибудь спортивного автомобиля.

Логинов поймал себя на мысли, что начинает смотреть на мир глазами насекомого. Так, наверное, думал бы Мосс, если бы сидел сейчас рядом. И сразу вспомнилось: «В голову зверя не залезешь». Кто сказал? Теперь уже не вспомнить, да и неважно.

Пока такси виляло по чистеньким улочкам тихого пригородного рая, у Логинова появилось смутное ощущение, что песчинки в его песочных часах почти все высыпались, осталась лишь щепотка, и если в ближайшие сутки он не придумает, что делать с Моссом, то уже не придумает никогда. И в то же время где-то на самом дне тёмного колодца души он чувствовал, что решение где-то поблизости, ходит вокруг колесом, как балаганный петрушка, дышит в затылок, надо только изловчиться и ухватить его за бубенец. Мучило дрянное подозрение, что эта поездка бесполезна и что в Риге будут потеряны драгоценные часы, но всё же он отчаянно надеялся, что предстоящая встреча с пациентом Станкевича даст ему хоть какие-то ответы.

Доктор неопределённого возраста, с застёгнутым лицом, трюфельными глазами и загадочной табличкой на халате «врач-координатор», принял Логинова с царскими почестями. Упомянутое имя профессора Станкевича привело его в благоговейный трепет, и он заверил, что готов предоставить Логинову для работы «над его темой» всё – от информации до собственного кабинета. Но, проговорив с доктором час и не меньше времени потратив на изучение бумаг, Логинов ничего нового для себя не узнал. Способы лечения старые. Методы диагностики – ещё старее. Из нестандартного набора – только «вишенки на торте» в виде свето– и аромотерапии, бесполезные, как кокосовая стружка на невкусной конфете, но, видимо, необходимые для оправдания стоимости суточного пребывания на этом пафосном психиатрическом курорте. Цена, к слову, была настолько высока, что администрация могла позволить себе кормить постояльцев ресторанной едой и к каждому из них приставить дежурную нянечку.

Убедившись в бессмысленности двух убитых часов, Логинов пошёл в другой корпус к пациенту.

У него было уютное домашнее имя Митя Бабушкин, и сам он, несмотря на почтенный возраст в шестьдесят один год, походил на большого ребёнка, любимого и ненаглядного бабушкиного внука. Полностью лысый, розовый, с идеальной формой черепа, пухлыми маленькими ручками и капризной детской губой, Митя совсем не вписывался в строгий интерьер психиатрического пансионата. Лицо его было чисто и наивно, и казалось, он попал сюда по ошибке, его скоро заберут, ну не могут же не забрать такого вот славного.

Палата оказалась оптимистически солнечной, что, вероятно, было здесь исключением: Логинов приметил, что почти все окна корпуса повёрнуты на север и северо-восток. Сквозь узкие рейки жалюзи просачивался полосатый свет, и было в этой кошачьей игривости что-то абсурдное и гротесковое, если вспомнить страшный диагноз поселенца – когнитивно-энфазийное расстройство. Митя сидел на кровати в белой сатиновой пижаме, закатав штанины до колен и опустив ноги в тазик с водой. Рядом, на кроватной спинке, висел голубой вафельный халат. Когда Логинов вошёл, Митя кивнул ему, как старому знакомому, предложил сесть на единственный стул возле небольшого квадратного стола, выразил радость, пожаловался, что очень страдает из-за того, что номера здесь одноместные – не поговорить с соседями. Он так и сказал – «номера».

Митя живо отозвался на просьбу рассказать о себе, и в его истории никто бы не заподозрил тревожных симптомов. Родился в Мурманске. Почти всю жизнь проработал в гражданском флоте, ходил в северные моря. Был женат два раза, в обоих браках по сыну и дочери. В пятьдесят два года вышел в отставку, увлёкся резьбой по дереву, преуспел в этом, даже пару учебных пособий написал. Участвовал во всевозможных выставках, полный ящик наград. Вырезал из липы модель корабля «Ваза» величиной с мелкого карася, ювелирно запаял в бутылку из-под русской водки и передал с нашим консулом шведской семье, теперь вот искренне верит, что его творенье стоит в кабинете шведского короля Карла Густава. В общем, обычный среднестатистический комиссованный на скучную сушу незлобливый морячок, ничего трагически необыкновенного.

– Вы понимаете, почему вы здесь? – осторожно спросил Логинов.

– Конечно, – невозмутимо ответил Митя. – Когда дети были маленькими, я велел им делать то, что для них полезно. Теперь они выросли и знают, что полезно мне. Старшая дочь каждый год привозит меня сюда. Здесь чудесное место, вы не находите? Рижское взморье, свежий воздух. Дети лучше знают, что нужно пожилым родителям.

– Но вы здесь уже больше года, – вкрадчиво вставил Логинов.

– Дети считают, что я должен отдохнуть.

– А вы сами? Вы как считаете?

Митя пожал плечами и пошевелил круглыми розовыми пальцами ног в тазу. По лицу его проскользнула улыбка и тут же исчезла.

– Я не устал. Настоящие моряки не устают. Мои дети устали от меня. Что ж, такова селяви, как говорят французы, я не жалуюсь, я понимаю.

Он помолчал немного и продолжил, глядя Логинову в глаза:

– Понимаете, я всю жизнь был при деле. Сначала в Баренцево ходили лет двадцать, потом в Белое. На берегу жизнь другая, но тоже есть. Я не считаю себя гениальным резчиком, но мои шахматы из кедра сейчас в коллекциях музеев Хельсинки и Осло. Туркам вырезал их Ататюрка из берёзы, даже бересту оставил у него как рубашку. В Стамбуле был, подарил там одному чиновнику по культуре, ох он и благодарил! Забавно, правда? Турок с берестой! А что толку по морю скучать? Умелец всегда найдёт себе дело, вот как я – в Мурманске с работой плохо, пенсионерам подработку не найти. Когда овдовел, приехал за старшей дочерью в Латвию, осел здесь, пустил корни. Оно, конечно, не Россия-матушка, но тоже жить можно.

Митя говорил просто, щурился от попадавшего на глаза солнца. Он был похож на дачного соседа, заглянувшего попить чаю и поговорить «за жизнь». Логинов вспомнил, как в студенческие годы он ради забавы ставил диагноз всем прохожим подряд только по выражению лица. Не было ни одного, для кого бы не нашлось диагноза. А вот Мите он диагноз, пожалуй, с ходу и не нашёл бы. Нет его, диагноза. Сидит перед ним милый дядечка, бывший моряк, в меру разговорчивый, с молодыми глазами, живым мозгом и нормальными реакциями, никаких признаков патологии. А всего лишь минут двадцать назад Логинов листал его историю болезни, пухлую, как гроссбух, и там был целый букет страшных фраз: от аффективного бреда до пикацизма – поедания несъедобных предметов.

– А ваше хобби? Вам разрешают здесь им заниматься?

– Да-а, – протянул Митя. – Но не в номере. У нас есть специальная комната. Называется «крафт-воркинг», это по-английски, по-нашему – просто мастерская. Мои поделки там. И не из дерева теперь вырезаю, дерево живое, в нём нерв есть. В глине нерва нет. Из глины леплю. Так вот. Медведь и охотник, зверьё всякое. Ататюрков больше не ваяю, рука устаёт, у меня растяжение было. А вы из какой-то комиссии? Меня здесь не обижают, нет, можете там себе записать.

– Я не из комиссии, – ответил Логинов. – Я сам по себе. Я врач, у меня есть один пациент, и я думаю, что смогу помочь ему, если поговорю с вами.

Логинов вдруг понял, что совершенно не представляет, как вырулить из никчёмного разговора в нужное ему русло, и это он-то, психиатр с километровым стажем!

– Смелее, док. Спрашивайте, что вам там нужно.

Он сказал «док» – точно так же, как говорил Мосс. Логинов поднял голову, взглянул в открытое детское лицо необычного собеседника. Митины глаза, умные и лукавые, были чуть сощурены, и сам Митя в этот миг походил на кого-то из давней прошлой жизни Логинова, то ли на обожаемого им школьного учителя математики, то ли на погибшего отца Марины, которого ему так и не привелось узнать поближе.

– Митя, мой пациент неожиданно… – Он на ощупь подбирал нескользкие круглые слова. – …Неожиданно начал осознавать своё отличие от других людей. Очень сильное отличие. Он не умеет пока с этим жить. Ему надо научиться подстраиваться…

– Подстраиваться? – белёсые Митины брови поползли вверх. – Зачем?

– Затем, чтобы он не погиб.

– А в чём его отличие?

– Он считает себя бабочкой.

Митя чуть заметно улыбнулся кончиками губ.

– Диагноз, полагаю, поставили такой же, как мне?

– Ну… – Логинов мысленно зааплодировал Мите. – Будем считать, что так.

– Вы, доктор, держу пари, перешерстили уже все справочники, перепахали интернет, но ничего путного не нашли? Я даже вижу, как вы заводите тетрадку, чертите колонки, выписываете все за и против, не спите по ночам, взвешиваете гипотезы. Я вам вот как скажу: читайте Карла Поппера. Поппер говорил: «Любую гипотезу следует опровергнуть, чтобы двинуться дальше». Иными словами, надо искать не то, что доказывает теорию, а то, что её опровергает.

Светло-карие глаза его медово загорелись, будто внутри черепа кто-то зажёг масляную лампу. Митя потёр ладонью лысину и продолжил:

– Всё дело в ней, в матушке-башке. Там мозг. Ну, вы знаете. В нём – префронтальная кора. Это весьма тонкая шкурка, док, мне здесь объяснили. Там живут механизмы, отвечающие за внутреннюю цензуру. Вот вы ещё молодой человек, многого не застали в силу возраста. А я вам так скажу: цензура нужна. Везде. В стране, в газетах, в школах. И в башке тоже. Нет цензуры в башке – гуляй серотонин-кортизон, или как вы, врачи, такие штуки называете? Наше сознание, ежедневные мысли, белые и чёрные, расплёсканные, неконтролируемые, влияют на нейрохимию головного мозга. А уж она, голубушка, на всё остальное. Чуть позволил себе подумать лишнего – получи паранойяльный психоз. Мысли надо в строгости держать. Чтобы ни-ни! Появится мысль, что ты бабочка, или абажур, или, ещё круче, домкрат – а у меня был такой сосед, вместе отдыхали в прошлом году, – так ты гони эту мысль поганой метлой прочь. Тогда и с головушкой не будет бо-бо. Нет мысли – нет болезни. Всё просто.

Логинов поразился, насколько трезво и взвешенно рассуждал Митя. Перед ним сидел уже не пенсионер-морячок, а интеллектуал-собеседник, глубокий и думающий.

– Вы, я вижу, хорошо разбираетесь в медицинских терминах, – кивнул он ему.

– Я профессиональный пациент, доктор, – улыбнулся Митя.

В Митиной медицинской карте анамнез значился со сроком в десять лет. Логинов на секунду подумал, что не удивился бы, если в итоге бы выяснилось, что Митя всю жизнь притворялся.

– Наука начинается с мифа и с критического отношения к мифу, – продолжал Митя. – Это не я сказал, но это аксиома. Вы свою подопечную бабочку хотите вывести из этого нового состояния. Можете не отвечать, я знаю – хотите. Вам положено так хотеть. А зачем? Если вы проживёте хотя бы один день его жизни, вы поймёте, что все ваши попытки были тщетны и нет ничего более губительного для него сейчас, чем ваше присутствие в его жизни.

Митя вздохнул и привалился спиной к подушке.

– Будьте так добры, вы не подбавите мне водички в таз?

Логинов завертел головой в поисках чайника или ковша, но Митя глазами указал ему на зелёную садовую лейку, стоящую в углу комнаты. Логинов подошёл, взял её в руки, по тяжести понял, что она налита доверху.

– Но тут вода холодная.

Митя захохотал прерывистым дующим смехом.

– Я не парю ноги, доктор. Я питаю корни. Лейте же, что вы встали?

Логинов подлил из лейки в таз, краем глаза наблюдая, как детское блаженство разлилось по гладкому Митиному лицу. В этом свете недавно упомянутое Митей выражение «я пустил корни» приобрело совсем иной смысл, отчего у Логинова засосало под ложечкой.

– У меня есть ещё один вопрос, – он поставил лейку на прежнее место. – Вы помните самое начало?..

Митя сразу его понял:

– Начало моей древесной сущности? Да, конечно. Это был великий день. Я проснулся и осознал, что мне причиняет боль любое жестокое обращение с деревьями. Видите, в этом номере вся мебель из пластика, доктора позаботились, чтобы мне не напоминать о том, что сделали с моими собратьями. Но бедолаги-врачи понимают всё слишком буквально. Я не идиот, я знаю, что, живя в человеческой цивилизации, невозможно избежать деревянных предметов. Я вот вырезал из дерева фигурки – и это было лучшим продолжением жизни заготовок-чурок. А мебель… Я договорился со своей головой, что это мне не приносит боль. И это не приносит боль.

«Как просто, – подумал Логинов. – Почему бы тебе не договориться со своей головой, что ты человек, а не дерево?»

– А зачем? – отозвался Митя, и Логинов вздрогнул от скользкого ощущения, что тот читает его мысли.

Митя хихикнул и продолжил:

– Вот вы тоже думаете, как все местные врачи. Мол, договорись с головой и вылечись. А я не хочу. Я не обычный пациент. Все мои соседи считают себя здоровыми. Даже тот человек-домкрат. А я согласен: я болен. Ну и что? НУ И ЧТО, я спрашиваю? Мне от этого ни жарко ни холодно. Я проснулся в тот свой первый день и понял, что я дуб, самый настоящий дуб – с корой, ветвистой кроной и толстыми могучими корнями. И мне стало так хорошо!

Он вынул ноги из таза, заботливо вытер, надел махровые носки.

– Десять лет меня пытались убедить в обратном, доктор. Десять лет! Смешные люди. Наивные!

– Но ведь вы сами сказали, что признаёте свою болезнь.

– Да. Признаю. Это ненормально – родиться человеком и думать, что ты дерево.

Весь опыт современной психиатрии мерк перед этими простыми словами. Логинов снова ощутил неимоверную головную боль. Таблетки под рукой не было. Он инстинктивно тронул виски пальцами, и Митя тут же отозвался:

– Цитрамончику? У меня есть. В дупле.

Он пошарил рукой за пазухой и вытащил мешочек, похожий на ладанку.

– Эн-зэ. На все случаи жизни.

– Нет, спасибо.

– Брезгуете? Напрасно. Знаете, вы мне симпатичны. Вы много думаете, читаете. Вы объёмный. Если не читать книг, становишься плоским. Я люблю Платонова. Я его понимаю. И через Платонова люблю Николая Фёдорова, мне близка его философия. А ещё Шарова, конечно, у него в прозе есть платоновские мысли. И Гроссмана. Слава богу, здесь есть хорошая библиотека, а что не достать, дочь привозит мне. Откройте-ка шкаф.

Он показал на платяной шкаф у двери. Логинов подошёл, приоткрыл створку, и шкаф ощерился пятью ровными полками, сверху донизу уставленными книгами, большими и маленькими, толстыми и тонкими, и эта великолепная кладка – кирпичик к кирпичику – была также Митиной гордостью. В глаза бросились тиснёные на корешках фамилии – Бродский, Бердяев, Сологуб.

– Одежда мне не нужна. Я надеваю, что тут под рукой, эту пижаму, например, и только потому, что обещал дочери. Нагота не безобразна, нет. Деревья нагие выглядят естественней, чем когда на них вешают тряпки. А книги – лучшее наполнение шкафа. Глупые доктора! – он фыркнул, как наевшийся колбасы кот. – Деревянную мебель убрали, а книги разрешили. Книги ведь тоже из дерева. Из такого, как я. Знаете, я бы хотел, чтобы после смерти из меня сделали книгу. Пусть одну. Но обязательно хорошую. Вы можете мне в этом поспособствовать?

– Я бы очень хотел, но не могу обещать, – устало ответил Логинов.

Митя был ему симпатичен. Они беседовали уже около часа, и Логинов подумал, что с удовольствием ещё бы раз встретился и просто поболтал с ним. Да, медицина в его случае бессильна. И Митя абсолютно бесполезен для работы над проблемой Мосса. Но, чёрт возьми, редко встретишь человека, с которым вот так вот было бы интересно поговорить.

– Я, наверное, не смогу ничем вам помочь с вашей бабочкой, – прозрачным голосом вторил его мыслям потрясающий Митя. – Если он когда-нибудь попадёт сюда, я буду ему только рад. Хотя не факт, что ему здесь полегчает. Его начнут ломать, и он сломается, а значит, будет несчастным.

– Как же им удалось не сломать вас?

Митя беззвучно засмеялся плотно сжатым ртом.

– А потому что я дуб. Черешчатый.

И так лукаво посмотрел на Логинова, что тот почти физически ощутил, как мысли в голове начали прокручиваться на холостом ходу, подобно гайке с сорванной резьбой.

Пора было прощаться. Логинов встал, пожал Мите руку, отметив, до чего же сильный («корневой») у него ухват пальцев, и вышел из комнаты.

Всё тот же «врач-координатор» с невозмутимым лицом проводил его до ворот пансионата, не переставая бубнить, как ему лестно было принять коллегу самого Станкевича и добавляя на всякий случай, что все пациенты как один довольны и жалоб ни у кого нет.

Логинов вышел за ворота к ожидавшему его такси. Солнце отутюжило небо до атласной переливчатой голубизны, и лишь одно узкое облако плыло по самому краю небосвода, точно выглянувший из-под халата край белой сатиновой пижамы. Логинов смотрел в небо и вспоминал Митины слова.

«После смерти сделайте из меня хорошую книгу». Как бы пафосно это ни звучало, но, чёрт побери, было именно то, чего, наверное, и Логинов бы желал. И от этого стало так пакостно внутри, будто кто душу выскребал ржавым скальпелем.

Уже вернувшись в Калининград и поговорив на следующее утро со Станкевичем, он узнал, что Митя Бабушкин умер вечером того дня, когда они встретились. Ушёл легко, от разрыва сердца, с улыбкой на лице. Дочь сообщила, что тело будут кремировать. Логинов снова подумал о книге и не смог избавиться от мысли, что в чём-то нарушил обещание, данное Мите. В чём-то большом и важном.

15

Кира стояла на пороге спальни и наблюдала за спящей Мариной. Каштан за окном мерно стучал по стеклу засохшей веткой: тук-тук, тук-тук, и была в этом какая-то запредельная неврастеническая тоска, хоть вой. Через приоткрытую штору в комнату вползал рваный лоскут игольчатого света, царапал Маринин лоб, всегда бледный, парафиновый, наливал каждую прядь её рыжих волос янтарным электричеством. Кире на миг показалось, что голова на подушке лежит отдельно от тела и запакована в плетёную сетку из раскалённой медной проволоки. Кира даже выдохнула, отгоняя навязчивый образ. Как там он говорит? «Всё тихо в твоей голове».

Да тихо, тихо, тише некуда.

Кира смотрела на спящую Марину и не могла избавиться от ощущения колоссальной пропасти, которая их разделяла.

Кира смотрела на спящую Марину и с каким-то звериным удовольствием подмечала, что половина Марининого лица – ангельская, нежная, с персиковым отливом на детской припухшей щеке, а другая её половина – злая, острая, чуть-чуть фантазии – и увидишь близкую старушечью ядовитость.

Кира смотрела на спящую Марину и ненавидела её.

Ненавидела сильнее, чем отца, пропойцу, постоянно избивавшего мать. Сколько лет уже прошло, но из памяти не вытравить, как пряталась она с братом Вовкой в старый бабкин сундук, и там они сидели, вдыхая запах нафталина и пыльных тряпок, пока отец пьяным матом поносил всё и всех, и слышно было, как летят в подскуливавшую мать какие-то предметы, бьётся посуда и глухо стучит по деревянным доскам пола его тяжёлый ножной протез: тук-тук, тук-тук. Когда этот звук приближался, маленький Вовка непременно писался со страху; а потом бабка лупила их от души старым валенком, потому что тряпки в сундуке воняли. Лупила – для «традис-с-сии», как сама выражалась, а валенком – чтобы до смерти ненароком не убить, понимала ведь, что дети. Валенком не больно, Кира даже привыкла. Считай, и не били её вовсе, разве что отец приложился пару раз за какую-то малую провинность. От его лихого удара у Киры остался шрамик – тонкий белый червячок у самого уха.

Отец всю жизнь проработал обходчиком путей на тогучинском железнодорожном узле, в ста километрах от Новосибирска, пил помаленьку лет с тринадцати, а когда потерял ногу из-за несчастного случая, по собственной же неосторожности, меру водке совсем позабыл – запои были отчаянные, до полной потери памяти, да и помер он в свои неполные сорок лет опять же по пьяни: упал в канаву и захлебнулся от щедрой весенней талой воды.

Мать тогда чуть с ума не сошла от горя. Неделю выла протяжно, коротко вскрикивая на гласных, как раненая чайка: «А-а-а» – и обрывала звук, затихала, а после снова ревела без остановки. Когда слёзы кончились, мать устроила в их старом деревянном доме в Тогучинске мемориал отца. Всю ночь у его портрета горела лампада, как перед иконой, и когда мать убегала на свою медсестринскую смену в местную больницу, наказывала детям неустанно следить, чтобы огонёк не погас. Отцову одежду не трогали, она так и висела в шкафу и на стуле, и у Киры было ощущение, что живут они в музее, где ни к чему нельзя прикасаться, только музей этот гадкий и занюханный, не нужный никому, кроме матери, и от него за сто километров веет психушкой.

Культ отцовой смерти въелся в самые важные её девчоночьи годы – на излёте детства, когда юность уже подступила, и до мурашек хотелось вырваться из этого неуютного нищего гнезда, но как же ты посмеешь бросить своих, да ещё в вечном неутихающем горе?

Но Кира посмела. Лет с десяти она жила только одной мечтой: получить паспорт и уехать из Тогучинска навсегда. И непременно сменить фамилию: вытравить из себя Тагирову, как вытравляют хлоркой желтоватое позорное пятно на простыне. Та-ги-ро-ва и звучит-то безысходно, напоминает опостылевший Тогучинск и тягомотную беспросветную жизнь подле медленно сходящей с ума матери, ворчливой бабки и подросшего Вовки, с каждым днём всё больше и больше напоминавшего отца.

Мечта никогда не сбывается просто так. Её надо отработать, отхотеть как следует. И Кира отработала, отхотела. Два года она горбатилась санитаркой в больнице – той самой, где всю жизнь надрывалась мать, – потом поступила в медицинский колледж в Новосибирске, не без труда, конечно: подсобил главврач её больницы Пал Саныч, седеющий сыч опереточной внешности с бегающими мироточивыми глазками, выделявший её среди прочего медперсонала. О тех временах Кира старалась не вспоминать и смогла сама себя убедить, что поступила в колледж не по протекции, вымученной паскудной ценой, а по собственному уму и свистку фортуны.

Окончив первый курс, Кира приехала в Тогучинск повидаться с семьёй и забрать кое-какие вещи, дошла до ветхого своего дома, постояла в тёмных сырых сенях с минуту, втягивая ноздрями сочившийся через дверную щель запах ладана от отцова иконостаса, развернулась и, так и не войдя в комнату, пошла от родного дома прочь. И весь путь до станции твердила себе, что никогда, никогда, никогда не вернётся в Тогучинск.

В Калининград она приехала уже с фамилией Иванова. Просто и не подкопаешься, а лучше и не бывает. В наше время можно сменить всё что хочешь, даже национальность и биографию, не то что фамилию, были бы желание и возможности. В паспортном столе запросили какие-то справки, за которыми надо было ехать в Тогучинск, и Кира всё тянула, а тут подвернулся шанс в лице тихого интеллигентного Димочки, студента новосибирского мединститута, будущего офтальмолога, влюбившегося в её раскосые змеиные глаза с первого взгляда. Шанс свой Кира не упустила и перед самым Димочкиным выпуском снизошла до взаимности, а немного погодя и до скоропалительной свадебки в ресторане-стекляшке с немытыми окнами и редкими хмельными родственниками со стороны мужа. Своих Тагировых об изменении семейного статуса она даже не известила. Бонусом к лёгкой русской фамилии оказался Калининград, где новоиспечённого мужа ждала тёпленькая вакансия на кафедре Медицинского университета Канта.

Развелась Кира так же быстро, как и вышла замуж. Димочка не перечил, но сильно переживал. Впрочем, хорошие отношения с ним Кира сохранила, чем гордилась, и бывший муж помог ей поступить в свой же университет, устроиться на ставку секретаря на кафедру и найти подходящую съёмную квартирку недалеко от центра.

Учёба, свободная жизнь, новые друзья, студенческие тусовки, свидания полностью захватили Киру, затянули на ранее незнакомую ей орбиту, и, если бы не одно обстоятельство, она вполне могла бы сказать про себя, что абсолютно счастлива. Этим обстоятельством оказался Логинов.

Устроиться к нему ассистенткой помог опять же случай. Подругу, теперь уже бывшую, пригласило на собеседование к Логинову рекрутинговое агентство. Кира поехала с ней из чистого любопытства: посмотреть на пражского импозантного психиатра, о котором та твердила безостановочно. А увидев Логинова в коридоре его новенького отремонтированного офиса, поняла: работать у него подруга не будет. Потому что есть она, Кира.

Димочка тут помочь не мог, но Кира справилась сама: раздобыла мобильный Логинова, вдохновенно наврала, мол, в агентстве перепутали резюме и не состыковали встречу, и что она грезит работать с таким учёным, как он, и, самое главное, считает, что к психотерапии надо приступать только после весомой практики в клинической психиатрии. Последнее подкупило Логинова, и он пригласил Киру на беседу. Дальше – дело ерундовое, уж понравиться-то она умела.

