Рои Хен

Шум

Шум брани на земле и великое разрушение!

Иеремия, 50:22

לודג שער

Copyright © 2024, ןח יעור

Книга издана при поддержке Посольства Государства Израиль в Российской Федерации

© Григорий Зельцер, перевод, 2024

© “Фантом Пресс”, издание, 2024

Габриэла

8:15–9:00 Математика

Расстояние между пунктом A и пунктом B – 5 км. Человек вышел в путь из пункта A в пункт B и двигался с постоянной скоростью…

Габриэла так и не обнаружила общего подмножества между собой и теорией чисел. Уравнения выводят ее из равновесия, дроби дробят на части, а словесные условия задач лишают слов.

Если плотник в день делает шесть стульев…

“Сколько пальцев остается у него к концу рабочего дня?” – тут же отзывается ее мозг.

Два автобуса выехали одновременно из одной точки…

Но ничего этого Габриэла не слышит.

В эту среду, как и каждое утро, она, выйдя из пункта А – родительской квартиры в Рамат-Авиве, села в автобус и направилась в пункт Б – художественную гимназию в центре Тель-Авива. Но, несмотря на это, парта во втором ряду возле окна, постоянное место Габриэлы в классе, осталась пуста, а белые потрепанные кеды движутся по тротуару в направлении от школы.

Она останавливается рассмотреть себя в боковом зеркале припаркованной под знаком “стоянка запрещена” машины. Ее кудри, обычно достающие до шеи, словно съежились и едва прикрывают уши. Щеки горят. От холода? От возбуждения? От ужаса? Она с удивлением разглядывает себя: разве люди от страха не должны бледнеть?

Кто помнит, как решаются задачи с двумя неизвестными?

Парта рядом с партой Габриэлы, за которой сидит Йонатан Тауб, тоже пустует.

Будь у нее сейчас телефон, могла бы написать ему: “На мне серый свитер, который ты ненавидишь. Это чтобы ты умолял его снять”. Телефон она нарочно забыла дома, чтобы родители не смогли отследить ее по шпионскому приложению Find my phone.

Это первый раз, когда она идет к Йонатану домой. Пользоваться Google maps она не может, вот и проложила в голове подробный маршрут. От школы дойти до площади “Габимы”[1], спуститься по бульвару до Дизенгоф-Центра, затем от Центра по улице Буграшов в сторону моря, свернуть налево на Пинскер, направо на Трумпельдор и снова налево – на улицу Хеврон.

За спиной у Габриэлы ее Деревянный медведь – виолончель весом 2,9 килограмма плюс футляр, на груди рюкзак. Ей не тяжело, даже наоборот – без них она бы чувствовала себя голой.

Уже в десятом классе, а все еще не проснулись? Доброе утро!

Этим утром Габриэла держалась отлично. Почистила зубы лечебной пастой (соленой!), позавтракала хлопьями с миндальным молоком (полезным!), и все это, слушая классическую музыку (классическую!).

В семь пятнадцать папа, как обычно, еще спал, а мама, тоже как обычно, носилась по дому с телефоном в руках.

– Твоя бабушка мне не отвечает, Габриэла. Вчера кто-то загрузил в “Ютуб” видео – она там орет на людей в поезде. Какой позор!

Габриэла была слишком сосредоточена на обдумывании своего преступления, чтобы воспринять эту информацию, и вообще она давно уже не следит за нескончаемой войной между мамой и бабушкой.

– Стой! – Мама поймала ее уже в дверях. – И не говори, что я плохая мать.

Габриэла взяла у нее пакет с завтраком и подумала: ты не плохая, ты даже слишком хорошая – приготовила бутерброд для преступницы, лгуньи, которая знает, какой она выйдет из дома, но не имеет ни малейшего представления, какой вернется.

Никогда еще она не пропускала школу, но сегодня выбора у нее нет. Вопрос жизни и смерти.

Если цена одного напитка втрое больше цены жевательной резинки…

В магазинчике на бульваре Бен-Цион Габриэла покупает жвачку со вкусом вишни. Она испытывает странное удовольствие, когда тянет за тонкую ленточку, вспарывая прозрачную упаковку. Подушечка лопается между зубами и выпускает свой химический сок. Вкус сбивает с толку, в нем нет ровным счетом ничего от ягод, но нёбу все равно приятно – сладко и прохладно. Вкус Йонатана.

Чем ближе Габриэла подходит к цели, тем сильнее кусают ее невидимые муравьи за щиколотки. На улице Буграшов правый глаз начинает предательски дергаться. Мозг – организатор преступного замысла – больше не желает ни за что отвечать и практически впадает в кому. Габриэла плетется вдоль кладбищенской стены по улице Трумпельдор и представляет, как бы Йонатан прокомментировал это. Например, как фильм о животных: “Известно, что габриэлы плохо функционируют по утрам, а в холодные дни вообще с трудом перетаскивают свое тело с места на место”. Сейчас ей кажется вполне логичным, что труп тоже называют словом “тело”.

Она пытается представить себе узкую кровать в комнате Йонатана – видела однажды набросок углем, который тот сделал. Интересно, а солнечный свет из окна на самом деле падает прямо на подушку? Если вдруг так сложится, хоть это и кажется невозможным, что она сегодня ляжет на эту кровать, на эту подушку, а солнце будет светить ей в лицо, то она уверена, что даже не моргнет – изо всех сил станет держать глаза открытыми, пока не польются слезы. Она давным-давно не плакала. Семь дней, если быть точной.

Недостаточно просто дать ответ. Нужно расписать весь процесс решения.

Габриэла подходит к дорожке, ведущей к подъезду, но задерживается, чтобы соскрести пятнышко зубной пасты со свитера. Йонатан, кстати, никогда не говорил, что ненавидит этот свитер. Просто когда она заявила, что считает его уродским, он не спорил. Она слюнявит кончики пальцев, но все без толку. Пятно не поддается. Вот же черт, Габриэла, когда ты уже перестанешь чистить зубы, как ребенок?

Она и выглядит как ребенок и знает это. В этом позорном топике под свитером, в кедах тридцать пятого размера и ростом метр пятьдесят. Она едва выше своей виолончели.

Год назад она решилась прийти в школу в туфлях на платформе, купленных мамой после долгих уговоров. Звезда театрального отделения Шакед Кедми поинтересовался, не сперла ли она их у Амнона – учителя клоунады. Габриэла посмеялась вместе со всеми и больше никогда туфли не надевала.

Ну это же простые дроби. Вы это проходили.

Снова и снова пробовали объяснить Габриэле, что дроби – это те же четверти, восьмые, шестнадцатые и тридцать вторые, которые она играет на виолончели, и она должна их понимать. Но Габриэла не воспринимает никакие дроби, если те не написаны на нотном стане.

Она выплевывает потерявшую вкус жвачку в зеленую урну во дворе дома и натягивает рукава серого свитера на фиолетовые от холода кулачки. Еще минута. Еще минута – и зайду.

Между камнями во дворике дома виднеется что-то желтое – похоже на использованный презерватив. Как тот, что Адар из отделения визуального искусства выставила на смотре индивидуальных работ. По ролику из “Ютуба” Адар сотворила фальшивую сперму из яичного белка, йогурта, кукурузной муки, воды и – почему-то – соли.

“Почему твоя голова набита всякой мутью? – снова набрасывается на себя Габриэла. – Это просто кусок грязного полиэтилена!”

Зубы покусывают кончик языка – наверное, это ужасно выглядит со стороны, думает она. Но никто ее не видит. Это обычный дом – ни камер, ни охранника тут нет.

С верхушки фикуса кто-то чирикает, будто подталкивая ее: зай-ди, зай-ди. Виолончель за плечами, наоборот, тянет откинуться назад, улечься прямо тут, на дорожке из гранулита, ведущей к дому. Но Габриэла стоит неподвижно, а ветер ворошит сухие листья у ее ног. Глубокий вдох, выдох, и Габриэле кажется, что на секунду она и ветер попали в такт.

Женщина в ярком пальто возникает неожиданно – выталкивает из подъезда коляску с ребенком.

– Конфетка! – орет карапуз в коляске.

– Ты одну уже съел! – отрезает мамаша, не замечая того, что видит Габриэла.

Конфета выпала из руки малыша и стремительно превращается в Мекку для муравьев. Сколько минут Габриэла уже так стоит? Четыре? Восемь? Шестнадцать? Тридцать две?

Если бы Йонатана спросили, почему Габриэла не заходит, он ответил бы одним словом: “Трусит”.

9:05–9:50 История

Так! Тихо! Диктую. Нация тире группа людей с общей идентичностью запятая проживающая на определенной территории запятая с общими историей запятая языком запятая традициями запятая культурой и обычаями точка.

Можно ли считать Габриэлу и Йонатана нацией? Их идентичность определена территорией (художественная гимназия), есть общая история (пусть и очень короткая), один язык (грандиозно, гротескно, инфернал), традиции (кормление уличных кошек), культура (старые книжки и виниловые пластинки), обычаи (грызть ногти), но все-таки никакая они не нация. На самом деле даже определение “пара” звучит в их случае преувеличением.

В прошлом людей объединяли семья и религия точка в девятнадцатом веке запятая с развитием национальных движений запятая старые устои пошатнулись запятая а люди почувствовали принадлежность к чему-то большему точка.

Семейная ячейка Габриэлы включает папу-молчуна, маму-говорунью и бабушку, которая предпочитает живым людям мертвых писателей.

Религиозная ячейка состоит из главной жрицы – педагога по виолончели в консерватории, ворчливого проповедника – руководителя отделения классической музыки в гимназии, его верных служек – преподавателей сольфеджио и гармонии – и прихожан, с которыми она молится – играет в струнном квартете.

С появлением Йонатана в ее жизни все устои пошатнулись, и Габриэла впервые почувствовала, что она принадлежит к чему-то большему.

Зачатки националистического движения появились одновременно с просветительским движением запятая когда ученые запятая философы и художники осмелились критиковать правительство запятая веря запятая что все люди рождаются равными и имеют право на свободу мысли запятая собственности запятая вероисповедания точка.

Йонатан пришел в класс через две недели после начала учебного года. Его посадили рядом с Габриэлой, которая боялась, что он станет барабанить по столу, списывать у нее на контрольных и от него будет разить потом. К ее удивлению, он был незаметен, неслышен и пах букетом из ПВА, свежей краски и вишневой жвачки. Дужка наушников на голове сдвигала волосы вперед, и они нависали над глазами, как черный театральный занавес.

Габриэле стало интересно, что он слушает. Немецкий металл? Английский панк? Армейские марши? Точно не Концерт для виолончели с оркестром Элгара[2]. Концерт, ставший саундтреком ее жизни.

На показ работ по визуальным искусствам Йонатан выставил скульптуру человека в натуральную величину. Тело было сделано из проволоки и картона, рулоны туалетной бумаги остроумно выступили в роли суставов, а голова из папье-маше была слегка наклонена вниз, словно человек стесняется. По рубашке в клетку, голубым джинсам и особенно по оранжевой вязаной шапочке все поняли, что это изображение декана отделения. Сюрприз ждал всех, когда Йонатан вдруг достал зажигалку и поджег свое творение.

Занялось мгновенно. В рулонах были спрятаны кубики для розжига угля.

В зал влетел завхоз с огнетушителем, директриса кричала, что это подстрекательство к убийству, но декан всех успокоил, пояснив, что это “критика власти и свобода мысли – именно то, что мы требуем от наших студентов”.

Габриэла же определила соседа по парте худшей из оценок в своем лексиконе: выеживается.

После того как Йонатан поджег свою следующую работу “Школа” – макет квадратного здания высотой с полметра, выстроенный из учебников, – он обрел свой небольшой фан-клуб. Но через неделю он поджег чучело кота в мешке, и декан отделения вызверился на него: “Это банально, это имитация, это мертвечина! Это пиромания, а не созидание! И я не удивлюсь, если в конце концов ты подожжешь живую кошку, чтобы доказать нам, какой ты особенный”.

Йонатан больше не поджигал своих работ. Не лепил, не рисовал, не писал… не созидал. Во всяком случае, на занятиях. Тут он сидел и смотрел на въевшуюся в подоконник пыль, на кучу опилок, на трещины, образовавшиеся на краске, засохшей в ведре. Учителям говорил, что ждет вдохновения или что у него болит голова, и выглядел скучающим и отстраненным.

Иногда он делал наброски прямо на серой школьной парте карандашом, который одержимо точил. Единственной, кому довелось увидеть эти нежные и робкие почеркушки, была Габриэла, сидевшая рядом. В основном это были замысловатые геометрические объекты, таинственные спирали, текучие лабиринты – все, что не могло иметь четкого названия вроде “кот”, “школа” или “декан”.

Французская революция начертала на своем флаге лозунг двоеточие открыть кавычки свобода запятая равенство запятая братство закрыть кавычки точка.

В один из первых февральских дней, напрочь лишенных свободы, равенства и братства, струнный квартет с Габриэлой в составе занялся планомерным изничтожением Квартета № 4 до минор Бетховена. Первая скрипка торопилась, вторая запаздывала, а альт просто играл другую пьесу. “Повезло тебе, что ты мертв, Людвиг ван”, – думала Габриэла. В конце урока она написала маме, что заскочит в нотный на улице Грузенберг, а оттуда уже поедет на автобусе домой.

Она искала утешения в улыбках пожилой пары – продавцов, которые знали ее по имени, – и в запахе затхлости, пропитавшем крошечный, доверху забитый нотами магазинчик. Стоя там, между полками, она наслаждалась поразительным контрастом между тишиной, царящей в магазине, и шквалом звуков, наполняющим ее уши, когда она листала случайный нотный сборник.

Несмотря на холод, небо было прозрачное, без единого облака. На Габриэле были расклешенные брюки с вышитыми на задних карманах цветами и черная водолазка, за спину закинут Деревянный медведь – ее неизменный спутник. На полпути к магазину, как раз перед поворотом с Алленби, она увидела его.

Йонатан стоял на коленях у витрины обувного магазина. По тротуару распластались полы длинного кожаного плаща. Габриэла готова была поспорить, что плащ сшит из мышиной кожи. Хоть Йонатан и стоял к ней спиной, Габриэла точно знала, во что он одет под плащом: светлый тонкий шарф, давно нуждающийся в стирке, дырявая длинная футболка асфальтового цвета, темные шорты чуть выше колена и уродливые сандалии на ужасно скрипучих липучках – униформа армии, в которой служит один-единственный солдат – он сам. В рамках своего глобального бунта этими сандалиями в начале февраля Йонатан попирал времена года. Вытянув руку, он подманивал к себе изможденное, дрожащее существо с отрезанным хвостом. Габриэла, хоть и обещала своей учительнице по виолончели, что прекратит делать это, сначала оторвала зубами изрядный кусок ногтя на безымянном пальце и лишь потом направилась к Йонатану. Деревянный медведь, словно приободряя ее, похлопывал по спине при каждом шаге. Уже вблизи она разглядела приманку – сырой ломоть лосося ярко-розового цвета. Йонатан добыл его из маки-ролла, остатки которого валялись в черном пластиковом лотке у его ног.

Габриэла немедленно представила себе, что будет дальше: кот сунется к рыбе, Йонатан обеими руками схватит его за шею, сломает ее и запихнет тушку в приготовленную для этого сумку, лежащую рядом на тротуаре. Позже он набьет из кота чучело, чтобы поджечь его на очередной школьной выставке.

– Давай уже, глупыш, – подбадривал Йонатан бесхвостого.

Голос у него был детским – возможно, из-за свистящего зуба. Хоть он и сидел рядом с Габриэлой в классе, она, считай, никогда не слышала его голоса. Если он и интересовался, “сколько осталось до конца урока”, или бурчал “извини” за то, что случайно наступил ей на ногу, то цедил это сквозь зубы.

По пальцам задней кошачьей лапы можно сосчитать, сколько раз Габриэла решалась подойти к незнакомцу противоположного пола – в смысле, к мальчику. Ее всегда останавливала какая-нибудь навязчивая мысль. Появилась такая и в этот раз: я некрасивая.

Формулировка лаконичная, но ощущение вполне развернутое. Габриэла мечтала бы вытянуться, расширить глаза-бусинки, уравнять ноющие асимметричные припухлости на груди, а еще, конечно, здорово было бы обуздать волосы, которые норовят вырасти в самых неожиданных местах на ее теле. Одним словом, на вопрос, что бы она хотела изменить в себе, Габриэла ответила бы: “Все”. А потом уточнила бы: “Все, кроме виолончели”.

– Отстань от него… – смогла наконец выдавить из себя Габриэла, но из-за наушников Йонатан не услышал ее.

Если бы я была хорошенькой, пронеслось у нее в голове, он точно услышал бы меня даже с наушниками.

Йонатан не схватил кота, не сломал ему шею и, похоже, даже не собирался набивать из него чучело. Он просто погладил бесхвостого. Потом разбросал кусочки рыбы вдоль витрины, и казалось, что кот, который грациозно передвигался от одного кусочка к другому, выбирает себе пару туфель.

Должно быть, Габриэла подошла слишком близко к Йонатану, потому что взгляды их встретились.

На картине Антуана-Жана Гро Наполеон изображен среди пораженных чумой в Яффо. Обратите внимание – он касается одного из больных солдат голыми пальцами, чтобы показать бесстрашие и поднять боевой дух.

Густые брови Йонатана рифмовались с его мясистыми губами, редкая поросль туманилась на подбородке, а кожа лица, покрытая кружевом из прыщей, была бледно-розовой. На мгновение Габриэле захотелось коснуться голыми пальцами его щеки. Вместо этого она выдавила “Привет” и почесала затылок – условный знак всех лишенных базовых социальных навыков.

Не успел он снять наушники, как она, испугавшись, обогнула его и быстрым шагом устремилась прочь. Габриэла вспомнила, как отец однажды сказал ей, что когда смотришь на нее сзади, то ее саму и не видно – просто виолончель с ножками. Хорошая шутка – из тех маленьких родительских подарков, которые остаются с тобой на всю жизнь.

Встань! Ты прекрасно знаешь, что сделал! Не перебивай меня! Я тебе не подружка, наглец!

– Встал! Ты прекрасно знаешь, что сделал! Рот закрой! Я не твой приятель, сопляк!

Габриэла оглянулась – это орал продавец, выскочивший из обувного магазина. Он был больше похож на спасателя с пляжа – загорелая лысина, тонкая цепочка и рубашка в обтяжку. Так Габриэла представляла людей, которые звонят на радио, чтобы костерить правительство, вне зависимости от того, кто у власти. И наверняка он гладит ступни женщинам, примеряющим поддельные брендовые туфли, которыми он торгует. Такие до смерти боятся жены, но геройствуют перед мальчишкой, кормящим кошек. Все произошло мгновенно. Продавец пнул лоток суши своим пошитым в Китае итальянским кожаным ботинком. Кусочки рыбы разлетелись по проезжей части, превратившись в смертельные ловушки для четвероногих. Бесхвостый отпрыгнул с пронзительным мяуканьем. Габриэла тоже попыталась закричать, но звук вырвался на частоте, не воспринимаемой человеческим ухом. Йонатан же вскочил на ноги, сунул сжатый кулак прямо к лицу продавца, и из кулака, точно из выкидного ножа, выхлестнул средний палец.

Кто напомнит классу, что мы говорили на прошлом уроке о романтическом движении?

Продавец обуви отвесил Йонатану такую пощечину, что у Габриэлы, стоявшей шагах в десяти, зазвенело в ушах. Она испугалась, что Йонатан подожжет продавца, подожжет обувной магазин, подожжет улицу, но он просто подобрал свою сумку и ушел. Резкий сигнал грузовика вывел Габриэлу из паралича.

Трудно бежать, когда тащишь на закорках Деревянного медведя, но она старалась как могла.

– Йонатан, подожди! – позвала она, задыхаясь, но ее крик снова разбился о наушники.

И лишь когда ее обглоданный ноготь коснулся его облупившегося кожаного плаща, он резко обернулся.

Йонатан приготовился к драке с торговцем обувью, но увидел Габриэлу и сдвинул с уха правый наушник:

– Это у тебя что, фишка такая – следить за мной?

– Он просто дебил… идиота кусок. Правильно, что ты ему не ответил.

– А как думаешь, почему я ему не ответил?

Йонатан достал из кармана серебристую турбозажигалку с пламенем, похожим на фиолетовый лазер. Зажег. Погасил. Зажег-погасил.

– Этот долбень еще пожалеет, что встретил меня.

Глаза Йонатана выглядели так, будто их отшлифовали наждачной бумагой.

Педагог по виолончели как-то заговорила с Габриэлой об озарении, о редчайших моментах, когда тебя осеняет, когда в сознании будто распахивается потайная дверь. Габриэла все ждала, что озарение случится с ней во время игры на виолончели, но произошло это почему-то посреди улицы Аленби в неоновом свете вывески круглосуточного супермаркета.

Перед ее глазами всплыла дверь обувного магазина, простая дверь – два стеклянных прямоугольника один над другим в алюминиевой раме. За верхним стеклом табличка, на которой черным по золотому выгравировано: воскресенье – четверг 9:00–19:00, пятница 9:00–12:00.

Габриэла бросила взгляд на мобильник: 18:14.

– У меня есть идея. Пошли!

– Куда?

– Идем, говорю!

Перед ними торжественно разъехались автоматические двери супермаркета.

– Да что с тобой? – Он бежал за ней между полками, поднимая все, что с них падало, сбитое ее неуклюжей виолончелью.

– Вот! – Она наконец остановилась. Скомандовала: – Держи! – и сунула ему в руки мешок сухого кошачьего корма весом 7,2 кг.

Быстрыми движениями она хватала упаковки с желе на любой кошачий вкус: говядина, индейка, смесь курицы и утки, печень, лосось, морская рыба и даже одна с гордым названием “Деликатес”. Родители всегда следили за тем, чтобы в ее кошельке были деньги на еду, такси и мелкие удовольствия, которые почти всегда оказывались новыми нотными сборниками. Если скажет, что купила ноты, ей поверят. Мама не отличит Шёнберга от шнауцера.

– Ну и что за план? – спросил Йонатан.

– Месть, – улыбнулась она.

Романтическое движение. Никто, конечно, не помнит.

Устроившись на автобусной остановке, они наблюдали за обувным магазином через дорогу.

Йонатан опять нацепил наушники и курил самокрутку, а она жевала щеку и переписывалась с мамой.

Я с Соней из консерватории. Познакомились в нотном магазине. Что-нибудь поедим и приеду.

Кто это Соня?

Скрипачка. Недавно приехала из России. Симпатичная. Кошек любит.

Ты лучшая! Ей повезло, что она встретила тебя. Возвращайся не поздно.