Зачем ей нужен был Логинов, она сама для себя определить так и не смогла. Нужен, и всё. Влюблённость – вещь гормональная, любовь – лишь затяжная привычка, а как объяснить неимоверную тягу к большому и умному мужчине, к простому желанию, чтобы с тобой рядом был взрослый человек, который избавит от удушающей пустоты? Любовь? Нет, Кира была уверена, что есть нечто другое, отличное от этого затасканного, измусоленного понятия. Некая надстройка, что-то более надёжное, цельное, ведь любовь испаряется до невесомого пшика, и остаётся гнилое разочарование. Потому что любовь, подобно недобросовестной жиличке, съезжает с квартиры, прихватив хозяйское мелочишко, и от этого так гаденько на душе, что лучше бы и не было её вовсе. А то, что испытывала Кира к Логинову, было выше, что ли, плотнее, целостней. Нет, не любовь, нечто другое, на самом кончике того филигранного такта, одного шажочка, который при всей глубине и весомости чувства и позволяет сохранить голову трезвой. Не всё словами-то и объяснишь.

Быть с ним рядом – не прикасаться к нему, а просто находиться в одной комнате – стало для Киры необходимым глотком кислорода. Она его выбрала. Так и говорила себе перед сном: «Я тебя выбрала».

Её даже не особенно смущало, что Логинов женат и жену свою обожает. Киру волновало лишь то, что у такого человека жена нечиста. О, если бы кому-нибудь пришло в голову спросить её об этом, Кира вывела бы целую теорию, и спросивший поразился бы, насколько основательно она выстроила замок из хрупких фактов, мыслей, собственных толкований. Но никто её ни о чём не спрашивал, и она носила в себе свои домыслы и объяснения, как насекомое защитный панцирь, укрываясь за ним, хоронясь и чуть ли не ежедневно находя доказательства своей правоты.

Кира считала психически больных людей недостойными жизни. Почему Логинов, чистый и светлый, занимается ими, она себе ещё как-то объясняла. Будучи человеком неглупым, Кира понимала, что это лукавая пересмешница-судьба прибила её к медицинской кормушке, а профессия врача не для неё, хоть она и была первой студенткой на курсе. Но чем ближе был диплом, тем меньше ей хотелось видеть себя в белом халате, ремонтирующей человечьи физиологические сбои. Благо хоть будущая её специальность – педиатр. Дети хоть и противны, но всё же не настолько, как взрослые, от них не несёт по́том, изо рта не воняет, их испражнения пахнут терпимо, и касаться их тел не так омерзительно. Есть, правда, родители, визгливые мамаши и ослы-отцы, с ними надо держать ухо востро. Хороший педиатр – не тот, кто понимает в детях, а тот, кто понимает ещё и в родителях. Особенно в мамашах. Поэтому Кира радовалась, когда ей в чём-то, хоть по ерундовому поводу, удавалось убедить именно женщину. Тренировка на будущее. На то будущее, которого она совсем не жаждала, но с которым смирилась, как с неизбежностью.

По поводу же психов у неё была своя теория. Бог (или кто там, на верхнем этаже) метит червивых. Так лесничий помечает краской подгнившие деревья на заметку лесорубам, что их надо вырубить. Всё логично, всё правильно. Гнилым не место среди здоровых.

Психических больных надо отмечать белилами сразу, как только произошёл сдвиг, и мгновенно изолировать. И нет, не лечить – это лишняя трата времени и денег, просто уничтожать. Логинов бы на это сказал, что тогда надо будет изолировать и уничтожить всё население планеты, потому что здоровых на голову людей нет, такой сорт селекционеры ещё не вывели. Но на то он и Логинов – чистый и великий. Поэтому Кира с ним.

Жаль только, он не с ней.

Кира смотрела на спящую Марину, и ненависть её поднималась к самому горлу, заливала горькой желчью миндалины так, что не сглотнуть. Почему некоторым дано всё: прекрасное, сытое и небитое детство, любящие родители, достаток и, самое главное, такой муж, как Логинов? Чем она это заслужила? Ведь не красавица. И косолапит при ходьбе, и зануда, каких поискать. И клептоманка, больное депрессивное насекомое. Но он с ней. Любит её. Обожает. Трясётся над ней. А она червивая. Кира почувствовала, как сердце отчаянно забилось: тук-тук, тук-тук. Или не сердце это, а сволочь-отец стучит своей колотушкой по колёсам вагонов? В такие минуты он всегда приходил к ней в сознание, шевелился там, и Кира иногда боялась, что сама скоро сойдёт с ума, – настолько ясно отдавалось в голове зеркальным эхом это «тук-тук».

Она наклонилась совсем близко к лицу Марины – так, что услышала её невесомое спокойное дыхание. У спящего человека есть схожесть с мёртвым – черты обтекаемы, мышцы расслаблены, нос заострён, веки слегка отёчны. Люди с повреждённой психикой во сне особенно напоминают покойников… Почему же верховный лесничий не спешит отдавать приказ вырубить помеченное дерево? Может быть, лесорубов не хватает?

И снова заколотилось сердце, невозможно, невозможно! Она вспомнила, как маленькой подкрадывалась к спящему пьяным сном отцу и так же смотрела на него долго-долго, придумывая, что он мёртвый и никогда больше не проснётся… Какие сладкие это были фантазии!

…Но отца уже давно едят черви. Марина жива. Вот только ветка стучит в окно, мерно, быстро, как и сердце, тук-тук, тук-тук. Или же это он, отец, живой, ходит по дому и ухает своим грубым протезом, как когда-то вагонной колотушкой, издеваясь над Кирой, торжествуя свою власть над ней, питая её окрепшую, полнокровную ненависть?

Отдалённая трель мобильного заставила Киру встрепенуться, выпорхнуть из спальни, пока Марина не проснулась. И только на лестнице она сообразила, что слышит рингтон не своего телефона, логиновского. Так и есть, уехал с самого раннего утра в офис, мобильный забыл на столике у входной двери. Слетев по ступеням в холл, Кира подбежала и взглянула на экран. Звонил Гольфист, долго, требовательно. Пауза – и снова настырный звонок. Кира подождала в нерешительности и протянула к телефону руку.

– Геннадий Андреевич, здравствуйте, это Кира…

– Дайте мне доктора, срочно! – без приветствий начал Гольфист.

– Феликс Георгиевич не взял с собой телефон. Но я передам при первой возможности, чтобы он вам перезвонил, – голос её был ровный, сладкий.

– Ты не понимаешь, девочка… – захныкало в трубке. – Мне плохо. Мой шестнадцатый мяч… У меня был такой шанс и я его упустил!

– Я запишу и передам.

– Запишет она! Никто не способен понять! Я ехал. Остановился на светофоре и вдруг увидел лунку… Там, у набережной. Клюшка с собой. Всегда, – он говорил прерывисто, икая, как уставший от собственного рёва ребёнок. – А мяча не было. Я выскочил, начал искать его. А люди… Все такие жестокие, просто уроды!

– Что же произошло? – всё так же ровно спросила Кира. – Вы не нашли мяч?

Гольфист издал звук, похожий на рык продуваемой сантехником водопроводной трубы.

– Дай мне доктора, девуленька…

– Его нет. Вы не хотите рассказать мне?

На такие случаи у неё были чёткие инструкции от Логинова. Основная заключалось в том, чтобы дать пациенту выговориться, выпустить пар.

– Мяч… – снова застонала трубка. – Все куда-то побежали. Баба орала, чтобы я не размахивал клюшкой, потому что пугаю детей. И ещё собачонка эта, кабысдох, вертелась под ногами…

«Ну вот, он опять, наверное, раздробил шавке голову, – подумала Кира. – И после этого мне будут говорить, что психиатрия – наука? Почти два года ремиссии, мешки таблеток, дорогущие клиники в Швейцарии. От чего ушли, к тому и пришли».

– Мяч… – подвывал Гольфист. – Я понял, нут-ром почувствовал, что это мой шестнадцатый мяч! А они… Они забрали его, не дали мне ударить!

– Что же это было, Геннадий Андреевич?

– Какая разница! – он недовольно хрюкнул в трубку. – Мой шестнадцатый мяч, вот что это было. А они кричали: обезьянка!

Кира вспомнила, что накануне видела на набережной фотографа с взъерошенной серо-коричневой мартышкой, одетой в детские вельветовые штанишки на подтяжках. Она сидела на краешке скамейки: спинка по-старушечьи кругленькая, мордочка злая, лапки вцепились в поводок.

– Так вы ударили, Геннадий Андреевич?

– Нет, мне не дали! Не дали! Я стал примериваться. До лунки было метров восемнадцать, я бы попал, непременно попал! А они схватили ручонками мою клюшку, стали орать в ухо, что я ненормальный!

«Обезьянка… – без эмоций подумала Кира. – Кто будет следующий в этом ряду?»

Судя по всему, Гольфист не только не чувствовал свою вину, как было в случае с собачкой, он был крайне возмущён, что ему помешали. Неясно оставалось, только зачем ему понадобился Логинов, да ещё срочно.

– Я уехал, а они ещё вслед кулаками махали и грозили полицию вызвать.

Он тяжело пыхтел в трубку, и Кира сразу представила его раскрасневшееся круглое лицо, бусинки пота на блестящем лбу, маленькие юркие глазки-зверьки.

– Мы с доктором условились, – продолжал на высокой ноте Гольфист, – почую шестнадцатый мяч – сразу звоню ему.

Всё так. Только Кира догадывалась, что Логинов-то настаивал на звонке до хватания клюшки, а не после. Если бы Гольфист позвонил ему, только заподозрив в обезьянке свой вожделенный шестнадцатый мяч, уж Логинов смог бы уболтать его так, что тот даже из машины бы не вылез, а ехал дальше по набережной, прямиком в клинику.

Поговорив ещё минуту всё тем же сиропным голосом, Кира попрощалась, нажала отбой и положила мобильный на столик. Случай был паршивый, она это понимала. Но стоит ли отвлекать Логинова? Он – учёный, ему нужны тишина и возможность сосредоточиться. Сейчас его полностью поглотила проблема этого Мосса, ещё одного сбрендившего малого. Как много их становится последнее время. Они – это грязь, нечистоты. Повертеть головой – слева псих, справа псих. Как же невыносимо трудно самой оставаться здоровой, когда вокруг одни больные!

Кира поморщилась. Нет, однозначно, лучше бы Гольфист ударил, и его бы забрали, увезли куда нужно, заперли. Одним бы меньше было. Мосса тоже надо бы оставить в покое: перегорит и выключится, помрёт от разрыва сердца при виде какого-нибудь колпака, напоминающего сачок. Но Логинов с ним возится, сон потерял, сам уже напоминает ненормального. Если ещё съехавший с катушек Гольфист вклинится со своим шестнадцатым мячом, то Логинов совсем сгорит, растает, как свечка.

И, твёрдо решив ничего ему о Гольфисте не говорить, Кира сделала то, что, как ей верилось, было единственно правильным: удалила информацию о звонке из памяти логиновского мобильного.

* * *

Логинов дал себе слово поработать ещё час и затем поехать домой. Но час прошёл, а он всё сидел и смотрел на экран компьютера. На столе лохматыми сугробиками лежали вырезки со статьями, распечатки, журналы и книги. За окном начинало темнеть, надо бы встать и зажечь свет, но Логинов всё никак не мог оторваться от мерцающего экрана, прокручивал страницы медицинских текстов, форумы, кликал мышкой на все ссылки подряд и сам себе казался отчаявшимся зверем, обезумевшим от голода, часами высматривающим в неподвижной позе мелкую добычу – крохотного грызуна – без надежды на удачу и понимая, что сил не хватит на ловкий бросок.

Просидев ещё час, он всё же сунул руку в карман в поисках мобильного. Надо позвонить домой, предупредить, что он задерживается, да и узнать, всё ли в порядке. Телефона не было ни в карманах, ни на столе. Набрав с городского собственный номер и не услышав трель звонка нигде в офисе, Логинов с досадой понял, что забыл мобильный дома. Наизусть он помнил только номер Марины. Её телефон не отвечал, но такое случалось часто. Ни одного другого номера в памяти не осталось, таков современный суетный мир: окажешься без мобильного – и всё, ты полностью отрезан от контактов.

Где-то была записная книжка с телефоном Киры. Логинов открыл ящик письменного стола, приподнял ворох распечаток и исписанных жёлтых стикеров. Из бумажного хлама выпал листок – детский рисунок, когда-то подаренный семилетним ребёнком, которого Логинов вывел из состояния иссушающей боязни школы. И невинные эти каракульки неожиданно заставили Логинова оцепенеть…

…Толстое дерево с широкими крючковатыми ветками, вместо дупла – улыбающееся лицо. И подпись: «Папа». Рядом деревце поменьше, стройное и гибкое – подпись: «Мама». И между ними счастливо смеющийся кучерявый кустик, «я». Все деревья держатся за руки и на тонких карикатурных ножках шагают в нарисованный домик с вывеской «Школа». Туда же, в эту школу, со всех сторон бегут девочки и мальчики – настоящие человеческие девочки и мальчики, в брюках и платьицах, с портфелями, и точно так же держат своих человеческих пап и мам за руки…

Логинов схватил рисунок и замер.

А что, если…

…А что, если наложить ситуацию на реальность? Допустим, есть деревья, они живут среди людей, испытывают людские эмоции, ходят на работу, водят детей-кустиков в детские сады и школы. И никто вокруг об их инородности не догадывается. В глазах других они выглядят такими же, как и все остальные, и только они сами знают тайну тайн о своей сверхсекретной древесной сущности.

Логинов вскочил, поднёс рисунок ближе к лампе. Ну да, они знают, что иные, но вот же, вот – улыбаются, счастливы.

Улыбаются. Счастливы.

Он снова медленно опустился в кресло. Из темноты зеркального отражения выключенного монитора ему подмигнул Митя Бабушкин.

Так просто?

Надо доказать Моссу, что он прав. Не снисходительно согласиться, как делает большинство докторов, обученных в своих институтах кивать в такт бреду, а именно привести научные аргументы в пользу его правоты. К примеру, есть особый вид бабочек, незаметный окружающим. Такие бабочки лишь чуть-чуть отличаются от людей. Как там объясняет Мосс? Теневые точки под скулами и впадины на ладонях? Да! И, может быть, к примеру, сердцебиение, увеличенная селезёнка, зрение… Что ещё? Лимфа! Лимфа отличатся от человеческой! Когда Мосс поймёт, что с ним всё в порядке, и – главное – существуют такие же, как он, и всё это научно доказано, но хранится в тайне, потому что, потому что… Неважно! Это можно придумать по ходу… Главное! Когда Мосс поймёт, что с ним всё в норме, тогда он станет абсолютно адаптируемым, сможет нормально жить и работать! Не будет мешать ни себе, ни другим. Надо только очень постараться найти такие доказательства.

Логинов откинулся на спинку кресла, запрокинул голову, закрыл глаза. Вот оно – то самое средство, способное выгнать болезнь за «черту оседлости», единственный из возможных способов, который поможет Моссу. Вознаграждение за бесконечные и мучительные часы поисков решения, которого, казалось, не существует. И он, Логинов, ходил, спотыкаясь, по самому краю точной выверенной теории, а истина была всего в дюйме от него, но ему не хватило мужества перешагнуть через собственные шаблоны и мерки, отделяющие гениальное решение от околонаучного бреда.

И сразу же с прозрачностью стрекозиного крыла нарисовался каждый будущий день Мосса, и каждый час, и каждая минута. Сколько потеряно времени – теперь уж что считать, надо действовать быстро. Прежде всего, прежде всего…

Не веря пойманной удаче, Логинов схватил блокнот и начал лихорадочно набрасывать план, выделяя одни указания для Веры, другие для Мосса и третьи для себя. Рука порхала над разлинованным листом, мелкая крупа почерка ложилась узелковой вязью на бумагу, отчерки резкими линиями отделяли перечень срочных необходимых действий от ожидаемых результатов. Этап 1, этап 2, этап 3. Нужно только постоянно быть рядом с Моссом, не отпускать его. Последние дни у Логинова было ощущение, что в голове прокручивается старый фильм Люка Бессона «Голубая бездна», тот самый мучительный и сильный эпизод, когда Жак Майоль уходит в морскую бездну навсегда, медленно, раскинув руки, точно застывшая тень хрупкого насекомого. Вот так, казалось ему, и Мосс уже на запредельной глубине, а пути назад нет, только разрыв лёгких и смерть от кессонного ада, если попытается вернуться, ещё какой-то миг – он разожмёт в руке трос и улетит в зияющую иссиня-чёрную дыру, как тонкий пепельный лепесток, невесом и случаен.

Но сегодня для Мосса нашёлся глоток кислорода, маленькая слабая надежда, что всё-таки это шанс. Вытянуть его из глубины этой чёртовой болезни, и пусть живёт в своём заповедном мире, но только живёт – в согласии с той планетой, где уж довелось родиться!

Логинов встал, сложил стопкой журналы, выбросил в мусорную корзину «отработанные» бесполезные распечатки статей и снова включил компьютер. Надо проверить, пробовал ли кто из психиатров сделать то же, что намеревался сделать он.

Если были подобные исследования и были результаты, значит, в сети обязательно есть следы. Он открывал страничку за страничкой всех известных ему медицинских сайтов, но упоминаний об исследованиях такого рода не нашёл. Поисковые системы тоже молчали. Интернет пятнился синими ссылками, как метастазами, мало относящимися к теме. Кликая всё подряд, Логинов ушёл в такие дебри, что пришлось закрыть все страницы и вернуться к своим собственным записям.

Как там говорил Митя Бабушкин, цитируя Поппера: надо искать не то, что доказывает теорию, а то, что её опровергает.

Логинов снова нырнул в сеть уже в поисках жёсткой критики. Просмотрел множество обвинений в псевдонаучности и мракобесии в адрес психиатров, дерзнувших лечить необычными методами, но снова ничего не нашёл. Методы были, бог им судья, научны или ненаучны они, но ни слова о том, что кто-либо пытался лечить «доказательствами от противного». Ежистое злое предчувствие говорило Логинову, что искать бесполезно и больше информации в медицинских источниках нет.

«К лучшему. Никто не ставил такой эксперимент. Я буду первым».

Он налил из стоящего на столе стакана воды в ладонь, плеснул в глаза. И только сейчас услышал, как разрывается в приёмной телефон. Логинов привык не обращать внимания на звонки, ведь всегда на них отвечала Кира. Но сегодня Киры не было.

Он вышел из кабинета, подошёл к стойке регистратуры и снял трубку.

– Феликс! – встревожено прозвучал Маринин голос. – Я волнуюсь, ты оставил мобильный дома, не звонишь и не подходишь к городскому. У тебя всё в порядке?

– Всё отлично, Мышка, всё просто замечательно. Я работаю.

– Но уже первый час ночи!

Логинов взглянул на часы. И правда! Он не заметил, как улетело время.

– Не волнуйся, я еду. Мосс не звонил?

– Никто не звонил. Феликс, тебя убьёт твоя работа! Ты даже обо мне забыл.

Она повесила трубку. Но и её дурное настроение не способно было перебить его радужные, звенящие мысли.

Всё верно. Всё правильно. Ты будешь жить – жить достойно и безопасно, мальчик! То, что мы не можем победить, мы возглавим!

* * *

Близился рассвет, а Логинов всё сидел на кухне, пил крепкий чай и выписывал в тетрадь новые и новые мысли о Моссе. Когнитивно-энфазийное расстройство не приговор, как считает официальная наука, о, теперь-то он точно докажет это! Как преступно много времени уже потеряно, и сейчас самое главное – не растерять крупицы подаренной свыше идеи. Мы сотворим тебе новую голову, разлюбезный Мосс! Это будет феерическая рукотворная голова! Лучшая из голов!

Он снова достал детский рисунок, вдохновивший его, с голодным нетерпением рассмотрел каждый штришок и линию, как будто в них заключалась формула успеха, и снова принялся суетно строчить в тетради, будто боялся, что мысль упорхнёт и он не успеет поймать её за куцый хвостик.

В памяти всплыла теория «единого психоза», которой в конце девятнадцатого века переболело племя европейских психиатров. Они считали, что все психические расстройства стоит рассматривать как проявление одного и того же заболевания. То есть, иными словами, и Мосс, и Гольфист, и Бельгиец, и его давняя пациентка Мама Сью, великая и ужасная, и Митя Бабушкин в чём-то до тонкости схожи. Несмотря на разнообразие их психозов и патологий, ноги их болезней растут из одного и того же общего места. Теория эта была бешено популярна, если слово «бешено» здесь уместно, ведь в переводе на русский «психические недомогания» в те времена и называли различными степенями бешенства. Коли вдуматься, то в чём-то был резон: у всех один и тот же больной орган – голова, точнее, как выражался один русский врач, коллега Чехова, «нутро головы». Уже здесь по меркам давней медицины можно ставить доказательную точку. Но теория убедительна и под современным взглядом: в начале заболевания происходят изменения в эмоциональной сфере, а затем – когнитивные нарушения, поэтому в развитии любого психического расстройства можно выделить несколько общих стадий, таких как мания и неизбежная депрессия. Недаром сто лет спустя появился новый взгляд на теорию, особенно под влиянием работ Ганса Селье, которого Логинов очень уважал. Болезнь стала рассматриваться не только как результат действия патогенного фактора, но и как сгусток, совокупность защитных реакций, «адаптаций» против него. Исходя из этого, по выводу Селье, проявления психических расстройств в большей степени зависят не от причины развития, а от уровня и глубины поражения головного мозга.

А что, если… Что, если… Лечить остальных – Гольфиста и Бельгийца, к примеру, по тому же методу, что и Мосса? Доказать одному, что весь мир – поле для гольфа, а другому, что электрический ток и правда проведён всюду: и в зубной щётке, и в дужках очков, и в собственных тапочках, – надо только перехитрить природу, обмануть Бога, приспособиться и выжить. Если вдуматься: какой это кайф – обмануть Бога! Он тебе ток в брючный ремень, а ты уже предвосхитил его каверзы и надел резиновые трусы! Не это ли вытянет тебя из болезни – осознание того, что ты оказался ловчее! Кто знает, может, через сто лет вот этот самый эксперимент ляжет в основу неоспоримого направления в психиатрии.

Логинов замер. Эксперименты? Хм. Нет, он на этом точно не остановится. Слишком мелок тазик, нужно озеро, море! Он, Логинов, пойдёт дальше, и пусть потребуются годы, чтобы подтянуть теорию, написать тысячу научных статей. Пусть это назовут гордыней, но почему бы не дать методу его имя? Метод Логинова. Логично.

Он засмеялся в голос. «Логично. Логинов». Это просилось на слоган.

Да, у него будет свой сайт. И статьи. И книги.

«Логично. Логинов». А лучше, более интригующе: «Паралогично. Логинов». Название одной книги уже есть.

Он встал, подошёл к кухонной раковине, умыл лицо. Вернувшись к столу, открыл электронную почту и написал десяток писем. Над одиннадцатым письмом он долго размышлял, затем, отыскав в списке контактов имя шведского профессора-энтомолога, с которым познакомился в Стокгольме, напечатал:

«Уважаемый г-н Андерсен,

Возможно, моя просьба Вас удивит, но, поверьте, то, о чём я намерен Вас просить, очень важно для моего научного труда. Счёт идёт на часы и даже на минуты, и без Вашей помощи мне не обойтись. Не могли бы Вы опубликовать под Вашим именем статью следующего содержания…»

Письмо было длинным, Логинов, по сути, уже сам написал статью, но просил Андерсена добавить энтомологических фишек, пару каких-нибудь убедительных фраз и объяснил, какую ставку он делает на эту публикацию. Заверив профессора, что его доброе имя не пострадает, что журнал будет напечатан в одном единственном экземпляре и что для научной тусовки статья останется невидимой, Логинов выдохнул и нажал кнопку «отправить». Компьютер издал звук стартующей ракеты. Письмо ушло.

Логинов оторвался от записей, протёр ладонью усталые глаза. Рисунок на столешнице расплывался, казался мраморным, древесные зёрна растягивались и сужались, пульсировали и перетасовывались. Пора было усилием воли заставить себя встать и отправиться в постель. Но Логинов всё сидел, почти физически ощущая, что воля выпарилась из него, как вода из перекипевшего чайника, и самое сложное сейчас – закрыть крышку ноутбука и подняться из-за стола. Яркий свет монитора растекался рваным белым пятном, рассеивался по обоям, напоминая об адской головной боли, которая вот-вот должна была накрыть. Логинов зажал кулаками виски и тут вдруг понял, что кто-то стоит позади него.

Он резко обернулся. Силуэт плыл и поначалу был неузнаваемым, тревожным. Логинов неуклюже дёрнулся, вскочил со стула, и чужая ладонь сразу опустилась на его плечо.

– Феликс Георгиевич, что вы! Это же я, Кира!

Он нервно засмеялся беззвучным смехом. Кира! Конечно! Только разве сегодня её дежурный день? Всё перемешалось в голове, он действительно запредельно устал.

На ней была голубая мужская рубашка – чья-то, не его, конечно, – верхняя и нижняя пуговицы расстёгнуты.

– Я так напугала вас? Простите, – ласково, полушёпотом произнесла она и, положив на его плечо вторую ладонь, заставила снова опуститься на стул.

В её глазах тлели два крохотных коньячных огонька, он уколол о них взгляд и нелепо, как смущённый школьник, инстинктивно отвернулся.

– Вовсе нет, я… – он что-то блеял, ощущая, предчувствуя, что сейчас произойдёт, и немея от острой горечи, что совсем не готов к такому повороту событий.

Повисло бесконечно долгое мгновение, плотное, наэлектризованное в каждом своём атоме, напряжённо-звенящее, прежде чем он набрал в грудь воздуха, собираясь что-то сказать, – и тут же Кирин горячий палец лёг ему на губы: тс-с-с.

Она сахарно улыбнулась и опустилась к нему на колени, обвив его шею тонкими руками.

– Кира… Кира… – Логинов мотнул головой, лихорадочно соображая, что следует сейчас сказать ей, и совсем не находя слов.

Чёрт! Чёрт! И правда, ЧТО в подобных случаях говорят?!

Руки сами легли на талию, он удивился, насколько Кира миниатюрна и тонка: его лапища покрывала почти всю её узкую спину. Девочка, милая, хрупкая, чистая, ну зачем я тебе, это глупости, ничего не выйдет, сама знаешь, обожжёшься, будешь потом всю жизнь считать меня подонком, ну к чему оно, ты же не из тех, кому нужен одноразовый секс, опомнись, я никогда с тобой не… никогда не… не…

Её губы были мягки и нежны, он впивался в них с голодной сосредоточенной жадностью, хотел выпить её всю целиком, чтобы не осталось даже капельки осадка. Так случайно запертая в подвале дворняга, выбравшись наружу, лакает из ближайшей дождевой лужи. Запах её травяного шампуня и особый аромат кожи – парной, пьянящий, дурманящий, сорвал голову, взорвал каждую клетку напряжённых мышц, и невозможно было ни сопротивляться ему, ни оставить безответным.

Кира. Логинов мял её спину, и плечи, сжимая в пальцах вздрагивающие лопатки-крылышки, и каждую позвоночную бусину, и хрупкие серпики ключиц. И не мог, не мог оторваться от неё. Её тело было податливо, как у тряпичной куклы, гуттаперчиво, тянулось за его ладонью сырой глиной, и, захоти он вылепить из неё что-то, наверняка преуспел бы. Кирины пальчики бегали по его груди, суетно расстёгивая пуговицы рубашки, и когда коснулись тела – обожгли. Логинова мгновенно захватило электрической волной желания, а в голове синхронно с животом закружился вихрь и включилась пульсирующая сирена. Он встал, уронив табурет, и поднял её на руки. Она была невесома, точно сорванное с кровати покрывало, взметнувшиеся от движения волосы полоснули его по лицу, он шагнул куда-то вбок, не соображая куда, наткнулся плечом на дверной косяк и, развернувшись, осторожно прижал её спиной к стене.

Кира громко выдохнула и, схватив его за шею, впилась острыми коготками в кожу. Логинов дёрнулся от несильной, но неожиданной боли, оторвался от её влажных губ и очень близко – так, что расплывался фокус, – увидел её лицо, бело-мраморное, в россыпи веснушчатого бисера, и длинные клейкие глаза с огромными расширенными зрачками.

И стоило Логинову взглянуть в них, как кто-то в его голове со щелчком переключил тумблер, и время и пространство вернулись в свои пределы.

Что я делаю, идиот, Марина там, наверху, Марина, Марина, Марина…

Он словно напоминал сам себе – тем же пульсирующим в мозгу семафором, – что есть жена, любимая жена, жена, жена, жена, и она нездорова, и какой же он подонок – здесь, в её кухне, в её доме, в десятке метров от неё самой, он сволочь, похотливая тварь, тварь, тварь!

Дыхание его на секунду остановилось. Кира поняла всё без слов, молниеносно, на крупицу секунды раньше него самого. Глаза её сузились до двух щёлочек-амбразур, а за ними – эти безумные пламенеющие зрачки, точно лезвия, не укрыться от них, слишком мало и ничтожно пространство. Логинов осторожно опустил её на пол. Стряхивая с себя пелену морока, отступил на шаг назад, а руки, предатели-руки всё ещё не отпускали Киру, пальцы вязли в её пальцах. Она была полностью обнажённой, фарфоровой, как каминная статуэтка, пуговички коричневых сосков на маленькой острой груди, узкая капелька пупка, две чуть выпирающие подвздошные косточки у линии белого бумажного бедра… Красивая нездешней, колдовской монгольской красотой… Мгновение назад такая доступная, сейчас же ощетинившаяся тысячью игл.

– Почему? – Её папиросные ноздри раздувались, втягивая воздух.

Только бы она сейчас ничего не говорила!

– Прости, девочка моя, прости меня…

Любые слова издевательски нелепы. Логинов поднял с пола её рубашку, накинул ей на плечи, провёл рукой по глянцевым волосам.

– Я не могу.

Кира просунула кулачки в рукава, застегнула пуговицы – все до одной, молча, сосредоточенно. И вдруг затараторила:

– Я понимаю, здесь она нас застукает. Давай спустимся в гараж. У тебя большая машина, сиденья удобные. Ну же, пойдём, там нас не найдут, что ты медлишь?

Это было равносильно холодному душу. Его горло до тошноты сжал её распорядительный тон и особенно то, как прозвучало «она нас застукает». Она. Марина. Любимая.

Что было сейчас? Морок, настоящий морок. Сумасбродство, галлюцинация, аффект. Кто-то вырубил его мозг, а затем подключил к трансформаторной будке.

Логинов медленно покачал головой.

– Прости…

Пусть думает, что хочет. Что он не мужик, и это ведь правда, не мужик, дерьмо собачье, распалить вот так девчонку и бросить подранком, не делают так, доведи дело до конца, а потом рефлексируй, да хоть застрелись за измену, сопливый подкаблучник, тряпка, но сейчас вернись на тот самый шаг назад и доделай начатое!

Логинов снова покачал головой, ненавидя себя за все грехи сразу – и за несдержанный порыв, и за собственное предательство Марины, и – сильнее всего – за слабость и трусость по отношению к этой девочке.

– Кира… – произносить её имя оказалось пыткой. – Я знаю, ты умница, ты всё правильно понимаешь. Это не относится к тебе, никак не относится. Ты сможешь понять.

Она улыбнулась – с кислинкой, губы прорезали бледное лицо полумесяцем. Как свежий розовый шрам от серпа, вдруг подумалось ему…

– Пустое. Я понимаю. Сама виновата. Это ты прости.

Она шмыгнула дымчатой тенью в дверь, испарилась, исчезла. Будто и не было её. Только в кухне остался пряный запах её волос, молодого тела и неуловимое ощущение тревоги, нараставшей с каждой отдельной, бьющейся в сердце секундой.

Логинов дошёл до кабинета, открыл ключом всегда запертый ящик письменного стола, вытащил пластиковую баночку. Кирин запах исчез, вмиг сменившись острым, аптечным. Высыпав на ладонь две белые таблетки, которые хранились дома на всякий случай, он быстро заглотил их, не запивая. Так лучше. Надо успокоиться, унять лихорадочно колотящийся о лобные кости мозг. Впереди день и много работы. Благословен будет тот, кто придумал нейролептики. Всё тихо в твоей голове.

Заперев ящик, он открыл окно, втянул в лёгкие свежего утреннего воздуха, жадно всосал сонного восходящего солнца и, постояв так минуты три, прошёл в спальню к Марине.

Она безмятежно спала – как всегда, в шаговой позе, Логинов поправил съехавшее одеяло и сел на краешек кровати. С тех пор как они стали ночевать отдельно, он почти забыл, как заходилось его сердце каждый раз, когда он видел её такую, на излёте предутреннего сна, тёплую, родную.

Он осторожно свернулся калачиком в её ногах – потерявшийся и вернувшийся блудный пёс, готовый лизать хозяйские ноги и благодарящий своего пёсьего бога за право быть в одном доме с человеком.

16

Мосс осторожно провёл подушечками пальцев по глянцу журнального листа.

– Уве Андерсен… Я знаю его. Я читал… У меня есть его статьи, он гениальный энтомолог.

«Конечно, гениальный, – с сарказмом подумал Логинов. – Гениальный делец».

Андерсен согласился на его затею сразу, с одной лишь оговоркой: наука психиатрия пожертвует науке энтомологии символическую сумму в пятьсот евро. К письму прилагался банковский счёт некоего фонда. Логинов даже мысленно поаплодировал такой простодушной наглости. Но деньги, разумеется, перевёл сразу же.

Журнал, как и было обговорено, издали быстро. Крошечная калининградская типография, находившаяся, как рояль в кустах, в соседнем с офисом Логинова здании, сначала заартачилась: в одном экземпляре не берём, минимальный тираж такой-то, но оплата вперёд за сто номеров, да ещё наличными и сразу, оказалась убийственным аргументом.

Мосс сидел, ссутулившись и нагнувшись к столу, перечитывал статью в третий раз, а Логинов прихлёбывал непонятной консистенции кофе, второпях сваренный Верой, и с наслаждением наблюдал за ним. Они сидели на кухне в квартире Мосса, утро уже переползло через свою маковую середину: старомодные прусские ходики только что деловито и перезвончато отыграли девять ударов. Типография открывалась в восемь тридцать, Логинов приехал за час и едва дождался, когда сонный менеджер откроет дверь и выдаст ему пахнущий химикатами номер Russian Entomological Journal, отпечатанный в ночную смену. Весь номер был повторением реального выпуска журнала за прошлый месяц, лишь вместо обзора круглого стола о проблемах экологии и вымирании каких-то крапчатых алтайских жуков была вставлена умело состряпанная Логиновым совместно с Андерсеном статья об особом виде Lepidoptera Parnassius Mnemosyne, имаго которой предполагало генную амбер-мутацию UAG вследствие репликации ДНК и генетической рекомбинации. В результате такой мутации, говорилось в статье, высока вероятность возникновения триплетов, приводящих к взрывному росту мутагенов, в особенности транспозон, и окисления липидов по вирусному типу. Подобные мутации раз в столетие приводят к возникновению Lepidoptera Hominoidea, уникального вида Papilionidae, внешне не отличающегося от Homo Sapiens.

В статье было много громоздких выражений, сдобренных россыпью латинских названий, и Логинов отчего-то не сомневался, что сказочник Андерсен, скомпилировав псевдонаучную чушь, полнейший образцовый бред, всё же в отдельных выводах (особенно касающихся ДНК насекомых) был честен и даже близок к какой-нибудь своей энтомологической истине. Логинов так и представлял, с каким наслаждением профессор выводит формулы сбоя ДНК, РНК и белков и с каким эйфорическим восторгом доказывает образование новых патогенных структур на концах линейных хромосом и аномальную скрученность пресловутой двойной спирали. Статья, конечно, была перегружена ненужными терминами, но даже для него, перечитавшего за жизнь столько научных журналов, что из них можно было бы построить пирамиду – Хеопс бы обзавидовался, – даже для него написанное выглядело вполне логично. Доказано, что существует уникальный вид бабочек, эндемичный исключительно для Восточной Европы. Представители этого редкого вида анатомически похожи на людей, но имеют некоторые антропологические признаки, свидетельствующие о принадлежности к чешуекрылым. К таким признакам относятся, например, вмятины на ладонях и теневые точки под скулами, у некоторых особей характерны длинные конечности, высокий рост, плохое зрение и хронические проблемы с сердечной деятельностью. На развороте были цветные фотографии ярких мотыльков и схема строения внутренних органов бабочки.

– Вам может быть не всё понятно, эта статья для узких специалистов… – сказал Логинов намеренно равнодушно, видя, как сосредоточенно вчитывается Мосс в искусно состряпанную белиберду.

– Нет-нет. Я понимаю. Не надо объяснять. Такое случается с парусниками, да. С ними всегда что-то не так. А мнемозина из рода парусников, и я чувствовал, помните, я приносил вам фотографию? Я знал, я знал!

Губы его заметно дрожали, глаза щурились, Логинов удивился, что Мосс не надел очки, но потом вспомнил, что Вера говорила: у Мосса изменились многие «человеческие» привычки.

– Вы подарите мне журнал? – полушёпотом спросил он.

– Конечно.

Конечно, подарит. Ещё не хватало, чтобы Мосс побежал в университетскую библиотеку за этим номером. Логинов не сомневался, что Виктор выучит статью наизусть и, более того, напишет Андерсену. Именно поэтому и нужно было заплатить профессору, чтобы тот, получив на свой официальный электронный адрес, указанный на сайте Шведской королевской академии наук, шизоидное письмо от русского парня, деликатно ответил ему, мол, да, наука не стоит на месте, существуют человекообразные бабочки, и за это открытие ему, Андерсену, наверняка дадут Нобеля, может быть, даже в следующем году.

Вера стояла на протяжении всего их разговора лицом к окну, в лужице солнца, и боковым зрением Логинов видел, как она нервничает, теребит простенький кожаный браслетик на руке, чуть заметно втягивает под верхние зубы нижнюю губу. До того как прийти в дом к Моссу, Логинов час беседовал с ней по телефону. Даже не беседовал – это был его монолог, во время которого она не проронила ни слова и лишь в конце произнесла: «Если это единственный выход, можете на меня рассчитывать». Разговор состоялся накануне вечером, Логинов давал тщательно продуманные инструкции: как реагировать, как себя вести, как делать то, как это. Взять Веру в союзники означало на девяносто процентов добиться успеха. Теперь её задачей было поверить в то, что она 1) замужем за бабочкой и 2) счастлива с этой бабочкой.

Мосс закрыл журнал, бережно положил его на колени и взглянул на Логинова. В гранитно-седых глазах искрилось неподдельное детское счастье.

– Значит… Я здоров?

– Абсолютно.

– И не будет больше таблеток?

– Ни одной.

Совсем снимать Мосса с медикаментов было опасно. Накануне Логинов договорился с Верой, что, готовя утром мужу кукурузную кашу, она будет добавлять туда ноотропил. Логинов планировал со временем уменьшить, а потом и полностью прекратить любую подкормку мозга. Доза будет зависеть от двух критериев: от степени удовлетворённости жизнью и отсутствия желания копаться в себе. Мосс слишком быстро возбуждается от всякой ерунды, почти не спит, его мозг может запросто в один прекрасный день «впасть в анабиоз», как лягушонок при первых заморозках. Момент, когда лекарства будут полностью отменены, Логинов считал точкой невозврата психоза. Вот именно тогда он на радостях напьётся, потому что это будет настоящий триумф.

– И что, док? Мы теперь не будем видеться? – Мосс сощурился, рука привычно потянулась в карман за сигаретой, и этот жест не ускользнул от Логинова. Вспомнив, что он теперь не курит, Мосс виновато отдёрнул руку. – Никак не привыкну…

– Видеться мы будем, Виктор, и очень часто. Поймите, такие виды парусников, как ваш, встречаются феноменально редко. Считайте, вы – одна особь на десять миллионов обычных людей. Вы должны быть под наблюдением.

– Под наблюдением психотерапевта?

– Нет-нет, забудьте о моей профессии, вы теперь должны быть не под медицинским наблюдением, а под присмотром науки в целом. Только ради вашего же блага, чтобы никто не причинил вам зла. Энтомологи и врачи в данном случае служат одному божеству. Нам важно сохранить ваш вид от полного вымирания.

«Вот сейчас он спросит про размножение, и мне будет нечего ему сказать», – подумал Логинов, но Мосс больше не задавал вопросов, а сидел сосредоточенно-сияющий – такой, каким раньше никогда не был. Его машина-мозг работала на полную мощность, это всегда читается по глазам, по той глубинной бесконечности чёрного цвета зрачков, по отражённой в них неуловимой паутинной микросхеме, по едва заметному взмаху ресниц и той хрустальной сосредоточенности взгляда, какая бывает лишь в редкие моменты идеально настроенной мозговой турбины. Он был разумен, Мосс, в этот миг – так, как не был разумен, наверное, ни в один день за всю свою жизнь. И счастлив так тоже не был никогда.

– Я должен вам сказать ещё кое-что, Виктор. Мы ошибались по поводу вас, и, надеюсь, вы нас простите. Мы – это я и Вера. Но теперь мы знаем правду и очень этому рады. Вы свободны, вольны делать, что захотите. Не забывайте только, что ваш подвид летать не может, поэтому никаких экспериментов. Просто живите со знанием, что вы бабочка. Вам никому ничего не надо объяснять. Более того, предостерегаю вас даже от малейшей попытки кому-либо доказывать свою принадлежность к чешуекрылым. Люди пока не готовы. Хорошо, что статья Андерсена издана в специализированном журнале и не доступна обывателям. Но открытие, которое он сделал, сенсационно, поэтому очень скоро о нём узнают обычные люди. Они захотят познакомиться с вами, прикоснуться к вам. Пусть у вас нет пыльцы, но их внимание принесёт вам вред. Найдётся какой-нибудь лепидепторофилист, собиратель крупных бабочек, который непременно захочет пополнить вами свою коллекцию. Он приколет вас булавкой к картону, и это очень, очень плохой конец. Ваша жизнь драгоценна. Поэтому вы должны, вы просто обязаны сохранить тайну! Андерсен работал над поисками вашего вида всю жизнь и нашёл истину, лишь сопоставив ДНК и сравнив мутагены. Это значит, если вы никому не проболтаетесь, что вы – бабочка из рода парусников, то ни одно живое существо не догадается. Ради науки, Виктор, не подвергайте себя риску!

– Я понял, док, теперь я точно понял, – Мосс закрыл глаза и сложил пальцы в замок. – Раньше я хотел рассказать всем, и вы меня отчаянно отговаривали, а я не слушал вас. Я едва не проболтался. Сейчас я знаю, вы абсолютно правы. Ради науки… Мне стоит написать профессору Андерсену письмо, как думаете? Он ведь обрадуется, узнав, что я – тот, кого он изучает?

– Конечно, обрадуется. – Логинов ясно представил, как расползаются в саркастической улыбке тонкие губы Андерсена, как сливается в рваную заплатку у носогубной складки крап его старческих пигментных пятен на высушенной щеке. – Только пишите ему на адрес Шведской королевской академии наук, письма самотёком на другие адреса он наверняка посчитает спамом.

Мосс кивнул. Его лицо было светлым, торжественным, наполненным такой искрящейся жизнью, что Логинов мог бы поклясться: ни одно лекарство, даже сильнейшее, ни один наркотик не способны за несколько минут так изменить человека. Вот он, истинный метаморфоз, волшебное превращение. Самое последнее в цепочке, самое совершенное имаго! Одно это уже можно считать полноценной победой. Браво, доктор Логинов!

Они просидели часа три, разговаривали как старые добрые знакомые. Подобного мира и понимания между ними не случалось никогда, Мосс раньше всегда был колок и после часа беседы давал понять, что устал. Теперь же он явно не мог наговориться. Его не покинули страхи, нет, но теперь это были… Это были страхи настоящего насекомого. Если представить, что пойманная бабочка вдруг смогла бы заговорить, чёрт возьми, это была бы та самая говорящая бабочка, со своими определёнными суждениями, радостями, тревогами и хрупким ощущением окружающего мира. Логинов даже подумал, что Андерсену был бы прок поболтать с Моссом: уникальная возможность учёному-энтомологу узнать мнение существа, которое он изучает всю жизнь. И в какой-то момент Логинов даже спросил себя: «А почему нет?» Что, если на секунду поверить в фантастическую ахинею Андерсена и принять правду Мосса? Живёт себе просто ДРУГОЕ существо с человеческим телом, метаболизмом и речевым аппаратом, вот так вот повезло какой-то отмеченной Богом особи бабочки-мнемозины из рода парусников… И хорошо. Пусть живёт. Не надо водить вокруг неё хороводы. Захочет – улетит. Пока она здесь, с нами, не дышите на неё, наслаждайтесь каждым мгновением, когда она подпускает к себе на шаг. А лечить её не надо, она от этого погибнет.

Уже в прихожей, когда они прощались, в тусклом желтоватом отсвете старого плафона над зеркалом Логинов пригляделся к Моссу и увидел те самые теневые точки под скулами. Пусть секунды на две, пока Вера не открыла для него входную дверь и белёсый мыльный свет с лестницы не слизал этот призрак с его лица. Кто знает, может, теперь перестроенный глаз Мосса видит всё вот так.

«Я тебе верю, парень», – хотелось сказать Логинову, и это было бы недалеко от правды.

И сейчас как никогда стала живой и до прозрачности истинной чья-то мудрая мысль: психиатр, поверивший в реальность бредовых образов пациента, его почти вылечил.

Когда Логинов спускался по лестнице, Мосс окрикнул его:

– Один вопрос, док.

– Конечно.

Логинов задрал голову и через лестничный марш и частокол выкрашенных серой краской перил увидел его встревоженное лицо.

– Вы сказали… Одна особь на десять миллионов?

– Да, Виктор.

– А как же мой брат-близнец?

Логинов поднялся на пару ступеней – затем, чтобы потянуть время и придумать ответ.

– Да. Он тоже был таким.

Мосс кивнул и неожиданно громко захохотал.

– Я знал. Я всегда знал. Даже когда не догадывался о себе самом!

* * *

Выйдя от Мосса, Логинов направился в свой офис. Шёл не торопясь, знакомой дорогой и, хотя расстояние было неблизкое, радовался возможности «вышагать» мысли. Вот она, скорая и лёгкая победа. Доказать больному с навязчивой идеей, что он не один-одинёшенек, что мир с ним согласен, что лечение ему не нужно… Самое гениальное всегда лежит на поверхности. Надо просто суметь увидеть и посметь протянуть к этому руку. И он увидел, посмел, протянул. Лишь одна мысль – даже не мысль, а тень её, блёклая, как мучной червь, мыслишка, что, как ни крути, сегодня поставлен жестокий, запрещённый опыт на живом человеке и победа не очевидна, есть шанс на провал, ведь наука легка на подставы такого рода, – эта паскудная мысль чуть портила Логинову сладкое предвкушение триумфа, и на душе сразу становилось паршивенько, как будто кто-то туда исподтишка нагадил.

Снова накатила невыносимая головная боль, и рука автоматически нащупала пузырёк с заветными таблетками. Хорошо, что у него дома имелся кое-какой запас, такие сильные препараты просто так не достанешь.

Зазвонил мобильный. Логинов остановился, вытащил из кармана телефон: на экране высветилось имя Станкевича.

Только не он! Только не сейчас! Логинов совсем не готов был к разговору об эксперименте. Он нажал на сброс, но спустя полминуты телефон зазвонил снова.

– Дмитрий Дмитриевич? Что-то срочное?

– Спешите?

– В общем, да.

– Минуту всё же уделите мне, Феликс.

– Конечно…

– У вас всё в порядке?

– Да, в порядке…

– Как там ваш Мосс?

Внутри у Логинова надрывно завыло. Старый лис Станкевич, как шакал, выследил, разнюхал. Возможно ли? Ведь о его задумке не знает никто.

– Что мой Мосс? – осторожно спросил Логинов.

– Феликс, – откашлялся Станкевич, – я знаю, как вы переживаете из-за перевёртыша его фобии. Но все сроки вышли. Ваш моральный долг найти для него хороший стационар.

– Вы по этому поводу мне звоните? – Логинов с трудом сдерживал раздражение.

– И по этому тоже. Надеюсь, вы химикатами его не кормите?

«Химикатами» Станкевич всегда называл нейролептики.

– Феликс… – профессор сделал секундную паузу. – Не хочу напоминать вам то, что вы и без меня знаете. Юридически вы не имеете права выписать ему даже аспиринку. Но без должного лечения вы его загубите окончательно. Ошибки надо признавать, не мучайте ни себя, ни его. Что вы молчите? Неужто удумали для него ещё чего-нибудь? Довольно уж, поиздевались…

«Ошибки»! «Поиздевались»!.. Логинов вдруг почувствовал небывалый прилив агрессии. Он едва сдерживался, чтобы не швырнуть телефон о ближайший фонарный столб.

– Дмитрий Дмитриевич, давайте временно закроем эту тему. Когда я буду готов, я вам всё расскажу. Не забывайте, это мой пациент. Мой! И не надо указывать мне, что делать!

– Феликс!

Но Логинов уже нажал отбой, и ледяная волна окатила его с ног до головы. Никогда прежде он не позволял себе так разговаривать со Станкевичем. Но ведь старый хрыч! Вот звериная чуйка, как будто в мозг к нему залез! Логинов с силой ударил по столбу кулаком и едва ли не согнулся пополам от боли, затряс рукой, начал дуть на неё, как ошпарившийся кипятком ребёнок. Прохожие с недоумением и какой-то брезгливостью смотрели на него, стараясь ускорить шаг. Логинов выругался – не до конца осознав, сделал он это вслух или про себя, – и положил в рот ещё один спасительный «химикат».

Подойдя к офису и шаря в карманах в поисках ключей, он вдруг увидел свет в окне регистратуры. Кира! Очередная неутихающая, свербящая боль. Почему все, как сговорившись, стекаются к нему, кружат голодными птицами – зачем? – по чьему указанию? – для чего? – для того чтобы вновь растормошить чувство вины? Станкевич хотя бы осмелился прямо заявить об этом, надавить на раскуроченную зудящую рану, все же остальные – немое безропотное стадо, никогда не упрекнут, не спросят, лишь одним своим присутствием в его жизни ежедневно напомнят: ты виноват, виноват, виноват перед нами. Да, он виноват. Прежде всего перед Моссом. Перед Мариной, потому что перед ней он виноват всегда и во всём – хотя бы в том, что он, а не кто-то лучший достался ей в мужья. Перед родителями – потому что так и не поговорил с ними о главном; и ещё не успел вернуть им любовь, в которой он существовал, пока они были живы. Перед братом-близнецом – потому что, мыслимо или немыслимо, забрал у него право на жизнь. Перед Верой – потому что у неё теперь нет мужа. Перед всеми своими пациентами – потому что никто из них не стал и никогда не станет здоровым. Перед Станкевичем – потому что тот не заслужил его хамского тона. Теперь вот перед Кирой.

Стоп. Это уже тянет на диагноз. Патологическое чувство вины. Дисфорическое состояние. Всё тихо в твоей голове! Всё тихо в твоей голове!

Логинов открыл дверь. Кира перебирала на столе бумаги, одни из них закалывая скрепками, другие складывая в пластиковые папки.

– Кира… Я думал, у вас выходной.

– Здравствуйте, Феликс Георгиевич, – она подняла голову и зажгла слабый фитилёк привычной улыбки. – Сегодня надо оплатить счета, я вот и вышла, чтобы всё подготовить.