За их спинами сбрасывали с крыши в контейнер строительный мусор по трубе из бездонных ведер. Габриэла подумала, что звуки стройки – неотъемлемая часть саундтрека этого города. Вместо птиц и сверчков – скрежет и грохот отбойных молотков. Тут всегда шумно.

– Что слушаешь? – Она показала на наушники, но Йонатан не слышал ее.

Он был весь напряжен и курил папироску, будто высасывал остатки молочного коктейля через соломинку. Пожилая женщина подошла к остановке и с кошачьей улыбкой уставилась на пакет с сухим кормом, лежащий между ними.

Оба испытали облегчение, когда прибыл ее автобус.

– С начала зимы всего дважды шел дождь, – начала Габриэла, заикаясь.

Это прозвучало как начало лекции о глобальном потеплении. Она повернула голову к Йонатану, но тот был занят тушением окурка о стенку остановки.

На секунду она почувствовала, что вот сейчас им можно остановиться и разбежаться, каждому пойти своей дорогой. Планирование мести будоражило, но ожидание ее осуществления оказалось делом изматывающим и нервным. Рабочих со стройки, запыленных с ног до головы, затолкали в грузовик. Ближайший магазин одежды уже закрылся. Хозяин фотоателье с шумом опустил стальные жалюзи и вздохнул. Улица внезапно показалась заброшенной. Только автобусы носились из стороны в сторону со скоростью ветра.

Йонатан смотрел на футляр виолончели, молчаливого участника их заговора.

– Я зову его Деревянный медведь, – сказала Габриэла.

Он никак не отреагировал.

“Эти наушники начинают меня бесить”, – подумала Габриэла.

Наконец и продавец обуви повесил железный замок на дверь магазина. О происшествии, так взбудоражившем подростков, он, казалось, и думать забыл и бодрой походкой двинулся от магазина, ничего не подозревая.

Романтическое движение!

По плану Габриэлы фасад обувного магазина должен был превратиться в pop-up ресторан “Кошачья месть”. Консервы нужно открыть и расставить вдоль витрины, а сухой корм сложить высокой кучей перед входной дверью. Потом останется просто представлять выражение лица продавца на следующее утро.

В голове у Йонатана сложился другой план. Он увидел, что на обувном нет решетки, а значит, и сигнализации, скорее всего, тоже нет. Продавец, очевидно, слишком жадный, такой не станет платить за охрану, тем более что его подделки того не стоят.

– Сейчас, – сказал Йонатан, выудил кирпич из контейнера для мусора и перебежал дорогу. Габриэла поспешила за ним, а он, недолго думая, разнес вдребезги нижнее стекло входной двери.

Единственным, кто хоть как-то отреагировал на грохот разбитого стекла, был бездомный, возмутившийся, что его отвлекли от дискуссии с самим собой и нарушили ход его мысли.

Йонатан, наступая на осколки, опустился на четвереньки и полез внутрь магазина.

– Осторожно, – прошептала Габриэла, но его голова уже высунулась наружу и потребовала:

– Давай сюда мешок, Габриэла!

Впервые он назвал ее по имени. Она послушно передала ему пакет с сухим кормом и прижалась спиной к витрине. Габриэла слышала шум рассыпающегося по магазину корма и ждала полицейских сирен, лучей вертолетных прожекторов, разгневанных горожан с факелами, своих родителей… Все это исчезло, когда Йонатан постучал изнутри по витрине магазина.

– Открывай консервы и передавай мне!

Говядина, индейка, смесь курицы и утки…

Голова кружилась, виолончель все еще была за спиной, и из-за этого каждое движение становилось замедленным и неловким.

Печень, лосось, морская рыба…

Она перепачкала руки рыбьим желе, а когда поправляла мешающую прядь, и ухо.

Габриэлу замутило от запаха, но она передавала упаковку за упаковкой Йонатану, а тот разбрасывал содержимое с видом капризного шеф-повара – приправляя фальшивые “адидасы”, кожаные туфли и алые босоножки на шпильках.

Вскоре появились покупатели – черные, белые, полосатые, мамаша с котенком и даже домашняя кошка с ошейником от блох.

– Что там происходит? Я вызываю полицию! – закричали с балкона второго этажа.

– Йонатан, бежим! Бежим! Бежим!

Габриэле казалось, что она вот-вот задохнется. Только когда они были уже в трех кварталах от магазина, напряжение вырвалось из них громким хохотом.

Йонатан только теперь сдвинул наушники на затылок.

– Это было грандиозно, – сказал он, и элегантное это слово тут же обосновалось в словаре Габриэлы. – Йоу! Что у тебя с рукой?!

Она смотрела на свою руку, будто та принадлежала кому-то другому. Длинный порез от указательного до большого пальца. Когда это случилось?! Следом за жутким зрелищем накатила и резкая боль.

– Как назло, левая! – ужаснулась Габриэла.

Я диктую: романтическое движение зародилось в конце восемнадцатого века точка в отличие от Просвещения запятая романтическое движение придавало большое значение сердцу запятая эмоциям точка.

– Держи. – Йонатан стянул с шеи тонкий шарф.

– Не так уж и глубоко. – Она улыбнулась ему сквозь слезы. – Я в порядке.

– Нет. Ты не в порядке. У тебя кровь хлещет, как из крана.

Йонатан стащил с ее плеч виолончель и почтительно уложил на скамейку. Неожиданно нежными движениями перебинтовал шарфом ладонь. Ткань тут же окрасилась бордовым.

– Слушай, выглядит кринжово, – сказал он.

“Он обнимает меня, – думала Габриэла, – а у меня волосы воняют рыбьим желе”. Габриэла понимала, что надо бы позвонить маме, но она же соврала ей, что сейчас с Соней.

– Соня, – хихикнула Габриэла.

– Соня? – переспросил Йонатан. – Кто такая Соня?

– Ты Соня!

– Я Йонатан, – сказал он с опаской. – У тебя глюки?

– Хватит, мне больно смеяться.

– Ты меня пугаешь.

“У меня будет гангрена, мне ампутируют руку, и я не стану виолончелисткой. Но зато у меня будет парень”.

– Нужно везти тебя в травмпункт, – сказал Йонатан и принялся заказывать такси с телефона.

Пока они ждали, говорил с ней, чтобы она не заснула:

– Скажи, а почему ты вскрикнула: “Как назло, левая!”? Что не так с левой?

Габриэла объяснила, что правая рука просто держит смычок, а вот пальцы левой бегают по грифу.

– Как паук, плетущий паутину, – сказала она, чувствуя, что это самое глупое из всего, что она могла ляпнуть, но Йонатан прищурился, будто представляя, и резюмировал:

– Паук. Круть.

Мама не должна узнать о нем. Не потому что рассердится или что-то такое. Как раз наоборот, она будет счастлива:

– У маленькой Габриэлы наконец-то есть парень!

Она станет говорить об этом по телефону со своими подругами, задавать тысячи вопросов и покупать ей презервативы.

– Что за музыку ты слушаешь? – Габриэла кивнула на наушники на его шее.

– Я не слушаю музыку. Они ни к чему не подключены. Просто… блокируют лишний шум.

Габриэла была очарована этой идеей, и ровно тогда, когда почувствовала себя такой счастливой, из ее глаза выкатилась слеза. Он не вытер слезу, хотя их лица были близко, а позволил слезе скатиться на щеку и дальше по шее. В этом тоже Габриэла усмотрела оригинальность.

– Ты же не выкинешь ничего отстойного? Не умрешь тут внезапно, к примеру? – спросил он, с тревогой поглядывая на ее забинтованную руку.

– Если я умру, – ответила она, – то вернусь из загробного мира, чтобы доставать тебя. Я… я буду дуть на твою зажигалку каждый раз, когда ты будешь пытаться зажечь сигарету.

– Это реально может выбесить, – согласился Йонатан.

Он взглянул на телефон – свободных такси все еще не было.

– А как я узнаю, что это ты, а не ветер?

– М-да. Верно. Тогда… тогда я подую тебе прямо в ухо.

Ничто так не пугало Габриэлу, как отит. Говорят, одного серьезного воспаления уха достаточно, чтобы навсегда повредить слух.

– Кошки, к слову, ненавидят, когда им дуют в ухо.

– Вообще-то звучит очень даже приятно, – сказал Йонатан.

– Это не так. Это ужасно!

– Ну дунь!

Он приблизил ухо к ее рту, она сложила губы колечком и дунула.

К следующему уроку повторите материал, пожалуйста. Я не могу каждый раз начинать с нуля!

“Зачем все это помнить?” – спрашивает себя Габриэла, глядя на шрам на руке. Есть пугающий шанс, что это не шрам на всю жизнь. Вполне возможно, что через несколько месяцев от него не останется и следа.

Она никогда не возвращалась в тот магазин узнать, какое впечатление произвела кошачья вендетта. Это уже неважно. Это уже история.

– Хватит! – говорит она себе низким голосом. – Вернись в настоящее. В настоящем времени ты прогуляла занятия, чтобы побывать в доме у Йонатана, так почему ты еще не там?

9:50–10:05 Перемена

Звонок пробуждает удивительную бодрость в сонных учениках. Они несутся прочь из класса – кто в столовую за тостами с кетчупом, кто, с сигаретой, за здание спортзала. Мосластый джазмен отбивает на бедрах стремительный бит. Пара молодых кинематографистов страстно целуются на лестнице в бомбоубежище. Начинающая актриса кричит из туалетной кабинки: “У кого-то есть тампон?.. Прокладка?.. Катетер?!” – и заходится хохотом от собственной шутки. Через две кабинки от нее балерина-восьмиклассница засовывает два пальца глубоко в горло.

Габриэла не стоит у входа в дом Йонатана, не сидит в гостиной Йонатана и уж точно не проверяет, слепит ли солнце глаза, когда лежишь на кровати Йонатана. Больше часа Габриэла гоняла себя как арестантку кругами по переулкам, стараясь истощить мозг, высушить мысли, выкорчевать из сердца страх. Увы, пока что она достигла успеха только на поприще истощения.

Ноги дотащили ее до Парка Меир. Она укладывает виолончель боком на землю и плюхается на край пруда с рыбками. Ветра нет, но лилии на воде едва заметно колышутся, свидетельствуя о подводной жизни.

На скамейке возле пруда сидит мужчина в спортивных штанах. Габриэла пытается уловить, что же в нем ее напрягает. Наконец до нее доходит. Он без телефона.

Сегодня если человек просто сидит на скамейке и смотрит по сторонам, это уже повод обратиться в полицию. Он вызывал бы меньше подозрений, если бы смотрел снафф-видео, узнав о существовании которых Габриэла не могла заснуть. Нормальный человек должен держать в руке телефон, а этот на скамейке просто сидит, смотрит и дышит. Брр. На самом деле я тоже, отмечает Габриэла. Сижу, смотрю и дышу.

Булка в руке прохладная и мягкая на ощупь. Она подносит ее к носу. Шоколад и масло. Вместо того чтобы съесть булку, Габриэла крошит ее. Сразиться за добычу тут же подлетают всегда одетая как на похороны ворона и голубь, похожий на грязную невесту.

Ее бабушка, мудрая женщина со слабыми нервами, однажды сказала: “Чем больше у тебя прошлого, тем меньше у тебя будущего”. Кажется, только сейчас, когда прошлое Габриэлы заполнил Йонатан, она по-настоящему понимает, о чем говорила бабушка.

На зыбком фоне пруда она чувствует себя все повидавшей старухой, сидящей на берегу реки жизни. Солнечные лучи укрывают ей колени, точно клетчатый плед, но, поскольку уже середина февраля, лучи не греют. Она отпускает себя на свободу – сейчас никто не требует от нее быть нежной, умной, талантливой, отличницей, здоровой девочкой. Габриэла наполняет свои легкие прохладным воздухом и, выдыхая, сама превращается в воздух, рассеиваясь и разбрызгиваясь во все стороны. Это тот редкий момент, когда она слышит тишину и в ушах не звучит музыка.

Несколько мгновений спустя встроенный звонок, результат десятилетнего пребывания в системе образования, срабатывает, возвращает ее обратно в тело и поднимает со скамейки.

10:05–10:50 Литература

Тишина, пожалуйста. Открываем книги. Кто у нас сегодня будет читать за Креонта?

За пределами книжного кафе “Маленький принц” ветер скулит с обидой брошенного питомца, но как только за спиной Габриэлы закрывается дверь, на нее налетает умоляющий о возвышенной любви саксофон Колтрейна. Габриэла не знает этой музыки, но рада любой, если это не концерт Элгара.

Она пристраивает футляр с виолончелью между стеллажами с художественными альбомами и книгами по философии, довольная, что так избежит набивших оскомину шуточек: “Какая большая гитара! Там труп, да? А меня покатаешь?!”

Габриэла вдыхает запах желтеющих книг. Им стоило бы вложиться в освещение, думает она, но вскоре ее глаза привыкают к полумраку и она меняет мнение – на самом деле тут все идеально.

Впервые в жизни она сбежала из школы, чтобы впервые в жизни пойти к Йонатану домой, и какого черта она делает здесь?! Ее маленький заостренный носик упирается в полки, и она задирает его кверху. Рукава свитера натянуты и зажаты в кулачках. Она раскачивается вперед-назад, приятная дрожь будто щекочет затылок. Никто в мире не знает, где она. Правда, никто ее и не ищет.

Чертов Элгар, сама не заметила, как принялась мычать его.

– Нужна помощь?

Нужна ли ей помощь? – вопрос симпатичного продавца эхом отзывается в ней. Кто же, как не он, сможет ей помочь? Легкая улыбка проступает на губах. Ей приходит в голову сказать, что она ищет книгу для друга. “Я ищу книгу для друга. Он скульптор-художник и пироман, читающий по ночам, не то чтобы я была с ним ночами, я даже днем мало с ним общалась. Так что же мы за друзья, спросишь ты? Отличный вопрос, ха-ха, это фальшивый смех, да, ты чуткий человек, поймал меня. Если формально, то он не мой друг, нас свели кошки, длинная история, которая закончилась пятью швами, вот шрам, если ты не веришь. После той встречи он пропал почти на месяц. Декан сказал, что уехал за границу к своему отцу в… Я на самом деле не знаю куда, он мне не писал оттуда, и даже когда вернулся, не сообщил мне об этом. В общем, я не думаю, что знаю о нем достаточно, чтобы помочь тебе посоветовать мне, какую книгу купить ему. Я могу сказать тебе, например, что книгу «Маленький принц» он презирает. Однажды сказал мне, что был бы счастлив, если бы Пилот грохнулся на своем самолете прямо на Принца и оба сгорели бы вместе с розой. Ему вообще нравится, когда вещи горят. Хочешь немного доморощенного психоанализа? Он сжигает вещи, которые любит больше всего, чтобы не привязываться к ним. Одно время я надеялась, что он сожжет и меня. Пусть извращенное, но признание в любви… Стоп! Ты продавец книг или следователь? Куда ты суешь свой нос?”

– Нет, спасибо, – шепчет она, оглядываясь на книжные полки.

Внезапно глаза утыкаются в белое на черном имя: Антигона. Антигона?! Как будто тут знают, что в классе, где ее прямо сейчас изучают, Габриэлы нет.

Дилемма Антигоны – выбор между писаным законом и законом сердца; а что бы выбрали вы?

“Послушай меня внимательно, маленькая гречанка, у меня сейчас нет ну ни капли сил на твои моральные дилеммы. Поверь, у меня достаточно собственных. Так что пока”. Огрубевшей подушечкой пальца, способного извлечь чистейшее вибрато, она давит на корешок Антигоны, и книга проваливается между двумя другими в бездну полки.

“Если бы мое тело лежало посреди площади Рабина, – думает Габриэла, – окруженное вооруженной охраной, а надо мной кружили бы грифы, попробовал бы Йонатан похоронить меня? Хотя, если вдуматься, разве это не то, что случилось?”

Габриэла проходит вглубь старого книжного магазина и выглядывает во двор – потайной уголок с красной плиткой на полу и вымирающими томами по единой символической цене. Между круглыми столиками одинокое дерево, его ствол слаб, но упрям, а ветви воздеты в отчаянной мольбе к серому небу.

– Извините, мы не обслуживаем сейчас на улице, вот-вот пойдет дождь, – сообщает официантка-синоптик.

Габриэла не против – она слишком далеко отошла от виолончели. Она возвращается внутрь и проваливается в старое рваное кресло.

Она надувает щеки и задерживает дыхание, пока шея и лицо не багровеют. Потом зевает и растворяется в окружающем: в книгах, коврах, абажуре в цветочек, в афише независимого театра на двери туалета и даже в подстриженной бородке хипстера, который напыщенно колотит по клавишам своего макбука. Габриэла догадывается: наверняка сценарий сериала, который она никогда не посмотрит.

Какое-то время она так и сидит, пока тревога не поднимается откуда-то изнутри, точно морская болезнь. Будто ее органы отцепились от канатов вен и артерий и пустились в бурный круиз по телу. Чтобы вернуть равновесие, она находит глазами виолончель. Техника, которой ее научила в детстве мама, когда она не могла устоять на одной ноге. Такое когнитивное мошенничество, призванное сбить с толку бушующий мозг, – выбираешь объект в пространстве, цепляешься за него взглядом, мозг думает, что ты действительно держишься, и тогда ты не теряешь равновесие. Кажется, после того успешного урока мать не научила ее ничему, даже твердо стоять на своих двоих. Или Габриэле просто больше не удается обманывать свой мозг.

Когда официантка подходит к ней, Габриэла выпаливает, не глядя в меню:

– Травяной сбор и шош. Спасибо.

Травяной сбор содержит майоран, шалфей, лепестки роз и мяту, а шош – это просто сокращенно шоколадный шарик.

– Потрясающе, – оценивает заказ официантка.

Хорошая ты девочка, Габриэла, чай и шоколадный шарик. Молодец – не кофе, не антидепрессанты, не сигарету. Хотя кого она обманывает? Из всего этого она пробовала разве что сигарету. Самокрутку Йонатана. Пробовала прямо тут – во дворе “Принца”.

* * *

Ты что, Габриэла, думала, войдешь сюда и не вспомнишь? Ведь для этого ты и пришла, именно для этого, потому что трагедия-то твоя известна – она в том, что у тебя самой никакой трагедии нет. Ты не Антигона, ты второстепенный персонаж, тот, у которого нет одноименной пьесы, потому что если бы таковая имелась, то была бы смертельной скукотищей. Нет, не смертельной, просто скукотищей. Так что пей травяной чай, жуй шоколадный шарик, и то и другое будет на вкус как самокрутка.

И рот Габриэлы, вопреки любой логике, действительно наполняется дымом. Она стискивает зубы, плотно сжимает губы, но, несмотря на все ее старания, две белые струйки дыма вырываются из ноздрей.

* * *

Был ранний вечер. Йонатан, как обычно в наушниках, сидел возле одинокого дерева во дворе “Принца”. На круглом столе перед ним стояли кружка с травяным сбором и блюдце с шоколадным шариком, лежала пачка табака с фотографией гнилых зубов и пепельница, полная окурков. Он сосредоточенно облизывал край папиросной бумаги.

Габриэла подошла к его столу.

– Ты вернулся, – констатировала она очевидное, вместо того чтобы спросить, куда, черт возьми, он исчезал на целый месяц.

– О! – Он поднял взгляд. – Габриэла. – Голос подозрительно дрогнул. – Ну садись. – И указал подбородком на стул перед собой. – Что ты тут делаешь? Я думал, ты читаешь только Моцарта и всё такое.

– Смешно, – сухо сказала она.

Ей не захотелось объяснять, что зашла она в букинистический в поисках редкой книги стихов – единственной книжки ее бабушки.

– Надолго ты пропал.

Ему необязательно знать, что она считала дни. Его не было ровно тридцать семь дней.

– Ага, – согласился он, и этот огрызок ответа впился в нее как личное оскорбление.

Когда она садилась, ее серый свитер зацепился за ржавый гвоздь, торчащий из ствола дерева.

– Вот же уродский свитер, – вырвалось у нее. Йонатан услышал и не ответил.

Музыка в кафе была издевательски веселой для такой странной встречи.

– В классе сказали, что ты за границей, у отца.

Он кивнул и выпустил струйку белого дыма.

Несколько мгновений Габриэла набиралась смелости, потом сказала:

– Странно, что ты не написал мне ни слова.

– Ну да… Я был без телефона. Забыл его дома, как идиот.

– Ой, ладно! Отец что, не купил тебе новый?

– Он умолял, но я не захотел. (Ей показалось, что зубы пляшут у него во рту.) Было прикольно избавиться от этой гротескной железяки.

У кого угодно это было бы дешевой отговоркой, но от Йонатана прозвучало очень даже логично. Габриэла решила, что правильно поступила, когда не отправляла ему написанные сообщения, особенно злобные. Башня обид, которую Габриэла строила больше месяца, вмиг рассыпалась.

– Интересный эксперимент получился, – продолжил он. – Ты не можешь поговорить ни с кем, если он не прямо перед тобой. Кому вообще нужна эта хрень, которая нон-стоп в прямом эфире сообщает всем, где ты находишься и с кем разговариваешь? Ты вообще понимаешь, что любой начинающий хакер может посмотреть все, что мы когда-либо забивали в строку поиска, или разглядывать нас через камеру на телефоне даже в самые интимные моменты.

Габриэла всеми силами старалась не представлять себе, что именно Йонатан имеет в виду. Интимные моменты, боялась она, не включали плоских карлиц в маечке и с виолончелью. Хотя кто знает…

“Поздравляю, Габриэла, – разозлилась она на себя, – ты достигла нового дна. Кто вообще сказал тебе, что Йонатан смотрит такие вещи? Да все смотрят”, – ответила она себе, но тут же поняла, что “все” – уже достаточно веская причина для Йонатана не делать этого.

Он разразился антиутопической речью о людях, которые вживляют себе под кожу чип. А она тем временем пыталась понять, что в нем изменилось. Волосы немного отросли, побледнел. Где он был? На Северном полюсе? В Трансильвании? В криокамере?

– А где именно ты был?

– За границей.

– Заграница большая. Уточни локэйшн!

Она использовала чужое слово, чтобы вопрос прозвучал непринужденней.

– Хотите заказать? – спросила длинная официантка в короткой кофточке.

– Я возьму… как у него.

– Травяной сбор и шош? – уточнила официантка.

– Да, спасибо, – ответила Габриэла.

Так она узнала, что входит в чайный сбор и что шош – это сокращенно “шоколадный шарик”.

Ей ужасно хотелось поговорить. Но сначала у нее не было ни одной идеи, что сказать, потом слишком много идей, и она молчала, пока официантка не вернулась с заказом.