Ему было бы легче, если б она когда-нибудь что-нибудь забыла, не сделала вовремя, да просто накосячила. Но Кира была идеальна, и это ещё больше взбалтывало со дна его души нехороший песок, и поднималось к самому темени мутное облако собственного несовершенства, уродства, бесконечной вины, будь она проклята!

С той самой ночи, точнее, раннего утра, когда между ними возникло некое подобие недалёкой близости, Логинов начал думать, что Кире следует подыскать замену. К её чести, через пару часов она вышла как ни в чём не бывало к завтраку, оживлённо болтала с Мариной, не проявляя и тени намёка на то, что случилось. Точнее, не случилось, но это ещё гаже. Ему же, выбрав момент, когда Марина отлучилась, она сказала: «Всё останется по-прежнему. Мы об этом забудем. На мою работу это никак не повлияет».

Логинов, безусловно, и не сомневался, что она затаила на него зубастую девичью злобу, но, боже, какая умница! Ни капли огорчения на лице, ни полслова с ним наедине, ни попытки напомнить ему о тех позорных для него минутах. Идеальная девушка.

– Звонили из типографии, сказали, вы не забрали тираж, – пропела Кира мармеладным голосом.

– Какой тираж?

– Сказали, тираж сто экземпляров, а вы забрали всего один журнал.

Идиоты! Логинов картинно закатил глаза, а Кира невозмутимо продолжила:

– Я сходила к ним, хорошо, что они оказались в соседнем доме, забрала номера.

– Уничтожьте их.

Кира наконец-то изобразила удивление.

– Уничтожить?

– Один номер я заберу. Остальные – в шредер!

– Феликс Георгиевич… – она замялась. – Это имеет отношение к Моссу?

Логинов опустился на стул рядом с гардеробной вешалкой и ощутил, как в голове, за лобными костями, плещется раскалённая лава. И тело всё стало огненным, а пальцы холодными. Несомненно, действие таблеток. Кира подскочила к нему, верная, преданная, поднесла к губам стакан с водой, лицо её кошачье так близко, глаза, молочная пена белков и заглубинная воронья гарь зрачков… Но нет, он не повторит той ошибки. Надо выплеснуть из мозгового ведёрка эту мурену, остудить голову… Да как бы с муреной не выплеснуть мозг… Чёрт, что с ним творится?! И в эту минуту Логинов понял, что говорит очень быстро, почти не делая пауз, и уже дошёл до середины рассказа о Моссе и о статье. Кира слушала внимательно, кивала – и стало так хорошо внутри, что и не выскажешь словами. Ему надо было давно с ней поделиться, вон как смотрит, красивая, умная. Он сделает из неё хорошего психиатра, на голову выше его самого. Оплатит любую стажировку, купит квартиру. За одно только это тихое слушание, за умение заглянуть из-под тонких бровей вразлёт в самый зев чернушной шахты его души, за то, что он с ней не переспал и не переспит и за то, что она не предаст его, никогда не предаст.

Весь рассказ уместился в две минуты. Кира с изумлением глядела на него, не решаясь задать вопрос. И тут в их блаженный миг тишины ворвался посторонний звук – такой приземлённый и плоский, что Логинов даже не сразу понял, откуда он. Это был звук спускаемой воды в унитазе и чмокающее клацанье металлической крышки педальной урны. Логинов удивлённо и заторможенно повернул голову в сторону двери туалета для посетителей.

– Феликс Георгиевич, это Мовсесян, – зашептала Кира, поспешив вернуться к стойке регистрации. – Я говорила, что вы не принимаете, а она ни в какую. Сказала, что вы займётесь ею без разговоров.

Мама Сью. Великая и ужасная. Только её сейчас не хватало!

– Кирочка, но почему вы сразу не сказали мне о ней! – простонал Логинов.

– Я не успела. А потом вы начали ваш рассказ про Мосса. Это сейчас важнее, ведь правда? – невозмутимо ответила она. – Но вы же не обязаны её принимать. Объясните ей сами. Мне она не поверила, но вам, вам-то поверит.

Логинов не успел ответить, как дверь туалета распахнулась и появилась большая яркая женщина в немыслимом платье по колено, белом, в разноцветных кляксах – пятнах Роршаха, как сразу подумалось Логинову, – и огромной розовой сумкой в мелкий страусиный прыщик.

– Только не думайте от меня прятаться, Феликс Георгиевич! – прогремела дама и, подойдя широким шагом к нему вплотную, дыхнула сладкими тяжёлыми духами. – Я вас уже минут сорок дожидаюсь.

– Сусанна Суреновна, – чуть посторонился Логинов. – Почему вы не позвонили? Сегодня…

– Неприёмный день. Знаю, – она стрельнула в Киру глазами, заправила прядь волос в чёрную, блестящую, как хороший чернозёмный курганчик, кичку и пафосно заломила руки. – Но вы не сможете отказать бедной несчастной женщине! Зачем вы меня вылечили? Зачем, спрашиваю, сидела бы дома в депрессии и соплях, а так вышла в люди, а там, в этих людях, мне сделали очень больно!

– Пойдёмте поговорим, – сумрачно процедил Логинов и, открыв дверь в кабинет, картинным жестом пригласил её войти.

Мама Сью вплыла в комнату и плюхнулась в кресло.

Она была самой давней его пациенткой, ещё со времён практики в Петербурге. Когда он переехал в Прагу, наведывалась к нему раз в сезон. После приезжала в его рижскую клинику каждый месяц. В Калининград поначалу ездила часто, потом решила – сама решила, – что здорова, и исчезла, даже на телефонные звонки не отвечала.

Собственно, Мамой Сью, великой и ужасной, её назвал профессор Бранек: она была шумной, требовала повышенного внимания, любила донимать придирками регистратурных девушек, каждое её появление напоминало извержение вулкана и по лукавому стечению обстоятельств было предзнаменованием каких-нибудь громких событий в жизни Логинова, во всех без исключения случаях тревожных. Такая вот дама пик в его колоде.

Зачем-то вот появилась именно сегодня. К каким переменам, господи? Нет, Логинов не суеверен, но… Но всё это не к добру, не к добру, není dobrа́, как любил говорить тот же Бранек.

Она была одновременно и патологически больна и так же патологически здорова. На её медицинской карте, в левом верхнем углу, все лечащие её врачи ставили крохотный значок-закорючку: непосвящённый не догадается, а для собрата-психиатра станет понятно чуть больше, чем записанный на многих листах анамнез. Такая вот тайнопись, принятая в «своём кругу». Значок этот означал «трудно будет отвязаться».

Она ходила по пограничному состоянию, как по узкому брусу, периодически спотыкаясь и вступая то вправо, то влево, но каждый раз выправлялась, а потом снова балансировала, ни разу так и не соскочив. За свои позднеягодные пятьдесят пять лет Мама Сью пропустила через себя самые показательные энциклопедические диагнозы, и все с приставкой «лайт». В подростковом возрасте она страдала дромоманией – тягой к перемене мест, побегам из дома. После, годам к двадцати, угомонилась, ушла в стойкую ремиссию. Лёгкая шизофрения, вызревшая на фоне несчастной любви к недоступному модному певцу, помогла ей стать неплохим интерьерным дизайнером, востребованным в России и Европе. Не будь её, шизофрении, Логинов подозревал, что Мама Сью такого успеха не имела бы. Разные шизоидные синдромы лишь отлакировали её самобытность, и она превратилась в эксцентричную персону, изюминку различных телевизионных ток-шоу. Впрочем, помощь врача для неё никогда не была лишней. Логинов сразу определил у неё как минимум БАР – биполярное аффективное расстройство, классику жанра, при котором периоды полной апатии сочетаются с периодами буйной деятельности. Такой вот тянитолкай: то мания гиперактивности, то рекуррентная депрессия. Последний раз, когда они разговаривали по телефону, а было это полгода назад, Мама Сью как раз выходила из депрессии – выходила «ногами», по совету Логинова, вышагивая по семь километров в день со скандинавскими палками. Тогда же она заявила: «Я вылечилась. Вы меня больше никогда не увидите». Эти слова, интонацию, мхатовскую паузу между предложениями Логинов уже слышал минимум раз пятнадцать – за все пятнадцать лет, в течение которых её наблюдал.

Станкевич однажды пошутил: «Мама Сью, Феликс, ваш пожизненный крест, как шестой палец на руке – ни отрезать, ни к делу приучить». А может, и не пошутил.

– Когда вы приехали в Калининград, Сусанна Суреновна? И почему не предупредили меня?

Она фыркнула и надула щёки, потом с силой хлопнула по ним, издав звук лопнувшего воздушного шарика, и таинственным голосом произнесла:

– Я сняла дом на побережье, у Зеленоградска. Открыла вот сезон. Надо же где-то белое тело позагорать, душу отдохнуть.

Логинов хмыкнул в ответ:

– У нас солнца не бог весть сколько. Это не юг.

– А я обожаю холодное море!

Мама Сью принялась подробно рассказывать, как хорошо ей становится от купаний в Балтике, и Логинов понял: беседа обещает быть бесконечной. Надо было виртуозно выкручиваться.

– Расскажите, почему же вы вспомнили обо мне? Что-нибудь произошло? Кажется, вы уверяли меня, что полностью здоровы.

– Ах, доктор… Беда…

Снова пауза, глазные яблоки зашевелились, накрашенные губы капризно вытянулись рулончиком.

– Беда?

– Я полюбила.

– Ну какая ж это беда? – мрачно парировал Логинов.

– Та-акая. Вы не понимаете. Нас с вами отделяют десять лет и пятнадцать килограммов. Вы не способны понять.

– Ну отчего же…

– Ему двадцать восемь. Или двадцать девять. Максимум – тридцать. Боженьки мои! Вы ведь знаете, доктор, сколько мне лет, и это ка-та-строфа! Он музыкант. Гениальный, неповторимый!..

Логинов дослушал о гениальности музыканта до первой её паузы, когда Мама Сью с шумом, как советский пылесос, набрала в лёгкие очередную партию воздуха, и сказал:

– Я в таких делах не помощник, Сусанна Суреновна, вам лучше к свахе или к гадалке.

– И это ВЫ советуете мне гадалку?

Она сидела в метре от него, такая большая, несчастная, с нависающими складками над локтями и коленями, втиснутая в узкое аляповатое платье, и дышала так грузно и страдальчески, что Логинову на память пришла неизвестно как задержавшаяся в голове строчка из Дмитрия Пригова:

«Огромный женский человек//В младого юношу влюбился».

Ему стало жаль Маму Сью. В её возрасте, да ещё в период мании, это была действительно беда. Но Логинов не профессор Преображенский, чтобы вставить ей яичники обезьяны и отпустить восвояси.

– Ничего же себе, мамочки мои! Гадалку! – она брызнула мелким рассыпчатым смехом, будто бусины просыпала.

– Так что же вы от меня-то хотите, дорогая моя?

Она сразу стала серьёзной, потом, резко наклонившись вперёд, выпростала пятерню и схватила ладонь Логинова. От неожиданности он даже слегка дёрнулся.

– Вылечите меня, Георгич! Ради Христа! А уж я отблагодарю, будьте уверены!

– Да не лечу ж я такую напасть!

– Да отчего ж не лечите? Ведь самая ж натуральная болезнь!

Мама Сью откинулась на спинку кресла, и скрип кожаной обшивки смешался с глухим звуком упавшего на пол тяжёлого дырокола, задетого её локтём. Логинов нагнулся его поднять, Мама Сью по-куриному охнула и принялась извиняться.

В чём-то она была, несомненно, права. Платон вот считал любовь серьёзным психическим заболеванием. Разобраться, так ведь влюблённость, влечение – не что иное, как нейрохимический шторм в мозге, пляска гормонов, концентрация фенилэтиламина в крови, – и всё, ничего более.

– Сусанна Суреновна, во-первых, я не вижу здесь ничего страшного. Любовь – чувство благородное, в некотором роде даже полезное. Не следует только перегибать палку и бросаться в крайности.

– А я бросаюсь! – громыхнула Мама Сью и округлила подведённые фиолетовым карандашом глаза. – Ещё как бросаюсь!

– Вы хотите, чтобы я…

– Дайте мне какую-нибудь таблетку! Умоляю вас! – она снова наклонилась к его столу, стряхнув на пол богатым бюстом стакан с карандашами и ручками.

– Да помилуйте, нет такой таблетки! – Логинов начал раздражаться, и сам злился на себя за это: нельзя так, теряет квалификацию. – Если бы была, в мире всё было бы по-другому!

Мама Сью открыла пасть розовой сумки и долго рылась там, затем выудила большой белоснежный платок-простыню, каким только на пристани пароходу махать, и лишь тогда громко, со вкусом, всхлипнула.

– Георгич, миленький, ну как мне быть? Я же подсела на него, как на гашиш, я таю, похудела на несколько кило, а он даже не смотрит в мою сторону.

– А может, ну его?

– Как «ну»? Как «ну»? – она снова открыла сумку и достала смартфон. – Вот смотрите, какой красавчик.

Пальцы в кольцах забегали по экрану, отыскивая нужные фотографии.

– Правда, он лапочка, пупсичек, купидон?

С фотографий на Логинова смотрел отнюдь не белокурый амурчик, а худой парень в чёрных с прорезями джинсах, казаках, рокерской куртке и с длинными патлами пегих волос. Рядом с ним, привалившись на тонкую хромовую лапу с пружиной, стоял начищенный до блеска и разрисованный оранжевыми языками пламени «харлей».

– Да уж, Сусанна Суреновна, угораздило вас. Это же мальчишка!

– А что делать? – развела руками Мама Сью. – Любовь зла. А с первого взгляда – вообще сука, любовь эта.

Дальше последовал эмоциональный рассказ о том, как они познакомились на рок-фестивале и как у них «всё было» и до чего же она теперь страдает. Логинов даже позавидовал её оптимизму и жизненным сокам: в пятьдесят пять скакать с молодёжью на концертах, да ещё заполучить, ну пусть по пьяни, но, если верить ей, целых пять раз парня, который моложе её младшего сына…

– Так может, не всё так плохо? Вы – женщина-борец, и что-то я не припомню, чтобы вы когда-либо отступали от намеченной цели, – улыбнувшись, сказал Логинов.

Это было правдой. В периоды мании Мама Сью, как и любой биполярник, могла свернуть горы, и беда тому, кто осмелился бы встать у неё на пути: прошлась бы всеми килограммами, только косточки и похрустывали бы.

– Ну Георгич, родной мой! Федяша трубку не берёт, «забанил» меня в сети, а подруга карты раскинула, говорит, Сусанин, беги, он комар энергетический, тебя выпьет всю, а путного ничего у вас не будет. А карты её никогда не врут.

Она снова всхлипнула, толкая воздух из себя мощным рывком.

– Ну миленький, ну выпиши мне чего-нибудь!

– Да не имею я права выписывать вам лекарства, тем более от любовного недуга, вы это знаете, – придав голосу сочувствие, сказал Логинов.

– Отказываетесь? – она приподняла широкую смоляную бровь.

Логинов молчал. Мама Сью ему уже порядком надоела. Но она больной человек, её, конечно, нельзя оставлять наедине с её любовной катастрофой.

– Напомнить вам про двадцать вторую статью? – холодно процедила Мама Сью.

– Какую ещё статью?

– Статью… это… как её… Закона об основах охраны здоровья граждан. Там сказано, что если врач отказывается лечить пациента, то…

– Стоп-стоп-стоп, – прервал её Логинов. – Во-первых, в этой вашей статье сказано не «лечить», а «предоставить информацию о диагнозе», а диагноз вы и без меня знаете. Во-вторых, Сусанна Суреновна, вы что же, мне тюрьмой угрожаете?

Она несколько секунд сидела молча, не шевелясь, лишь складка под подбородком слегка подрагивала. И вдруг сорвалась с кресла, заметалась по комнате, махая пёстрыми, в пятнах, крыльями, тяжёлая, как летать-то может, но летает, зараза. Толстое шерстистое тело недавней гусеницы извивалось, с трудом удерживая её в воздухе, тонкие лапки поджались под брюшко, как шасси самолёта. И ведь красивая, крупная, тропическая, такая была бы украшением коллекции. Надо послать её Андерсену, сделать приятное старику, поймать бы только, да пыльцу не повредить…

– Доктор, что с вами?

Логинов увидел, как она пятится от него.

…Кресло опрокинуто, розовая прыщавая сумка валяется на полу, Мама Сью, бледная, со съеденной помадой, стоит у двери, и ладонь её в бело-красный крап уже на латунной ручке…

…Господи, что с ним? Что???

– Я же пошутила! Я не собираюсь вам тюрьмой угрожать, боже ж упаси, Феликс Георгич, я же к вам… Да кроме вас, у меня никого…

Логинов быстро, в два-три шага, подскочил к окну, схватил с подоконника маленькую пластмассовую лейку для комнатных цветов и с жадностью глотнул воды. Мама Сью смотрела на него блестящими глазами-монетами и молчала.

– Вы хотите таблетку от любви? Будет вам таблетка!

Он подошёл к висевшей в углу куртке и вытащил из кармана пластиковый пузырёк. Потом повернулся к ошеломлённой Маме Сью и высыпал ей в ладонь две таблетки.

– Больше не дам.

Она принялась благодарить его, и ему показалось, что из её кички-курганчика на голове торчит усико. Ах, нет, шпилька вылезла. Смешно. И он захохотал.

Мама Сью торопливо попрощалась, заявив, что он лучший на свете, и, схватив с пола сумку, вышла.

Логинов стоял, склонившись над столом, и пытался восстановить дыхание. Капли пота, крупные и прозрачные, падали на лежавший перед ним лист бумаги – его недавний черновик будущей статьи. Оценить, что с ним произошло, было в ту злую минуту выше всяких сил. И только Кирин голос, врезавшись в его вскипающий мозг, вернул его в состояние условной реальности:

– Феликс Георгиевич, я могу вам как-то помочь?

– Нет.

Голос его был шершавый, картонный. Он поднял голову и заметил, как насторожённо и мёрзло она на него смотрит.

17

Мосс впервые за последний месяц чувствовал себя отлично.

Вся его предыдущая жизнь не стоила и минуты новой – так он сам определил. Доктор прав: надо прятаться, никто не должен узнать твой секрет. Тогда ты выживешь. Ты обязан жить – ради науки, ради сохранения вида.

Доказательство того, что он не один, что есть такие же особи, пусть даже их всего горстка на целый континент, впервые примирило Мосса с действительностью, с городом, его правилами, ярким светом, машинами, людьми. Всё вдруг стало понятно и прозрачно, принесло некое подобие спокойствия и умиротворения, необыкновенную надзвёздную тишину, ставшую новым уровнем привычного шума.

И потеряло всякий интерес, как разгаданный ребус.

В то же время предчувствие необъятного, невыразимого счастья иногда раздирало Мосса, и мысли о невозможности вернуться в своё унылое, ничтожное прежнее состояние лишь усилили этот дикий восторг, слились с ним, сделали полновесным и настоящим. Так в уже готовый парфюмерный эликсир добавляют камфору и каплю эссенции туберозы или лайма, и он становится совершенным. Мосс точно знал, что никогда ему не было так хорошо, даже в детстве.

Он стал мягче и ласковее с Верой, и хотя разговаривал с ней по-прежнему мало, но смирился с её нахождением рядом, с совместным существованием в одном гнезде, с её присутствием, пусть и ограниченным, в своей жизни.

А жизнь-то Мосс наконец оценил в полной мере. И была она изумительна!

Статью Андерсена он выучил наизусть и написал ему около двадцати писем, длинных, с подробностями каждого своего прожитого после превращения дня. Андерсен ответил лишь на первое и очень коротко: выразил радость, что на территории России есть популяция Lepidoptera Hominoidea, но приехать изучать Мосса в настоящее время Шведская академия не имеет возможности. Андерсен также очень вежливо попросил не писать ему, потому что он уезжает в длительную экспедицию, а кроме него, никто в академии не допущен к переписке с чешуекрылыми.

Но Мосс был окрылён даже одним полученным сообщением. Он распечатал его и теперь мог подолгу сидеть, таращась в чёрные буквы на белоснежном листе, не сдерживая счастливую улыбку. Потом бросался к бумаге или компьютеру и рисовал. Рисунки ему казались гениальными, но заказчик не всегда был доволен, просил переделать: было слишком много деталей и завитков. А от этой новой техники Мосс теперь получал истинное удовольствие. Он прорисовывал каждый миллиметр, не оставляя белого поля, и злился, когда ему тыкали, мол, ничего не разобрать. Слепцы, как могут они судить его, ДРУГОГО?!

Всё чаще он подходил к портрету матери и подолгу стоял, вглядываясь. Один раз даже намерился подправить какой-то несовершенный штрих, но Вера его остановила. Нехотя Мосс признал её правоту, ведь отец видел мать такой, какой она была на рисунке, пусть несовершенном, так вправе ли он что-то менять?

И с каким-то животным наслаждением Мосс сам отвечал на свой вопрос: да, он вправе. Ему теперь позволено то, что немыслимо было представить раньше.

Он свободен.

Он может делать то, что хочет.

Он заслужил это.

Мосс позвонил паре заказчиков, а также в своё издательство и сказал, что теперь будет рисовать иначе, и если они хотят с ним работать, им надо смириться. О том, что заказов ему могут больше не дать, он не задумывался вообще, а часами сидел в полутёмной комнате и прорисовывал тонкие травинки и жилки листа на ладонях героя или мельчайшие точки на фактуре ткани его одежды. От комментариев Веры, что при печати ничего этого видно не будет, отмахнулся. Какая разница? Главное – он волен делать то, что хочет. Только так и никак иначе. Он – избранный, один из десяти миллионов.

Новые изменения в организме уже не были сюрпризом. Мосс не просто бросил курить, к его горлу подступала удушающая тошнота только от одного запаха курева, но пальцы скучали по сигарете, и он теперь постоянно крутил карандаш и насторожённо присматривался к тем, кто делал то же самое. Острота вкусовых рецепторов усилилась ещё больше, но Мосс полностью отказался от привычных блюд, перейдя на самую примитивную пищу, которую он ел микроскопическими дозами, разделяя на шесть-семь приёмов за день. Мясо и рыбу из рациона он исключил, горячего не выносил, предпочитая холодную еду, и постоянно сосал что-нибудь сладкое: кусочек сахара, леденец, сушёные ягоды.

Большая булавка – та самая, с паучком, которую дал ему Логинов, теперь стала полноценным его талисманом. Мосс до смерти боялся её потерять и уже не таскал с собой, как раньше, а клал на прикроватную тумбочку, неизменно головкой-шаром в направлении изголовья кровати – в этом было для него что-то наподобие успокоительного ритуала: засыпая и просыпаясь, видеть остриё повёрнутым «от себя». Спал он по-прежнему нервно, суетно, просыпался через каждые два-три часа и долго всматривался в размытое, едва проступающее в темноте белёсое пятно потолка. Снов Мосс не помнил, но знал – иногда ему снились кошмары, которые тут же забывались, и только нащупав пальцами на прикроватной тумбе стеклянный кругляшок булавочной головки, он приходил в себя, успокаивался и мог заснуть снова.

Мысли, что где-то есть такое же существо, подобное ему, не отпускали Мосса. Он часто фантазировал, что встречает другого человека-бабочку на улице, и они сразу, с полувзгляда, понимают, что родственны, пусть даже тот, другой, не из парусников, а, к примеру, из белянок или совок. Да какая разница, может, он стрекоза или божья коровка, но насекомое и, самое главное, понимает свою инакую сущность! И Мосс принимался моделировать разговор с этим существом, мечтал, что непременно пригласит его в свой дом и они будут часами напролёт сидеть и разговаривать. Или молчать, сосать катышек сахара и глядеть друг на друга. Какое было бы невообразимое счастье просто находиться в одной комнате с себе подобным!

Логинов звонил ежедневно, и Мосс каждый раз удивлялся, зачем занятому доктору это нужно. Ведь всё хорошо и жизнь налаживается. В издательстве обещали заказ на иллюстрацию серии книг, идеи переполняют голову. Он здоров, чувствует себя великолепно. А излишняя забота не нужна. Но Логинов был тем, с кем Мосс мог говорить открыто, не таясь и ничего не скрывая. Такие разговоры бесценны, эти звонки и личные встречи всё-таки оставались важными для него. Даже несмотря на то, что Мосс всё меньше и меньше нуждался в Логинове.

* * *

А вот Логинов нуждался в Моссе всё больше и больше. Среди всех его шизофреников и неврастеников, биполярников и циклотимиков Мосс казался ему великаном – таким, каким рисовало воображение, недосягаемым, и Логинов сам себе виделся ваятелем, создавшим колосса. Стоит вот на земле, смотрит вверх, где в облаках маячит глиняная голова, и удивляется, как смог сотворить такое чудо. Его давний университетский педагог Ольга Сергеевна, прозванная студентами Психольгой, на первом же занятии спросила: «Ну-с, какой диагноз каждый из вас поставит себе самому?»

Логинов теперь вспоминал эту фразу и смеялся: полная психопатическая зависимость.

Он всё чаще и чаще думал об умершем брате-близнеце, и тем более мистически ему представлялись вспышки генной памяти Мосса, его ещё внутриутробное осознание присутствия живого существа рядом. Логинов нашёл в планшете давние записи сеансов с Моссом, подтекст потока сознания и свои комментарии к ним: «склонен к видениям, шизоидным фантазиям» – и с наслаждением стёр собственные ремарки. Никаких фантазий! Всё правда!

Марина тоже не беспокоила. Спасибо Кире, с момента, как она стала ей компаньонкой, не было ни одного тревожного эпизода. Логинов по привычке всё ещё ежедневно проверял сумочку и карманы жены, боясь обнаружить там незнакомый ему предмет. Он знал досконально все её личные мелочи и с замиранием сердца каждый раз, находя какую-нибудь незнакомую пуговицу или заколку, думал «о плохом», пока не вспоминал, что эта пуговица оторвалась от её брючного костюма, а заколка принадлежит коллекционной кукле, подаренной Марине на день рождения.

Но всё же Марина очень изменилась. Последнее время она стала слишком замкнутой, и Логинов с тоской вспоминал, как у них когда-то были традиционные семейные вечера, с ужином, чаепитием и непременным обсуждением прожитого дня. Теперь они разговаривали мало, и, по правде, Логинову очень хотелось с ней поделиться своим «открытием» и успехами Мосса, но, когда он заговорил об этом, Марина прервала его и так невинно, по-детски перевела разговор на какую-то ерунду, что Логинов почувствовал, как засосала под ложечкой едкая обида. Но на Марину обижаться нельзя – это же Марина, его Мышка, любимая, светлый лучик.

Ему не хватало прежней Марины – солнечной, смеющейся, той, в которую он когда-то влюбился. И он тешил себя иллюзией, что всё вернётся очень скоро. Вот убедится он окончательно в стабильности состояния Мосса, и они с Мариной отправятся куда-нибудь к тёплому морю, в Италию, на Амальфитанское побережье, например. Только бы у неё снова не было срыва!

Стоял самый разгар мая, дождливого и капризного, окно в домашнем кабинете Логинова было раскрыто настежь, и огромная гематомная туча, набухшая к вечеру до размеров цеппелина, полностью сожрала предзакатное солнце и чуть кровила снизу, под свисающим брюхом. Логинов смотрел на тучу и не мог избавиться от необъяснимого чувства нарастающей тревоги, сам себя ругая за это. Всё вроде хорошо, даже лучше, чем он ожидал. Мосс спокоен, уравновешен, с вдохновением работает, реакции адекватные, сердечный ритм и давление в норме. Лекарства Вера ему уже почти не даёт. Что может быть лучше?

Мысли немного путались, Логинов попытался снова всё разложить по полочкам, начертил на листе бумаги колонки, начал вписывать показательные симптомы, сравнивая их, и тут из утробы закрытого ноутбука раздалась курлыкающая трель скайпа. Он открыл крышку компьютера и уставился на экран. Станкевич! Он помедлил пару секунд и неохотно принял звонок.

– Здравствуйте, Феликс.

Голос серый, панихидный.

– Здравствуйте, Дмитрий Дмитриевич.

– Не рады мне?

– Отчего ж. Рад, – соврал Логинов.

– Как там погода у вас? Как Марина?

Логинова накрыла удушливая волна раздражения. Сдержаться было неимоверно сложно.

– Дмитрий Дмитриевич, простите за грубость – а давайте сразу к делу? Вы ведь не по поводу погоды звоните?

– К делу? – в голосе Станкевича загудел металл. – Это что такое???

Логинов взглянул на монитор. Станкевич, красный от злобы, тряс вырезанными из журнала страницами – теми самыми, со схемой организма бабочки на развороте, даже сквозь экранное мельтешение и смазанность картинки Логинов узнал её.

– Какие ещё, к дьяволу, человекообразные бабочки? Что за бредовая статья? Феликс, вы в своём уме???

Станкевич орал – долго и не стесняясь в выражениях. Логинов ухмыльнулся и выключил звук. Профессор на экране по-рыбьи открывал рот, колыхался похожий на малярную кисть седой чуб, вращались выпуклые белки глаз. На фоне доносившихся с кухни звуков телевизора это выглядело комично и жалко. Но журнал? Откуда он его раскопал? Логинов снова включил звук.

– Где вы взяли журнал?

Станкевич не ответил, лишь набрал в грудь побольше воздуха и выпалил:

– Фейк в научном журнале! Фуфло! Вы не врач, вы шарлатан, самый настоящий шарлатан!

Сдать его могла только Кира. Логинов почувствовал, как похолодели ступни и свело икроножные мышцы.

– Да по вам и вашему Андерсену тюрьма плачет! – громыхал Станкевич. – Как вы посмели живого человека, вашего пациента!.. Как лабораторного лягушонка!..

Он заходился от гнева, переходя на кашель. Логинов обхватил голову руками.

– Но ведь это дало результаты! Послушайте, Дмитрий Дмитриевич, Мосс почти здоров. Он полностью социально адаптирован, спокоен, я и не ожидал такого успеха. Я поставил эксперимент и выиграл. Если бы вы только видели Мосса…

– Мне жаль вас, доктор Логинов, – перебил Станкевич. – Но вы перешагнули через самую последнюю черту.

– И что? Что вы сделаете? – заорал в ответ Логинов. – Позвоните в Росздравнадзор? В прокуратуру? Растрезвоните жёлтым журналистам? Валяйте!

– Мне жаль вас, доктор Логинов, – снова проговорил Станкевич и нажал на отбой.

Логинов с силой захлопнул крышку и швырнул ноутбук на пол. К чёрту всё! Он учёный, настоящий учёный, и готов за своё открытие биться до конца, пусть бы его даже отправили за ересь на костёр, казнили на электрическом стуле!.. И секунду спустя Логинов наяву ощутил, как стискивают его запястья и лодыжки грубые кожаные ремешки, как на выбритую голову кладут смоченную губку и одевают шлем с электродами, как гулко в пустом помещении звучит эхо от удаляющихся шагов – это палач идёт к рубильнику, тянет рычаг на себя…

И тысячи штырей вонзаются в кожу, в паху и горле становится невыносимо жарко, и воняет горелым мясом. Но ты уже не чувствуешь ничего. Твои глаза лопаются мириадами бабочек, улетающих в чернильную темноту.

Логинов вбежал на кухню. Марина отрешённо смотрела в окно – на ту же самую тучу-дирижабль, теперь растёкшуюся на весь горизонт. Кира сидела рядом в той же позе.

– Что случилось, милый? – повернула к нему голову Марина. – Мы слышали, у тебя что-то упало.

Логинов не ответил, молча схватил Киру за локоть и увлёк за собой в коридор. Та безропотно выпорхнула за ним.

– Кира, зачем вы это сделали? Я же просил уничтожить тираж! Почему у Станкевича оказался журнал?

– Ах, это… – Кира спокойно высвободила локоть. – А вы мне не говорили, что это тайна за семью печатями.

Она смотрела на него чайными глазами, такими невинными и чистыми, что ему захотелось её ударить.

– Кира… Я же… Я же доверял вам!

Она отошла на шаг и сняла свой жакетик с вешалки.

– Мне пора. Солнце уже почти село.

– Кира!

– Вы неправильно всё понимаете, Феликс Георгиевич. Это не предательство. Это помощь. Самая настоящая. Вспомните, сколько раз Дмитрий Дмитриевич вас выручал. Есть вещи, которые лучше видятся со стороны. Тем более таким психиатром, как он. И вы забыли, когда профессор приезжал в Калининград, вы пообещали ему держать его в курсе всего, что касается Мосса.

– Но вы, вы-то зачем вмешались?!

– А как же, – невозмутимо ответила Кира. – Только ради вас. Только для вашего блага.

Если бы она ответила что-то вроде «хотела похвастаться, какой вы умный, нашли новый метод, это целое научное открытие», состроила бы невинную мордочку, он бы простил. В какой-то недавний момент ему даже хотелось, чтобы кто-нибудь сообщил Станкевичу об ошеломляющих результатах лечения Мосса, сам же он планировал поговорить с профессором уже тогда, когда будет готова научная статья и состояние пациента окажется стабильным в течение хотя бы полугода – это минимальный период «кредита доверия». Но Кира сдала его Станкевичу не из-за гордости за него. А просто потому, что посчитала – без помощи более опытного врача ситуацию не разрулить.

Логинов смотрел на неё и не понимал – что это, девичья месть за тот свинский эпизод или она действительно считает, что его эксперимент равен преступлению?

Кира юркнула в кухню, попрощалась с Мариной и поспешила на свой автобус.

Логинов прижался лбом к дверному косяку. С Кирой надо было расставаться, причём немедленно. Но как найти ей замену – и в доме, и в офисе? Как?

Он почувствовал прохладную ладонь на спине и, вздрогнув, обернулся. Сзади стояла Марина, смотрела на него насторожённо.

– У тебя проблемы с Кирой, Феликс?

– Ерунда, не бери в голову…

Он взял её за обе руки.

– Мышка, мы уедем, очень скоро. Летом. В Италию, хочешь?

– Нет, – равнодушно ответила Марина.

– Мы уедем, – не слушая её, продолжал Логинов. – Мы будем вместе, я сниму небольшую уютную виллу с чудесным видом, помнишь, как мы мечтали? Считай, что я, как твой доктор, срочно прописываю тебе море, солнце и долгие прогулки с мужем.

– Только Кира поедет с нами, – стылым голосом произнесла Марина и пошла к лестнице.

– Господи! Зачем нам Кира?

Марина вильнула спиною, вполоборота посмотрела на него:

– Я сказала, Кира поедет с нами. Иначе я не сдвинусь с места.

* * *

– Вы меня обманули.

Вера сидела на стуле, держа спину прямо и сложив руки в замок. От напряжения костяшки пальцев побелели и проступили голубые червяки жилок на покрасневшей коже – выпуклые, узловатые, как у старухи. Она смотрела в пол, не решаясь поднять на Логинова глаза. Острый подбородок вздрагивал от притопленного беззвучного плача.

– Вы говорили, что вылечите его.

– Верочка, если помните, я говорил не «вылечу», а «помогу». Это разные вещи.

Логинов дотронулся до Вериного плеча, и она дёрнулась, как от раскалённого прута.

– Вы сами запутались во лжи! Сначала вы обещали избавить его от боязни бабочки, и я согласилась помочь вам. Но стало только хуже. Потом вы заставили поддакивать ему. Готовить то, чем, как он считает, должна питаться бабочка его вида. Убрать свет в комнатах, поменять шторы – они яркие, могут привлечь враждебных насекомых. Поставить сетки на окнах – от птиц, чтоб они его не склевали. Я сама чувствую, что нахожусь в сумасшедшем доме!

– Вера, не надо паниковать. – Логинов пододвинул ей чашку с зелёным чаем, в которой незаметно растворил успокоительное. – Держите себя в руках.

– Не паниковать? Я не могу больше принимать учеников на дому, мы отказались от визитов друзей. Мои родители хотели приехать – что я им скажу? Кого я им предъявлю? Мужа-насекомое?

Она промокнула выскочившую слезу кончиком жёлтого платка «Гермес» – того самого, который когда-то в рижской галерее «Арсенал» заворожил Марину.

– Он полностью свихнулся, Феликс Георгиевич. И я не верю, что вы его вылечите. Он не выправится.

Логинов осторожно взял её за руку, подвёл к окну.

– Здоровых людей не бывает, Верочка. Взгляните. Видите эту пару, и того мужчину, и вон тех детей? Я по глазам могу отличить шизоидый блеск и зачатки расщеплённого сознания. А вон девчушка в дутой жилетке. Начинающий параноик, это видно по походке и по тому, как она смотрит на парня с собакой.

– Вы смеётесь надо мной?

Если бы. Да, он преувеличивал. Девчушку, возможно, вскоре накроет не паранойя, а латентная шизофрения. К старости она перестанет мыть голову и заведёт двадцать кошек. Но сути это не меняет.

– А вон бабулечка, – продолжал Логинов. – Смотрите. В зимней шапке не по погоде. У неё, скорее всего, непереносимость громких звуков высокой частоты. И непременно аллергия-крапивница на что-нибудь вроде вида из окна или утренней передачи по телевизору.

Он улыбнулся Вере, но она не смотрела на него.

– А есть болезнь, когда чувствуешь аллергию на человека?

– Непереносимость кого-то из близких? Да, это называется идиосинкразией.

– Считайте, у меня началась идиосин… как там? В общем, аллергия на мужа.

– Вера!

– Я ухожу от него, Феликс Георгиевич. Я не нужна ему. Он позволяет жить подле себя, ухаживать за собой. Именно позволяет. Я не нужна ему как женщина. И как человек не нужна. Он видит во мне существо, которое наливает ему подслащённую воду в чайник, варит эту дрянь – он называет её кашей – и выдаёт чистое бельё. И не смейте произносить слово «любовь». Нет любви.

– Но, Вера, он погибнет, если вы уйдёте!

Она помолчала и сдавленно выдохнула:

– Кто знает, может, погибнуть для него будет лучше…

Логинов наконец-то поймал её взгляд. В нём было бесконечно много усталости и непробиваемая, глухая тоска. Он прекрасно понимал, что она чувствует. Отчаяние. Раздражение. Уныние. Невозможность жить полноценной жизнью. Наверное, ей действительно следует уехать. Окружение Мосса не должно быть негативным. Что ж, если ему будет трудно самому готовить себе еду и убирать квартиру, можно подыскать молчаливую прислугу, лучше всего подойдёт тайка или филиппинка – они делают работу по дому хорошо и при этом умудряются быть незаметными, прозрачными, да и языковой барьер здесь играет на руку. Но всё же как отреагирует Мосс на уход жены?

– Адекватно, если не безразлично, – ответила Вера.

Логинов и не заметил, как произнёс свой вопрос вслух.

– Вы ему уже сообщили?

– Да. Сообщила. Утром. Он посмотрел на меня как на пустое место и ответил, что предполагал, что я скоро уйду и что всё к лучшему. Каждый должен жить в своей стае и спариваться со своим видом. Так что, доктор, отдаю его вам в полное распоряжение, делайте с ним что хотите на благо науки. Я улетаю в Петербург, к родителям, сегодня, билет уже купила, чемоданы собрала. Начну жить в своей, человечьей стае. Спариваться буду тоже, надеюсь, с человеком.

Она говорила, словно выплёвывая слова. Логинов знал, что на самом деле решение далось ей очень тяжело и, скорее всего, решение это не оформилось до конца. И никакие чемоданы она не собрала. И билет у неё не куплен, потому что рейсов в Питер сегодня нет – он знал точно. Но Вера словно хотела, чтобы он начал её уговаривать, надавил бы на жалость и совесть, убедил, чтобы она осталась с Моссом, – и она бы осталась. Ведь всю жизнь жила, подчиняясь чьей-то воле – сначала родителей, потом первого мужа, теперь вот Мосса. Привычка и составляла то, что было основой примирения со всеми на свете сложностями, а там, где привычки не было, Вера талантливо её создавала, мастерски вплетала в каркасную сетку каждого прожитого дня. Удивительный тип женщины, редкий музейный экземпляр, на вес золота. Встретить такую – всё равно что вытащить счастливый лотерейный билет. Но Моссу лотерейные фантики теперь не нужны.

Логинов не станет её отговаривать. Пусть уезжает. Так даже лучше. Теперь ничто не помешает взять над Моссом полный контроль, наблюдать его круглые сутки.

Вера помолчала и, не дождавшись реплики Логинова, повернулась и направилась к двери, на ходу цапнув сумочку с кресла.

– Всего хорошего, Феликс Георгиевич. И вам, и… ему. Надеюсь, вы о нём позаботитесь.

– Обещаю вам.

Она ещё постояла в проходе, не торопясь выходить.

– Вы считаете меня предательницей?

– Конечно, нет.

– Но ведь я бросаю больного человека…

Лицо её в свете настенного бра казалось землистого оттенка. И вдруг всё вокруг неё поплыло, перекрасилось в тошнотворный цвет – мебель в кабинете, лампы, дипломы, ворох бумаг на столе, цветы в горшке на подоконнике. Логинов почувствовал, что вернулась прежняя изматывающая головная боль, перед глазами заплясали какие-то мерзкие точки, мухи, оставляя следы на размытом изображении. Он с силой сдавил виски. Вера так и стояла в дверях, когда же она наконец уберётся? Всё вокруг было мутно-серым, и только желтушное пятно гермесовского шарфика на подлокотнике кресла выделялось кричащим инородным мазком, желтобрюхим полозом.

Он взял шарфик и пошёл к Вере, сказав как можно мягче:

– Вы забыли вашу вещь.

Вера сдавленно поблагодарила и дотронулась до дверной ручки. Надо было сказать ей что-то одобряющее напоследок, но Логинов не нашёл нужных слов, в голове был клубок спутанных мыслей. Он лишь кивнул на прощание и случайно задел её руку около запястья…

…И тут же отпрянул, почувствовав, что коснулся чего-то непривычного. По ощущениям это походило на то, как если бы он дотронулся до старого запылённого предмета – забытой на десятилетия книги или бабушкиного сундука на чердаке. Логинов в недоумении посмотрел на свою руку и замер от увиденного: его ладони были в пыльце. В самой настоящей пыльце! А на руке Веры, в месте, где он тронул её, темнели пятна – от его пальцев. Вера сразу прикрыла шарфом запястье и, посмотрев на него как-то странно, попрощалась и быстро вышла в коридор.

Логинов остался стоять, пытаясь свести разбросанные мысли воедино. Этого не может быть! Потому что не может быть никогда! Он растирал между пальцами беловатую пыльцу мотылька, осторожно понюхал её – пахло перетёртым в пыль листом, сухой землёй, немного резедой… Так, как описывал ему запах Мосс.

Он вглядывался в испачканные пальцы снова и снова, а мысль – неправильная, преступная – стучала в висках: бедная-бедная Вера. Как же она улетит? Без пыльцы? И рейсов сегодня на Питер нет…

Логинов выскочил на улицу. Вера садилась в свой старенький «фольксваген», он подбежал к ней, запыхавшись, постучал в боковое стекло. Не дождавшись, пока она его опустит, рванул дверцу на себя.

– Феликс Георгиевич? – Глаза её были огромными, испуганными; он сощурился, пытаясь углядеть в их серой глубине фасеточную полусферу.

– Ради бога, что случилось? – Вера вжалась в сиденье.

Логинов схватил её руку. Потом другую. Гладкая кожа, никаких пятен. Он повернул её ладони – нет ли впадин, как говорил Мосс. Впадин не было.

– Простите. – Логинов захлопнул дверцу автомобиля и зашагал обратно, глядя не отрываясь на свои пальцы. Они были чистыми. Никакой пыльцы.

В туалете он долго мыл руки пахнущим какими-то цветами мылом, снова рассматривал их – уже под сильным потоком белого света настольной лампы. Никаких следов.

Спасительная таблетка медленно таяла во рту, известковый привкус дарил успокоение. Логинов катал её за зубами, высасывая химические соки, потом, не запивая, заглотил. В гортани осталось ощущение горьковатой строительной пыли.

Голова работала чётко, трезво, будто её промыли изнутри до скрипа чистого стекла. Самое главное, не думать о том, что произошло. Просто померещилось. Простое переутомление.

Вытащив мобильный, Логинов набрал телефон Марины. Она взяла трубку сразу, привычно спросила, скоро ли он приедет. Он поболтал с ней немного, как делал, когда был в самом радужном настроении, выразил восторг, что они с Кирой дошли до рынка в Светлогорске и купили какой-то тибетский чай, потом сообщил ровным тоном:

– Мышка, мой пациент, Мосс, придёт к нам на днях, ты не против? Его бросила жена, такие вот дела, ему нужна поддержка. Ну и отлично. Да, тот самый, который боится бабочек. Боялся. Сейчас уже нет. С ним всё отлично. Он, кстати, художник, с ним интересно.

Повесив трубку, он снова набрал номер. Это был знакомый фармацевт. Таблетки подходили к концу. Надо было запастись ещё несколькими заветными пузырьками.

18

Мосс приехал в Отрадное за час до назначенного времени. Уютный курортный посёлок, богатые особнячки, зелёная дымка свежей листвы. Сюда надо переезжать, когда у тебя всё хорошо, жизнь сложилась, ты обеспечен и не зависишь от офисного рабства и суеты большого города. Здесь тебя ждёт опрятная старость в окружении успешных детей и избалованных внуков. Мосс не мог представить себя, живущего за одним из таких высоких заборов, в пузатом доме с верандой и аккуратным квадратным крыльцом, где за стенкой нет соседей и посторонних звуков. Как и совсем не мог себя вообразить старым, даже годов Логинова, который казался ему – нет, не стариком, конечно, но всё же возрастным, мудрым, начитанным, хотя и бесконечно скучным. Шестнадцать лет, разделяющие их, виделись ему пропастью – бросишь камень, не услышишь звука. Мосс силился представить, что с ним будет в сорок пять, и не мог. И с каким-то плоским равнодушием подумал: дожить до сорока пяти ему не удастся. Парусники столько не живут, даже в человеческой кожуре.

О смерти он думал легко. Есть мотыльки-однодневки, у них даже пищеварительной системы нет – незачем, родился – размножился – усоп. Вот кому должно быть тяжко, а ему-то что?

Мосс прошёл до конца улицы, принюхиваясь и прислушиваясь. Тишина. Только чайки беспокойно кричат совсем рядом да с залива веет солоноватым запахом мокрого песка. Мосс поёжился. Ему показалось даже, что он слышит, как шуршит прибой, перебирая бисер мелкой гальки на берегу, и лопаются пузыри жёлтой пены на темени облизанных волной камней. Звуки напоминали ему о матери, и он даже не мог сказать почему: просто тревожность, поселившаяся в нём, заставляла думать об опасности, поджидающей в самых простых и когда-то привычных вещах и явлениях. А где тревожность – там всегда мать, её беспокойные глаза, заострённый нос и чуть опущенные уголки тонких губ. И ещё её высокий упругий голос, звучащий теперь под колпаком черепа, у темени, с холодным цинковым эхом: «Что, Витенька? Что? Тебе нехорошо? Где болит?»

И Мосс вновь ощутил бесконечное одиночество от невозможности рассказать ей о том, что с ним происходит.

Вера так и не стала для него необходимостью. Но пыталась – надо отдать ей должное. Мосс чувствовал свою вину перед ней – нет, не за то, что превратил её жизнь в скомканный бумажный листок, а за то, что совсем не печалился от её скоротечного ухода и не скучал по ней. Будто не было стольких совместно прожитых лет. Он сам себе говорил, что любил её, но кто придумал, что жить без того, кого любишь, невозможно? Кто определил, что нужно обязательно быть вместе? Кто посчитал, что надо непременно умирать от любви? Человек. Все беды от человека.

Но Мосс ведь не человек. Ему было бы достаточно, чтобы Вера приходила лишь изредка, да и то потому, что это необходимо ей. А он вполне довольствовался бы одиночеством и находил бы в нём блаженное тихое счастье.

После Вериного ухода в квартире стало просторней, Мосс повесил плотные шторы поверх уже имеющихся и не раздвигал их утром. По вечерам он любил сидеть у круглого стола под старинным абажуром и, не моргая, смотреть на притаившиеся в нём четыре зажжённые лампы, различать едва видимые раскалённые червячки вольфрамовой нити за выпуклым стеклом – такой же червячок непременно потом плыл перед глазами, если их сощурить. Электрический свет манил Мосса, завораживал, однажды он очень сильно обжёгся, когда пальцы сами потянулись к лампочке. Но боль была сладостной, иной, нежели раньше. И электрический свет непривычный – другого цвета, не жёлто-мыльный, как прежде, а сияющий, белый, с радужкой вокруг абажура, как зрачок гигантского животного.

Еду он готовил себе сам и по большей части голода не испытывал: под рукой всегда был мёд и вазочка с засахаренными фруктами. Почему Логинов вдруг забеспокоился о его питании? И соседка Галина – тётя Галя – тоже всполошилась, как он будет дальше жить без Веры. Слово странное произнесла – «неприкаянный».

Таково людское племя: желудок и бытовой кайф для них на первом месте.

Мосс вернулся в начало улицы, где стоял дом Логинова, заглянул в сад через ощетинившийся чугунный частокол с острыми наконечниками. У дорожки к крыльцу были посажены юные лиственницы, их светло-зелёные пирамидки напоминали об идеальном математическом порядке вещей в человеческом мире, и Мосс даже подивился, насколько хаос очевидно совершенней. Он постоял у калитки, держась одной рукой за металлический ящик для писем и ощущая холод под пальцами, и непрерывно думал о том, что приехать в Отрадное было глупостью. Зачем он здесь? Кому он нужен? Семье Логинова, которая будет таращиться на него, как на ярмарочного попугая? Невежливо, если он встанет посреди ужина и уйдёт. А ведь он не мог гарантировать, что высидит в гостях положенное человеческому приличию время. Здесь всё чужое – эти дома, низкие фонари, шум с залива и так много птиц вокруг. Почему он дал себя уговорить и приехал?

Мосс убрал руку с почтового ящика и, развернувшись, уверенно зашагал прочь.

– Здравствуйте, – послышался вдруг женский голос.

Мосс оглянулся. За прутьями калитки маячил силуэт.

– Вы ведь Виктор?

Калитка отворилась, и молодая рыжеволосая женщина, кутаясь в белую шерстяную кофту, вышла на улицу. Мосс пожалел, что обернулся. Надо было ускорить шаг. Он просто прохожий, она обозналась.

– Почему вы уходите? Я знаю, вы Виктор.

Глаза её были огромными, серо-бирюзовыми, как старинная брошка матери. И губы двухцветные: алые у изгиба и розовато-белёсые там, где соприкасаются с фаянсовой кожей.

– Я, кажется, приехал раньше времени… – нерешительно ответил Мосс.

– Пустяки. Пойдёмте в дом!

Мосс не тронулся с места. Рыжая подошла ближе.

– Я увидела вас из окна.

Она взяла его за руку, и всё внутри Мосса сжалось. Подполз предательский страх: а вдруг эта чужая женщина почувствует впадину на ладони – его, только его отличительный признак? Вдруг она поймёт, что он бабочка?!

– Я, может, пройдусь немного, подышу, – он сделал полшага назад и опустил со лба на глаза солнечные очки, хотя солнца не было.

– Я – Марина. Марина Логинова, – она также сделала полшага за ним, не отпуская его руку. – Хотите, я покажу вам посёлок?

Он не хотел, но Марина посмотрела на него так серьёзно, как будто от его ответа зависело что-то очень важное. И глядела она прямо ему в зрачки, словно тёмное непроницаемое стекло очков и не было помехой. Мосс кивнул.

Марина отпустила его руку, и ладонь ещё долго сохраняла её тревожное прикосновение.