– Кстати, для протокола, – вдруг сказал Йонатан. – Я ненавижу “Маленького принца”. Менторская гротескная фальшивка. Лучше бы в самом начале книги Пилот грохнулся прямо на Принца и они сгорели бы вместе. И с розой.

Габриэла не знала, как реагировать, да и не чувствовала, что от нее этого ждут.

Она запихнула шоколадный шарик целиком в рот и долго жевала. Когда же захотела проглотить, поняла, что шош стал в горле комом и его придется растопить, если она хочет, чтобы он все-таки продвинулся дальше. Она глотнула чая и обожгла губы. Этого сражения Йонатан даже не заметил – сидел с закрытыми глазами, обхватив лоб с обеих сторон руками.

– Голова болит? – Она сунула руку в рюкзак. – У меня есть таблетка, тебе сразу станет…

– Не-е, колеса отстой. – Он открыл глаза и встал. – Я на пару минут. Отолью.

Ну почему мальчишкам всегда нужно объявить, что именно они собираются там делать, подумала Габриэла. В классе девочки говорят: “Мне нужно выйти”, а ребята всегда: “Мне в туалет нужно!” Она воспользовалась его отсутствием, включила камеру телефона и посмотрела на себя.

“Брови стали как у мамы”, – с грустью подумала Габриэла.

Только сейчас, оставшись одна, она снова разозлилась. Какого черта он не связался с ней, когда вернулся в Израиль? И он собирается прийти в школу? И как вообще возможно такое, что он не спрашивает о ее ране, он что, не заметил шрама? В последний раз, когда он видел ее, она была на грани обморока, а может, даже смерти. Следующий вопрос, обращенный уже к самой себе, прозвучал ледяным тоном: “С чего вдруг ты взяла, что он тобой вообще интересуется?” Габриэла решила уйти, не дожидаясь его. Пусть это и слишком мелкая месть, но будет правильно тоже внезапно исчезнуть. Пусть ищет ее. Но тут Йонатан вернулся с маленькой книжкой в руке:

– Читала? Надеюсь, нет.

На синей обложке – желтый квадрат, и под ним имя автора и название книги. Габриэла перевернула книгу. На обороте ни слова. Габриэла редко читала книги, но, с другой стороны, только на этой неделе она прочитала две части из Сонаты для арпеджионе и фортепиано Шуберта и еще одну часть из Сонаты для виолончели Дебюсси, а первую часть Концерта для виолончели Элгара она вообще читает постоянно уже полгода.

– Вроде нет.

– Отлично! Тогда это тебе. Прости, что вот так вот исчез.

Только это ей и требовалось. После этих слов мир вокруг преобразился. Неприятная бодрая музыка сменилась на индийский инструментал, официантка опустошила пепельницу, а чайный сбор достиг нужной температуры.

– Здесь есть суперский отрывок. Хочу, чтобы ты его прочла.

Он пододвинул свой стул ближе и открыл книгу, предлагая ей посмотреть вместе с ним. Его лицо так близко.

– Секунду, сейчас найду…

“Он мне ничего не должен, а он вот тут, рядом. Он тут со мной”. От запаха жевательной резинки со вкусом вишни у нее закружилась голова. Плечо касалось плеча. “Ты не на уроке виолончели, – одернула себя Габриэла, – не сиди так прямо”.

Она вдруг так испугалась, словно он собирается тестировать ее по прочитанному, и слова запрыгали перед глазами. Йонатан быстро скрутил и закурил еще одну сигарету, он наблюдал за Габриэлой с такой гордостью, будто сам это написал.

– Грандиозно, а?!

– Ага, – улыбнулась Габриэла. – Теперь я поняла, кто твой кумир.

Разве она могла знать, что это вызовет такую реакцию.

– Кумир?! – Он вырвал книгу у нее из рук. – Нет у меня никаких кумиров!

– Эй! Я просто имела в виду, что этот Холден немного тебя напоминает. Все время курит и думает, что все вокруг фальшивые.

– Ты зря тратишь время на виолончель, поверь мне, такого блестящего литературного анализа “Над пропастью” мир еще не слышал. Разве что Марк Чепмен понял эту книгу так же глубоко, как ты. Ты хоть знаешь, кто это? У человека, убившего Джона Леннона, была эта книга в кармане в день, когда он… Ты хоть про Джона Леннона слышала?!

Она даже не успела ответить. Казалось, нет на свете ничего, что успокоило бы Йонатана. Он судорожно схватился за шею и резким движением – Габриэлу будто по лицу ударили – надел наушники и ушел.

Габриэла помнила, что наушники у Йонатана для того, чтобы “блокировать лишние шумы”. Теперь лишний шум – это она.

Она ждала, хотя и было ясно, что он не вернется. Габриэла в жизни не закатывала истерик – ни когда ее дергали за волосы в детском саду, ни когда над ней издевались в автобусе во время школьных экскурсий. Вот и сейчас она не стала ломать стулья и переворачивать столы, а просто сделала то, что в ее мире считалось экстремальным. Взяла дымящийся окурок, который Йонатан оставил в пепельнице, и глубоко затянулась. Во рту распространился тухлый привкус, и она зашлась в долгом кашле, закончившемся слезами.

“И кто из нас двоих в этой истории трагический герой, – думала Габриэла, – он или я?”

Как-то раз на уроке литературы она перерисовала с доски таблицу с характеристиками трагического героя.

Отличается от обычных людей – подходит нам обоим, хотя отличия, похоже, не в лучшую сторону.

Принадлежит к высшему классу, что подчеркивает его падение – оба. Все ученики художественной гимназии – своего рода гниловатая элита.

Измучен безмерными страданиями – оба.

Не идет на компромиссы с реальностью – Йонатан.

Грех высокомерия, грех тщеславия – похоже… это я. Всегда считала себя особенной.

Чайный сбор остыл и сделался горьким. Уцелевший шош глядел с тарелки циклопьим глазом. Габриэла посылает пальцами сигнал вверх, в эфир, и официантка идет за счетом.

К следующему уроку я бы хотела, чтобы вы изложили своими словами все выступления хора в пьесе.

Взгляд Габриэлы натыкается на коробку с подержанными стихотворными сборниками, выставленными на распродажу. Стоп!.. Верхняя книга в пачке сигналит ей: “Да, да!” – а Габриэла такая: “Не может быть!” – а редкая книга ей: “А вот и может!”

“Глубже моря” – единственная книга стихов, написанная Ципорой Голомб, когда-то молодой поэтессой, а сейчас бабушкой Габриэлы. Книга вышла задолго до рождения Габриэлы, была жестоко разгромлена тремя критиками и заставила автора обойти книжные один за другим, чтобы скупить и уничтожить все экземпляры.

И все же вот он, последний выживший. Выживший, чтобы свидетельствовать от имени всех жертв.

Габриэла добавляет к счету пять шекелей за редкое сокровище. Резким движением забрасывает виолончель за спину и пристраивает рюкзак на груди. Как только Габриэла выходит, на нее набрасывается февральский ветер и облизывает ей уши холодным языком.

10:55–11:40 Иврит

Благословенные часы свободы утекают неумолимо, она должна вернуться домой сразу после уроков, иначе попадет под ледяной водопад бесконечных “Мы живем в ненормальной стране – кто выходит из дома без телефона?!”, “Как может быть, что твое будущее важнее для меня, чем для тебя?”.

“Вперед, к дому Йонатана”, – шепотом подстегивает она свои ноги, и они послушно припускают по улице Кинг Джордж мимо безмолвных манекенов в витринах, мимо магазина “Все за доллар”, мимо яркого ларька с соками. Габриэла не замечает всех этих красот, она читает на ходу: “Роза была и останется розой, только ты измени́шься сто раз”. Строфа, позволившая критикам испить крови молодой поэтессы, отзывается в сердце внучки. Габриэла знает одного такого, который все время меняется. Один раз…

Оторвав взгляд от книги, Габриэла обнаруживает, что ноги, вместо того чтобы доставить к дому Йонатана, привели ее на улицу Буки Бен Яглом, где живет бабушка.

“Я же сказала: к дому Йонатана!” – ругает она свои белые кеды, но в ней уже зреет подозрение, что, скорее всего, виновата книга. Книга хочет вернуться к порвавшему с ней автору.

“Прости, – мысленно обращается Габриэла к книге, – но вам придется встретиться без меня. Бабушка наверняка рада будет меня видеть и не будет ругаться из-за того, что я прогуляла школу, а когда я сниму со спины виолончель, она скажет, как всегда: «Почему ты не выбрала пианино, девочка? Никому не придет в голову таскать на спине Стейнвэй». Она угостит меня шоколадом, который непременно будет горьким из-за ее бесконечных обид на маму, которая не умеет слышать никого, кроме себя, и на мое поколение, которое не читает книг. А я скажу, что как раз прочла совершенно прекрасную книгу стихов, и покажу ей тебя, и тогда… Кто же знает, что она сделает тогда. Может, как Йонатан, сожжет тебя на моих глазах, а может, станет шумно дышать, сцепив зубы”.

Нет, нет, нет, этого ей сейчас не выдержать, решает Габриэла и опускает “Глубже моря” в серебристый почтовый ящик, на котором черным маркером написано: “Голомб”.

“А вы, – Габриэла снова обращается к ногам, – вы предатели. Я вам не Красная Шапочка, а даже если бы и была ею, то должна идти не к бабушке, а к волку! Кру-гом! Домой к Йонатану, шагом марш!”

Когда она выходит на улицу, ее встречает глухой гром. Тонкие капли впитываются в волосы и впиваются в лицо. Ей хочется остановиться и позволить дождю намочить свитер, джинсы, залить кеды, но Деревянному медведю, с которым она, как цыганка, таскается по миру, промокнуть нельзя.

Усталый охранник смотрит в небо, словно инопланетянин, который ждет, когда его заберут домой. Он кивает на футляр на спине Габриэлы:

– Это у тебя что? Гранатомет?

Она не отвечает.

Зайдя в Дизенгоф-Центр, Габриэла растерянно озирается – она будто раскрыла ужасный заговор. Пока дети заперты в загонах системы образования, в торговом центре, оказывается, полно людей, которые лениво прохаживаются, делают покупки, потягивают зеленые смузи и, похоже, просто наслаждаются свободой. Она тоже бродит по магазинам, пока не высыхают волосы и не испаряются мысли. Время становится текучим – возможно, благодаря желтому освещению, не различающему день и ночь, или жидкой поп-музыке без начала и конца, льющейся из динамиков.

Какой у нее сейчас урок? Невинный вопрос, промелькнувший в голове, неожиданно крепнет, разрастается и вскоре заставляет Габриэлу по-настоящему страдать.

Она прокручивает в голове расписание на среду. Математика, история, литература… Забуксовав, начинает сначала уже в голос: “Математика, история, литература…” Идущие навстречу люди останавливаются, думая, что она обращается к ним, но она не обращается, Габриэла вообще их не видит. Математика, история, литература… Пот стекает вдоль швов майки, корсет стыда стягивает грудную клетку под свитером, она пытается вызвать в памяти страницу расписания, приклеенную к шкафу в ее комнате: математика, история, литература и… тупик! Модель с плаката в витрине магазина показывает ей язык – ты никогда не вспомнишь, какой сейчас урок, и умрешь от отчаяния. Габриэла показывает язык в ответ, и рот сам собой неожиданно выкрикивает искомое:

– Язык!

– Что?! – шарахается от нее пожилая женщина с ходунками.

Габриэла бормочет извинения. Четвертый урок, “Выразительные средства иврита”, конечно. Но какая разница, какой сейчас урок? “Тьфу, Габриэла, – она теперь обращается к себе во втором лице, – знала бы ты, как я от тебя устала”.

Привет, как ваши дела? Юваль, все хорошо? Тогда не пристраивай голову на стол. Роми, ты подстригла челку? Наконец-то видны твои прекрасные глаза. Я хочу начать сегодняшний урок с соревнования – девочки против мальчиков. Тема: распространенные языковые ошибки. Готовы? Ну! Не будьте такими тугодумами… команда-победитель освобождается от сегодняшнего домашнего задания! О, проснулись! Отлично! Отвечать, только поднимая руку. Итак, первый вопрос – как правильно: парАлич или паралИч?

Пока ее одноклассники учат родной язык, как репатрианты, только что сошедшие с корабля, Габриэла опирается на перила третьего этажа Дизенгоф-Центра. Почему они не натянули сетку безопасности или что-то в этом роде, это же так просто – перекинуть через оградку одну ногу, затем другую и сорваться вниз. С этой мыслью на Габриэлу опускается завораживающее спокойствие, но тут же она представляет себя с парализованными ногами, но вполне уцелевшими руками. Мама, конечно же, заставит ее продолжить играть. Может быть, она даже вспомнит Ицхака Перлмана, который в детстве переболел полиомиелитом, что не помешало ему стать одним из величайших скрипачей в мире. Габриэла в ответ заорет на нее: “Скрипка – не виолончель!” Никогда раньше она не кричала на мать, но, может быть, в такой ситуации и осмелится.

“Почему мы не можем поменяться, чтобы ты немного понес меня?” – жалуется она своему Деревянному медведю. Взяла его с собой утром, чтобы не вызывать подозрений, так как день заканчивается уроком по музыке, но расплата за это алиби нелегка.

Гадкий привкус наполняет рот Габриэлы. Ей чудится, что язык раздулся, как губка. Может быть, просто слишком много слюны во рту? Похоже, она проголодалась. Запах пиццы заставляет ее сесть перед стеклянной стойкой. Заодно можно и отдохнуть. Она заказывает треугольник.

Как правильно: клеЮт или клеЯт?

– Откуда я тебя знаю? – спрашивает продавец пиццы. – Ты снималась где-то?

– Нет.

– Не-е! Точно снималась. – Он выкладывает ломоть “Маргариты” на прямоугольную картонку. – Это ты была в рекламе “Зары”? – Тон вежливый, так что Габриэла не понимает, издевается он над ней или нет. – Может, “Фокс”? “Кастро”? “Интимисими”?

Вот же убожество. А уж какое она сама убожество, раз на мгновение поверила ему.

– Топпинг? За мой счет. – Он подмигивает. – У меня есть грибы, есть оливки, есть кукуруза. Что смешного?

– Ничего, ничего, это я о своем. С тобой вообще не связано.

Но связь есть. В шестом классе у Габриэлы появился телефон – ее первый мобильник. Она скролила интернет, как и все, и находила, как и все, фильмы, которые не для всех, но которые смотрят все. И там она увидела женщину, которая… неважно. С тех пор она не ест кукурузу.

Иногда она думает, что, может, Йонатан – это как то видео, что ранило ее, видео, которое лучше бы она вообще не смотрела.

– Тебе нравится молотый чеснок? Ничего нет круче молотого чеснока.

Габриэла совершает самую распространенную ошибку поедателей пиццы – вгрызается в треугольник, пока тот еще горячий.

– Обожгла язык?

Пока она пытается справиться с немотой, продавец с белыми от муки руками и кривым носом – возможно, результат драки, в которой он проиграл, – продолжает упорствовать:

– Ой! До чего у тебя маленькие зубки! Совсем как у пираньи. А я, вот глянь – кролик. – Он обнажает выступающие передние зубы. – Можно спрошу, сколько тебе лет? Не стесняйся – мне прям нравится, что ты такая юная. А что ты здесь делаешь в это время? Ты не похожа на прогульщицу. Убегаешь от кого-то? Хочешь спрятаться со мной? Можно под прилавком. Иди, глянь.

“Я в общем-то не голодная совсем”, – решает Габриэла и выбрасывает надкушенный треугольник в мусорную корзину.

– Эй, да в чем твоя проблема?!

Как правильно: оплатить еду или оплатить за еду?

– Пятнадцать шекелей! – провозглашает продавец.

Габриэла перебирает монеты, чтобы заплатить и поскорее уйти, но мелочи не хватает. Она протягивает двадцатку и ждет сдачу, пристраивая виолончель на спину.

– Хочешь сдачу? Тогда улыбнись. Что я такого попросил у тебя – улыбочку!

Габриэла решает плюнуть на сдачу и уходит.

– Ну и вали, карлица! Иди, иди. Умри целкой! – кричит ей в спину продавец. – Спасибо за чаевые!

Сдача звенит в пустом стакане для чаевых. Этот звон, прозвучавший необычно громко, заставляет Габриэлу резко остановиться и вернуться назад.

– Чем могу быть полезен? – спрашивает продавец с улыбкой будто из плавленого сыра.

Габриэла выстреливает средним пальцем.

– У меня тоже есть, но настоящий, – ухмыляется продавец, – хочешь глянуть?

Габриэла засовывает указательный палец в рот, глубоко в горло. Какой-то особенно гадкой рвоты не получается – просто кукурузные хлопья с миндальным молоком, желчь со вкусом вишневой жвачки, травяной сбор, картонное тесто, сырное крошево и томатная паста. Блевать Габриэла не умеет, но этого хватает, чтобы испачкать прилавок и стекло витрины.

Продавец орет, но Габриэла, как никогда спокойная, достав из металлической коробочки салфетку с рисунком пиццы, вытирает рот и уходит. Виолончель на ее спине, кажется, стала легче.

Девочки победили! Молодцы девочки!

Победный марш Габриэлы завершается у винтовой лестницы. Ее колотит. Она смотрит на шрам на руке и потирает костяшки пальцев.

В уголках глаз жжет так, что кажется, сейчас вспыхнут ресницы. Лишь когда Габриэла принимается тихонько мычать тему первой части Элгара, она снова начинает ощущать себя – сперва будто со стороны, а потом и всю целиком. Закадычный друг, Деревянный медведь, обнимает ее сзади, как она его, когда играет.

Обстоятельство – второстепенный член предложения, обозначающий время, место, причину действия или отказа от него…

Габриэла, решив пока не думать, куда она направится дальше, поскольку ничего путного в голову не лезет, переходит во второе здание Дизенгоф-Центра, выстроенного как пара легких. Там у нее наконец получается раздышаться.

Она разглядывает витрину тату-салона. Несмотря на то что в классе уже как минимум у шестерых есть татуировки, сама она знает, что никогда не решится на это.

Прямо перед этой витриной Йонатан заявил: “Я не буду делать татуировку, потому что это навсегда, а я намерен измениться”, а она – черт его знает, откуда это взялось – сказала: “Сделай татуировку хамелеона”. Он тогда прямо-таки пришел в восторг от ее ответа, но, понятное дело, никакого хамелеона набивать не стал.

“Придется смириться с тем, что сегодня все будет напоминать мне о Йонатане, – думает Габриэла, – от шоколадного шарика и татуировок до… слона!”

Она направляется к знаменитой галерее, где установлена самая необычная конструкция, когда-либо оказывавшаяся на детской площадке. Над матами возвышается серый слон в натуральную величину, у которого между двумя изогнутыми бивнями прячется хобот, а из разинутой пасти спускается красный язык в виде лестницы. Малышня вскарабкивается по ней и исчезает у слона в брюхе. Самые мелкие еще в подгузниках, другие постарше – шустрые, как ниндзя. Тех, кто попал в пасть слона, поджидают кромешная тьма и встреча с сонмом вирусов. Большинство детей не задерживаются внутри ни на миг и тут же вылетают к родителям, ожидающим с другой стороны, у подножия горки, выходящей прямо из задницы слона.

По цели высказывания предложения разделяют на повествовательные, вопросительные и побудительные.

– Однажды извращенец, который изобрел это сооружение, будет привлечен к ответственности, – сказал тогда Йонатан, втягивая Габриэлу за собой внутрь слона.

Было поздно, детей в зале уже не было, но в воздухе еще пахло протертой едой, влажными салфетками и полными подгузниками. После долгих уговоров Йонатана, который уверял, что никто не станет красть штуковину такого размера, Габриэла решилась оставить виолончель снаружи слона. Часы, которые они провели в тот день вместе, можно назвать самым длительным периодом их отношений. Он тогда просто взял и предложил: хочешь встретиться вечером в Центре? Это была отличная альтернатива вечернему кинофакультативу. После бегства Йонатана из “Принца” Габриэла думала, что не простит его ни за что и никогда, но на следующее утро на парте ее ждал карандашный набросок – ее портрет с крыльями и хвостом.

У слона в животе воняло, было темно и уютно. Из-за эха они говорили шепотом. Йонатан светил фонариком своего телефона по сторонам, будто археолог, нашедший древние наскальные рисунки. Вместе они изучили и любовные послания, и похабные ругательства – свидетельства того, что тут побывали их сверстники. К счастью для всех, большинство посетителей слона пока еще не умели расшифровывать петроглифы.

Они с Йонатаном тогда играли в “перевернутые песни” – игра, которую изобрела бабушка Габриэлы. Берешь известную песню и меняешь в ней каждое слово на противоположное. Йонатан порадовал, превратив “Маленький зайчик попал под трамвайчик” в “Большой вурдалак напал на кадиллак”, но Габриэла выиграла, когда из “А малышка Йонатан ходит в садик по утрам”[3] соорудила “Годзилла Габриэла ночами Элгара хрипела”.

– Ты просто гений! – Если Йонатан иногда и говорил комплименты, то почему-то всегда при этом закрывал глаза и качал головой.

– Если и есть слово, которое я ненавижу, так это “гений”, – вздохнула Габриэла. – У нас в школе всех считают гениями.

– Всех, кроме меня. Я банальный. И это правда.

– Дать тебе пощечину? Или сам справишься?!

Йонатан неожиданно со всей силы ударил себя по лицу.

– Эй! – Габриэла схватила его за руку. – Ты больной?!

– И банальный, – улыбнулся Йонатан.

– И о-о-очень взрослый. – Она направила на него луч фонарика.

У него все было густым: брови, волосы, нос, губы. Он был реальным, настоящим. Не то что она, с чертами лица, будто нарисованными тонким карандашом. Но при этом Габриэла чувствовала, что ее душа прикована к реальности, а его вибрирует, вспыхивает и гаснет, как пламя.

– Эй! В глаза светишь, инферналка! – крикнул он и сдвинул наушники с затылка на уши.

Уже не в первый раз она видела его таким. Как растение, засохшее в одно мгновение. Она включила телефон и написала:

Я сказала что-то, что тебя расстроило? Это единственное, что она придумала, чтобы пробиться сквозь его молчание.

Йонатан глянул на полученное сообщение и настучал в ответ:

Нет.

Тогда что случилось?

Не знаю.

Оставить тебя в покое или продолжать доставать?

Не знаю.

А что ты вообще знаешь?

Не знаю.

Ты хочешь, чтобы я ушла?

Не знаю.

Целоваться хочешь?

Габриэла первой выключила телефон, а следом и Йонатан свой. В утробе слона снова воцарилась непроглядная темень, снаружи, как в дешевом фильме ужасов, доносилась бесконечная музыка Дизенгоф-Центра.

Ей не нужен был свет и вообще зрение, чтобы разглядеть его рот, мясистые губы, пляшущие зубы и темно-розовый язык. С невообразимой храбростью Габриэла приблизила к нему лицо и наткнулась на нос.

Оба подавили нервный смешок. Их пальцы переплелись. Йонатан дрожал.

Поцелуй. Влага касается влаги.

Отпрянули.

Снова наклоняются и сближаются лица. Жар встречается с жаром. Шероховатое касание. Дыхание. Зубы задевают зубы – клак. Его нижняя губа между ее губами. Звук чавканья сапог по грязи. Прядь ее волос попадает в рот и выталкивается наружу. Вкус – вишневая жвачка. Время – бесконечность.

Дзиньк – бесконечность окончена. Это на ее телефон пришло сообщение. Дзиньк – на его тоже. Обидно, но оба они, как заколдованные, откликнулись на племенной зов. В школьном чате видео с приказным хэштегом #смотретьсрочно. По условному рефлексу или скрывая смущение от оборвавшегося поцелуя, как бы то ни было, они повиновались.

– Что за дерьмо! – прошипел Йонатан.

Они смотрели видео, а их тени в утробе слона удлинялись, будто пытаясь оторваться и сбежать.

– Вот суки… Выключи!

Снова воцарились мрак и тишина, но уже совсем иные.

Йонатан резко вскочил и выскользнул из слона наружу. Когда Габриэла вылетела за ним, коридор был пуст, будто все люди в мире сейчас где-то сидели и смотрели видео с Габриэлой и Йонатаном в главных ролях – двадцать секунд, снятых без их ведома в тот день.

На галерее между книжным магазином и слоном пристроился секс-шоп. В витрине стояли два гротескных манекена: мужчина с кляпом во рту и прищепками на сосках и Чудо-женщина с плеткой в руке. Йонатан и Габриэла остановились перед витриной и принялись дурачиться, вести за манекены беседу, будто это самая заурядная пара.

– Дэвид, где пульт от телевизора?

– Лили, я ничего не хочу слышать, дочку на капоэйру сегодня отводишь ты!

– Дэвид, я не понимаю ни слова, вынь уже яблоко изо рта.

Им тогда было дико смешно, а сейчас смеялся весь чат, в котором выложили видео, вот только озвучка была совсем другая. Совсем не смешная, а грубая и мерзкая. Габриэла и представить себе не могла такого даже в самых жутких кошмарах. Телефон разрывался от комментариев. Ролик определенно стал гвоздем программы на кинофакультативе.

* * *

– Мама, там девочка, и она меня не плапускает.

– Попроси ее, скажи – пожалуйста, дай мне пройти, я хочу кататься.

– Но… но… она слиском больсая девочка!

Мать сюсюкающего молокососа заглядывает слону в пасть. Габриэла моргает, глядя на нее из темноты, как девушки из новостей, которые выводят из подвала психопата.

– Уйди оттуда, пожалуйста, ты пугаешь детей. Эй! Ты меня слышишь?

Габриэла кивает, словно ждала, пока кто-нибудь разбудит ее – если не поцелуем, то окриком. Она выкатывается из задницы слона, ошарашив пожилую женщину, ожидающую в конце горки.

– Тьфу ты. Напугала! – улыбается старушка и скалит зубы. Зубы у нее искусственные – слишком белые, парик на голове покосился, помада потрескалась, а огромная грудь колышется после каждого движения. Эта старушенция, явно из приличных и религиозных, совсем не похожа на ее бабушку, саркастичную атеистку, но Габриэла с радостью бросилась бы в ее объятия, которые та распахнула, поджидая внука.

11:40–11:55 Перемена

Габриэла сбежала из школы не для того, чтобы шататься по Дизенгоф-Центру. Украденное у расписания время позорно растрачено впустую. Она должна немедленно уйти отсюда и добраться до… Виолончель!!! Где виолончель?!

– Кто приехал к бабуле?

Внучка влетает в объятия бабушки, захлебываясь от счастья:

– Еще!

– Извините, – едва удается произнести Габриэле. – Вы не видели виолончель?

– Простите? – сверкает зубами бабушка.

– Черный футляр… – бормочет Габриэла. – Минуту назад он был…

– Еще! – настаивает внучка.

– Никто не видел виолончель? – бормочет Габриэла, обращаясь к мамашам вокруг.

– Что она ищет? – переспрашивает какая-то из них.

Другая отвечает:

– Я не поняла. – И обращается к Габриэле, сюсюкая, точно с маленьким ребенком: – Что случилось, милая?

Габриэла непроизвольно дергает молнию на рюкзаке на груди, но вспоминает, что телефон остался дома. Нельзя из дома выходить без телефона. Это вопиющая безответственность! С другой стороны, а кому ей звонить? Маме, которая не знает, что она прогуливает школу? В консерваторию, одолжившую ей на год инструмент стоимостью в сорок тысяч шекелей? Йонатану?

Она озирается сквозь слезы: уголок с матами, уголок для пеленания, кофейный уголок, ближний угол, дальний угол… Сколько углов может быть на одной игровой площадке?

“Если тебе, Габриэла, удастся сдвинуть с места одну ногу, возможно, другая нога и согласится последовать за первой”. Колокол вины начинает биться в пространстве между ушами.

Дин. Дон. Дин. Дон.

Внучка, в очередной раз переваренная в слоновьем брюхе, плюхается на попу и тут же объявляет:

– Еще!

– Перерыв, – умоляет бабушка.

– Не перерыв! – требует малолетняя диктаторша. – Еще!

Виолончели. Дин. Нет. Дон.

11:55–12:40 Библия

“Боже!.. Боже!.. Какая же ты инфантильная, – клянет себя Габриэла. – Зачем тебе нужно было лезть в слона и вызывать призраков прошлого?”

Игровая площадка во власти хаоса. Человечий детеныш пытается накормить яблоком младенца в подгузниках, папаша тащит своего первенца в тряпичной переноске, а детишки всех видов и мастей один за другим карабкаются по лестнице и исчезают в слоне-ковчеге.

Может, когда она пришла сюда, виолончели за спиной уже и не было?

“Иди и ищи”, – гудит в ней рефрен, точно древняя заповедь.

И пойдет Габриэла и обыщет вдоль и поперек весь Центр.

– Простите, – обращается она к двухметровому татуировщику. – Я не оставляла у вас большой черный футляр?

– Большой черный футляр? – Его сросшиеся брови лезут на библейский лоб. – Не видел, сорян. Ты в норме? Стакан воды?

Но у Габриэлы нет времени на добрых Голиафов.

Она надеется расслышать тихое рычание Деревянного медведя, но ее уши обожжены музыкой, сочащейся из всех динамиков Центра. Подумать только, еще недавно это казалось ей идеальным саундтреком для влюбленных, а теперь словно сам ад стучит в висках барабанной дробью.

Габриэла идет обратно по своим следам, чувствуя себя плакальщицей, угодившей на свадьбу.

Ее спина не прикрыта виолончелью, и она чувствует себя обнаженной от затылка до ягодиц. Габриэла не узнает своего отражения в витринах. Это всегда были виолончель и она, она и виолончель. В любви и согласии.

Утрата виолончели означает конец музыкальной карьеры – консерватория потребует полную плату за инструмент. С непокрытой головой будет ходить она на заработки после уроков – официанткой, няней, наркодилером, пока не вернет родителям долг. А у того, кто работает целыми днями, нет времени готовиться к концертам.

Не раз молила Габриэла об избавлении от виолончели, а вместе с ней и от панических атак, бесконечных занятий, израненных пальцев, боли в суставах – так почему же она теперь чувствует, будто мир ее рухнул?

Габриэла наблюдает издалека за продавцом пиццы – тот натянул футболку на лицо, явно спасаясь от запаха блевотины. Там нечего искать, она отлично помнит, как виолончель и она уходили с высоко поднятой головой.

– Извините! – Она пытается перекричать электрогитару, которую тестирует старый рокер в магазине музыкальных инструментов. – Я ищу виолончель, может быть, я…

– Виолончель? Конечно! – восклицает продавец, и глаза Габриэлы озаряются надеждой. – Этажом выше в отделе струнных.

– Я ищу свою виолончель, – выдавливает она.

– Прекрасно! Надеюсь, вы найдете ее у нас. Думаю, вам подойдет половинка или три четверти.

Когда злодеяние Габриэлы будет раскрыто, а оно будет раскрыто, то мама не станет терзать ее плетьми и не бросит в яму со скорпионами, она просто одарит ее взглядом, полным разочарования, и шумно вздохнет. Вдох, который через ноздри втянет в себя весь Божий мир. Но Габриэла желает заслуженной кары – порки мокрыми розгами, побиения камнями на городской площади, травли или, на худой конец, изгнания.

– Ты сама слышишь, что говоришь? – Чирикающий голос, который сразу попадает во внутреннюю фонотеку Габриэлы, принадлежит мужчине, чья щетина похожа на порезы. Тот стоит, прислонившись к окну магазина “Сделай сам”, и топает ногой: – И что, по-твоему, я должен сделать?! Ограбить банк? Где я возьму сорок тысяч шекелей? Я тоже хочу видеть сына, он и мой ребенок!

Не случайно, думает Габриэла, он назвал точную стоимость виолончели. Может быть, это и есть урок, который она должна усвоить, – помочь ближнему? Я готова продать виолончель, чтобы этот мужчина мог узреть свое дитя, с жаром решает Габриэла. Но для этого виолончель сначала нужно отыскать!

Похоже, это заслуженная кара для сбившейся с пути. Если бы она только дошла до дома Йонатана, как и собиралась. И тогда – Аллилуйя!

Или если бы развернулась на полпути и успела бы ко второму уроку – Аллилуйя!

Или если бы не пошла в школу, а вернулась домой, сослалась на месячные, мигрень, да на что угодно… но нет!

Она кружила, кружила, кружила по Центру… Стоп! Магазин виниловых пластинок!

Она не может вспомнить, заходила ли она туда сегодня в своих долгих скитаниях по Центру, но нельзя же полагаться на неверную память.

С каждым шагом в Габриэле растет уверенность, что в магазине винила ее ожидает избавление. Расстояние между рядами пластинок слишком маленькое, чтобы пройти с виолончелью на спине, поэтому если она заходила туда, то ей бы пришлось ее снять. Предвкушение встречи жаром разливается по спине.

* * *

– У меня для тебя подарок, – объявил Йонатан, выйдя из магазина пластинок в тот первый и единственный раз, когда они вместе были в Центре, ровно перед тем, как все пошло не так.

– Какой подарок? – расчувствовалась она. – А где он?

– Уже у тебя. – И Йонатан кивнул на виолончель.

Габриэла расстегнула карман чехла и остолбенела, обнаружив там пластинку, которую разглядывала в магазине. На обложке фотография – Жаклин Дю Пре и Даниэль Баренбойм. У нее русые волосы, глаза полуприкрыты, руки обнимают виолончель, точно любимого питомца. У него черные волосы, короткие бакенбарды и надменно приподнята левая бровь. “Элгар. Концерт для виолончели с оркестром ми минор, опус 85, в исполнении Филадельфийского оркестра”. На другой стороне – “Энигма-вариации в исполнении оркестра Лондонской филармонии”.

– Oh my God! – прошептала она в ужасе. – Когда ты успел?!

– Пфф! Кассу можно было ограбить, пока этот педофил пытался произвести на тебя впечатление.

Продавец, несомненно, пытался впечатлить ее своими обширными познаниями, но на педофилию это как-то не тянет.

– Ты сумасшедший! Если бы рамка на выходе запищала, мне пришлось бы объясняться…

– Но не запищала же. Я снял наклейку. Если тебя это так шокирует, я могу вернуть пластинку.

– Нет… Не нужно. Это крутейший подарок. Спасибо.

Габриэла слушала пластинку миллионы раз и точно знала, на каком такте подпрыгивает игла. Она испытывала невероятное удовольствие каждый раз, когда это происходило, и назвала этот момент “царапиной Йонатана”. Она слушала “царапину” снова и снова, пока мама не принималась орать, что она скоро спятит.

– Извините, я не оставляла у вас виолончель?

– Виолончель? – Продавец-мужчина с косым пробором и в мятой рубашке широко открывает глаза.

– Большой черный футляр.

– Нет, – твердо заявляет он.

– Вы уверены?

– Думаю, я бы заметил, если бы кто-то оставил здесь что-то размером с виолончель. Погодите, это же вы были здесь недавно? У вас была виолончель, и с вами был молодой человек, который, как мне кажется…

Габриэла уносится прочь с места преступления до того, как созовут Высший суд. По пути она запутывается в поводке злобного пинчера – с каких это пор животных пускают в Центр? Сталкивается с беременной женщиной. Извиняется. Господи, Габриэла, сколько заповедей ты собралась нарушить сегодня?!

Я Господь Бог твой.

– Да всю жизнь ты поклонялась одной только музыке.

Не сотвори себе кумира.

– А Йонатан?

Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно.

– Произносила и на иврите, и даже по-английски: Oh my God!

Помни день субботний, чтобы святить его.

– Заниматься всю субботу на виолончели – вот что ты помнишь.

Почитай своего отца и свою мать.

– Сегодня даже обсуждать это смешно.

Не убий.

– Рассказать прямо сейчас или подождем до конца истории?

Не прелюбодействуй.

– Измена же не обязана быть физической, и ты прекрасно знаешь, что изменяла!

Не укради!

– Пластинка.

Не лжесвидетельствуй.

– Скрипачка Соня.

Не возжелай.

– Желала, хотела и даже жаждала – никогда ты не была довольна своей судьбой.

Габриэла входит в прозрачный лифт, где играет навязчивая инструментальная вариация “Аллилуйи” Леонарда Коэна.

Виолончели – Вверх – Нет – Вниз.

Люди входят и выходят, только Габриэла не двигается с места. Восхождение ради спуска. Спуск ради подъема. Ее маленький нос почти касается стекла.

* * *

Цветные пятна проплывают мимо. В этом прозрачном облаке, взмывающем от подземной парковки до парковки на крыше и проваливающемся обратно, обращается она к Творцу мира: “Возьми все, что у меня есть, только верни виолончель. Я обещаю восхвалять Тебя каждый день до конца своей жизни. Клянусь не прикасаться к смычку в святую субботу! Клянусь не ходить к Йонатану домой. Умоляю Тебя, прости…”

В лифт набиваются японские бизнесмены в одинаковых костюмах, с бейджами и серебристыми телефонами. Запах лосьона после бритья заполняет кабину. Все низенькие, как и Габриэла, но держатся от нее на расстоянии, точно от прокаженной. Едва двери лифта открываются, Габриэлу выплевывает наружу, и она обнаруживает себя на третьем этаже.

Все дороги снова ведут к слону. Только слон теперь пуст. Пара охранников – мужчина и женщина, вооруженные рациями, – выступают живым заслоном для тех, кто все еще осмеливается оставаться рядом.

– Что неясно?! Отошли подальше!

– Подозрительный объект, всем отойти!

– Но там мой телефон! – кричит молодая мамочка.

– Заложить бомбу на детской площадке… – цокает языком холеный мужчина.

– Террористы! Антисемиты! – с неожиданной яростью выпаливает старушенция в парике.

Сразу за слоном есть подвесной мост, ведущий к маленькому игрушечному домику, и там, на зеленом резиновом покрытии, как черный окаменевший дракон, лежит на боку ее футляр с виолончелью.

Немудрено вспомнить сейчас, как она поставила его рядом со стеной и даже подперла мягким кубом, чтобы перекрыть подход. Она просто хотела заглянуть в слона и сразу уйти. Вспомнить первый и, возможно, последний поцелуй в ее жизни. Прежде чем Габриэла перейдет к расплате за грехи и самобичеванию за гротескную беготню по Центру, она прикрывает пальцами глаза и шепчет: “Спасибо, Господи”.

12:45–13:30 Музыковедение

Мы продолжаем с григорианскими песнопениями. В каждом монастыре монахи собирались в хор и пели стихи из Книги Псалмов. Не каждый был одарён приятным голосом или музыкальным слухом.

Трио из молодой мамы (альт), холеного мужчины (тенор) и старушенции (бас) взрывается полифоническим негодованием:

– Что тут подозрительного? Это просто виолончель!

– Это бомба в футляре виолончели!

– Антисемитские террористы!

Габриэла, которая стоит с участниками хора за полицейской лентой, слишком напряжена, чтобы издать хоть звук. Где-то в глубине души она надеется, что голоса стихнут, а она сможет забрать виолончель и убраться отсюда подальше.

Толпа растет, охранница предлагает охраннику вызвать робота для обезвреживания бомб, но трио отзывается стаккато:

– Пустите – там лежит мой телефон!

– Виолончель – она же стоит кучу денег!

– Израиль жив и террористам отомстит!

Никто не замечает Габриэлу. Кажется, что без виолончели она невидима. Следующий вопрос звучит тритоном – интервалом, снискавшим название “сатанинский”:

И

ЧЬЕ

ЭТО?

Она понимает, что может остановить все тремя словами – “Это моя виолончель”, – но страх, внутренний дирижер, мановением палочки парализовавший Габриэлу, кладет свою ледяную лапу на ее рот. Как только ты признаешься, что виолончель твоя, шепчет страх, тебе придется объяснить и все твои остальные подвиги. И что ты тогда скажешь? Что сбежала из школы, чтобы пойти к Йонатану? Тогда что ты делаешь в Центре? Что здесь происходит на самом деле? И подумай, какой обманутой будет чувствовать себя твоя мама после всего, что она для тебя сделала.

Трио добирается до крещендо:

– Мой телефон!

– Десятки тысяч шекелей!

– Террористы!

И идеальным контрапунктом врывается новый голос – щебечущее сопрано:

– Это моя виолончель!

Габриэла не сразу вспоминает, где она его слышала, но когда под натянутую ленту подныривает мужчина, чья щетина выглядит как порезы, все складывается у нее в голове.

– Простите за весь этот бардак, – обращается он к публике, – это мое, все в порядке.

– Что значит в порядке?! – Охранник пробуждается от экзистенциальной комы, в которой находился с рождения. – Так не делают, когда в стране с безопасностью полная…

– Ты прав! Прав, – успокаивает его мужчина примирительным тоном. – У меня сегодня голова вообще не соображает. Утром играл здесь с сыном и забыл виолончель. А у меня концерт сегодня! Спасибо вам огромное! И простите. Вы делали свою работу, и, слава богу, нам есть на кого положиться.

Мужчина направляется к виолончели с уверенностью, которая растет с каждым шагом. Габриэла думает: этот человек понимает, что есть шанс, пусть и мизерный, что это бомба, но ему, похоже, нечего терять.

Новость принимается как непререкаемый факт, и трио рассыпается в атональную какофонию: кто-то ругает мужчину за безответственность, другие благодарят Всевышнего – благословен Он. Молодая мать бросается и хватает свой телефон, будто это птенец, выпавший из гнезда.

Но как только мужчина касается футляра виолончели своими короткими пальцами, которыми он не сможет взять даже октаву, из уст Габриэлы вылетает:

– Это моя виолончель!

Охранница, уже составившая в голове отчет о происшествии и перешедшая к решению нелегкого вопроса “Что мы сегодня будем кушать?”, дергается. Откуда вылезла эта мышь и какая связь между ней и огромным черным футляром?

– Это моя виолончель, – бормочет Габриэла, – я положила ее там, когда пошла скатиться со слона, и… – Габриэла понимает, насколько невероятно, что девочка ее возраста может кататься на горке для малышни. – Вот! Эта женщина видела меня здесь. – Она разворачивается к старушенции, бормочущей благословения. – Вы же помните меня? Да?..

– Прости?.. – Обнажаются сияющие искусственные зубы.

– Ты ошибаешься, милая, это моя вещь, – сухо произносит мужчина и подхватывает футляр.

– Она моя! – кричит Габриэла.

И раз инцидент оказался неисчерпанным, трио снова объединяется.

– Если она твоя, – хором вопрошают три голоса, – почему ты все это время молчала?

Габриэла не знает, что на это ответить. Она пытается вспомнить какую-нибудь примету, опознавательный знак на инструменте, который докажет ее правоту, если ей предложат, как на Соломоновом суде, распилить виолончель и ей, как подлинной владелице, придется отказаться от нее, потому что даже мысль об этом невыносима.

– Ты разве не должна быть в школе, девочка? – угрожающе цедит мужчина.

Габриэла только часто моргает и кусает себя за щеку. Мужчина вертит пальцем у виска и подмигивает охраннику.

– Вы играть хоть умеете? – выкрикивает Габриэла срывающимся голосом. И пусть вопрос звучит по-детски, ей кажется, что она нащупала идеальный выход из этой передряги. – Вы сказали, у вас концерт? Сыграйте что-нибудь. Докажите, что вы…

– Я тебе ничего не должен доказывать, милая, – с апломбом перебивает мужчина, но, наткнувшись на взгляды хористов и охранников, отыгрывает назад: – Если ты такая умная, сыграй первой!

Если он надеялся на ее неуверенность, то нужно признать, что ход он сделал верный.

Руки Габриэлы тут же становятся резиновыми. Свитер снова мешает ей. Майка стягивает грудь.

– Поаккуратней с ней, – наглеет мужчина, когда Габриэла достает виолончель, устанавливает шпиль и берет смычок в руку, уверенная, что на этом все и закончится и будет объявлена ее победа, но уши публики требуют звуков.

Габриэла садится на деревянный куб, ставит виолончель между ног и вгоняет острие шпиля в пупырчатый резиновый пол. Она трехлапое животное.

Пальцы левой руки лежат на грифе. Она двуглавое животное, двушеее.

Смычок в правой руке замирает наизготовку, Габриэла глубоко дышит. И первый же звук, который она извлекает, обращает щетинистого в бегство. Охранница срывается за ним, а через ожидаемую паузу и охранник трусит следом.

Детская площадка наполняется звуками Концерта для виолончели с оркестром ми минор, оп. 85 сэра Эдварда Элгара. Такое произведение не останавливают, взяв первую ноту.

Человек, пишущий заметки на картине перед вами, конечно же, Папа Григорий I, и кто может сказать нам, что символизирует голубь над ним?

Когда ты начинаешь играть на виолончели, первые несколько недель учишься правильно держать смычок. Водишь им только по открытым струнам. Это струна ре, это струна ля, объясняла маленькой серьезной Габриэле, сидевшей на стуле, ноги ее не доставали до пола, первая учительница – чудесная душевная женщина, которая должна была стать великой виолончелисткой, но после аварии стала великим педагогом по классу виолончели. Это она сказала Габриэле, что виолончель похожа на большого медведя, которого приятно обнимать, и что мишка позаботится о ней. Так и родилось имя Деревянный медведь.