Они направились неспешным шагом по узкой улочке вдоль низкого кучерявого кустарника, дошли до залива, потом обратно и снова вернулись к дышащему морем полудикому пляжу. Марина рассказывала Моссу легенду о Белой Лошади, которую приписывают этим местам. Мосс не особо уловил её смысл, понял только, что ночью появляется некая мистическая лошадь, ходит туда-сюда, и много людей её видело, только доказать никто ничего не может, с рассветом лошадь исчезает. Человек часто делает большие выводы из мелочей, подстраивает под суеверие свою жизнь. Мосс даже не стал вникать в суть. Он лишь заметил, что, когда сам рассказывал о чём-то Марине, она едва заметно проговаривала им же сказанные слова одними губами, и это было немного странно и забавно.

На берегу они долго стояли и смотрели, как вода слизывает солёный узор с гранитных валунов, пока Мосс не догадался, что его спутнице холодно под колким балтийским ветром, и не предложил вернуться в тихие улочки. Марина согласилась, благодарно ему кивнув. Он шёл и смотрел, как развеваются на ветру её медно-рыжие волосы, точно огнёвка колышет крыльями – с таким же шуршанием и ритмом, наблюдал, как меняется цвет её глаз от светло-бирюзового до аквамаринового, вслушивался в мелодику её шелковистого голоса и вдруг остановился:

– Я должен вас нарисовать.

Она запнулась на полуслове своего рассказа, потерянно пожала плечами.

Мосс вытащил из кармана джинсовой куртки огрызок карандаша, пошарил руками в поисках бумаги и, не найдя даже клочка или билетика, подошёл к ближайшему столбу и одним рывком сорвал объявление. Потом сел прямо на асфальт, снял солнечные очки и смелыми штрихами начал зарисовывать её лицо, глаза, губы. Когда он кивнул Марине, что закончил, она подошла и села рядом с ним, поджав ноги.

Рисунок был великолепен и точен. Мосс сумел схватить самую Маринину суть: лукавый искрящийся взгляд, хитринку в уголках капризных губ, детскую припухлость щёк.

– Я не такая. Была когда-то такой. Сейчас уже нет, – сказала она с лёгкой тоской.

Мосс смотрел на неё и удивлялся: рыжеволосая Марина теперь не вызывала у него никакой тревоги, была невероятно понятной ему, и он впервые пожалел о том, что обещал Логинову не сообщать о своей тайне никому. Сейчас Моссу нестерпимо захотелось, чтобы она распознала его иную сущность, догадалась обо всём сама.

Марина посмотрела на маленькие наручные часики и вздохнула:

– Пора идти. Он уже, наверное, ищет нас.

Она сказала не «муж», не «Феликс» или «Феликс Георгиевич» и даже не «ваш доктор». Простое местоимение «он», за которым значился Логинов, совершило невозможное чудо: отгородило их двоих от целого мира, создало невесомый эфирный купол, в котором им обоим дышалось легко и свободно и где можно было даже не произносить слов – всё понятно с полувзгляда.

Мосс встал, подал ей руку и, не выпуская её ладони, прошёл до калитки дома Логинова. За те несколько минут, что занял обратный путь, ни Мосс, ни Марина не проронили ни слова.

* * *

Вырулив на свою улицу, Логинов издалека увидел, как у калитки взметнулось кленовое пламя Марининых волос, вспыхнуло и исчезло за фонарным столбом. Он удивился, зачем она выходила, и, лишь подъехав к дому, заметил виднеющуюся за прутьями частокола долговязую фигуру Мосса. Его чёрная макушка плыла над кустами к крыльцу.

Логинов не ожидал, что Мосс подъедет раньше назначенного времени, или же это он сам задержался на рынке, выбирая фрукты к столу? Логинов взглянул на часы. Без минуты четыре. У Мосса немецкая точность.

Ворота открывались медленно – чересчур медленно, раньше Логинов и не замечал, как неспешно, по-стариковски разъезжаются в полусонной зевоте железные челюсти, по миллиметру открывая вид на ухоженный дворик. Вот показался подрагивающий на ветру кончик белого пояса от Марининой кофты, вот её рыжий локон, плечо, вот она сама. Стоит улыбается – непонятно, ему или гостю. Умница, вышла встретить.

Ворота наконец распахнулись, и Логинов въехал во двор. В гараж машину ставить передумал, наспех вышел, даже дверцу не закрыл.

Мосс кивнул ему, Марина плотнее запахнула кофту, оба молчали. Логинов корил себя, что задержался, поставил жену в неловкое положение – ну о чём ей с ним говорить, поэтому и зябко бедняжке, и кутается – психологическая защита, условный рефлекс. Это уже потом, он надеялся, за ужином, и то не в самом его начале, Мосс расшевелится, расскажет что-нибудь о своих рисунках, сейчас же будет дичиться, теребить пальцы-прутья, смотреть на шнурки своих ботинок.

Но только Логинов подошёл к ним ближе, Мосс неожиданно весело и быстро заговорил. О том, как ему нравится Светлогорск и Отрадное, о свежем ветре с моря, о цветах и деревьях, обо всей той ерунде, о какой обычно щебечут женщины. «Марина умеет влиять на людей, даже на таких существ, как Мосс», – подумал Логинов и нарочито обнял жену за плечи, потом сам же себя мысленно отругал: что он в самом деле, как узколобый люмпен, метит лапищей свою самку, перед кем ему тут утверждаться – перед этим несчастным больным мальчиком?

– До чего же я рад, Виктор, что вы выбрались к нам!

Логинов пожал Моссу руку, удивившись снова: рукопожатие того было открытым, дружеским. Стараясь не спугнуть его настроения, он повёл гостя показывать дом. Глаза Мосса светились, сиял и он сам, и Логинов подумал, что идея пригласить его была правильной. Мосс осторожно ощупывал взглядом каждую деталь: репродукции на стене, большие напольные часы, бра и торшеры, складки штор и сувенирный хлам на каминной полке – так подслеповатая собака, впервые попавшая в дом, тыкает носом во все встречающиеся на пути предметы.

Когда они вернулись в гостиную, Марина накрывала на стол. Лицо её было сосредоточенно, брови сдвинуты, руки суетно перебирали ножи и вилки, будто ожидался важный приём и ошибиться с сервировкой было преступно.

– Милая! – окликнул её Логинов.

Марина вздрогнула, выронила нож, и, казалось, тот ещё не коснулся пола, а Мосс уже подлетел, поднял его – всё произошло молниеносно, Логинов не успел даже отреагировать, и такая прыткость гостя была ему неприятна. Марина поблагодарила Мосса, не глядя ему в глаза, улыбнулась тихой мягкой полуулыбкой.

«Волнуется», – подумал Логинов, вспоминая, как она так же волновалась, когда он сам впервые пришёл к ней в квартиру. И тут же одёрнул себя: нет, не так же, не так же!

От еды Мосс отказался, что было предсказуемо, но Логинов заранее предупредил Марину, что повторно предлагать блюдо не стоит. А вот чай он пил с удовольствием, заедая фруктами: клал по одной виноградинке в рот, долго перекатывал её, и она чуть выпирала сквозь тонкую бледную кожу то одной его щеки, то другой, потом высасывал сок и затем уже проглатывал всю целиком, не разжёвывая.

Марина большей частью молчала, слушала, как Мосс рассказывает о последней книге, которую он иллюстрировал. Речь его была гладкой, без сорных слов, Мосс часто делал паузы, подыскивая нужный эпитет, и взгляд его на мгновение застывал, и так же каменел он сам, точно кто-то дал команду «Замри». А через секунду Мосс оттаивал, вспомнив нужное слово, и продолжал говорить.

Логинов наблюдал за ним и в который раз за последние дни думал о том, что статья в энтомологическом журнале сыграла в жизни их обоих огромную роль, сделала гигантскую работу, такую гигантскую, что и в один научный реферат не поместится.

Задумавшись о статье, Логинов на какие-то минуты полностью ушёл в свои мысли, а когда вынырнул, к удивлению, услышал, как Марина сбивчиво, возбуждённо читает по памяти стихотворение Бродского, путая слова и спотыкаясь на каждом четверостишии. Мосс сидел, слушал внимательно, перебирал плечами, и было в этом движении что-то такое трогательное, что Логинов почувствовал маленький, как комариный тык, колкий укус зависти: это ему, Моссу, Марина, любимая Марина читает Бродского!

Но, как бы то ни было, Марина немного ожила, и можно будет снизить дозу её антидепрессантов. Мосса же вообще следует снять с препаратов, пусть пройдёт недели две-три, чистых от химии. Похоже, с ним всё получается даже намного лучше, чем ожидалось. Умница, Мосс.

– А кем вы были, до того как… – сказала Марина и сразу закашляла, поперхнулась, приложила ладонь к горлу.

Глаза Мосса вспыхнули тихим пламенем, он поднял голову к потолку, и Логинову почудилось, что он сейчас ответит «куколкой» или «хризалидой», но Мосс внимательно посмотрел на Марину и чуть слышно ответил:

– До того как стать иллюстратором?

– Да. Простите… – Марина жадно глотнула из поданного Логиновым стакана с минералкой.

– Тоже рисовал. Комиксы, календари. Мелочь всякую. Всегда был художником, как и мой отец. Только отец был великим, настоящим творцом.

– Хотелось бы взглянуть на его картины, – ответила Марина.

Мосс сразу же подхватил, принялся увлечённо рассказывать об отце, о том, что давно мечтает сделать его персональную выставку, ведь много картин сохранилось – и дома, и в частных коллекциях. Логинов осторожно наблюдал, как с каждым словом разгорается в Моссе надуманная любовь к отцу, ненавидимому им, и как Мосс взаправду верит собственным словам: о том, что это его сыновий долг, и о том, какой старший Мосс гениальный живописец и рисовальщик, о неоценённом его гении и обо всех тех мелочах, о которых говорят благодарные выросшие дети, лелеющие шанс привлечь публичное внимание к усопшим родителям, когда-либо что-либо создавшим. Он был даже красив в эту самую минуту, Мосс, не по-мужски красив, а по-лермонтовски, эдакий бесполый одинокий Демон-сирота, поющий тёмным голосом о светлой тоске.

«Браво, мой мальчик! – сквозь улыбку думал Логинов. – Браво! Если сам сможешь вернуть себе отца, тебе не нужен будет больше никто, и лучшего тебе и пожелать невозможно, проживёшь ты долго, дольше нас всех!»

Марина слушала не перебивая и больше за вечер не произнесла ни слова.

Когда Мосс уходил и они прощались с ним у калитки, лицо его, всегда бумажно-бледное, было чуть разбавлено едва различимым водянисто-розовым румянцем, рвано растянувшемся от уха к носу.

– Я, кажется, забыл в прихожей очки, – Мосс виновато взглянул на Логинова. – На тумбе, у зеркала.

– Я принесу.

Логинов поспешил в дом, и, когда его спина исчезла в дверном проёме, Мосс, наклонившись к Марине, осторожно тронул её за локоть и тихо произнёс:

– Я должен сказать вам. Я другой. Не такой, как люди. Если бы я открылся вам, вы бы сочли, что я неизлечимо болен. И я даже согласен с этим.

Логинов появился на крыльце, махая очечником.

– Я тоже, – быстро шепнула Марина. – Я тоже другая. И тоже больна.

Выйдя за калитку, Мосс взглянул поверх ограды на тёмные зрачки окон логиновского дома, махнул рукой над головой – дому ли, птицам ли – и, не оборачиваясь, зашагал прочь.

19

Было два часа дня, но из-за тёмной пасмурной кисеи за окном чудилось, будто наступили сумерки. Логинова тянуло в сон, он работал с семи утра почти без перерывов, даже не понимал, ел или нет. На письменном столе свежим сугробом лежали распечатанные листы бумаги, пестревшие красным крапом правок. Логинов сидел на стуле сгорбившись, просматривал черновик собственной статьи и материалы для будущего реферата. И чем ближе к концу он подходил, тем яснее убеждался – да, его метод произведёт фурор. И тихое сладковатое тепло разливалось по всему телу: вот она, его будущая слава учёного, признание, уважение. О том, насколько велика именно его заслуга, он и не думал. Ну дарована ему благодать сопричастности к чуду, какая теперь разница? Случайность – флагман любой науки, а системность и закономерность – лишь обходной путь к той же самой искомой точке.

Что мы имеем? Первое. Панический страх снимается агрессией, направленной против источника фобии.

Логинов оторвался от чтения и задумался. Всё по-честному, без лукавства, надо констатировать неоспоримый факт. А факт неоспорим. Пациент, страдавший лепидоптерофобией, избавился от страха бабочек навсегда. Теперь он может думать о них без вегетативных изменений в организме, брать их в руки, не опасаясь судороги, и, если написать, что он их полюбил, – это будет стопроцентная правда. Смоделированная агрессия излечила его. Полностью.

Второе. Пациент, у которого стремительно развилось когнитивно-энфазийное расстройство, сбой идентификации личности и, как следствие, наступило паническое состояние от осознания своей принадлежности к классу насекомых, смог адаптироваться в обществе благодаря уникальному новому методу, названия которому ещё нет. Аффективное состояние сменилось стабильной нормой.

Проблемы с самоопределением – условны.

Логинов решил пока не писать в статье, что и в первом, и во втором случае пациент один и тот же. Если мыслить научно, это вполне могли быть разные пациенты, а методы, само собой, надо проверять клинически, и на это уйдут годы. Но вот они, первые блестящие результаты!

Логинов поразмыслил и всё же поделил написанное на две отдельные статьи. Правильно: разные проблемы, разные методики, разные научные подходы.

Он не задумывался пока о том, что научная тусовка потребует от него предъявить обоих пациентов. Но даже если придётся выставить Мосса напоказ, как лабораторного шимпанзе, ничего вопиющего в этом нет: кто сказал, что человеку отпущена только одна болезнь? Да в психиатрии каждый второй больной – увесистый кулёк с несколькими серьёзными недугами.

Логинов дописал от руки пару абзацев и вновь перечитал. Чего-то не хватало. Он работал над статьями уже две недели, многое переписывал, лакировал, подгонял под выстроенные идеи. Необходим был последний штрих. Логинов взял мобильный и набрал номер Мосса.

Тот ответил не сразу.

– Виктор, – Логинов чуть замялся, – возможно, вас попросят дать некое интервью на… хм… назовём это медицинским симпозиумом. Вам зададут вопрос о том, кто вы.

– Я – Виктор Мосс, иллюстратор.

Логинов слышал в трубке его дыхание, ровное и чёткое.

– Но ведь это неправда. Вы – бабочка-мнемозина из рода парусников.

– Док, я понимаю, к чему вы клоните. Не бойтесь, я не проколюсь.

– Это будет изощрённый допрос. Ваши ладони тоже осмотрят.

– Зачем?

– Чтобы найти доказательство, что вы бабочка.

– Какая ещё бабочка, док? Вы-то сами в это верите?

Голос Мосса был искренне удивлённым. Логинов улыбнулся. «Браво, мальчик!»

То, что Мосса выведут на чистую воду, можно было не сомневаться. Но до такого допроса ещё надо дожить, а пока что просто закончить статью и собрать тезисы для реферата. Несколько дней назад Логинов написал два письма знакомым чинам из клинической психиатрии, попросил рассмотреть возможность испытания новых методов на базе их клиник и утром получил одинаковые ответы. Да, возможно, но только после выхода статей и чётких распоряжений ответственных лиц из Росздравнадзора. Есть спонсоры, готовые вложиться в новые методы лечения. Логинов ответил, что статьи непременно будут резонансными, в том нет ни малейшего сомнения.

Он отложил рукопись и потянулся. Настроение было отличное. Надо немного отдохнуть, но сначала окончить два незавершённых дела: купить билеты в Италию и уволить Киру.

Логинов заказал два авиабилета через интернет, забронировал номер в гостинице на побережье и арендовал автомобиль. Затем взял мобильный и набрал Маринин номер.

– Ты где, Мышка?

– Мы с Кирой гуляем.

«С Кирой – в последний раз», – подумал Логинов.

– Когда вернётесь?

– Мы же только что вышли, и пятнадцати минут не прошло. Хотим прогуляться до Светлогорска…

– Возвращайся, надо собираться. Завтра мы летим в Неаполь. Оттуда едем на машине в Пестум. Ты и я.

– Но…

– Это решено, Мышка.

– Я не поеду.

Логинов почувствовал, как в горле, у самого подбородка, свернулся и выпрямился раскалённый ёж. И огромная волна злости, жадная, неуправляемая, вдруг нахлынула на него. Он с силой рубанул ребром ладони о спинку кресла – так, что послышался лёгкий деревянный хруст, моментально сжался от боли и в собственном стоне вдруг услышал, как орёт на жену.

Телефон, брошенный в стену, чудом не разбился. Под языком таяла спасительная таблетка. Что с ним происходит? Почему он не может себя больше контролировать? Недавно так же швырял ноутбук, теперь телефон.

Он снова набрал Маринин номер, хотя и не ожидал, что она ответит. Но Марина сказала спасительное «алло», и Логинов, боясь, что она нажмёт отбой, затараторил нелепые слова извинений. Марина молчала.

– Я просто увезу тебя. Ради тебя же самой. И не спорь, пожалуйста. Мы уезжаем, это решено. Я твой муж и врач, и сейчас ты будешь делать то, что я скажу!

Он так боялся снова услышать ледяное «не поеду», что сразу попросил передать телефон Кире. Надо закончить все дела разом.

– Кира, мы с женой завтра уезжаем. Сегодня ваш последний день работы с ней. Возвращайтесь в дом, я приготовил для вас конверт. Вы очень нам помогли, и я надеюсь, дополнительная премия вас не разочарует. Работа в офисе тоже не понадобится, но вы можете рассчитывать на зарплату до конца лета. О счетах и аренде кабинета я позабочусь сам.

Он дал ещё пару распоряжений на случай, если позвонит кто-то из пациентов. Кира слушала молча, и Логинов представил её лицо – бледное, скуластое, каменное – и никакого сочувствия к ней не испытал.

– Хорошо, Феликс Георгиевич, – ровным голосом ответила Кира. – Как скажете. Только мы с Мариной уже в Светлогорске, хотели пройтись, здесь сегодня праздник янтаря, гулянье и ярмарка. Можно?

– Надолго?

– До ужина. Напоследок. Вы ведь не откажите нам в таком малом удовольствии?

Логинов неохотно согласился.

Вот и всё, дела сделаны. Статью и реферат он допишет в отпуске. Уже завтра они будут в Неаполе, и Марине придётся пережить разлуку с новоявленной подругой Кирой. Их сближение особенно раздражало Логинова. Он заметил, что за предыдущие две недели Маринины прогулки в сопровождении Киры превратились в четырёхчасовые. А в последние дни они отправлялись вместе из дома и утром, и вечером, так что жена пропадала почти на целый день. Но психика Марины тревог не вызывала, депрессия её смягчилась, а за окном посветлело, туча рассеялась, тепло, пусть гуляют. Пара часов ничего не изменит.

Усталость надавила на веки тёплыми пальцами, Логинов опустил голову на руки и мгновенно уснул прямо за письменным столом глубоким, вязким, как алычовое варенье, сном.

* * *

Марина убрала мобильный в карман и прибавила шаг. До светлогорского железнодорожного вокзала оставалось совсем чуть-чуть, до электрички в Калининград – полчаса. Последние две недели они с Кирой приходили заранее, Марина покупала билет и любила минут пять постоять возле фуникулёрного павильончика, наблюдая, как в него, точно в улей, слетаются оранжевые кабинки, цепляясь за чёрный трос большим изогнутым усом.

Она смотрела на снующих туристов, которых с каждым тёплым днём становилось всё больше, и мельтешение толпы немного укачивало её. Кира безошибочно считывала Маринино состояние и деликатно отходила метров на десять – пятнадцать, позволяя ей побыть наедине с кипящими мыслями.

Марина думала о Моссе.

Думала. Думала. Думала.

Думала постоянно, и не было, наверное, ни минуты, в которой бы не обозначилось его требовательное присутствие. Ершистое дикое одиночество, жившее в нём, немыслимым образом слилось с её собственным одиночеством, стеклось, как две ртутные капли, в единое целое – Марина поняла это сразу в тот день в Отрадном, когда он приехал, в ту самую секунду, когда он заговорил. И до звона натянулась струна внутри, в глубине, у позвоночника, и разлетелись в голове тысячи мелких брызг, дробя мозг на несоединимые элементы, и каждая отдельная клеточка пульсировала, ухала: мосс-мосс-мосс. И был в этом круглом коротком слове «мосс» губительный яд, но Марина всё повторяла и повторяла его, будто делала спасительный глоток, – одно энергичное соединение губ, один щелчок вылетающего звука, и ты можешь снова дышать. Он сам был весь целиком в этом имени, и невозможно было представить ни одного человека на земле, которому бы оно подошло. А «Виктор» – это что-то другое, это не о нём… Хотя Марина и обращалась к нему именно так, но в этом-то и была игра.

Она часами могла разбирать по мельчайшим деталям черты его лица, мысленно гладить пальцы, волосы, прикасаться губами ко всему, что толчками выдавливала память, и тихо тлеть от счастья одной только возможности вспоминать о нём.

Такой любви Марина ещё не испытывала в жизни ни разу.

С тех пор как, промучившись невозможно длинную бессонную ночь после его ухода из дома Логинова – а теперь всё, что у неё было, она называла не своим, а принадлежащим Логинову, – с той самой минуты, как она поняла, что погибла, а Кира спасла: протянула написанный на клочке бумаги номер мобильного Мосса, с тех самых пор прошло всего две недели. Но это были две недели в абсолютно новом состоянии, в новом теле, словно кто-то открыл дверь в другие миры и чуть подтолкнул костяшками пальцев в спину: иди.

Марина знала, что Мосс никогда не будет чувствовать к ней того же, но даже его холодность была теперь для неё необходимой средой, в которой она могла существовать. И смерть стала настолько очевидной, что даже не страшной: отними возможность видеть, слышать, думать о Моссе, и Марины не станет. По своей ли воле или Бог сжалится над ней и просто остановит сердце – уже неважно. Без Мосса жизни нет. Мосс – её новая болезнь, неизлечимая, жестокая, но такая сладкая.

Марина неустанно за что-нибудь благодарила судьбу: за то, что у мужа не сложилось с Прагой и Ригой и они переехали сюда, в Калининградскую область, за то, что есть на свете бабочки, ведь если б их не было, самый главный человек в её жизни не стал бы пациентом Логинова. И за то, что, когда, едва сдерживая дрожь в руках, она набрала номер Мосса, он узнал её сразу и тихо произнёс: «Приезжай».

И жизнь повернулась на сто восемьдесят градусов. Ей было всё равно, кто он – человек или бабочка, пусть считает себя кем угодно, лишь бы не гнал прочь, лишь бы дарил хотя бы малость блаженства быть рядом с ним, говорить с ним, таять от его прикосновений.

Утром, а иногда и вечером Марина садилась в электричку в Светлогорске и через час выходила на перрон вокзала Калининград-Северный, растворялась в городском плотном воздухе, словно ныряла в молоко, подогреваемая изнутри ноющим чувством близости расстояния до дома Мосса, и считала остановки на автобусе до Амалиенау, а потом шаги до его подъезда, и уже у двери замирала, не в силах поднести палец к домофонной кнопке, не слыша никаких звуков вокруг, кроме собственного скулящего сердца.

А Кира – верная, всё понимающая Кира, сообщница Кира – каждый раз провожала её до светлогорского вокзала и встречала через три часа. «Долгая прогулка» – так они обе говорили Логинову. Из депрессии надо выходить ногами, как он сам советует своим пациентам.

Когда-нибудь всё закончится. Но не сейчас. Логинов ничего не должен знать. Иначе он навредит Моссу.

Марина отвернулась от вереницы фуникулёрных тыковок, по-черепашьи медленно ползущих с набережной вверх и обратно, и направилась к вокзальному входу. Опаздывать нельзя, электрички до Калининграда ходят раз в час. Марина взглянула на циферблат маленьких наручных часиков: до поезда оставалось пятнадцать минут, ещё можно успеть купить бутылку воды и шоколад. Торговцы развернули пёстрые лотки с сувенирами прямо на тротуаре. Марине вдруг нестерпимо захотелось купить Моссу что-нибудь, любую безделушку – тигрёнка или зайца. Пусть напоминает о ней, если действительно им придётся на несколько недель разлучиться из-за Италии.

Она сунула руку в карман, чтобы подсчитать мелочь и сотенные бумажки – вчерашнюю магазинную сдачу, которую так и не положила в кошелёк, и неожиданно боковым зрением увидела на лотке миниатюрную янтарную бабочку.

– Можно посмотреть? – Марина улыбнулась розовощёкой торговке и осторожно протянула руку.

– Смотри, красавица, сколько нужно, эта брошка последняя, все раскупили сегодня. Недорого отдам.

Марина осторожно взяла бабочку в руки. Солнце проткнуло и насадило на луч её медово-жёлтые крылышки, кустарно скреплённые проволокой «под золото» на таком же янтарном тельце, и внутри у Марины похолодело. Голова закружилась так, что захотелось опереться о лоток, и лишь страх раздавить хрупкие побрякушки остановил её. Она мгновенно узнала это состояние и до крови прикусила губу. Только не это, только не новый приступ!

Но в висках уже стучало: возьми, возьми! Дыхание сбилось, глаза залило мутной пеленой, и мгновенно холод сменился липким жаром.

Схватить и бежать.

Схватить и бежать.

Схватить и бежать.

И ведь полдела уже сделано: хватать с лотка ничего не надо, бабочка и так уже в кулаке, осталось только рвануть сквозь пятнистую суетную массу прохожих.

Марина запрокинула голову и увидела, что небо падает прямо на неё.

Господи, помоги!!!