Габриэла росла вместе с виолончелью. Начинала играть на четвертинке, потом перешла на половинку, на три четверти и наконец дошла до целого инструмента.

Сначала настраивала виолончель только “машинкой”, нижними колками, и не сразу набралась смелости пользоваться и верхними – более тонкими и чувствительными. Приручить, заставить Деревянного медведя признать ее власть было нелегко.

Однажды она сошла не на той остановке по пути в консерваторию. Жгло солнце, волосы, как всегда в хамсин, распушились и прилипли к красным, словно после тысячи пощечин, щекам. Мужчина с бородой предложил ей помочь донести виолончель.

– Я играю на скрипке в филармонии, увы, не первая скрипка, но… – сказал он с улыбкой, сразу завоевавшей ее доверие.

Перед расставанием он пригласил Габриэлу, тогда ученицу шестого класса, на концерт.

Когда она с восторгом рассказала об этом, мама пришла в ярость:

– Скрипачей с бородой не бывает, так неудобно играть! Это опасный извращенец! Обещай, что больше не будешь разговаривать с мужчинами.

Она, конечно, имела в виду “с незнакомыми мужчинами и бородатыми скрипачами”, но Габриэла повиновалась и больше вообще с мужчинами не разговаривала. Даже с мальчиками из класса.

С годами виолончель стала домом, который она носит на спине, и вместе они прошли долгий путь. По сей день мама любит рассказывать, как маленькая Габриэла, когда на виолончели впервые порвалась струна, горько плакала и спрашивала, широко раскрыв глаза: “Что же теперь будет?”

У всех музыкантов, неважно, на чем они играют, есть целый букет одинаковых переживаний: тревожащий музыкальный пассаж, застрявший в голове, от которого невозможно избавиться, страх перед игрой в мяч – нельзя травмировать руки или пальцы – и полная потеря веры в себя, когда на “Ютубе” слышишь идеальное выступление девятилетнего музыканта из Китая.

В виолончели Габриэле нравилось все: огромная дека с двумя отверстиями для дыхания в форме буквы “f”, они так и называются – эфы, четыре струны разной толщины – до, соль, ре и ля, колки, шпиль, элегантная, растущая над низко опущенными плечами верхней деки шея – гриф, а еще спрятанная внутри маленькая палочка, похожая на косточку, которую назвали “душкой”. Душка передает звук из груди виолончели в ее желудок – из верхней деки в нижнюю и обратно. Нравилась канифоль – золотистая, медовая, оставляющая на пальцах липкую белую пудру. Но волосам из конского хвоста, натянутым на смычок, в сердце Габриэлы отведено особое место – может быть, потому что их нельзя трогать, ведь жир от пальцев может повредить их, или, как предпочитала думать она, потому что это может расстроить лошадь.

Когда она решила учить концерт Элгара, ее новая педагог по виолончели попыталась отговорить от этой идеи.

– Это его последнее произведение, – объяснила преподавательница, – оно о глубокой утрате, о чем-то, чего ты, к счастью, не знаешь и, дай бог, никогда не узнаешь.

Но Габриэла уперлась. Мама, увидев ее перед морозильником, прикладывающей к синякам на пальцах лед, настойчиво предлагала несколько дней не заниматься. Интересно, что было бы, посоветуй кто-то такое Жаклин Дю Пре или Йо Йо Ма.

Жаклин Дю Пре играет Концерт Элгара, глядя вниз, а виолончелист Йо Йо Ма, наоборот, поднимает глаза к небу. Габриэла, в отличие от обоих, играет с закрытыми глазами. Она слышит звуки еще до того, как ее пальцы их порождают. Ее позвоночник изгибается, как фа-ключ, запястья трепещут, будто маленькие зверьки, жаждущие прорваться сквозь кожу. Ей удается быть глубокой, но ненавязчивой, выразить меланхолию в музыке не растекаясь, ее игра драматична, но без пафоса. Ни один музыкальный инструмент не может рыдать, как виолончель. Даже человек не может.

С последним пиццикато в части Габриэла высоко поднимает руку, и смычок в ней выглядит как меч, готовый посвящать в рыцари. Кажется, даже у слона перехватило дыхание. Ее самый восторженный слушатель стоит рядом с ней, одетый в пижаму с кошачьими ушками и оттянутым подгузником задом. Плохая координация не позволяет его движениям стать аплодисментами. Его мама фотографирует не виолончелистку, а сына.

Музыка из динамиков и гудение торгового центра снова врываются в уши Габриэлы. Дождь на улице стих, последние капли ползут по стеклу, как секунды в огромных водяных часах.

Мужество, заставившее ее сражаться за виолончель, приведет ее и к Йонатану.

А как же клятва, которую ты только что давала? Забыть, будто и не было.

Если Бог есть – он ее поймет.

13:30–14:00 Последняя перемена

– Кто-нибудь видел Габриэлу? – Вопрос вылетает из уст юного скрипача, который недавно потребовал обращаться к нему “они”.

– Не-а. Ни ее, ни ее виолончели, – отзывается скрипачка, набивая сообщение солдату, с которым завязала виртуальное знакомство утром.

– Она вообще была сегодня в школе? – спрашивает Кинерет, откусывая от бутерброда с сыром и кетчупом.

Никто из троих не может вспомнить.

– Я позвоню ей, – говорит Кинерет.

– У тебя есть номер ее телефона? – удивляется скрипач.

– Случайно, – оправдывается Кинерет. – Ее мать как-то подвозила нас на репетицию, нужно было созваниваться.

Скрипачка понимает, что не знает, к какой именно армии принадлежит солдат, который пишет ей, потому что чатятся они на английском, а на фото, что он прислал, не видно ни формы, ни лица.

– Она не отвечает, – сообщает Кинерет.

– Отлично, – вскакивает из-за стола скрипач, – домой!

– Ты идиот? – спрашивает скрипачка и поправляется: – Прости, они… вы идиоты? Никто не отпустит нас домой только потому, что Габриэлы нет.

– Конечно, не отпустят, – соглашается Кинерет, – заставят работать над интонацией.

– Но это же квартет, – закипает скрипач, – а не трио! Они просто гробят тут нашу жизнь, лучшие годы!

Скрипач теряют равновесие. Стул опрокидывается, ноты разлетаются, телефон падает, тост на полу, все кричат.

“Где не хватает слов, говорит музыка”, – гласит цитата из Ганса Христиана Андерсена со стены.

Звонок!

14:00–14:45 Специальность: камерный ансамбль

Всем привет. Где Габриэла? Она опаздывает или не пришла сегодня? Почему вы на меня так смотрите?

В небе сохнущим бельем висят тучи, болезненные, пронизанные перистыми венами, они только что выплеснули на мир под собой содержимое своих кишок. Габриэла шагает вверх по улице Буграшов, мимо блестящих, вымытых дождем машин.

Левой ногой она угодила в лужу, и теперь ее сопровождает хлюпающий звук.

Жаль, что у нее нет телефона и наушников, здесь подошел бы стремительный Рахманинов или даже Шопен. Свежесть после дождя быстро улетучивается, и на лбу Габриэлы выступают капли пота. Чавкающий кед начинает раздражать. Бежать не нужно, думает она, через десять минут я буду на месте, а до конца уроков еще целых два часа.

Она пытается угадать, кто откроет ей дверь. Скорей всего, его мать. Йонатан рассказывал, что после развода квартира досталась ей и с тех пор она успела поменять там все: цвет стен, мебель, шторы и даже табличку на двери. Интересно, что там написано, просто “семья Тауб” или что-то дурацкое типа “Тут живут в свое удовольствие Йонатан, Дорит и Собака”. Дорит – мать Йонатана, а Собака – его кот. Йонатан объяснял, что дал ему такое имя, потому что “это собака в кошачьем теле. Когда я прихожу домой, он виляет хвостом, но царапается все равно как кот”, и показывал красные следы на руках. Йонатан очень любил кота-собаку, несмотря на царапины.

На двери ее квартиры разноцветными детскими каракулями накорябано “Голомб-Горен”. Голомб – это фамилия мамы, Горен – фамилия отца, а детские каракули – ее. Если бы мы поженились, думала Габриэла, у наших детей была бы тройная фамилия? Голомб-Горен-Тауб? Трио-фамилия. А как дальше у их детей? Квартет? Квинтет? Октет?

Эта мысль пугает Габриэлу, и она замедляет шаг.

Она пытается подумать о чем-то другом. Например, что будет интересно впервые войти в комнату Йонатана и рассмотреть каждую мелочь, все-все: какая книга лежит у кровати, цвет простыни, что за вид из окна, принюхаться, какой в комнате запах… Ей кажется, что именно в этих деталях и прячется правда, которая ей так необходима.

Когда она сворачивает на улицу Пинскер, к ней прибивается оборванное серое существо с поджатым хвостом.

– Мне нечего тебе дать, – сожалеет Габриэла, – да и задерживаться я уже не могу больше.

И все же она наклоняется вместе со всей тяжестью виолончели, чтобы скользнуть рукой по изогнутому загривку. Тонкий слой шерсти отделяет ее пальцы от скелета. Приглушенный гул будто резонирует в каждой клетке маленького тельца, и этого достаточно, чтобы еще одно воспоминание всплыло на поверхность сознания.

Хорошо, тогда поработаем над интонацией.

– Мне снился тот кот, которого ты сжег.

– Я не сжигал кота, я сжег куклу. Поэтому я и назвал это “кот в мешке”.

– Спасибо, что объяснил, инфернал! Нужно было выбирать куклу, которая выглядит не так правдоподобно. Эта горящая голова с ушами и усами. Брр…

– Мне нравится, когда ты так делаешь.

– Что делаю?

– Ну вот это твое “брр”.

– А-а-а! Ну да. Тебе только это во мне нравится?

– А что в тебе еще есть? Музыкальный дар? Кого он волнует? Я поверхностный парень, разговариваю с тобой только потому, что ты красивая.

Мама постоянно говорит ей, что она красивая, но она так часто это повторяет, что Габриэла давно уже не верит ей. Йонатан сказал это полушутя, но прозвучало очень убедительно.

– Хочешь сегодня после школы пойти со мной в Центр?

– Я не могу.

– Что, останешься на кинофакультатив?

– Нет, мне нужно заниматься. В четверг у меня мастер-класс с японским виолончелистом-гением. У меня просто паника случается, как подумаю об этом.

– Ну тогда тем более тебе не помешает чуток расслабиться, так что погнали в Центр.

– И что мы там будем делать?

– Покатаемся на слоне.

– Звучит как то, что должно перевести мою жизнь на новый уровень.

Я знаю, что вы устали к концу дня, но мы все еще на уроке – я прошу концентрации!

Габриэла спрашивает женщину с большим стаканом кофе:

– Простите, который час?

Та показывает ей экран своего телефона. 14:41 – вот только минута сразу сменяется, и гармония нарушается. Габриэла бормочет:

– Блядь. – И тут же: – Извините. – А затем: – Спасибо.

Габриэла проходит старое кладбище на улице Трумпельдор, сворачивает в переулок, где живет Йонатан, но там она вынуждена остановиться и торопливо скользнуть во двор ближайшего дома.

Амнон, учитель клоунады, – один из самых ярких преподавателей в школе. Его либо обожали, либо ненавидели. Габриэла, например, ненавидела, хоть и не училась у него. У Амнона была привычка постоянно ходить среди учеников на переменах и передразнивать их. В клоунской манере, понятное дело. Вот ученик сидит и спокойно ест. И вдруг к нему подсаживается Амнон, начинает повторять все его движения, и из этого уже не вырваться. Ты говоришь ему: все, отстань, – он вторит тебе какой-то тарабарщиной. Показываешь ему средний палец – тут же “фак” возвращается тебе зеркальным отражением. И конечно же, мгновенно слетаются умиляющиеся подхалимы из театрального. Наверное, этот неотъемлемый этап взросления, который должен пройти каждый ученик, состоит в том, чтобы к окончанию школы осознать, что учитель-клоун – психопат, взрослый Питер Пэн, который приглашает заблудшие души в свой испорченный мир. А твоя задача научиться говорить ему: никогда.

Один ученик как-то забыл дома красный нос – священный артефакт на уроках клоунады. Амнон поставил бедолагу в угол, и все швыряли в него мячики для жонглирования. Воспитательное наказание. Другую ученицу из 11-го класса он ткнул лицом в торт со взбитыми сливками. Та смеялась и рыдала, потому что было больно, а еще потому, что была в него влюблена.

И вот он идет по улице, где живет Йонатан, в туфлях на платформе, с нелепыми кудряшками вокруг лысины. Странно встретить учителя за пределами школы – его словно вклеили сюда фотошопом. Габриэла наблюдает за Амноном из-за живой изгороди. Кажется, что в любую секунду он развернется к ней и крикнет: “Б-у-у!” С него станется. Возможно, это станет для нее таким ударом, что она никогда не оправится, ее парализует или что еще, и до самого последнего своего часа она будет слышать его мерзкий смех. Но Амнон делает нечто совершенно другое. Он останавливается, трет глаза кулаками, будто обиженная белка, и плачет. И это совсем не похоже на гротескный плач, который он изображал на переменах. Но тихий скулеж неожиданно обрывается – Амнон изо всей силы пинает припаркованную машину. Все внутри Габриэлы переворачивается. Амнон печально шаркает прочь, а она стоит в кустах еще несколько долгих минут, прежде чем приходит в себя и выбирается из укрытия.

14:45–15:30 Специальность: камерный ансамбль

У входа в дом на улице Хеврон Габриэла неожиданно глохнет. Она давит пальцами на ушные раковины, но безрезультатно. Кто-то нажал кнопку mute, вырубив весь мир. По асфальту беззвучно скользит машина, бесшумно качаются на ветру деревья, с веток вспархивают молчаливые птицы. Анабиоз, как от сирены, но без сирены. Странно, что перестали функционировать именно уши, хотя на самом деле должны были выйти из строя глаза, выплеснуть искры, как при коротком замыкании, и погаснуть. Потому что пострадало зрение, причина инвалидности – зрительная информация. Сам собой складывается вывод: “Я мертва. Вот в чем дело – я призрак”. А раз она неприкаянный дух, то никогда и не было никакой опасности, что учитель клоунады заметит ее за кустами, а что касается официантки в книжном кафе, продавца пиццы, похитителя виолончелей, мамы и других статистов – все они лишь плод воображения в ее мертвом сне. Просто скопившиеся при жизни страхи приняли человеческое обличье.

“Я мертва, – с облегчением думает Габриэла, – поэтому меня и не ищут и поэтому я сразу не поднялась в квартиру Йонатана. Кто бы мог подумать, что даже в виде призрака я продолжу таскать на спине виолончель”. Но именно вес виолончели, такой ощутимый, врезающиеся в плечи лямки – все это дает ей понять, что она не права. Увы и ах, но она жива. Ее тело здесь, и душа по-прежнему заключена в нем. Вот почтовый ящик с фамилией Тауб. А вот и входная дверь, и на ней объявление: “С великой скорбью сообщаем… Йонатан Тауб… несвоевременно… шива проходит в доме покойного… скорбящая семья…” Утром она не решилась прочитать, а теперь кажется, что никогда не сможет отвести взгляд.

В прошлый понедельник, когда Йонатан не пришел в школу, Габриэла отправила ему сообщение из одного слова: “Инфернал”. Он не ответил.

Ладно, я вижу и слышу, что вы умираете, на этом на сегодня закончим. Всем большое спасибо.

Во вторник в классе появились двое полицейских. Один говорил (свистящий голос, режущий слух), а другой разглядывал учеников, как на поверке. Свистун спросил, слышал ли кто-нибудь недавно о Йонатане Таубе. Тон сменился на угрожающий, когда полицейский разъяснял, что если кто-то прячет его или помогает Йонатану скрываться, то ему грозят большие неприятности. К концу речи его голос сделался слащавым – родители Йонатана очень, очень, очень волнуются.

Кто-то прошептал, мол, конечно, пусть он будет в порядке и все такое, но какой кайф, что отменили тест по математике! Ученики разделились на поисковые группы, но Габриэла не присоединилась ни к одной из них. Она вернулась домой и села готовиться к мастер-классу, хотя трудно назвать это подготовкой, если не двигаешь смычком. “Что случилось, красавица? – спросила мама. – Ты выглядишь усталой, может, отдохнешь?” В половине седьмого вечера, не разобрав постель и не раздевшись, Габриэла уснула. Проснулась рано утром, когда весь мир еще спал, и написала Йонатану: “Ты где?! Если снова поедешь за границу и забудешь свой телефон, я тебя убью”. Потом стерла и вместо этого отправила: “Пожалуйста, ответь”.

Утро среды началось с того, что завуч вошла в класс с пачкой салфеток и срывающимся голосом рассказала, что рано утром тело Йонатана вытащили из моря на пляже возле дельфинария в Тель-Авиве. Когда первый шок схлынул, раздался плач. Мальчики и девочки, едва знавшие его, с ужасным скрежетом сдвигали стулья, чтобы обняться.

– Из соображений конфиденциальности, – продолжала завуч шепотом, который должен был выражать сочувствие, – я не вправе рассказывать вам подробности, но у Йонатана была болезнь, которая…

– У него был рак? – с придыханием спросила ученица театрального класса.

– Не рак, – заверила завуч и тут же нарушила конфиденциальность: – Йонатан страдал психическим заболеванием. Я говорю об этом только для того, чтобы вы поняли, как важно делиться и рассказывать обо всем, что вас беспокоит. И еще очень важно, чтобы вы не винили себя. Случившееся не связано с тем, что вы сказали или сделали, и предотвратить это было никак невозможно. Даже профессиональное лечение, которое получал Йонатан, не помогло. В основном из-за того, что Йонатан отказывался сотрудничать с врачами. Я не обвиняю его, не дай бог, просто болезнь оказалась сильнее. – Она закусила губу, помолчала и продолжила: – Сердце разрывается… Невероятно жалко… Важно, чтобы мы все вместе в такой момент…

– Обалдеть. Он будто вошел в воду, чтобы потушить огонь внутри себя, – сказал кто-то из кинокласса, словно анализировал польский фильм.

Ученица в худи попросилась на воздух, потому что задыхается. Ей разрешили.

– Если кто-то чувствует, что ему нужно с кем-то поговорить… – завершила завуч и написала зеленым маркером на доске номер своего мобильного, который никто не стал записывать.

Габриэла неотрывно смотрела на муху, ожесточенно бившуюся об оконное стекло. Достаточно было самую малость приоткрыть окно, и муха смогла бы вылететь, но у Габриэлы едва хватало сил просто дышать.

На перемене она зашла в кабинет завуча, с легким щелчком закрыла за собой дверь.

– Простите, а почему вы сказали, что Йонатан был…

– Габриэла, – перебила завуч, – хочешь присесть?

– Кто вам сказал эту чушь, его мать? Она лишь думает, как потратить деньги отца, который живет за границей.

– Отец Йонатана не живет за границей.

– Конечно, живет, Йонатан недавно ездил к нему на целый месяц.

– Йонатана на месяц госпитализировали в психиатрическую клинику. Мне тоже ужасно больно, поверь. Мы пытались ему помочь. Ты сидела с ним рядом и наверняка видела порезы на его руках.

– Это не порезы, это царапины, которые оставила Собака.

– У него не было собаки.

– Ну да. У него был кот, которого он зовет Собакой, потому что у него душа собаки… но он кот.

Габриэла сама уже не понимала, что говорит.

– Может, все-таки присядешь? – спросила завуч. – Сделать тебе чай? Я была бы рада, если бы мы немного поговорили о Йонатане. Ты, думаю, поможешь мне понять, не издевался ли кто-то над ним или что-то такое. Это останется между нами. Видишь ли, это то, что сломало его в предыдущей школе, – бойкоты, буллинг. Из-за этого он и перешел к нам. Мне важно знать, не было ли чего-то подобного и у нас в гимназии.

– Я плохо его знала, – сказала Габриэла и вышла из кабинета.

* * *

Дома отец прошептал матери:

– Ты слышала о парнишке из класса Габриэлы?

– Это ужасно, – тихо ответила мама. – Может, завтра ей нужно отказаться от этого мастер-класса?

Транспорт на похороны от школы не организовали, побоялись, что случившееся скажется на репутации гимназии. Но кое-кто из учеников все же решил поехать. Они завели чат в “Ватсап” под названием “Наш Йонатан”. После сообщения “Купил поминальные свечи. Кто приносит цветы?” Габриэла удалилась из группы.

Несколько девочек из класса написали ей в приват, извинились, пожалели, что посмеялись над тем видео, и пообещали сообщить директору имена мальчиков, которые это сделали. Габриэла не ответила, но тут же кинулась искать тот ролик, чтобы увидеть Йонатана. К сожалению, его уже удалили. А фотографий с ним у нее не было.

“Кто все-таки умер? – задавалась она вопросом и не находила ответа. – Тайная любовь? Приятель? Гротескный лгун?”

“Все, кто убил себя, – припомнила она рассуждения Йонатана, говорившего с видом эксперта по самоубившимся знаменитостям, – Самсон, Курт Кобейн или долбаный Гитлер, сделали это вовсе не потому, что они хотели умереть, а потому что не хотели жить. И мало кто думает об этом важном моменте”.

Этот разговор, один из немногих, который у них случился, происходил во время перемены, когда оба остались в классе.

“Никто не хочет умирать, потому что никто не знает, что такое смерть. Но те, кто знает жизнь, легко могут не хотеть жить”.

Габриэла не думала тогда, что встретит человека, у которого хватит смелости покончить с собой. Думала, что все трусы, как она сама. Но в тот раз она уверенно ответила: “Я прекрасно понимаю, о чем ты говоришь”, хотя на самом деле вообще ничего не понимала. Какой стыд.

И теперь Габриэла пришла к неизбежному выводу: без нее этого бы не случилось. Если бы Йонатан не сблизился с ней, то не сбросил бы свой панцирь, свой защитный кожух. Это ее вина, она его убила.

– Извини, милая, я знаю, что ты занимаешься. – В дверях возникла мама. – Ты не пойдешь на похороны Йонатана Тауба, того мальчика из твоего класса?

Габриэлу потрясло, что мама произнесла его имя, она что-то пробормотала и продолжила взбираться по гаммам и арпеджио, чтобы не свалиться в распахнувшуюся под ней бездну.

– Габриэла, милая, – настаивала мама, – я понимаю, что тебе не хочется находиться рядом с такой трагедией, но и игнорировать случившееся тоже не стоит.

“Она ничего не знает обо мне, о нас, – подумала Габриэла, – никто на самом деле ничего не знает”.

– У меня сегодня мастер-класс, – сказала Габриэла, – я не могу не пойти туда.

“Браво!” – воскликнул великий японский виолончелист после аплодисментов, прогремевших в Цукер-Холле филармонии. Габриэла сидела прямо и неподвижно – бесстрастный труп, а японец обратился к ней по-английски:

– Я никогда не слышал, чтобы кто-то в вашем возрасте так играл. Я действительно почувствовал боль Элгара. И один совет, если позволите: пожалейте ногти. Если будете продолжать их грызть, скоро догрызете до кости.

* * *

А после мастер-класса – полное опустошение. Пустота во сне. Пустота наяву. Все системы были на грани коллапса: дыхательная, пищеварительная, система образования. В гимназии Йонатану Таубу посвятили целый урок. Ученики наперебой предлагали оригинальные способы почтить его память. Победила идея ученицы из класса визуальных искусств – его имя из горящих букв во дворе гимназии. Габриэле казалось, что все вокруг знают Йонатана лучше, чем она.

– Шива пройдет в доме семьи Тауб, – сообщили педагоги. – Будет правильно, если мы все сходим отдать Йонатану последнюю дань уважения.

Габриэла никогда не была на шиве. В детстве родители оберегали ее, а когда она подросла, никто из близких не умирал. Она постеснялась спрашивать, в чем суть ритуала, и прочитала про шиву в Википедии: древний еврейский обычай, когда скорбящие собираются в доме усопшего, сидят на полу и печалятся, занавешивают зеркала, едят сваренные вкрутую яйца – символ жизненного круга, – зажигают заупокойную свечу, вспоминают усопшего и молятся о восхождении его души. Нельзя работать, бриться и заниматься сексом, а по окончании семи дней шивы скорбящие должны встать и пойти себе жить дальше.

Габриэла не пошла на шиву – ни с учителями, ни с одноклассниками.

Она хотела быть там одна, даже без матери Йонатана. Как она ей представится? Ведь тогда ложь, в которой Габриэла убедила себя, раскроется. Как она может назваться его девушкой, если никогда не бывала у них дома? Скорее всего, Йонатан даже не упоминал ее имени.

Но сегодня, в последний день шивы, она проснулась и поняла, что пойдет.

Она не простит себе, если не сходит. Хотя вот она пришла – и что? Она простила себя?

Габриэла собиралась представиться просто одноклассницей, занудной виолончелисткой с музыкального направления, выпить сока, посмотреть на фотографии Йонатана и поплакать. Да. Может быть, наконец она заплачет.

И вот она тут. Перед траурным объявлением. Снова вспоминает Антигону. Если подумать, какая разница – похоронят тело или нет, мертвый уже мертв.

Суль понтичелло – музыкальный прием игры на струнных, когда проводят смычком близко к подставке. Звук получается резкий и сухой, пугающий, как дуновение ветра в полом черепе. Такой звук прорывается через временную глухоту, охватившую Габриэлу, он свистит и скрежещет в ее голове, и, пока он длится, она остается стоять, задержав дыхание, но когда он стихает, она делает глубокий вдох и уходит.

– Как дела в школе? – Мама на мгновение убирает телефон от уха, пытаясь поймать взгляд дочери.

– Как обычно, – отвечает Габриэла.

Она закрывает дверь в свою комнату и садится на край стула. Деревянный медведь зажат между ног, смычок в руке. Несмотря на то что окно закрыто, листы с нотами напротив нее внезапно срываются с пюпитра и разлетаются по комнате. Габриэла осторожно оглядывается и вдруг ощущает, как в левое ухо ей дунуло теплым воздухом. Слегка раздражает, но да, он был прав, это еще и очень, очень приятно.

Ноа

Поздравляю, красавица!

– Ни-и-мро-о-о-д… – растягивает она его имя.

– Мы договорились, что ты не будешь ныть, – смеется он и съезжает на шоссе Аялон в южном направлении. – Позволь хоть раз тебя удивить.

– Ну-у… скажи хоть что-нибудь. Намекни! Дай пофантазировать. Ферма с альпаками? Прогулка на верблюдах? Примем ислам и переедем в Египет?

– Даже не близко.

– Ну а что тогда!? Ну, Ним-ним-ним…

– Я не люблю, когда ты меня так называешь, ты же знаешь.

– Это чтобы ты разозлился и раскололся.

Нимрод насвистывает сквозь щель между зубами. Весь загадочность и самодовольство.

Ноа отворачивается к своему единственному союзнику в этой машине – к телефону, который она сжимает в правой руке. Ноа поднимает его прямо перед собой, но тот не признает ее. Можно, конечно, ввести пароль, но она настаивает на встрече лицом к лицу, отодвигает его, приближает, усыпляет ненадолго и снова будит.

– Доброе утро! Ты чего это не узнаёшь свою госпожу?

Она пробует придать лицу выражение без выражения, чтобы стать похожей на свое фото в телефоне. Не срабатывает.

– Ну все! Я официально старуха! Даже мой телефон меня не узнаёт. Есть специальные телефоны для женщин за сорок?

Ноа не ждет, что Нимрод ответит, потому что произносит она это все своим особенным нежным шепотом. Когда они встретились, этот шепот и очаровал его. Фактически он был первым, кто не приподнял бровь из-за того, что Ноа комментирует каждый свой шаг. Открывая окно утром, бормочет: “Ну-ка, что там происходит?”, откусывая от яблока, хвалит его: “Да ты прям сочное!”, а увидев по телевизору худющую модель, цедит: “Может, сварганить тебе бутерброд, дорогуша?” Она угрожает электроприборам и обзывает бездомных кошек, входя в пустой дом, здоровается с ним, а когда не может найти телефон, сыплет глаголами в прошедшем времени: “Что случилось? Я сидела там, потом пошла сюда, поговорила, хотела взять, потом открыла… А вот и ты!” Ее вечное бормотание словно адресовано толпе призраков, наблюдающих за ней. Будто всему, чтобы оно существовало, необходимо звуковое сопровождение. Ноа утверждает, что контролирует свою говорливость и в любой момент способна прекратить болтать, но беда в том, что эта привычка уже давно сильнее ее.

Поначалу Нимрод еще реагировал: “Прости? Ты мне? Ты что-то сказала?” Однако спустя восемнадцать лет вместе он уже и не слышит этого бормотания, которое все чаще превращается в длинные монологи. Как физиотерапевт, специализирующийся на дыхательной реабилитации, он может с уверенностью сказать, что Ноа – настоящее чудо света, у нее никогда не заканчивается воздух в легких.

Мимо проносится хлебный фургон, и “мини-купер” вздрагивает. Ноа открывает окно. Ветер с силой бьет ей в лицо и спутывает кудри. Она ищет что-то красивое, чтобы взгляд порадовался, но вдоль дороги нет и намека на приятный пейзаж. Небо – серая простыня, которой требуется утюг, а в боковом зеркале отражается та, что вот уже сорок лет маячит перед ней во всех зеркалах. Она решает сосредоточиться на телефоне, который все еще отказывается ее узнавать. Ноа идет на решительный шаг – перезагружает аппарат. Это длится небольшую вечность, и чтобы вечность не была такой звеняще пустой, Ноа заполняет ее словами.

– Просто чтобы ты знал, – говорит она Нимроду, – тебе лучше признаться, куда мы едем, потому что ты сказал, что это не пансионат, а когда окажется, что это пансионат, ты будешь чувствовать себя идиотом.

– Это не пансионат.

– А что? Палаточный кемпинг? Ты их ненавидишь. Ты боишься муравьев.

– Никаких палаток и муравьев.

Телефон наконец-то признал ее, и Ноа с невыразимым облегчением отдается ему. Там, в мире на ладони, все ждут только ее, делают ей комплименты и восхищаются самим ее существованием. Особенно сегодня.

Поздравления сыплются пачками, и, чтобы не испытывать терпение мужа, Ноа переводит телефон в беззвучный режим. Пиликанье сменяется вибрациями, несущими волны наслаждения.

Поздравляем, красавица!

Кудрявой лисе наилучшие пожелания!

С днем рождения, вечный двигатель тель-авивской мэрии!

В потоке формальных поздравлений есть и одно личное, от Дафны, лучшей подруги, занимающей должность старшей сестры, которой у нее никогда не было.

Если бы ты не родилась, я бы умерла. Сорок лет ты ходила по пустыне, теперь пришло время пить шампанское! Жду фото из мерзотного B&B!

Губы расползаются в улыбке, на круглых щеках появляются ямочки, которые делают ее такой очаровательной. Ноа приглаживает растрепавшуюся гриву, фотографирует себя с Нимродом в машине и подписывает: “Меня похитили!” Но, оценив себя на фото, решает не отправлять его.

– У меня брови как у моей матери, – жалуется она.

В ответ Нимрод давит на кнопку, и вода брызжет на грязное ветровое стекло. Дворники назойливо скрипят, как новые детские ботинки. Намек ясен, ее просят наконец оторваться от телефона и быть “здесь и сейчас” – со своим мужем, который устроил ей сюрприз на день рождения.

Она протягивает руку и пальцами перебирает волосы у него на затылке. Нимрод шумно вдыхает через ноздри, поджимает губы и слегка мотает головой. Его позвоночник натягивается струной. Это из их далекого прошлого – забытый брачный танец. Оба вслушиваются в монотонный скулеж дворников: вжи-ик и шлеп, вжи-ик и шлеп. Между бедрами у Ноа пробегает дрожь. Это телефон. И хотя пальцы Ноа продолжают щекотать затылок Нимрода, ее внимание уже не тут.

Кто стучится в ее виртуальную дверь? Гиди Лернер, с которым она впервые поцеловалась в восьмом классе и который с тех пор не пропустил ни одного ее дня рождения? Или, может, мама хоть в этот раз сподобилась написать что-то личное, вместо того чтобы слать ей стихи какой-то ирландской поэтессы, о которой Ноа никогда не слышала? Или что-то случилось с Габриэлой?

В последние месяцы им с дочерью трудно общаться дольше пяти минут. Когда-то целыми семьями жили в одной комнате, думает Ноа, а сегодняшние родители размышляют, удобно ли написать своему ребенку “Как дела?” или это будет воспринято как нарушение личных границ.

С восьми до четырех Габриэла в художественной гимназии, а потом в консерватории. Дома она или занимается перед уроком виолончели, или, измученная после урока виолончели, делает домашнее задание или готовится к какой-нибудь контрольной. Так не похоже на ее юность, где все время занимал бунт против мамы. Главным орудием бунта были отношения с мужчинами, которые сегодня, скорее всего, сидят по тюрьмам. В этом смысле виолончель лучше. Как же ей повезло с этой виолончелью!

Вчера похоронили мальчика из класса Габриэлы. Жуткая история. Утонул совсем недалеко от берега, похоже на самоубийство, но никто не знает наверняка. Габриэла сказала об этом от силы полслова, а все подробности Ноа узнала в родительском чате. Виолончель пришлась кстати, защитив Габриэлу от необходимости идти на похороны, она в это время выступала в филармонии перед известным японцем, имя которого Ноа не смогла запомнить.

Нимрод и Ноа сидели в зале и диву давались, какой взрослой выглядит их дочь, когда играет. На ее лице было какое-то незнакомое выражение – страсть, сосредоточенность и даже вожделение. Невозможно было узнать в ней девочку, которая живет с ними, чистит зубы и ест кукурузные хлопья, ту девочку, которая до сегодняшнего дня ни разу не оставалась ночевать дома одна.

Утром, когда Нимрод объявил: “На выходные мы уезжаем – сюрприз на день рождения”, Ноа перепугалась за Габриэлу. Она предложила дочери позвать в гости Соню, новую репатриантку, которой Габриэла помогает, но дочь ответила, что устала и не собирается даже вылезать из постели. С одной стороны, логично – она готовилась к этому мастер-классу больше полугода. С другой – в наши дни тебе не нужно вставать с постели, чтобы с тобой случилось что-то ужасное, а достаточно выйти в интернет.

Снова дрожь между бедрами.

– Секунду, это может быть Габриэла. – Ноа убирает руку с затылка Нимрода.

Только в день рождения: скидка 20 % на все товары (скидки и акции не суммируются)!

Сообщение от магазина нижнего белья, где она купила комплект из малиновых трусиков и лифчика, которые сейчас на ней. Много денег и мало ткани.

– Вспомнили после того, как я заплатила полную цену, – бормочет она и снова тянется к затылку Нимрода, но тот уворачивается и выключает дворники.

Нельзя сказать, что стекло стало хоть немного чище.

Ноа считает секунды и, когда доходит до девяти, спрашивает:

– Когда мы приедем?

– Уже близко.

– Хочу заявить для протокола, что после восемнадцати лет вместе ты меня уже ничем не удивишь.

Нимрод молчит.

– Ты чего? Обиделся?

– Добавь в протокол, что после восемнадцати лет вместе ты все еще можешь меня обидеть.

Но Ноа чувствует, что обижаться должна она, ведь это ее, считай, силой увезли с праздника, от толпы, осыпающей ее смайликами, цветами и крутыми фотками именинницы. Вместо всего этого она пристегнута ремнем безопасности к простуженному “мини-куперу” на пути в никуда, а ее похититель – настолько чувствительный парень, что у него разбивается сердце каждый раз, когда она бросает взгляд на свой телефон. Ей хочется наказать Нимрода – замолчать до самого конца поездки, но она знает, что так долго не выдержит.

Однажды ее пытались завербовать в Моссад. Эту историю Ноа, когда выпивает, любит рассказывать на вечеринках. И пусть ей никто не верит, это реальная история. В армии она служила в разведке, и командир как-то отвел ее в боковую комнату, залитую ярким белым светом. В комнате находился тощий тип – руки в карманах и кадык размером с бильярдный шар. И еще очки, глядя в которые собеседник видел только свое отражение. Тощий тип прямо не сказал, что он из Моссада, но намекнул, что речь о важной секретной службе, и пообещал, что Ноа будет приносить пользу государству. Когда он снял очки и Ноа увидела часто моргающие мышьи глазки, то не смогла сдержать смех. “Послушайте, за всю свою жизнь вы не встретите менее скрытного человека, чем я, – сказала Ноа, – я не умею хранить секреты, я говорю все время, со всеми и обо всем”. К ее удивлению, тощий тип вынул руки из карманов, наклонился к ней и едва слышно сообщил: “Мы знаем и не рассчитываем на то, что вы будете хранить секреты. Напротив, мы хотим, чтобы вы распространяли информацию”. Ноа даже немного обиделась – он говорил о ней, как о какой-то заразной болезни. Едва выйдя оттуда, она первым делом сообщила продавцу в киоске, в котором покупала сигареты, что ее минуту назад пытались завербовать в Моссад. “В добрый час”, – отозвался продавец с таким видом, будто слышал такое каждый день. Так или иначе, но после того раза Моссад не проявлялся.

– Ты жива там? – спрашивает Нимрод.

– Уже сорок лет, а почему ты спрашиваешь?

– Просто молчишь уже целую минуту, и я испугался, что всё.

Его попытка разрядить атмосферу умиляет ее.

– Скажи мне только одно, – Ноа пользуется приглашением к разговору, – этот сюрприз… мне понравится?

– Тебе будет интересно.

– О боже! – Она закатывает глаза. – Это лекция о пермакультуре в пустыне?

Нимрод смотрит на дорогу. В отличие от нее, он умеет молчать. И в этом часть его обаяния. Он умеет молчать и умеет плакать от японских мультиков. А когда злится, черты у него заостряются и он даже становится красивым. Порой Ноа ссорится с ним, только чтобы полюбоваться.

Она включает радио, из динамиков несется шлягер с английским припевом. Уже месяц его мурлычет вся страна. Ноа переключает станцию. Реклама страховой компании. Переключает. Классическая музыка. На заднем сиденье нет грызущей ногти и задумчиво глядящей в окно Габриэлы, и Ноа снова переключает. Опять этот осточертевший хит. Она выключает радио.

Даже не заметив, как телефон снова оказался в ее руке, Ноа проверяет почту. Ее срочно просят ответить на вопросы экономического журналиста, который проводит расследование “О провале ресайклинга в Тель-Авиве”.

– Не обнаглевай! – Ноа ловит себя на мамином словечке. – Сегодня пятница и у меня день рождения, прояви немного такта!

Ноа проверяет прогноз погоды. Вчера дождь, сегодня сухо и облачно – от девяти до девятнадцати градусов. Есть надежда, что в проклятом пансионате хотя бы будет джакузи с горячей водой. Пробегается по новостным заголовкам – все мрачно. Переключается на сториз – нужно же быть в курсе личной жизни женщин, которых никогда не встречала и вряд ли когда-нибудь встретит. Одна занимается йогой на террасе в Доломитах, другая в жутком платье катается на катере по Сене, третья с близняшками в одинаковых купальниках нежится на роскошной вилле в Греции. Все трое скрестили загорелые ноги. Кто-нибудь выложит видео, где Ноа молчит, сидя рядом с мужем в машине?

Ноа смотрит на Нимрода, который ведет машину – в правом ряду, как положено. Много лет назад она сдала на права, но с тех пор садилась за руль считаные разы. За рулем Ноа всегда чувствовала себя так, будто вот-вот попадет в смертельную аварию. Долгие годы ездила только на такси, а теперь только на “Тель-О-Фане”. Ей нравится служить наглядным примером довольного пользователя городского проекта проката велосипедов – она страстно продвигала эту инициативу как пресс-секретарь мэрии. Мэр каждый раз, когда видит ее, подмигивает и повторяет: “Новатор – Ноа-ватор!” Глупая и бумерская шутка, но все равно Ноа, слыша ее, испытывает какую-то детскую гордость.

На мгновение оторвавшись от телефона, она замечает указатель на Иерусалим.

– Нимрод, – с подозрением говорит она, – мы, что, собираемся оставить записку в Стене Плача? Наш пансионат в Меа Шеарим?[4] Будем встречать шаббат?

– Не в этот раз.

– Так. А где мы будем ночевать? В армянском квартале? Я не против съесть что-нибудь армянское.

– А что едят армяне?

– Откуда я знаю, это же не я забронировала пансионат в армянском квартале!

– Я тоже не бронировал. Мы не едем в Иерусалим.

Он сворачивает с трассы на дорогу, уводящую в лес. Свет смягчается, а воздух наполняется растительным духом. Ноа делает глубокий вдох и закрывает окно. От излишка кислорода у нее всегда кружится голова.

– Ты собираешься убить меня в лесу? Ты же знаешь – закончится тем, что я тебя порву на клочки.

– Знаю.

Ноа наклоняется и целует Нимрода в плечо, обтянутое рубашкой. Он кладет руку ей на голову.

По большому счету мы хорошая пара, думает она, даже очень хорошая. Просто в последнее время у нас что-то сломалось. Многие проходят через это. Это в порядке вещей в нашем возрасте и с нашим семейным стажем. Позорище, конечно, прямо как в бесчисленных сериалах и фильмах, которые мусолят одно и то же – ссоры, плач и, упаси господь, финальное примирение. Может, поэтому мысль о семейной терапии так пугает ее?

Автомобиль пересекает реку Сорек. Они двигаются в направлении Рамот. Навстречу несутся кедры, а может, это или кипарисы, или сосны – короче, деревья.

– Скажи мне только одно – это то, чего я хочу?

– Да.

– Я когда-то говорила, что хочу этого?

– Да.

– Это оргия?!

– Это когда ты говорила, что хочешь оргию?

– Не говорила.

– Ну так с чего бы?

– Я шучу. Ты же знаешь, когда волнуюсь, я всегда думаю о сексе.

– Нужно запомнить. В следующий раз, когда захочу секса, заставлю тебя поволноваться.

– Я подходяще одета?

На ней синие джинсы клеш, которые идут ей и которые можно носить с чем угодно, черные ботильоны на молнии и рубашка на пуговицах, расписанная акварельными цветками. Ноа собиралась носить эту рубашку летом, но потом сочла расцветку слишком нежной для тель-авивского солнца. А вот сегодня самое то – зима и начало ее нового десятилетия. В вырезе рубашки виднеется край малинового лифчика. Цвет, когда покупала, вызвал в памяти вкус фруктового мороженого, а теперь вызывает беспокойство, что он будет неуместен.

– Это же не пейнтбол в лесу или что-то в этом роде, верно? Потому что тогда я замерзну и умру.

– Я взял тебе одежду. В сумке сзади.

– Ты рылся в моем шкафу?

– Они сказали что-то простое и белое.

– Кто они? Почему белое? Подожди! Мы снова поженимся?

– Мы приехали.

Автомобиль останавливается посреди леса перед мозаичной вывеской “Остров тишины”. За ней виднеется дорожка из гравия, ведущая к утопающему в цветах зданию. Нимрод берет с заднего сиденья и вручает жене сумку COS. В сумке старое белое платье не из COS, которое она давно не носит. Нимрод нагибается и открывает ее дверцу.

– Наслаждайся.

– Спасибо, ты тоже, – смеется она, отстегивая ремень безопасности и высовывая ногу из машины, но замирает, когда понимает, что Нимрод не выключил двигатель. – Не поняла, ты что, не идешь?

– Нет, – говорит он, – это только для тебя.

– Ну хватит. – Ноа возвращает ногу в машину и поворачивается к нему.

– Я серьезно. Даже если бы я и хотел, то не смог бы. Мужчинам вход запрещен.

– Что это значит? Нимрод, сотри немедленно эту довольную ухмылку с лица. Ты можешь перестать быть загадочным? Все это очень странно.

– Странно бы было, если бы мы приехали в пансионат. Признайся, последнее, чего ты хочешь, это провести выходные со мной. Ну не смотри на меня так, – он понижает голос, – я же без претензий. Точнее, если они и есть, то не к тебе, а к нашей жизни. Я завален пациентами, ты в постоянной гонке на своей работе. Ты же мечтала побыть наедине с собой в тишине, ну так вот – “Остров тишины”. Тренинг молчания.

– Тренинг молчания?!

– Т-ш-ш.

– Ты записал меня на тренинг молчания?!!

– Габриэла слышала, ты как-то говорила по телефону, что мечтаешь съездить на такой ретрит.

– Я мечтаю съездить на ретрит молчальников?!

– И тут это… без телефонов.

Рука Ноа судорожно сжимает мобильник в ядовито-зеленом чехле. Как назло, сейчас телефон молчит, будто окаменел, услышав ужасную новость.

– А кому именно я говорила, что мечтаю побывать на этой випассане?

– Понятия не имею. Ты каждый день с утра до ночи разговариваешь по телефону.

– Это часть моей работы.