Если она дёрнется, её схватят прямо тут за рукав – кто-нибудь из покупателей или соседних продавцов, пусть даже отпустят потом, но она опоздает на поезд к Моссу! Дышать стало невозможно, а в голове вибрировал голос: выхода нет, если не украдёшь – задохнёшься.

Всё ещё держа бабочку в мокрой ладони, Марина схватилась свободной рукой за стойку навеса, впилась ногтями в алюминиевую рею, будто это могло удержать её от побега. Где же Кира? Где? Она должна быть рядом!

«Подойди, останови меня!!! Скорее!!!»

Марина судорожно шарила глазами по толпе, но все люди сливались в единое крапчатое месиво. Киры среди них не было.

Прохожие торопились на калининградский поезд, надо срочно вернуть бабочку на место и поспешить на перрон. Но ладонь не разжималась, пальцы свело. Марина смотрела на побелевшие фаланги и со свистом втягивала в лёгкие воздух.

– Вам плохо, девушка? – спросил стоящий рядом мужчина.

Марина мотнула головой. Только бы никто не разговаривал с ней сейчас!

Она ещё успеет на электричку, если вернёт бабочку.

Но рука не слушалась. Торговка искоса насторожённо наблюдала за ней. А мысли Марины крутились только вокруг одного: если побежать быстро, до входа на вокзал не более пятидесяти метров, никто не задержит, а дальше – турникеты, пройти их можно, только приложив билет. У тех, кто за ней побежит, билетов нет.

Марина уже отцепила пальцы от стойки, но тут заметила людскую пробку, скопившуюся у дверей в здание вокзала. Она не успеет добежать до турникетов, её остановят.

«Мосс-мосс-мосс», – снова забился кровяной пульс ввисках. Она опоздает к любимому человеку. Она предаст его. Погубит. Господи, ну где же Кира?

Невероятным усилием воли Марина вытащила из кармана всё, что там было: пятисотенную купюру и вместе с ней пару сторублёвок, мелочь, пачку бумажных носовых платков, квитанцию к обувщику – и вывалила на стол с сувенирами.

– Возьмите сдачу, вы дали слишком много! – закричала ей вслед торговка, но Марина уже не слышала, несясь прочь от лотка, на ходу раздавливая пальцами хрупкую брошку и чувствуя, как сломанная проволока впивается ей в ладонь и смешивается с кровью и по́том сахаристая янтарная пыльца.

У дверей в здание вокзала она остановилась, не в силах унять колотящееся сердце. Чудовищное состояние не отпускало. Оно ушло бы мгновенно, если бы кража свершилась, Марина знала это. Но Мосс не позволил ей. Он там, в полутора часах от этой секунды, она увидит его, прижмётся к нему, и всё пройдёт. Абсолютно всё.

Но гул в голове нарастал. И Марина с ужасом осознала, что полутора часов у неё нет – их просто нереально прожить.

Шатаясь, она отошла на несколько шагов от вокзальных дверей и снова поплелась к лоткам, потом ускорила шаг, ещё, ещё, быстрее, быстрее. Хищные глаза метались от сувенира к сувениру, пытаясь распознать: эта вещица или эта, а может быть, вот эта? Но чудовище, сидящее в голове, ни на одну побрякушку не реагировало. Морок гнал её дальше, к автобусной остановке, взгляд шарил по ничего не подозревающим людям, и остановиться было уже невозможно.

Воздуха в лёгких не было совсем, и Марина уже чувствовала, что вот-вот потеряет сознание, как вдруг увидела молодую мамочку, пристраивающую коляску у входа в аптеку. Наклонившись к младенцу, мамочка поправила ему одеяльце и, секунду поколебавшись и поозиравшись, спешно поднялась по ступеням.

Сознание вдруг прояснилось, лёгкие наполнились кислородом, в голове появилась прозрачная лёгкость. Вокруг закружил серебристый искрящийся хоровод, зажгли сотню ламп, и улица наполнилась ярким белым светом. Чудовище чётко и ясно отдало приказание. И от этого стало так хорошо, что Марина непроизвольно улыбнулась.

* * *

Кира шла по следу Марины подобно волчице, терпеливо выслеживающей добычу. Предчувствие, что беда произойдёт именно сегодня, не оставляло её с утра. Кира присматривалась к Марине за завтраком, пыталась уловить особые признаки скорого кризиса, но пока всё было гладко. И только необычная жажда, иссушающая Марину последние две недели, говорила о том, что очень скоро всё разрешится, потому что так долго это продолжаться просто не может, огонь уже спалил её всю изнутри, ещё день-два – и хрупкая психика треснет, как иссохший бобовый стручок. Жаждой был Мосс, которого Кира воспринимала как насекомое, только далеко не в том смысле, в котором Моссу бы хотелось. Она так рассчитывала на Станкевича, что он проявит власть, которую всегда имел над людьми, и Мосса наконец заберут туда, где ему и положено быть. Но Логинов проявил упрямство, отстоял своего подопытного. Это всё глупо, глупо! Вокруг столько ненормальных, и с каждым днём их становится всё больше. И кто поможет очистить этот мир от гнилья, если даже такие, как Логинов, – не ирония ли – призванные вылечивать хаосы в головах, теперь сами плодят психопатов?

Кира не могла забыть одной вычитанной сцены из жизни римского императора, имя которого она уже и не помнила: этот император повелел выстроить на окраине Рима целый квартал и переселить туда всех душевнобольных. Такое, как сказали бы сейчас, гетто для уродов. Само собой, в изоляцию попали и просто неугодные сенату люди, и инакомыслящие, и те, на кого настучали подлецы-соседи. Затея долго не прожила, потому что у императора не нашлось столько солдат, сколько нужно, чтобы охранять границы квартала, разросшегося до размеров, сопоставимых чуть ли не с половиной Рима. Но идея! Идея была великолепна! Кира бы её поддержала, если бы нашёлся сильный политик-чистильщик, которому хватило бы власти воплотить её. Никаких психбольниц, никакого лечения, ведь всё бесполезно. Просто живи, кипятись в бульоне себе подобных. А к нормальным людям на выстрел не подходи.

Кира однажды поделилась с бывшим мужем своими мыслями, но Димочка очень странно на неё посмотрел, почмокал губами, как старичок, сказал зачем-то, что от таких идей попахивает нацизмом. Глупый трусливый Димочка. До сих пор любит её. Кира всегда ощущала дымный угольный привкус во рту, когда вспоминала о муже, – будто пережёвывая их давние разговоры, она перетирала зубами до обгорелых головешек всё то хорошее, что их связывало, и оставалось лишь послевкусие раздражения и досады на себя саму, что так и не появился в её жизни мужчина, по-настоящему достойный её.

Марина подошла к лотку с сувенирами, и Кира заметила то, чего и ожидала все эти дни: непривычный, целлулоидный блеск её глаз, загоревшихся сразу, как только она взяла брошку в руки. Значит, сбой произойдёт сегодня. Сейчас.

Спрятавшись за стойку продавца варёной кукурузы, Кира осторожно наблюдала, как едва подрагивают Маринины руки, как трепещут её ресницы – точно соринки попали сразу в оба глаза, как стали бетонными от напряжения губы и окаменевшие ноздри с ювелирной осторожностью втягивают воздух. Сейчас Марина вскинет голову и суетливо начнёт щупать взглядом толпу в поисках Киры. И не найдёт её.

Кира сделала полшага назад, чтобы стойка скрыла её целиком. Надо подождать чуть-чуть. Всё решится само собой.

Марина вдруг вспорхнула от сувенирного лотка, вырвалась, как птица из силков, заметалась в толпе. В таком состоянии, поднявшись к перрону, она и под поезд может прыгнуть. Кире вдруг стало немного жаль её, ведь такой глупой смерти она и правда не заслужила. Другую, совсем другую смерть заслужила, да, но не такую цинично-грязную, бесстыдную, анатомически безобразную, обшаренную сотней жадных до любопытства и чужой беды людских глаз. Какую – она ещё успеет придумать, но не сейчас, после… Выскользнув из своего укрытия, Кира нырнула в людской поток, заторопилась, бесцеремонно раздвигая прохожих локтями и вытягивая голову в поисках узкой фигурки Марины. И уже почти нагнав её, в тот самый миг, когда рука потянулась схватить за хлястик плаща, Кира едва успела отскочить и остаться незамеченной – так резко и внезапно Марина обернулась и зашагала прочь от вокзала, рыская голодными глазами по лоткам и киоскам, по равнодушным лицам встречных людей и неживым, холодным буквам с рекламных щитков.

Кира тысячи раз спрашивала себя, что может чувствовать Марина в такие моменты, с чем можно сравнить её гон. Но ничего, кроме ненависти к собственному отцу, не всплывало в памяти, и в голове полоскался лишь один эпизод – когда он, пьяный, упал во дворе головой в большой ушат с замоченным бельём, и маленькая Кира была рядом, шагах в пяти от него, а мать истошно орала из чердачного окна: «Скорее! Вытащи его!» Она прекрасно помнила оцепенение, спеленавшее ей руки, и невозможность сделать шаг к отцу, и ватный язык, забивший весь рот при попытке кричать, – это уже потом, когда мать слетела по лестнице во двор, толчком отпихнула отца и от всей души отлупила Киру мокрой простынёй. Вот эта самая невозможность совершить движение была очень понятна ей и стояла на одной ступеньке с Марининой невозможностью движение не делать. Просто полярность разная, а природа в обоих случаях одинаковая – сильнейшее, удушающее чувство, заставляющее беспрекословно себе подчиниться.

От гадких, муторных воспоминаний Киру отвлёк детский плач. Она увидела белый кулёк с младенцем на руках у Марины, и – яркой вспышкой – невероятное счастье, полоснувшее её бледное лицо. Такое счастье Кире ещё не удавалось подсмотреть. Вмиг перекатившийся от щеки до щеки румянец и огненное пламя в глазах, рифмующееся с рыжей встрёпанной копной волос, и вся фигура, вытянувшаяся и, казалось, сделавшаяся ви́днее, крупнее, – всё говорило о том, что ожидаемое наконец свершилось и то, что сидело в Марине, выплеснулось, выплюнулось наружу, освободило её. И лёгкая, крылатая, она понеслась по улице, прижимая орущего ребёнка к груди, не видя ничего вокруг и совсем не разбирая дороги.

Кира молча стояла возле аптеки, провожая Марину взглядом, пока та не скрылась за поворотом. В ту же минуту рядом отчаянно заголосила беспечная мать, и к ней, точно канцелярские скрепки к магниту, мигом притянулись сочувствующие зеваки.

Кто-то сказал: «Это была рыжая девица», и сердобольная толпа тут же закудахтала: «это цыгане», «их целая банда», «продажа детей за границу», «торговля органами». От этих слов бедной мамочке сделалась совсем худо. Кира хмыкнула. По головам пронеслось: «Куда, куда она убежала?!» Получалось, никто ничего и не видел. Полицейский газик, появившийся ниоткуда в рекордные десять минут, долго влезал на тротуар, с крёхом парковался, виляя задом, а когда два низеньких щекастых человека в форме подошли к зарёванной мамаше, Кира уверенно направилась к ним.

Толпа тут же расступилась перед ней, как если бы она была порченной, прокажённой, молодая мать мгновенно затихла, а оба лейтенантика разом повернулись в её сторону, недобро зыркнув одинаковыми круглыми глазками, как если бы это она и была воровкой.

Кира догадывалась, что ещё некоторое время, около получаса, Марина будет отсиживаться с ребёнком где-нибудь – в туалете кафе или вестибюле гостиницы, и счастливая звезда сохранит её невидимой и неслышимой, как радистку Кэт с младенцами за крышкой люка, а потом кризис стихнет, рассеются чары, и она побредёт домой, по нюху определяя путь, опустошённая и совершенно беззащитная.

– Вы найдёте её на Калининградском проспекте, на выезде из города в сторону Отрадного.

И, прежде чем её успели расспросить, Кира растворилась в воздухе, точно и не было её, исчезла, выпарилась, как забытый в котелке суп, чтобы так же, как и Марина, наматывать круги по шумному центру Светлогорска, отворачиваясь от колких взглядов прохожих, а через пару часов появиться у местного отделения полиции, заглянуть в немытое окно первого этажа и удостовериться, что добыча поймана.

20

Большой серебристый чемодан стоял на табурете, жадно разинув пасть с ребристым нёбом. В его нутро Логинов успел кинуть кое-какие вещи – без особого разбора, ровно треть стопки с летней одеж-дой, сложенной на верхней полке шкафа. Пара лёгких туфель и шлёпанцы-вьетнамки примостились сверху. Рядом – книги и распечатки статей; ноутбук ляжет позже, Логинов планировал ещё поработать. Половина чемодана оставалось пустой – для Марининых платьев: ей наверняка не хватит своего чемодана.

Что ж, почти готово. Надо дождаться Марину и поторопить её со сборами. Логинов сел на край дивана, взглянул на аккуратно уложенные вещи. Он сделает всё, чтобы этот отпуск был счастливым – и он непременно будет счастливым, просто обязан быть. Марина, его любимая, свет и жизнь, его Мышка, начнёт улыбаться, сблизится с ним, оттает, снова станет ручной. И статьи он закончит, непременно закончит. Всё будет хорошо.

Логинов подумал, что надо бы найти пляжное полотенце – неизвестно, выдают ли их в отеле. Может, стоит ещё что-то взять? Он прошёл в Маринину спальню, совсем недавно бывшую их общей, открыл ящик огромного комода с бельём. И тут краем глаза заметил что-то, блеснувшее металлом в скупом солнечном луче.

Он ещё не успел понять, что это, а в висках уже бешено заколотилось, завертелось трещоткой в груди, а у корня языка стало горько.

Логинов замер с полотенцем в руке, не решаясь подойти ближе, а мозг, циничный и злой, уже проигрывал историю за историей, не давая ни малейшего спасительного шанса поверить, что это всё иллюзия, обман:

…на прикроватном столике, рядом с баночкой снотворного, лежала шляпная булавка – та самая, старинная, с паучком в пузырчатом стеклянном шаре…

…И в голове закружил воронкой сухой вихрь, а сердце упало куда-то в пол, провалилось, утекло через пятки в щели паркета.

Не может быть! Потому что не может быть никогда!

Но голос внутри уже орал во всю мощь: «Ты идиот! Твоя жена клептоманка. Украсть эту вещь она могла лишь одним способом – побывав у НЕГО дома. Только так и никак иначе».

Бросив полотенце на пол, Логинов подошёл к столику, осторожно взял булавку двумя пальцами. Как странно. И смешно. Марина, возможно, и не помнит, откуда у неё эта вещь. Взяла, как брала многие мелочи в чужих домах, не отдавая себе отчёта.

В чужих домах…

Логинов сжал булавку в ладони, почувствовал острую сладкую боль от заточенного наконечника и вспомнил, как ОН говорил, что булавка всегда лежит у него на прикроватной тумбочке, головка-шар с паучком направлена к изголовью кровати, что-то вроде успокоительного ритуала, заведённого ещё в первые дни острого кризиса…

Возможно ли? Марина и Мосс?

Его Марина и… его Мосс?

Логинов выскочил из дома, всё ещё сжимая булавку в руке, всаживая её до крови в ладонь, не чувствуя боли – только загрудинную тоску, злую, волчью, обжигающую. Нет, это наваждение, ерунда какая-то! Или он слепец? Его хрупкое счастье, выпестованное и выстроенное до мельчайших деталей, солнечное, согревающее, единственное, что питало его истрёпанную и нужную только ему одному жизнь, ухнуло разом в бездонную скважину, и что, что, что теперь делать? Что?!

Логинов заорал, с силой ударив ногой по подвернувшемуся некстати низенькому дворовому фонарю, и тот сочувственно кивнул, чуть наклонив стеклянную ягодную башку.

Что же ты наделала, Мышка?! Что же ты наделала!!!

Рядом стояла бочка с дождевой водой, он подошёл, бесконечные секунды смотрел на своё уродливое дрожащее отражение в бурой воде, затем быстро окунул голову в бочку – целиком, по шею. Тонким папиросным дымком взвилась вверх туча мелкой мошкары. Логинов вскинул мокрую гриву, захрипел, откашлялся и бросился прочь, оставив калитку удивлённо разинутой.

В сумраке беспорядочных мыслей он добрёл до залива. Балтийский ветер, неуютный и колкий даже в тёплые дни, теребил мокрые волосы, трогал череп ледяной, остро заточенной гребёнкой. Море казалось серо-бирюзовым, прозрачным. Как глаза Марины. Вдали виднелся пляж с рулончиками переодевалок и кривенькими тонконогими грибками. Начинающийся дождь гнал отдыхающих прочь, заставлял их прятаться под хлипкие зонты, чьи балетные ключицы с такой будничной мясницкой хваткой выворачивал усиливающийся ветер-остеопат. Только здесь, на сером пляжном изгибе, Логинов наконец разжал пальцы, и булавка упала в сырую крупку прибрежного песка, утонув в нём по самую бусину. К стеклянным пузырькам вокруг паучка дождь тут же щедро добавил свой водяной бисер. Логинов вспомнил, что Мосс рассказывал ему, как много лет назад, в детстве, на берегу, он точно так же выпустил из ладони мёртвую бабочку и как потом вывернулась наизнанку вся его жизнь. Не ирония ли, судьба вновь и вновь проводит свои параллели между ним и Моссом!

Где-то плакали чайки – непонятно где, ведь в небе их не было видно. Или это выл в его голове неопознанный кто-то? Тот, чьи голоса Логинов жадно давил, как пузыри на упаковочном полиэтилене, а этот вой остался нетронутым, спрятался от него и теперь вот сводит с ума, выедает изнутри. И в такт ему Логинов завыл, схватившись за волосы.

Прочь, прочь с залива! Он развернулся и зашагал к дому. Ветер трогал его лицо мокрыми холодными пальцами, щупал шею под воротником, сыпал песок в глаза. Чайки и не думали умолкать, их галдёж надрывно звенел в темени. Логинов ускорил шаг. Прохожие, попадавшиеся ему навстречу, шли сгорбившись, ветер рвал их куцые куртки и кофты, срывал кепки и макал их в лужи, как оладьи в варенье. Дождь припустил, когда Логинов был уже на крыльце. Постояв немного в прихожей, он схватил висевшие на крючке у двери ключи от машины, быстро спустился в гараж и, как был, мокрый и взъерошенный, вжался в автомобильное кресло. До Калининграда по шоссе минут тридцать, по городу до дома Мосса ещё пятнадцать. Он включил зажигание и рванул с места, задев антенной челюсть поднимающейся гаражной двери.

Вой в голове не стихал. Логинов гнал и гнал автомобиль, едва разбирая дорогу и не обращая внимания на гудки водителей, которых он подрезал. Уже у въезда в город он чуть было не влетел в дорожное заграждение, не заметив знака «Ремонт дороги». Машину занесло, Логинов ударил по тормозам и, проскользив по бровке метров тридцать, с трудом сумел выровнять руль и вернуться на шоссе. Он снова нажал на газ. Автомобиль надрывно взвизгнул и с трудом начал набирать скорость. Асфальт сопротивлялся, по-кошачьи выгибал спину, стелясь наждаком и путая ленты полос. Логинов с остервенением давил и давил на педаль и лишь когда несколько обогнавших его водителей подали сигналы, усиленно мигая фарами и делая неопределённые жесты руками, почувствовал, что машину уводит куда-то вбок, и понял, что пробил колесо.

Проехав ещё немного на чавкающей покрышке, он вышел из машины и устало привалился к капоту. Силы, казалось, вытекли из него, как молоко из прохудившегося бидона. Дождь только собирался пролиться из сизого небесного брюха, и первые редкие капли с торжественным гулом отстукивали на стекле барабанное соло. Логинов со злостью пнул сдувшееся колесо. Запаски не было. Ну и шут с ней!

Он побрёл вдоль по шоссе, вливавшегося в широкий проспект, полный суетливых машин и длинных, похожих на амбары магазинов. Мозг, немного успокоившись, впрыскивал аптечными дозами утешительный наркотик: «А может, всё-таки это ошибка? Ошибка? Ошибка?» Но где-то под диафрагмой билось: «Всё так, так, так».

«Как же мне жить теперь с этим, Мышка? И как тебе жить? А ему?»

«И надо ли?»

Логинов шёл и шёл, не останавливаясь, даже не прогоняя ядовитые мысли. Минут через сорок показалась леденцовая маковка церкви. От ритма бешеного гона сердце начало колоть, и Логинов понял, что если не остановится передохнуть хотя бы на минуту, то просто умрёт. Он привалился к церковной ограде, тяжело дыша, растёр ладонью грудь под рубашкой и взглянул на церквушку. Белые ровные стены, узкие решётчатые окна в русском стиле, вечные попрошайки у входа – одноцветно-серые, взъерошенные. Логинов вынул из кармана мелкую монету, и к самому его носу тут же вспорхнула грязная пятерня. «Хра-а-ани-госпо-о-одь!» – просипел на одной протяжной ноте худой небритый мужичонка, благодарственно дыхнув на него перегаром. Логинов, не ответив, остановился у щербатых ступеней и с минуту стоял, не понимая, зачем он сюда завернул и что ему нужно. Дождь, деликатно доведя его до церкви, в мгновение стих, будто уже выполнил свою дневную норму. Массивная дверь непрерывно открывалась, выпуская верующих. Выходя, они поворачивались спиной к Логинову и лицом к церкви и крестились – кто мелко и суетно, кто с поклоном в пояс.

«Что теперь?» – подумал Логинов, и тупая ноющая боль вновь завела свой скрипучий маховик. Кто-то из прихожан случайно задел его плечом, он покачнулся и почувствовал, как огромная божья проходная всосала его целиком, поддав под зад тяжёлой шишкастой дверной ручкой.

Логинов бродил вдоль церковных стен, вглядываясь в лица святых и пытаясь найти ответ на мучивший его вопрос, но святые были равнодушны к непонятному им, такому земному горю. Золочёные рамы икон, пустые глазницы прогоревших лампад и подрагивающие огоньки тоненьких, как солома, свечек – всё казалось Логинову чужим, далёким от него, и захотелось немедленно выйти. От этого ему стало ещё гаже на душе. Нет, нет успокоения. Нигде.

Батюшка, подобрав полы длинной рясы, прошёл к алтарю, и за ним муравьиной дорожкой потекли бабулечки – в одинаковых платочках и с одинаковыми выражениями на блаженных лицах. Пёстрая толпа подплывала к иконам со свечками, шепталась сама с собой и со святыми. На Логинова никто не обращал внимания. Недалеко от него стоял мужчина в дорогом костюме, и Логинов сразу понял, что тот, как и он сам, случайный гость в этой Божьей горнице. Мужчина шарил глазами по иконам, будто пытался поймать взгляд святых, а лучше кивок – ну же, ну же, дайте знак. Один-единственный важный для него вопрос, с которым он пришёл сюда, оставался всё ещё без ответа, и мужчина робко косился на молодух и бабулечек, ловкими уверенными движениями подставлявших лбы под собственное крестное знамение. Логинов наблюдал за ним, встав за колонну. Мужчина поставил толстенную желтушную свечку к иконе долгобородого старца и мрачно всматривался тому в сухие праведные глаза, всё ещё надеясь на ответ. В кармане пиджака зазвонил мобильник, и мужчина не сразу понял, что этот звук исходит из него, а когда вдруг сообразил, смешно захлопал руками по груди и бёдрам, точно курица крыльями, виновато оглядывая толпу и бросая извиняющиеся взгляды на иконного старца. Со всех сторон на него зашикали, и Логинов, развернувшись, вышел из церкви, испытывая стыд и за мужчину, и за вечно недовольных прицерковных бабок, не пропускающих ни одного шанса клюнуть в темя нерадивого пришлого. Во рту будто покатали пластмассовую пробку от вонючей просроченной микстуры. Такая оскомина оставалась у Логинова всегда после посещения церквей, с того самого момента, как его, подростка, бабка впервые привела в Никольскую церковь в Ленинграде. От дурноты этого вяжущего послевкусия, от кисло-сладкого запаха ладана и церковной пыли, от мельтешения шаркающих теней и мутноватого блеска золотых резных окладов ему всегда делалось не по себе и невыносимо тянуло на воздух.

Логинов спустился по ступеням, не обращая внимания на обступивших его попрошаек, и тут только услышал, что это надрывался его собственный мобильный.

Он взглянул на экран и заледенел: светилась фотография, такая знакомая и родная, он сделал её сам на светлогорском пляже год назад – развевающиеся на ветру рыжие волосы, улыбка, любимые глаза. И надпись посередине экрана: «Марина».

Телефон звонил и звонил и, наконец, проиграв всю мелодию до конца, стих. Логинов не ответил.

Что он сейчас скажет ей? Он чувствовал, что не выдержит, непременно сорвётся, и от тех несказанных, страшных слов ему сделалось ещё хуже. Телефон зазвонил снова – та же фотография, та же надпись «Марина» на экране, такой же невозможно долгий звонок. Логинов не шевелился, смотрел на красную пульсирующую иконку и почти не дышал. Не ирония ли – он, известный психиатр и психотерапевт, не может справиться с собственными чувствами, сам сходит с ума и не в силах взять себя в руки и просто ответить на звонок. Ничтожество, истеричный психопат!

Звонок не смолкал. Логинов знал, что осталась пара музыкальных тактов и мелодия смолкнет. И тут красная иконка с трубкой на экране встрепенулась, взмахнула крыльями и закружила перед глазами в бешеном танце, множась на десятки, сотни себе подобных кумачовых мотыльков, алчных до языков пламени-убийцы. Он в ужасе отмахнулся. Но мотыльки кружили вокруг, точно этим пламенем был он сам, множились и, наконец, заслонили красным месивом небо. Мобильный раскалился, обжёг ладонь, Логинов отбросил его в сторону, и тут же попрошайка – тот, которому он подал мелочь, вспорхнул со ступеней серой ветошью, поднял телефон и исчез с ним за людскими спинами – такими же серыми и чужими.