– Вот Габриэла и услышала, как ты кому-то это сказала, и мы решили воплотить твою мечту в жизнь.

– Ты оставишь меня здесь одну?

– Ты не будешь одна, там будут еще участницы.

– И как долго продлится этот кошмар?

– Это самая короткая версия – двадцать четыре часа тишины. Я думал, тебе хочется чего-то свежего.

– Это слишком свежее.

– Ну все, Ноа! Я же не в Освенциме оставляю тебя. Уверен, тут здорово. Завтра в два часа дня я заберу тебя отсюда.

Ноа замечает, что вот такой, с поджатыми губами и проницательным взглядом, он похож на Габриэлу. Два моих молчуна сыграли со мной злую шутку, думает она, избавились от меня на мое сорокалетие. Супер! Вскормила врагов в собственном доме, думает Ноа, хоть и понимает, что все это сделано из лучших побуждений.

Нимрод, воспользовавшись ее замешательством, выдергивает телефон у нее из руки. Ноа в ужасе вскрикивает:

– Эй! – И тут же ей становится стыдно за свою реакцию.

Нимрод по-отечески улыбается, приподняв брови, и тянется погладить ее по голове, но Ноа отшатывается.

– Ты действительно думаешь, что я пойду туда одна? Там вообще есть кто-нибудь? Тут такая тишина, о которой потом сообщают в вечерних выпусках новостей.

– Так “Остров тишины” же, – говорит он с кривой улыбкой. – А я говорил Габриэле, что ты будешь в шоке. Послушай, если для тебя это слишком…

– Я не в шоке, и не разговаривай со мной как с ребенком. Что тут может быть “слишком” для меня? Можно подумать! Что нужно делать? Молчать?

– Ноа, ты уже не замечаешь, но вообще-то в последнее время ты не позволяешь себе помолчать ни секунды. Просыпаешься – и через мгновение уже с телефоном. Не помню даже, когда бы я позвонил тебе, а ты не говорила с кем-то по работе, или с друзьями, или с друзьями по работе. С тобой стало невозможно смотреть сериалы, потому что ты все время их комментируешь, или вот вчера на мастер-классе. Ты постоянно шептала мне на ухо, да так, что людям в зале пришлось делать тебе замечания. Но ты не остановилась и даже пыталась что-то отвечать им. Ты всегда говоришь, что не хочешь быть похожей на свою мать…

– Скажи, ты совсем с ума сошел? Что за монолог?

– Видишь? Ты уже не способна слушать.

– Я не могу тебя слушать, потому что ты не умеешь говорить, не поучая меня все время. Для остальных я прекрасный слушатель, и подруги мои говорят со мной обо всем, как с психологом. Мне уже пора брать по пятьсот шекелей в час.

– Отлично! Можно я заплачу тебе пятьсот шекелей и ты меня выслушаешь? Хоть раз.

– Ясно. Ладно, спасибо за чудесный сюрприз. Передай Габриэле, что идея отличная и что она молодец. Все, пока.

Ноа берет сумку с платьем и выбирается из машины. Нарисованные цветы на ее рубашке трепещут на прохладном иерусалимском ветру. Она помнит, что на заднем сиденье есть куртка, которую она прихватила на вечер, но ни малейшего желания возвращаться у нее нет. Ноа вспоминает, что было в ее сумочке, оставшейся в машине, ведь там, куда она направляется, все это может оказаться жизненно необходимым: кошелек, ключи, заколка для волос, помада, дезодорант, мазь от герпеса, который может выскочить от стресса, хлопковые трусы, наушники для телефона, чеки, по которым нужно получить кешбэк от мэрии, влажные салфетки и крем для рук. Она спотыкается, когда сухая шишка трескается под каблуком, но удерживает равновесие и, не оглянувшись на Нимрода, сидящего в машине, продолжает шагать, высоко подняв голову. Нимрод выключил двигатель, когда она вылезла, и теперь ее шаги по усыпанной гравием дорожке звучат очень громко на фоне чириканья скворцов, или стрижей, или дятлов – короче, птиц.

Нимрод кричит ей вслед:

– Ноа! Я подожду тебя тут с полчаса, если совсем не зайдет, возвращайся.

Ноа не отвечает.

Happy Birthday!

В красивом и просторном дворе на соломенных циновках сидят пятнадцать женщин в белом. Их позы, тишина – все создает ощущение, что это шахматные фигуры, и черные тени на стене напротив будто только и ждут начала атаки белых.

Ноа появляется во дворе позже остальных. Сквозь видавшее виды платье предательски просвечивает малиновое белье. Когда она задерживается в дверях, то обнаруживает, что ее сексуальные трусики неудобны не только при ходьбе, но и когда она просто стоит. Ноа поправляет их через платье и думает: “В задницу такие сюрпризы на день рождения”. Следующая мысль: “Есть причина, по которой я не ношу это платье, в нем у меня слоновьи бедра”. А после, вместо того чтобы заорать, то есть сделать то, что ей хочется больше всего, Ноа решает, что будет милой и ни за что не станет ходячей карикатурой на тель-авивскую снобку.

Она наполняет легкие кислородом, который обильно выделяют деревья с густой листвой, и направляется к свободному месту, ступая босыми ногами по циновкам между женщинами. Ноа старается сделать это, не помешав уже начавшейся встрече, но все, будто по команде, поворачиваются в ее сторону.

– Здравствуйте, – широко улыбается Ноа ведущей семинара, красивой женщине лет пятидесяти в белой галабее, сидящей перед участницами со скрещенными ногами и очень прямой спиной. – Извините за опоздание, еще минуту назад я понятия не имела, куда приехала. Ой, простите, уже пора заткнуться?

– Пока нет, – успокаивает ее ведущая. – Я скажу еще несколько вступительных слов, затем будет время для вопросов, а уже после этого мы все замолчим. Меня зовут Яэль, я буду с вами в течение следующих двадцати четырех часов.

Ноа тоже представляется. Имена других женщин, которые уже завершили раунд знакомства, остаются неизвестными. Ноа, знающая несметное количество людей, пытается отыскать знакомое лицо, но безуспешно.

– Happy birthday! – бормочет Ноа себе под нос.

– Прости? – переспрашивает ведущая. – Ты что-то сказала?

– Я? – недоумевает Ноа. – Нет.

– Если прохладно, можешь взять вон там шаль.

И действительно, Ноа замечает, что многие сидящие завернуты в одинаковые белые накидки. Прямо собрание немых невест в какой-то затрапезной секте.

– Спасибо, я еще зла на мужа, так что мне лучше немного остыть, – говорит Ноа и подмигивает.

Ведущая не смеется, остальные тоже, и Ноа бросается оправдываться:

– Просто это все сюрприз. Я понятия не имела, что он привезет меня сюда, и вообще потом оказалось, что это идея моей дочери. Похоже, они оба мечтают, чтобы я наконец заткнулась. Вот и отправили меня на обучение.

– Не дай бог, – перебивает Яэль, – это совершенно не то место, где женщины учатся затыкаться…

– Ну да, ну да, – извиняется Ноа.

– Тысячи лет нас заставляли молчать, и именно сейчас…

– Абсолютно согласна.

– Согласна с чем? – спрашивает Яэль.

– Что? – Ноа тушуется. – Ну как… с тем, что вы сказали. Типа, хватит, тысячу лет молчали, теперь пусть помолчат мужчины…

– Ноа, извини, но ты невнимательна. Это не то, что я хотела сказать, и важно это прояснить. На протяжении тысячелетий женщин заставляли молчать, и поэтому сейчас, когда мы обрели голос, мы не должны забывать, что молчание – это право и что “молчать” и “промолчать” – это совершенно разное. В следующие двадцать четыре часа мы будем молчать, потому что мы так хотим. Мы будем делать это для себя. Будем защищать право на молчание и обнаружим в нем силу.

Губы Ноа будто склеились изнутри, а ее подбородок поднимается и опускается – она с жаром кивает.

В доме, где она выросла, Ноа была вынуждена молчать из-за матери, всегда призывавшей к тишине, чтобы лучше слышать голоса давно умерших писателей, которых она переводила. В классе Ноа умолкала перед королевой класса, которая дразнила ее черной овцой – наверное, из-за кудряшек. В армии приходилось молчать, стоя перед бесконечно отчитывавшей ее командиршей. Но, с тех пор как Ноа демобилизовалась и зажила самостоятельно, она наверстывает за все прошедшие годы, за все проглоченные слова. Она нашла работу, на которой ее принимают такой, какая она есть – уверенной, прямой, энергичной, остроумной, и ей не нужно ни перед кем молчать. По сути, это и есть ее работа – распространять новости, привлекать внимание, поднимать шум. Мэр говорит, что Мессия может и не прийти, так что стоит верить в Ноа – она и мертвых поднимет.

Яэль объясняет, что випассана и заключается в том, чтобы видеть вещи такими, какие они есть. Уже две тысячи пятьсот лет эта практика используется как универсальное средство от вселенских страданий. Яэль говорит красиво, но у Ноа никак не получается сосредоточиться, слова будто отскакивают от нее, а перед глазами болтается непослушный локон – из тех, что недостаточно длинны, чтобы заправить за ухо, и недостаточно коротки, чтобы не попадать в поле зрения. Кажется, что ее волосы за последние несколько минут стали еще кудрявее. Возможно, это результат повышенной электрической активности мозга, который старательно пытается отгородиться от происходящего. Тревожная щекотка пробегает по лодыжке, когда Яэль размеренным голосом произносит предписания, которые все должны строго соблюдать.

Воздерживаться от убийства любых живых существ.

Ноа давит пальцем крошечного муравья, ползущего по ноге.

Воздерживаться от воровства.

Слева от нее сидит женщина на позднем сроке беременности, лоб у нее блестит от пота, у ног коробка с салфетками. Не спрашивая разрешения, Ноа вытягивает салфетку и вытирает ногу и пальцы.

Воздерживаться от какой-либо сексуальной активности.

Ну все, прощай, оргия – проносится в голове.

Воздерживаться от употребления наркотиков или алкоголя.

Отлично справлю сороковник.

С того момента, как раздастся гонг, я обязуюсь соблюдать полную тишину, нарушить которую можно только в случае крайней необходимости.

Яэль добавляет, что в два часа подадут веганский обед и это будет последним приемом пищи на сегодня. Ноа представляет, как выскажет Нимроду, что вместо семинара молчания он отправил ее на курс анорексии. Даже заключенным, как она слышала, дают вечером маслины и лаваш с хумусом. Удивительно, но никто из участниц семинара не протестует. Яэль продолжает приятным голосом, без слащавого пришептывания, характерного для ведущих такого рода мероприятий:

– Современная психология основана на разговорах. Миллионы людей в мире час в неделю сидят в закрытых комнатах в креслах и говорят, говорят, говорят. Несомненно, важно сформулировать наши трудности и сомнения, но я обнаружила, что иногда молчание, тишина…

Ноа шепчет соседке справа:

– Тишина, молчание… Сама она пока что не затыкается.

Соседка по циновке перекладывает тяжелую косу на левое плечо и вздыхает. Чтобы реабилитироваться, Ноа бормочет:

– Шучу, шучу, она большая умница, да все здесь очень милые, и место потрясающее, здесь здорово, правда очень здорово.

Она переводит взгляд на Яэль и старается сосредоточиться. Ей хочется стукнуть себя по лбу, выбить из головы всю чепуху, что мешает слушать.

– Дежавю, – бормочет она, вспомнив, как в школе ей бывало трудно следить за ходом урока.

Все внимание Ноа приковано к длинным рукам Яэль, которые та постоянно заводит за голову, чтобы собрать свои прямые волосы. Ноа опускает глаза и разглядывает свои руки, проводит пальцем по едва заметному пушку.

– Скорее всего, когда мы замолчим, – продолжает Яэль, – шум у вас в голове будет звучать громче обычного. Не боритесь с ним. Пусть он проходит сквозь вас, как ветер через дымоход. В общем, я призываю вас не быть к себе слишком строгими и не надеяться сразу достичь нирваны.

Ноа бормочет:

– Ага, ведь Курт Кобейн застрелился.

Будучи женщиной вполне осознанной, Ноа в курсе, что шутки эти из-за напряжения, но этого знания постоянно оказывается недостаточно, чтобы удержаться от них. Только так ей удается различить себя среди всех этих женщин в белом. Ответное молчание в гулкой тишине двора звучит особенно отчетливо. Желудок у Ноа сжимается, и Яэль приходит на помощь:

– Юмор нужен нам, чтобы скрыть смущение, но не забывайте, мы собрались, чтобы избавиться от лишних защит. Как только уйдет речь, явятся не только смущение, а целый спектр эмоций. А возможно, и внутренние демоны. Пусть приходят. Наша студия – это безопасная территория, где вы сможете посмотреть демонам в глаза. Полагаю, у многих тут есть вопросы, с которыми вы бы хотели разобраться в себе…

Ноа подхватывает:

– Как не изменить мужу? Как не убить свою мать? Как не потерять контакт с дочерью?

– В себе, – повторяет Яэль.

– Ясно, ясно. Просто шутка, скрыть смущение, неважно, извините…

Ноа хочет плакать, но она не понимает почему.

За спиной слышится шепот: “Говорила тебе, что тут точно будут чокнутые”. Ноа оборачивается и видит парочку хихикающих девиц. Одна насмерть продрогла в своем белоснежном платьишке бэби-долл, вторая, в пушистом белом комбинезоне с медвежьими ушками на капюшоне, раскраснелась. Такие вот девочки когда-то запросто могли превратить ее жизнь в ад. Только теперь она уже не та пухленька кудрявая девочка, которая не решалась ответить. Сейчас она пухлая кудрявая женщина, которой есть что сказать по любому случаю. Ноа нарочито дружелюбно обращается к ним:

– Простите, вы обо мне говорили?

– Нет.

– А, хорошо! Супер! – улыбается она, отворачивается и смотрит перед собой, но тренированные уши слышат:

– Что это было?..

– Вот же мамашка!

Ноа снова оборачивается, на этот раз стремительно, и шипит сквозь зубы:

– Мамашку прибереги для своей мамочки, поняла? Думаете, вы тут все выходные сможете хихикать и шушукаться у меня за спиной? Думаете, я не могла привезти сюда подружку, чтобы мы тут так поугорали над вами, что в итоге вы бы обе в голос рыдали?

Яэль, реагируя на шепот, просит тишины. Ноа в голос повторяет за Яэль девицам:

– Слышали? Тут семинар молчания!

Жестом запечатывает губы и сигналит Яэль, что вопрос решен и та может продолжать. Семь ударов сердца спустя из-за спины долетает сдавленный смешок. Ноа вскипает:

– Свои “хи-хи” обе можете засунуть себе знаете куда?

Оглушительный гонг не позволяет услышать ответ на этот риторический вопрос. Когда гонг стихает, разговоры заканчиваются и наступает тишина.

Первая сессия медитации началась.

Соседка слева баюкает ребенка в своем чреве. Рапунцель справа расплетает косу. Женщины устремляют взгляды вдаль или внутрь себя. Ноа пытается встретиться с кем-нибудь глазами, но тщетно. Все плавно погружаются в омут тишины, и только Ноа чувствует, будто ее столкнули в воду с вышки. Она осознает, что понятия не имеет, что будет дальше. Яэль говорила о расписании, но Ноа была занята – подслушивала девиц.

Она всегда боялась быть похожей на мать, способную пятью словами перерезать горло любой – кассирше, предложившей взглянуть на скидки, нерасторопной регистраторше в поликлинике, и вот пожалуйста – ведет себя точно как мать.

Даже здесь, на уединенной вилле в глухом лесу на окраине Иерусалима, не бывает полной тишины. Мир вообще шумный: чириканье, писк, щебетание, дыхание женщин, шелест ветра в верхушках деревьев, где-то воет собака. Или это шакал.

Ноа вступает в новую битву, на этот раз с дрожью. Это отвратительное существо живет в ней с самого рождения и питается такими моментами. В детстве дрожь выдавала ее во время игры в прятки, довела до трибунала, напав на нее в армии во время церемонии памяти павших, и она же заставила Ноа истерически хохотать под свадебным балдахином. Чертова трясучка. Может, хоть на этот раз удастся одержать над ней верх? Но нет. Ноа уже чувствует, как дрожь подбирается к горлу.

Получается, Нимрод прав, думает она, я не умею быть наедине с собой. Но, если уж на то пошло, а зачем мне? Сказано же: “Не хорошо быть человеку одному”[5]. Внезапно она задумывается, ждет ли ее все еще Нимрод. Не может же быть, чтобы еще не прошло полчаса. В этом месте что, вообще нет часов?! Пока что ей хотя бы удается думать беззвучно. Сама она часы не носит, поскольку убеждена, что подходят они только для тонких запястий, – еще один комплекс, который она годами хранит в себе. Ноа смотрит на руки других участниц. Ни у одной нет часов. Эта секта борется с концепцией времени? Ей мерещатся жидкие часы в стиле Дали на стене, часы с кукушкой на дереве, песочные часы в цветочном горшке и водяные часы в искусственном пруду. “Хочешь, подарю часы?” – спросила она Омера Бергера во втором классе и укусила за руку, когда тот согласился. На руке появился круглый след от укуса, и оставалось только дорисовать стрелки. Омер тогда не наябедничал, а поднес руку к глазами и сказал: “Ого, уже четверть двенадцатого!”

“Это то, что здесь будет происходить? – спрашивает Ноа у своего возбужденного подсознания. – Флэшбеки из начальной школы?”

Ноа злится, что не выяснила, где они здесь спят, с кем она в комнате, есть ли душ, и не задала еще миллион важнейших вопросов, которые прямо сейчас приходят ей в голову.

Беременная ходит по кругу. Та, что с косой, делает растяжку. Девицы забились в угол, и одна из них горько плачет. Уже? – удивляется Ноа и, воспользовавшись общей миграцией, подбирается поближе к Яэль и, когда никто не видит, шепчет ей на ухо:

– Который час?

Вместо ответа Яэль прикладывает палец к губам. Ноа колеблется мгновение и снова спрашивает одними губами:

– Ко-то-рый час?

Мягко, но решительно Яэль отводит Ноа в боковой дворик.

– Это не наказание, просто побудь немного одна, а потом возвращайся к нам, – говорит она тихо и подводит ее к песочнице с гравием и несколькими большими камнями. – Это японский дзен-сад. Предлагаю тебе сесть перед ним и отправиться в путешествие, используя только зрение и сознание. Представь, что ты муравей и пробуешь взобраться на этот камень, снизу вверх. Не торопись, обрати внимание на все изгибы, ложбинки, двигайся по щелям, постой на краю камня. В общем, попробуй отключить голову.

Яэль уходит и оставляет ее одну. Больше двадцати лет, как Ноа закончила школу, и вот ее снова выгнали из класса. Стыд заполняет ее, и Ноа съеживается до размеров муравья, смотрит на голубое небо и не видит ничего, на чем можно остановить взгляд. Она разглядывает одноэтажный дом с деревянными ставнями и черепицей. Дом кажется ей плоским, как картинка пазла, которые она никогда в жизни не складывала.

Под впечатлением от мультфильмов Миядзаки, которые любит Нимрод, на бат-мицву Габриэлы они всей семьей поехали в Японию. Дочка большую часть путешествия переживала, что пропускает занятия по виолончели. Ноа же вспоминает, что в какой-то момент была там счастлива – когда они в городе Нара кормили оленей, свободно бродящих между храмами. Момент этот закончился вместе с крекерами, и тогда эти мелкие стяжатели стали гоняться за ними, а один даже оторвал у Ноа карман джинсов. С тех пор она ненавидит этих бэмби.

Глядя на японский дзен-сад, Ноа вспоминает, что в Токио они видели пожилых людей, вот так же сидящих перед большими камнями. Она тогда не поняла, что они делают, но помнит, как стала “озвучивать” мысли одного из них. Нимрода это рассмешило, а вот Габриэлу нет.

От этих воспоминаний ей становится грустно. Я с тех пор постарела, думает Ноа, хотя это было только четыре года назад. Чтобы стряхнуть навалившуюся тоску, Ноа начинает восхождение.

Первая задача, стоящая перед маленьким муравьем, – это перебраться с гравия на камень. Ноа представляет, как она шевелит усиками, разминает тонкие лапки, снабженные на концах крошечными клешнями, цепляется и подтягивается. Она пытается сообразить, как перебраться от зацепки, на которой она висит в своем воображении, к следующей, кажущейся такой далекой. Ноа застревает, повиснув почти над самой землей, и только спустя пару минут замечает еще один выступ, за который можно ухватиться и продолжить путь.

Воображаемое скалолазание неожиданно потребовало значительных усилий, и на белом платье проступают пятна пота. Воздух вокруг становится колючим и резким, как на вершине горы. Ноа представляет, как она добирается до одного из выступов и как греется на нем в редких лучах солнца, будто беззаботная ящерица. Свободная и спокойная.

– Простите…

Та, что трясет Ноа, напоминает несостоявшуюся монахиню – видимо, из-за белого фартука на талии, правда, пурпурно-оранжевые пятна соуса на нем выдают повариху. Ноа лежит, и с ее ракурса видны выступающая челюсть, много зубов и одна бровь.

– Что случилось? – Ноа поднимается. Ноги окаменели от холода. Паника на ее лице сменяется смущением. – Я заснула?

Повариха показывает на здание и подносит ко рту скрюченные пальцы, изображая, что трапеза уже началась. Ноа хватает ее за локоть и умоляет сказать, который час. Та молча показывает ей мобильный. Ноа разглядывает экран телефона, который сейчас кажется ей чуть ли не предметом культа. Цифры сменяются с 14:11 на 14:12. Повариха прячет телефон и идет в столовую, а Ноа, еще до конца не проснувшись, плетется следом.

Помня, что до завтра еды больше не предвидится, Ноа нагружает на глиняную тарелку разноцветные органические продукты: оладьи из киноа, баклажаны с тахини, маринованную свеклу, помидоры черри, салат из булгура с клюквой и грибы с тофу. К веганскому бургеру она даже не прикасается. Если и есть что-то абсурдное, на ее взгляд, так это веган, который ест пищу, прикидывающуюся мясом. Вроде монаха с секс-куклой.

В столовой собрались все, и Ноа разглядывает тех, кого еще не успела изучить. Возрастной диапазон широк, построить профиль типичной участницы сложно. Одна женщина улыбается ей, и Ноа улыбается в ответ. Правда, без слов это общение жутковато, возможно, еще и потому, что фоном – стук столовых приборов о тарелки.