Логинов тихо завыл, запрокинув голову к влажному небу и шаря руками по карманам: спасительного пузырька с таблетками не было, он забыл его дома. Небо медленно и тяжело начало опускаться на него, как поршень в маслобойном прессе.

Логинов со всей силы впился зубами в губу, и, по мере того как боль входила в мозг, беда отпускала, пятилась, пока, наконец, не притаилась где-то за рёбрами, всё ещё громоздкая, но уже рыхловатая, вялая.

Логинов не знал и не мог знать, что в полицейском участке Марине разрешили сделать два звонка. Первой она позвонила Кире, но её телефон не отвечал. Вторым человеком был он, и никогда ещё Марина так не зависела от того, ответит ли муж. Длинные равнодушные гудки в трубке, капли на грязном оконном стекле маленького участка, злая толпа неизвестно откуда взявшихся свидетелей, равнодушное отёчное лицо лейтенанта… Её ждёт выстуженный грязный изолятор, бесконечные допросы, ночи без сна, унизительная медэкспертиза, суд, насильственная госпитализация… Что потом? Какая разница. Сегодня она не успеет к любимому. И завтра тоже. Что дальше – уже неважно.

«У вас есть ещё номер, по которому вы можете позвонить?» – спросил лейтенант.

Она опустила руку с телефоном, вмиг ставшим тяжёлым, обжигающе холодным, как кусок искусственного льда.

«Больше звонить некому». – Марина устало закрыла глаза.

Она так и не решится набрать номер, который знала наизусть. Ему, Моссу, любимому Моссу, не надо знать о её проблемах. Улетела. Как бабочка. Она и есть бабочка. Он потом всё поймёт.

* * *

Ещё на углу улицы в Отрадном Кира заметила, что ворота дома Логиновых распахнуты настежь. Входная дверь тоже не заперта. Она вошла, с порога окрикнула Логинова – так, на всякий случай, хотя уже наверняка знала, что его нет. На полу в прихожей валялись шарф и перчатки. Спешил, даже свет забыл погасить. Всё понятно: Марина позвонила ему, он помчался в участок. Бедный, проведёт там всю ночь, скуля, как паршивый пёс, возле изолятора. Но Кире было не до размышлений подобного рода. Дождь, хлынувший внезапно, промочил её насквозь, почти до белья, она дрожала, хотелось лишь одного: принять душ и завернуться во что-нибудь тёплое.

Кира прошла в комнату, где последнее время ночевала, скинула одежду, но на пороге маленькой гостевой душевой остановилась. Нет. Теперь не так.

Она поднялась на хозяйский второй этаж, взяла из шкафа чистое полотенце, белоснежное, пушистое, вдохнула его свежий уютный аромат и толкнула дверь в «их» ванную комнату. Минут пятнадцать она стояла под горячим душем, но так, кажется, и не согрелась: внутри гудела стужа и бесновался январский морозный пересвист. Кира вышла из душевой кабины, наполнила ванну до краёв и долго ещё лежала в розовой пене, пока наконец малое подобие блаженства не наполнило всё её нутро, как наполняет подогретое молоко холодную алюминиевую кружку.

Вытираться Кира не стала: как всегда делала хозяйка этого дома, ещё мокрая, она завернулась в Маринин любимый махровый халат нежнейшего персикового цвета (такого у Киры в жизни не было никогда), подвязалась толстым поясом, накрутила на голове чалму из полотенца и спустилась в холл. Халат Марине понадобится не скоро. Как и бутылка «Бароло» – Кира достала её из бара, надо же хоть раз в жизни попробовать.

Она залезла с ногами на диван, включила телевизор, вынула пробку, посмотрела, как играет в бокале рубиновое вино. Его надо пить медленно, Кира так никогда не умела. Влив в себя почти всё сразу и не почувствовав ни прелести букета, ни тонкого послевкусия, она налила до краёв ещё один бокал.

Рука потянулась к мобильному.

– Я слушаю, – отозвался знакомый жёсткий голос.

– Дмитрий Дмитриевич, это Кира, помощница доктора Логинова.

– Да, Кирочка, узнал вас, – потеплел Станкевич. – Как там дела у Феликса Георгиевича?

– У него всё отлично. Я звоню вам потому, что переезжаю в Петербург. Когда? Уже завтра. У вас не найдётся для меня работы? Любой. Я могу делать всё, лишь бы быть рядом с таким учёным, как вы. Хоть полы мыть.

– Ну зачем же полы, дорогая моя! – предсказуемо зашумел Станкевич. – Да о таком ассистенте, как вы, я и мечтать не мог!..

Ну, вот и всё. Сделано. Какой сегодня и правда удивительный день! Можно забыть о суетных мелочах и расслабиться. На часок, потом ноги в руки и домой – на калининградскую квартиру, а завтра утром на самолёт.

С Мариной тоже всё решено. Решено правильно. Так, как и должно быть. Больных, червивых, надо непременно изолировать.

Теперь Логинов.

Она увидела на тумбочке приготовленные им для неё деньги – плату за работу, встала с дивана, без эмоций пересчитала и сунула в карман халата, начисто забыв, что халат не её. Денег Логинов положил щедро. Видимо, чувствовал перед ней свою вину.

Кира захохотала, закружилась в танце с бокалом. Лёгкое опьянение успело вскружить голову, чуть затуманить мозг. Захотелось вот так, лёгкой и счастливой, обойти напоследок весь дом.

Она ходила по комнатам, воображая себя хозяйкой, мысленно переставляя мебель по своему вкусу и жадно прикасаясь ко всему, что ещё пару часов назад принадлежало Марине. В кабинете Логинова Кира на секунду остановилась, будто незримое табу ещё существовало. Но нет, нет, глупости, она смело подошла к столу, и несколько случайных винных капель, дрогнув, соскочили с бокала на стопку распечатанных статей. Успел ли он закончить?

Первые несколько глав были написаны гладко, ёмко, пестрели названиями препаратов и формул. Логинов всё-таки талантливый, этого у него не отнять. Мог бы быть великим, но… Кира листала и листала статьи, пока не дошла до последних пяти страниц. И тут же мгновенно протрезвела.

На бумаге вместо текста была отпечатана только одна повторяющаяся в каждой строке фраза: «Я не бабочка. Я не бабочка. Я не бабочка…»

Кира поставила бокал на стол и спустилась в холл. Он сошёл с ума! Он тоже червивый!

Ещё отказываясь до конца верить собственным догадкам, она начала вспоминать его поведение в последние недели, малейшие детали, всплески настроения, нервозность и это гиперповышенное внимание к Моссу. Да, всё складывалось, всё сходилось. Логинов… Логинов…

Её мысли прервал трезвон домашнего телефона. Сама не зная почему, Кира подошла к журнальному столику и сняла трубку.

– Можно ли поговорить с Феликсом Георгиевичем Логиновым? – раздался усталый мужской голос.

– Его нет, – заторможенно ответила Кира.

– Лейтенант Потапов, светлогорский межмуниципальный отдел МВД. С кем я говорю?

– Кира…

– Вы родственница Логиновой Марины Витальевны?

– Сестра… – на автомате пробормотала Кира.

Лейтенант Потапов коротко рассказал о случившемся, не вдаваясь в подробности, но не забыв упомянуть, что «совершает звонок» по собственной доброй инициативе. Конец его речи Кира не дослушала, положила трубку на рычаг и минуту стояла, не шевелясь и не моргая.

Значит, Логинов ничего не знает и сейчас он не с Мариной… Тогда где же он?

Кира схватила мобильный и набрала номер Логинова.

Ответа долго не было, потом пьяный сиплый бас заорал ей в ухо:

– Не звони сюда больше! Это мой телефон! Он мне подарил!

– Где Феликс??? – выпалила Кира.

– А почём мне знать? День сегодня благо́тный! Никто у церкви не давал ни рублика, а он мне телефон кинул. Мой теперь телефон, поняла!

– У церкви… – Кира не верила услышанному.

– У ней самой. Видно, этот твой грешил много.

Послышался пьяный смех.

– А где эта церковь?

Мужик назвал адрес, и Кира сразу поняла, что это в Калининграде, соседний район с Амалиенау. Значит, Логинов отправился к Моссу…

Что-то произошло – он бросил всё, даже дверь и ворота не закрыл. И эта церковь, что совсем уже не в его стиле… Может быть, Логинов догадался о связи Мосса с Мариной? И догадался сам, без Кириной подсказки, продумать которую она ещё не успела… Или с Моссом что-то стряслось?

Как бы то ни было, теперь уже неважно. Один сумасшедший едет разбираться к другому.

– Ты разочаровал меня, Феликс. Ты меня очень разочаровал… – прошептала Кира своему отражению в бокале, и отражение подмигнуло ей лукаво и зло.

Он, Логинов, в которого она верила – верила даже сегодня, до самой последней минуты, оказался ещё более гнилым, чем вся армия его пациентов. Потому что, если стоишь высоко, над всей больной смрадной чернью, ты обязан быть безупречен. Твоя голова должна быть крепкой, хирургически чистой, стерильной, и, если где-то происходит сбой, ты уже не психиатр, ты не вправе лечить других. Как и не вправе дышать одним воздухом со здоровыми людьми. Такими как она, Кира.

Дождь снова забарабанил по стеклу. Выпив ещё вина, Кира снова взяла мобильный. Осталось одно незавершённое дело. Один важный звонок. Очень важный звонок.

* * *

В том полусне-полуяви, в котором плавало Маринино сознание, не было ни островка, ни гавани, где можно было бы остановиться и передохнуть, стряхнуть морок, собрать по крупицам осколки последних двух, с трудом прожитых часов. Она сидела взъерошенным воробьёнышем на неудобном стуле, и холод от металлического сиденья медленно заползал в неё целиком, растекался по венам, замораживал всё изнутри.

В маленьком кабинете полицейского участка было шумно, бесконечно кто-то входил, хлопая дверью, клал бумаги на и без того заваленный стол. Ей задавали какие-то вопросы, а она искренне не понимала, что произошло. Лишь ком у горла – горький, желчный, разъедавший миндалины, и резь в глазах напоминали, что такое состояние уже когда-то было. Но всегда рядом был Логинов, ей не надо было ни о чём думать. Марина испуганно озиралась в поисках мужа, и снова лейтенант сообщал ей, что до него дозвониться не удалось.

Всё плыло. Она попыталась закрыть глаза, но на неё стали кричать. Спать. Как же хочется спать! Но ей не разрешают.

Опять вопросы, и опять этот резкий голос. Мужчина с усами, под сорок, кажется, полковник… Зачем эти допросы? Что она сделала?

Нет, адвоката у неё нет. Спросите мужа.

Медэкспертиза? Спросите мужа.

Лечащий врач? Спросите мужа. Да, собственно, это и есть муж.

Появилась женщина в белом халате, с ней ещё двое.

Какой ребёнок? Не было никакого ребёнка. Почему они ей врут?

Марина медленно раскачивалась на стуле. Взад-вперёд. Взад-вперёд. Ей сделали укол. Стало немного легче, ушла горечь.

И снова вопросы, и снова укол. Пройдёт ещё часа три, бесконечных злых три часа, прежде чем сознание чуть-чуть сфокусируется. Она хорошо запомнит, как женщина-врач будет огрызаться уже не на неё, а на лейтенанта, потом возьмёт бумаги – белые-белые, как снег, и как её выведут через служебный вход к машине. В машине отъедет боковая дверь, приглашая войти в пахнущее чем-то химическим нутро, и, ставя ногу на подножку, Марина подумает, что это не машина, это кокон. Обыкновенный кокон, из которого она выйдет бабочкой. Мосс, любимый Мосс прав.

Эта мысль придаст ей необыкновенную силу, Марина смело нырнёт в брюхо скорой, сядет на дерматиновую лавку, распрямит спину. Всё правильно. Всё так и должно быть.

– Постойте! – крикнет в открытую дверь лейтенант, посмотрит в глаза. Жалостливо, зачем он так, ведь ей хорошо. – Это важно. Постарайтесь вспомнить! Есть хоть кто-то, кто мог бы о вас позаботиться?

Марина равнодушно пожмёт плечами и отвернётся. И лишь когда машина начнёт выруливать, покачивая замусоленными дождём и грязью боками, она вдруг вскочит, замечется – чистый, чистый мотылёк, – забарабанит в стенку водителю. Два молоденьких санитара с трудом усадят её на место.

– Позвоните профессору Станкевичу! Станкевичу! Станкевичу! Только ему!

Доктор, сидящая рядом с водителем, приоткроет окно, крикнет лейтенанту:

– Станкевич какой-то. Может, родственник. Посмотрите в её мобильном!

Лейтенант кивнёт, вынет сигареты, закурит. Хорошо, что вспомнила. Он сделает. Он позвонит. Но даже не догадается, что этим спасёт Марине Логиновой жизнь.

* * *

Спустившись – почти слетев – со ступеней церкви, Логинов быстрым шагом направился в сторону Амалиенау. Карты не было, мобильного со спасительным навигатором тоже, он шёл наугад, по какому-то наитию: внутренний голодный зверь чутьём своим направлял его по правильному маршруту. Улицы в этой части города Логинов знал плохо, ориентировался по виднеющемуся вдали острому бирюзовому колпаку церкви Луизы. Вскоре показался бульвар с тонконогими фонарями и немецкими особнячками за витыми оградами. Здесь дождя ещё не было, и большая неповоротливая тёмно-сизая туча, словно ощенившаяся сука, положила свои набухшие соски на черепичные крыши, и тощенькие слепые флюгеры теперь тянулись к ней жадными чугунными губами.

Логинов ускорил шаг, сердце билось в такт, глухо отдавая в виски, и с песочным хрустом битого стекла у темени перекатывалась его большеротая распаляющаяся ревность. У дома Мосса он остановился, долго вглядывался в тёмные дупла его окон на последнем этаже и пытался представить там, за зеркальной темнотой оконного стекла, Марину. Его Марину.

Что, если она сейчас с ним?

Снова накатила мажущая головная боль, и Логинов уже с каким-то обречённым спокойствием, какое бывает у смертельно больных пациентов, привыкших к страшному диагнозу, с усмешкой вдруг вспомнил, что праздника янтаря в Светлогорске сегодня нет. Он будет в воскресенье, афиши пестрят на столбах в Отрадном…

Всё сходится. Марина обманула, она не на празднике, она у него… У Мосса.

Его Марина у его Мосса.

Как изумительно трансформировалась её клептомания! Раньше это были лишь цацки и пустячки, теперь Марина украла всю его выстроенную жизнь, вымученное счастье. И – самое жестокое – украла Мосса. Украла у него, Логинова, его Мосса!

Он засмеялся в голос. У него было всё, а теперь он нищ и жалок! Внутри не осталось ничего, кроме желчной ревности. А ревность никогда не приходит одна, под её чёрными штандартами вышагивают незаменимые соратники по борьбе за человеческую душу: эгоизм и жадность собственника, зависть к удачливому сопернику и жгучее желание, чтобы с ним что-то произошло.

Но Логинов не желал Моссу зла. Совсем не желал.

Тихо мяукнула дверь подъезда, выпуская мальчика с собакой, Логинов прыжком подскочил, уцепился пальцами, но они тут же соскользнули, и узенькая щель, из которой полсекунды назад дыхнуло в лицо лестничной сыростью, утекла, растворилась в сизом воздухе, оставив только громкое эхо удара – так, подумал он, захлопывается какой-то важный клапан в механизме головы.

Он отошёл, неотрывно наблюдая за окнами Мосса, и вдруг удача улыбнулась снова: теперь уже неуклюже и неторопливо из подъезда выплывала полная дама с коляской. Логинов учтиво придержал им дверь и через пару секунд был уже на лестнице. Узкое окно едва освещало пролёт и ступени, он положил руку на перила – они показались ему ледяными.

Головная боль опутала мозг, как сахарная вата, Логинов поднимался, полузакрыв глаза, – так, верилось ему, было чуть легче. На последнем этаже он остановился. Сейчас надо нажать на звонок. Но палец не слушался.

В этот миг дверь открылась сама, и в полумраке коридора Логинов различил фигуру Мосса.

– Я увидел вас из окна, док.

Логинов молча перешагнул порог и зачем-то долго топтался на брошенной на пол тряпке – вытирал ноги, оттягивал время. Мосс кивнул в сторону кухни, сказал, что заварит чай. Логинов прошёл за ним, и сердце стуком отдавалось в ушах и ныло, ныло…

В кухне пахло какими-то травами, и неизвестно ещё, что из себя представлял чай, с которым возился Мосс. Логинов смотрел на его худую спину, на шевеление острых лопаток за тканью мятой футболки и не представлял, с чего начать разговор.

– Её здесь нет, – не поворачиваясь к нему, сказал Мосс.

Логинов сглотнул, почувствовав резкую боль в миндалинах.

– А должна быть?

– Да. Сегодня. Чуть позже.

Мосс поставил заварной чайник на стол, загромождённый баночками и пакетиками с какой-то гомеопатической трухой.

Оба молчали минуту. Когда зеленоватая жидкость была разлита по чашкам, Логинов с трудом вымолвил:

– Почему?

– Что «почему»?

– Почему Марина?

Мосс откинул прядь волос с лица. Логинов смотрел и пытался представить, как эти худые паучьи пальцы касаются нежной кожи жены, перебирают её медные волосы, и злость кисло-горьким комком вновь подобралась к самому кадыку.

– Я сделал открытие, док. Никому не говорил и вам скажу первому.

Он не спеша пододвинул литровую банку с мёдом, подцепил крышку, вдохнул аромат, закрыв глаза, потом лукаво взглянул на Логинова:

– Все люди – бабочки. Я понял это, когда однажды, совсем недавно, перебирал рисунки отца. В каждом штрихе – зашифрованная бабочка, и в зрачках, и в прядях волос, и в складках одежды. Они везде. И они – все мы. Отец оставил мне зашифрованное послание. Человек – бабочка, и каждая частица человека тоже бабочка. Посмотрите на рентгеновские снимки: бабочка таза напоминает аполлона, бабочка черепа – бражника, щитовидка – парусник, лёгкие – это делия, желудок – совка. Всё живое и мёртвое состоит из совершеннейшей формы мотылька. Они всюду, док, только приглядитесь. Сама природа – бабочка, времена года – это её метаморфоз, полный цикл. Листья осенью опадают – те же бабочки, снег идёт – белые мотыльки, дождь – это пяденица, засуха – моль. И люди тоже бабочки.

– Почему Марина?! – заорал Логинов, не узнавая своего голоса.

– Она лучшая из них, – спокойно ответил Мосс.

Логинов встал, пошатнулся, опёрся о спинку стула.

– Ну же, док, неужели вас это удивляет? – Мосс облизал ложку и отодвинул медовую банку. – Вера тоже была бабочкой, зря я отпустил её. Но Вера была обыкновенной голубянкой, ничего особенного, а вот Марина изумительна. Я пересмотрел все каталоги и пока не нашёл, к какому семейству она принадлежит. Возможно, харакс из нимфалид. Македонская златокудрая богиня.

– Ты… ты! – снова закричал Логинов. – Замолчи!!! Я признаю, эксперимент не удался! Та статья была фикцией и письмо этого грёбанного шведского профессора тоже! Ты – медицинская ошибка! Пусть мне за это гореть в аду, но знай, я поставил на тебе жестокий опыт, и он провалился. Ты НЕ бабочка!!! Ты – прогнивший насквозь больной психопат, не подлежащий лечению!!!

Мосс захохотал – захохотал так громко и на такой высокой ноте, что Логинову показалось, будто боль его лопнула в голове со щелчком, разлилась от темени к глазам и ниже, к горлу. Он вдруг отчётливо увидел на лице Мосса два расползающихся коричневых пятна под скулами – те самые, которые тот считал первыми признаками принадлежности к отряду Lepidoptera. С ужасом выпрямившись, Логинов схватил руку Мосса, перевернул ладонью вверх: на ней чётко выделялась округлая впадина. Господи! Что это?!

– Все, все бабочки. – Мосс спокойно убрал руку. – И вы, док.

– Я НЕ БАБОЧКА!!!!

– Бабочка.

– Я НЕ БАБОЧКА!!! – снова выпалил Логинов, рука сама легла на банку с мёдом, и от прикосновения к липкой горловине его передёрнуло.

А Мосс опять зашёлся смехом, и волосы его сотрясались, а от них, увидел Логинов, в разные стороны начали разлетаться серые толстотелые мотыльки – они лопались в воздухе, подобно его боли в черепе, и исчезали, оставляя оседающий пепел.

Он запустил пальцы в банку, ухватив её поудобней, размахнулся и со всей силы ударил Мосса. Удар, пришедшийся на височную кость, был такой силы, что банка разбилась, её гнутые стеклянные черепки, упав на пол, закружились, затанцевали, разбрызгивая янтарные капли. Мосс как-то удивлённо передёрнул плечами и повалился щекой на стол, в один миг подавившись своим издевающимся смехом. Кровь сочилась из виска, смешивалась с мёдом, приобретала немыслимой красоты оттенок, переливающийся в электрическом свете розовым золотом. Логинов заторможенно поднёс руку к его темени, потом бесконечно долго смотрел, как между пальцев сочится тягучая жидкость медно-золотого цвета, и сперва даже подумал: всё в порядке, это не кровь, кровь же красная…

Где-то в глубине квартиры пробили часы. Логинов вздрогнул, схватил кухонное полотенце, вытер пальцы. Мосс лежал на столе с полуулыбкой, не до конца выдавив из себя смех, его глаза были полуоткрыты, а серые бабочки всё кружили вокруг, садились ему на лицо, ползали и исчезали невесомым дымом, уходя струйкой к потолку.

ВСЁ ТИХО В ТВОЕЙ ГОЛОВЕ… В ТВОЕЙ РУКОТВОРНОЙ ГОЛОВЕ…

Логинов марионеточно дёрнулся и пошёл к входной двери, чувствуя, как сердце уже не колотится бешено, нет, оно расчистило внутри него дыру, расшатало рёбра и теперь качается там на худенькой трахее, и свободно ему, свободно. С-в-о-б-о-д-н-о!!!

Как долго ждал он этой свободы!

Выйдя на улицу, Логинов не мог надышаться. Стоял, закрыв глаза и опершись о сутулую водосточную трубу, втягивал в лёгкие воздух и чувствовал, что этот воздух проваливается куда-то, в ту самую чёрную дыру внутри, а кислорода нет, нет, нет. Веки были тяжёлыми, словно кто-то положил на них пятаки, какие кладут покойникам.

Едва дыхание восстановилось, Логинов осторожно открыл глаза. Бабочки кружились перед лицом, и в голове, и в той дыре, куда падал при дыхании воздух. Разноцветная их кисея заполонила всё вокруг, они топтали лапками его лицо, шевелили волосы. Он попытался отмахнуться от них, замахал руками, и тут…

…И вот тут увидел то, чего боялся больше всего: впадину на собственной ладони.

Логинов посмотрел на вторую ладонь, на обе ладони сразу… Две сереющие выемки посередине… А в ушах ухало: «И вы, док. Вы тоже…»

– Я НЕ БАБОЧКА!!! – заорал он и бросился прочь от дома Мосса, быстрее, быстрее, через двор, на улицу!

За ближайшим углом показалась стеклянная коробка автобусной остановки. Темноволосая девушка сидела на металлической скамейке, ожидая свой автобус, и что-то искала в чёрной лакированной сумочке. Он подскочил, навалился всем телом на боковую стенку коробки, пытаясь вглядеться в своё скудное отражение в стекле, но пластик был мутным, подслеповатым, издевательски равнодушным. Логинов повернулся к незнакомке, язык не слушался, он показал глазами на сумочку. Девушка, испугавшись, вскочила, но он схватил её за руку.

– Умоляю, – голос был хриплым, чужим. – Зеркальце… У вас должно быть зеркальце!

Девушка, побледнев, достала из сумочки пудреницу, протянула Логинову. Он судорожно попытался открыть ногтем перламутровые створки, не получилось, чёртова игрушка!!!

Девушка взяла у него пудреницу, нажала на миниатюрную кнопочку и теперь глядела на странного прохожего со смесью жалости и брезгливости.

Логинов поднёс зеркальце к лицу… Он уже знал, что увидит в нём…

…Под каждой скулой расплывались тёмные, почти коричневые пятна…

А в ушах свистело: «И вы, и вы тоже, док».

– С вами всё в порядке? – спросила девушка.

Он молча протянул ей пудреницу, и девушка испарилась, как и не было её вовсе. И автобус, кажется, не подходил…

Логинов почувствовал, как корёжит всё тело, как распирает рёбра. Что-то чужое внутри неуклюже поворачивалось, распрямлялось, заполняло собой чёрную дыру. Глаза сначала залило светом, а потом зрение стало чётким, ясным, мир вокруг расширился, будто кто-то раздвинул ширму. Он медленно начал оседать на асфальт и через секунду безвольно рухнул, распластался, не в силах отдать ни одной команды собственному телу.

«И вы, и вы…»

И я.

Я тоже.

И в миг, когда Логинов подумал о том, о чём так боялся думать, что-то сверкнуло рядом, в метре от него. Он повернул голову и увидел клюшку для гольфа, на стержне которой играл скудный солнечный луч. И никого больше нет, только человек. Человек?!! Или большая бабочка? …Рубашка поло, целлофановый блеск лысины, бесноватые искорки игрока в круглых серых глазах…

– Я ждал вас у второго подъезда, как она мне сказала. Но вы так быстро удрали. Не шевелитесь, – примериваясь к темени Логинова, он чуть отклонился назад, вытянул руку с клюшкой и прищурил один глаз.

Логинов прижался щекой к холодному асфальту, схватил губами воздух и застыл.

Гольфист улыбнулся, замер и мелко задёргал бёдрами, как кот, готовящийся прыгнуть на голубя. Сегодня сбудется его мечта. Сегодня он наконец забьёт свой шестнадцатый мяч.

И он чётким, выверенным движением сделал взмах.

Content

Светлана Волкова
Голова рукотворная

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20