Пухлая веснушчатая девушка ее поражает – она откусывает понемногу от гриба и подолгу жует. Если ты уже поднес гриб ко рту, недоумевает Ноа, почему не засунуть его целиком? Она подозревает, что не насытится, и возвращается к буфету. Не присаживаясь, пробует маринованную свеклу, сыр кешью, но давится и начинает задыхаться. Сначала слегка покашливает, потом краснеет и вот уже не может выговорить даже “Помогите!”. Воздух не входит и не выходит, а кашлять Ноа уже не в силах.

Женщины вскакивают и с криками окружают ее. Это могло бы закончиться трагически, если бы Яэль не владела знаменитым приемом Геймлиха. Кусок свеклы вылетает изо рта, пачкает белое платье, а кислород наполняет легкие Ноа.

– Не ешьте этот сыр, в нем песок или что-то еще, это опасно для жизни! – предупреждает Ноа, когда ей передают стакан воды. Она делает глоток, а затем шепчет: – Ты спасла мне жизнь.

– Ш-ш-ш… – отвечает Яэль и обнимает ее.

Они долго стоят обнявшись, а женщины вокруг одобрительно кивают, не нарушая молчания. Ноа вдыхает аромат, исходящий от волос Яэль.

– Ты потрясающе пахнешь, – опять нарушает тишину Ноа. – Это розмарин?

* * *

Потупив взгляд, она стоит перед Яэль. Серо-золотистый свет заливает кабинет через оконное стекло. Стол из цельного ствола дерева стоит на светлом пушистом ковре. На бамбуковой этажерке книги, в основном на английском. После долгого молчания, которое длится секунд сорок, Ноа ломается:

– Я не разговаривала.

– Разговаривала.

– Что я сказала?

– Мы не в детском саду. Все слышали. Ты снова и снова нарушаешь процесс. Другие участницы семинара этого не заслуживают.

– И что мне теперь делать? Сидеть одной в комнате до завтра?

– Комнаты общие, поэтому я просто не могу позволить тебе остаться. Мне очень жаль, но, думаю, пока ты не готова практиковать молчание.

– Ты выгоняешь меня?

– Мы будем рады видеть тебя снова, когда почувствуешь, что готова.

– Ладно. Я понимаю. Все в порядке. Думаю, мне положен возврат средств.

– Мы некоммерческая ассоциация. Семинар бесплатный.

– Что? – вырывается у Ноа крик. – Отличный подарок от мужа. Жмот!

– Ассоциация существует на пожертвования, и твой муж, к слову, сделал довольно щедрый взнос.

– Что?! – Ноа кричит еще громче. – Наивный он идиот! И сколько он тебе дал?! Тебе не стыдно? Это же как отобрать деньги у ребенка! Знаешь что? Ты вот объясняла про випассану, говорила, что это помогает видеть вещи такими, какие они есть на самом деле. Так вот знай – это сработало. Я вижу! Вижу, что ты аферистка, вот кто ты! Думаешь, ты мне нужна, чтобы я побыла наедине с собой? Что ты вообще тут втюхиваешь людям? Сыр с песком?!

– Я прошу вас покинуть наш комплекс.

Ноа хватает сумку COS с одеждой, в которой пришла, но лишь оказавшись на гравийной дорожке, где два с половиной часа назад ее высадил муж, вспоминает, что у нее нет с собой ни телефона, ни кошелька. Со слезами на глазах она возвращается в офис. Яэль все еще там, и кажется, что произошедшее выбило ее из колеи. Может, ей до этого не доводилось никого выгонять со своих ретритов.

– Прошу прощения, – тихо говорит Ноа.

– Я тоже. Все в порядке.

– У меня сегодня день рождения, – мрачно добавляет Ноа.

– Поздравляю. – Яэль встает, давая понять, что хотела бы поскорее закончить беседу.

– Может, я вернусь на семинар и просто забудем обо всем?

– В другой раз конечно, – отрезает Яэль с натянутой улыбкой.

Но Ноа не уходит, она поправляет волосы и просит о последней услуге:

– Мой муж должен забрать меня отсюда только завтра, а у меня нет ни телефона, ни кошелька. Можно я ему позвоню?

Ноа держит в руке телефонную трубку. Какая тяжелая. И как это она раньше часами разговаривала с подругами, когда ее, словно на привязи, удерживал свернутый в пружину телефонный шнур? Она смотрит на кнопки, нажимает три цифры и замирает. Яэль вопросительно поднимает брови.

– Не могу поверить, – говорит Ноа, – я не помню его номер.

– Вы не помните номер своего мужа?

– А кто вообще сегодня помнит номера? Они все в телефоне. Что-то с пятеркой, двойкой и девяткой.

Яэль, сдерживаясь из последних сил, ищет в компьютере регистрационную форму и находит телефонный номер Габриэлы Голомб-Горен.

– Да! Это моя дочь. Убейте меня, я понятия не имею, когда она услышала, что я мечтаю поехать на випассану. И вообще, почему она подслушивает мои разговоры?

Ноа набирает номер мобильного Габриэлы.

– Ну же… пока эта девочка ответит… эти молодые… все их поколение словно на беззвучном режиме, ты им звонишь-звонишь, а толку-то, ну, правда, Габриэла отключает звук, чтобы он не мешал ее музыке, она виолончелистка, шестнадцатилетний гений, вот, только вчера сфоткала ее во время выступления в филармонии, ой, вот же дурочка, ищу телефон, чтобы показать вам фотки, вот, к слову, кто умеет молчать, так это она, она у вас тут преподавать может, должно быть, она спит или что-то такое, не отвечает. Что будем делать?

– Вы не помните вообще ни одного номера? Может, чей-то с работы?

Есть только один номер, который Ноа знает наизусть, – номер телефона в доме, где она родилась и где до сих пор живет ее мать. Она представляет, как звонок мечется между заставленных книгами стен, и злится, что сегодня, в свой день рождения, это она звонит матери, а не наоборот, пусть у нее и нет телефона. Наконец Ципора отвечает своим хриплым голосом, который мгновенно парализует Ноа.

– Кто это?.. Ну!.. Позвонили, так говорите! Холера… Издеваетесь?!

Ноа кладет трубку.

– Мама тоже не отвечает. Ну в чем проблема организовать мне какую-то комнату до завтра? Желательно с телевизором. Я заплачу полную цену, клянусь.

– Знаете что? Я закажу вам такси до Тель-Авива. За счет пожертвования вашего мужа.

– Сколько же вам заплатил этот идиот?

Уже совсем большая девочка!

В конце гравийной дорожки, рядом с вывеской “Остров тишины”, Ноа ждет такси. Ей холодно, она вынуждена маршировать вперед и назад, шаркая ботильонами, но никакая сила в мире не заставит ее зайти внутрь в третий раз, чтобы переодеться в джинсы и рубашку. Остается надеяться, что таксист, когда доберется до этой дыры и увидит привидение с гусиной кожей в белом платье с кровавыми пятнами, не развернется и не сбежит.

– Мне должно было исполниться сорок, – бормочет она себе под нос, – чтобы я снова почувствовала себя четырехлеткой.

От мысли о реакции на ее исчезновение у оставшихся на семинаре женщин у Ноа сводит живот. Из-за обета молчания все будет сказано взглядами: где эта, что была тут? Кто-то покрутит пальцем у виска, показывая одновременно, что она сумасшедшая и кудрявая. А кто-то помашет рукой – мол, выгнали с позором. А еще кто-то вытрет пот со лба: “Слава богу”. А девицы победно улыбнутся друг дружке. В общем, даже унизительнее, чем если бы они громко сплетничали о ней целый день.

Такси с визгом останавливается, и Ноа, которая обычно любит сидеть впереди и болтать с водителями, садится сзади. У таксиста широкая спина и бритый затылок. В зеркале Ноа видит маленькие глаза и пышные усы.

– В Рамат-Авив? – спрашивает водитель, и она молча кивает.

Точный адрес был указан при заказе. Водитель спрашивает, достаточно ли тепло в машине. Да, даже немного душно, но Ноа ничего не говорит – похоже, она не может выдавить из себя ни слова, и когда он спрашивает, предпочитает она радио или тишину, Ноа выбирает тишину.

Что уж такого невероятного от тебя требовалось? – отчитывает сама себя Ноа. Встать на голову? Заасфальтировать дорогу? Сходить с мамой в поликлинику? Нет! Просто помолчать несколько часов, и все, и вот ты возвращаешься, поджав хвост. Нимрод повеселится: “Просто нужно было подождать тебя чуть дольше”, а Габриэла будет чувствовать себя виноватой, что выбрала плохой подарок маме на день рождения. Вот сейчас ты молчишь, а почему не могла заткнуться десять минут назад? Потому что тебя попросили, вот ты и сделала наоборот, точно маленькая девочка? Ты маленькая девочка? Нет, ты уже совсем большая девочка, Ноа, ты уже взрослая девочка, так что молчи теперь. Молчи, пока не забудешь, как звучит твой голос.

Такси мчится через туннель, приборная доска светится. Руки Ноа ищут отсутствующий мобильник. Будто ей ампутировали часть тела, а мозг все еще отказывается признать это.

Не смей говорить с водителем, приказывает себе Ноа, ты сегодня уже достаточно наговорила. Да! Вот так и сиди с закрытым ртом до самого дома.

Она проводит пальцами по воображаемому экрану телефона. Это идиотизм, но успокаивает. Ноа ставит воображаемые лайки скопившимся поздравлениям, смотрит ролик с прошлогодней сюрприз-вечеринки в мэрии, который телефон состряпал для нее. Мэр тогда, напившись, пел для нее в караоке. Когда этих фантазий становится недостаточно, она решает изобразить, будто снимает сториз в такси. Ноа вытягивает губы, изображая – дескать, вот молчу, и тут ей становится дурно. Не зря рекомендуют не смотреть на экран в дороге. Она приоткрывает окно и выбрасывает невидимый телефон в щель.

Возле реки Сорек дорога начинает петлять. На обочине стоит мангал, рядом гора из мусорных пакетов, над которой кружат мухи. Ноа незаметно нюхает подмышку. Беда, что у нее нет с собой дезодоранта. Растрепавшиеся волосы раздражают, но как их собрать, если и заколка осталась в сумке, а сумка у Нимрода. Она открывает окно пошире. С утра потеплело. Ноа выглядывает в окно, а потом и полностью высовывает голову и дышит. Дышит изо всех сил. Ветер запускает свои тонкие пальцы ей в волосы, добирается до самых корней. Она открывает рот и беззвучно кричит. Водитель притормаживает.

– Эй, спрячь голову, пожалуйста, это опасно.

Ноа подчиняется и улыбается водителю через зеркало. Какой милый, заботливый. И вежливый – не приказал, не отчитал, а “пожалуйста, это опасно”. Вот это искренняя забота. Уф, Нимрод, почему мы так редко трахаемся? Вместо того чтобы соглашаться на семинар молчальниц, мы должны были вдвоем запереться в дурацком пансионате с идиотским джакузи и мятной шоколадкой на подушке. Было бы немного брезгливо, и мы бы вместе смеялись над людьми, которые были здесь до нас, и от смеха я бы намочила новые малиновые трусики, которые ты даже не успел увидеть, и мне пришлось бы раздеться, и тогда… Ты вообще понимаешь, что можешь потерять меня? Ты уверен, что я просто флиртую, что у меня все заканчивается разговорами, и пока ты прав, но однажды я буду ехать в такси с чужим мужчиной с сексуальной лысиной и слишком большими, но неожиданно привлекательными усами и мне будет все равно, что у него кольцо на пальце, потому что очевидно, что жена его ведет себя в постели как труп.

Водитель с визгом тормозит на повороте, выщелкивает ремень безопасности и разворачивается к ней.

– Что случилось, колесо спустило? – встревоженно спрашивает Ноа.

– Да кто ты такая, чтобы говорить такое о моей жене?!

– Я? Когда я вообще говорила…

– Ты не затыкаешься с той секунды, как села в машину. Я сначала решил – ладно, я уже возил психов, которые разговаривают сами с собой, не вопрос. Хочешь поныть о своем муже, нет проблем, хочешь фантазировать обо мне, да на здоровье, но о моей жене не смей, поняла?!

На последних словах размахивающая рука водителя хватает ее за запястье. Его пальцы сжимаются, и Ноа орет:

– Пусти! Ну подумала я вслух, и что?! Ты вообще понимаешь, что если я позвоню в твою диспетчерскую и скажу, что ты меня трогал, то тебе конец?

Тот испуганно выпускает ее руку и извиняется.

– Хорошо хоть извинился. Если ты так реагируешь, значит, я задела за живое и жена твоя действительно в постели как труп.

Еще не договорив, Ноа понимает, что перегнула палку. Она тут одна, без телефона, с незнакомым мужчиной, на глухой проселочной дороге, и ни души вокруг. Чтобы разжечь подавленный гнев, нужно не так уж и много, а утро пятницы – идеальное время, чтобы похоронить кого-то в лесу. Но шофер, вместо того чтобы напасть на нее, бормочет срывающимся голосом:

– Моя жена умерла два года назад. Мне все говорят – сними кольцо, но я не могу.

Он показывает палец с простеньким золотым кольцом.

Водитель отворачивается. Звук мотора стоящего такси теперь звучит как сердце этого большого грустного человека. В зеркало Ноа видит, как он снова и снова разглаживает усы, и только сейчас она замечает небольшую рамку-сердечко рядом с решеткой кондиционера, а в рамке – фото женщины с большим носом, в очках и с прямыми волосами. Ноа кусает ноготь, но тут же одергивает себя – дурацкая привычка, от которой она пытается отучить Габриэлу.

Похоже, водитель еще не готов продолжать поездку, и Ноа, заикаясь, бормочет извинения, в которых делится с водителем уже совсем лишней информацией – например, о том, что сама не особо старается в постели последние годы.

– Но ты права. – Он снова поворачивается к ней. – Моя жена действительно делала все в тишине. В полной тишине. Не то что ты. У меня была такая, как ты, в старших классах. Если я молчал, то она никак не могла кончить. Говорила, что поэтому не может представить себе секс с животными. Совершенно трехнутая, но как же я любил ее, бог ты мой! Я предложил ей попробовать секс с попугаем. Представляешь? Ну, это, попугаи же разговаривают!

Ноа с удивлением смотрит на водителя, который на ее глазах за минуту пережил целую гамму чувств. Начал с траура по покойной жене и через веселые юношеские воспоминания добрался до подражания голосу попугая: “Хочу минет. Мне два года не делали минет. Хочу минет”, а потом, пригладив усы двумя пальцами, снова заговорил обычным голосом:

– Я серьезно. Хочешь развлечься со мной?

Он протягивает руку с обручальным кольцом и пытается залезть к ней под платье. Ноа каменеет. Она не столько напугана, сколько потрясена такой наглостью, и прежде, чем рука успевает оказаться между ее бедер, распахивает дверь и выскакивает из машины, прижимая к груди сумку с одеждой.

Ноа приходилось сталкиваться с домогательствами, но она была уверена, что все это в прошлом и она научилась, как донести до каждого, что связываться с ней не стоит хотя бы потому, что молчать она не будет. И на тебе! Может, она размякла и потеряла бдительность, когда он рассказал ей о покойной жене, пожалела его, когда поделился, что не может снять кольцо. Убегая, она успевает подумать, что, возможно, виной всему ее белое платье с малиновым лифчиком, но вспоминает, что именно так и работает виктимблейминг. Она вправе носить такой лифчик, какой ей нравится, а то и не носить вовсе.

– Куда ты? – кричит водитель, высунувшись из окна. – Я пошутил!

Ноа продолжает идти по дороге в обратном направлении, в голове ни одной идеи, что делать дальше, а таксист дает задний ход, нагоняет ее и едет рядом по пустой дороге. Ноа мечтает, что вот сейчас откуда-то выскочит грузовик и врежется в него. Водитель просит ее вернуться в машину, говорит “милая” и “извини”. Похоже, действительно думает, что именно так нужно извиняться. Он даже напоминает, что поездка до Тель-Авива оплачена.

Ноа останавливается.

– Ты мелкий человечишка, – сообщает она таксисту и показывает пальцами: – Вот такусенький. Прыщ. Писюлька.

– А ты сумасшедшая, – отвечает он убежденно и переходит от извинений к угрозам: – Только попробуй позвонить в диспетчерскую, я найду тебя, и ты проклянешь тот день, когда на свет родилась.

Сегодня, думает Ноа, сегодня я на свет родилась, и что-то этот день нихрена не похож на праздник. Она решает убраться с дороги и карабкается вверх по тропинке. Может, сейчас и холодно, но она вся горит. Водитель посылает ей вдогонку еще одно проклятье и бьет по газам. Ноа останавливается только тогда, когда перестает слышать рев уносящейся машины. Ноги в черных ботильонах вязнут в земле, подгибаются, и она с громким выдохом опускается на колени. Она достаточно взрослая и умная женщина, чтобы понимать, что произошедшее – не ее вина, что все могло закончиться намного хуже и, к счастью для нее, не закончилось, а это потому, что она поступила правильно, и “все уже хорошо, – успокаивает себя Ноа, – все в порядке, все в порядке, действительно в порядке”.

Убедить себя не получается, потому что все совершенно не в порядке.

Открыв глаза, Ноа обнаруживает возле ноги улитку в полосатой раковине, которая с невообразимой медлительностью, прижимаясь изо всех сил своим склизким телом к стеблю, ползет черт знает куда и зачем.

– Я такая дура, – сообщает Ноа улитке и обнимает колени. – Ты только посмотри на нас, – улыбается она, – две улитки. Одна маленькая и одна большая.

После минутного молчания Ноа добавляет:

– Но я не слизняк. Была когда-то слизняком. Давным-давно, маленькой. Перед мамой. Мама перевела очень длинную книгу Джеймса Джойса. Читала Джойса?

Она говорит, чтобы подбодрить себя, но это не работает, а других идей у нее пока нет. Встать и продолжить идти, к примеру, кажется ей явно нереальным планом, поэтому она продолжает беседу со слизняком.

– Не стесняйся, почти никто в мире не читал, даже я. И не буду. Этот ирландский козел лишил меня детства. Знаешь вообще, каково это – перевести Джойса на иврит? Я тоже толком не знаю, но из-за этого моя мама не ходила на родительские собрания, не справляла мои дни рождения и…

На середине фразы Ноа понимает, что больше не может продолжать эту игру. Слезы наполнили глаза, но никак не прольются. За плач у них в семье отвечает Нимрод.

– Ладно, я, пожалуй, двину, – сообщает она улитке уже другим голосом. – Молодец. Ты очень мило молчишь.

Ноа встает и начинает восхождение к городу, виднеющемуся на вершине склона, готовая просить милостыню, чтобы купить билет на автобус, добраться домой и признаться мужу и дочери в своем полном фиаско.

Она и не знает, что идет по Лифте, в прошлом это арабская деревня, в будущем – элитный район, а сегодня прибежище для бездомных, пристанище для кочевников.

Свет вокруг такой бледный, что ей кажется, будто солнце в Иерусалиме находится дальше от земли, чем в Тель-Авиве. Земля коричневая и блестит, как кожа потной лошади. То там то здесь мелькают желтые цветы. Проходя мимо заброшенного здания, она хочет заглянуть внутрь, но ветер свистит в оконных проемах, и она ускоряет шаги. Через тонкие подошвы чувствуется каждый бугорок, каждый камешек под ногами. Тонкое платье не защищает от холода, и было бы разумно остановиться и переодеться в джинсы, но ей не хочется задерживаться здесь ни одной лишней секунды. Ноа никогда не жаловала природу, и расслабиться она может только в окружении бетона, асфальта и волн Wi-Fi.

Карабкаясь, Ноа пытается понять, что на самом деле помешало ей молчать на семинаре – тревожность, компания незнакомок, то, что ее поставили в рамки, или же ее поразило, что Нимрод и Габриэла сговорились за ее спиной и умудрились застать ее врасплох? Погрузившись в эти размышления, она перестает видеть окружающий ее мир – зелено-серо-желтый, цветущий и ползущий, летящий и кишащий. Она проходит мимо целой поляны маслят, которых хватило бы на здоровую кастрюлю супа, не замечает ни деревянный меч, оставленный каким-то ролевиком у куста ракитника, ни забытую кем-то на берегу мшистого ручья кипу, ни использованный шприц под смоковницей.

Ее глаза снова различают что-то лишь тогда, когда сборщица мальвы в хиджабе пересекает перед ней тропу. Мы с ней приблизительно одного возраста, думает Ноа и кивает в знак приветствия. Женщина тоже отвечает кивком. Вот кому легко находиться в тишине, думает Ноа и тут же одергивает себя: кто знает, какой шум стоит в ее голове.

Здоровья, радости, денег и… денег

Случайные прохожие, один с русским акцентом, другой с французским, указывают ей путь к цивилизации. Быстрая ходьба согревает ее. Ноа уже не помнит, когда ходила по улице, не разговаривая по телефону. Всегда считала, что это экономит время, но теперь очевидно, что она просто не может оставаться наедине с собой. Вот же черт, думает она, только что я разговаривала с улиткой, и для меня это было естественней, чем просто прогуляться по городу. С бульвара Вейцмана ее направили на улицу Яффо, по пути она поздоровалась со Струнным мостом, который, вопреки общей оценке, ей очень нравится. А вот некоторые здания на подходе к автовокзалу наоборот – даже иерусалимский камень[6] не маскирует их уродство.

За долгую дорогу – почти целый час – к свекольным пятнам на платье прибавились грязные разводы. Столь жалкий вид может сослужить хорошую службу в осуществлении ее плана – собрать деньги на автобус. Чтобы не умереть от стыда, Ноа решает превратить все в авантюрное приключение и даже дает ему название – “нищенка на день”. Жаль только, что нельзя заснять все на телефон и потом показать Дафне.

У входа на автовокзал царит хаос. Станция проглатывает и выплевывает наружу сотни людей. На поверку оказывается, что вжиться в роль нищенки у Ноа не очень выходит. К кому подойти? Что сказать? Она и сама всегда сбегает от тех, кто утверждает, что им не хватает шекеля на проезд. Нужно просто найти благодетельницу, которая ей поверит. Женщина поможет женщине. Это должно быть несложно, ведь Ноа вернет ей деньги, еще и цветы пошлет. Кому из всех этих женщин имеет смысл подарить цветы? Да, собственно, любой. Кто откажется от цветов? Потом она размышляет, кто согласится помочь – зрелая женщина или, напротив, молодая девушка, которая живет за счет родителей и не считает деньги. А может, кто-то вроде нее самой? А что это значит – кто-то вроде нее самой? Вокруг никого в нелепом грязном платье и с сумкой COS.

Музыка гремит так, что басы отдаются в животе. Группа хасидов раби Нахмана из Умани скачет по кругу. Среди них пожилой мужчина с седыми волосами. Он улыбается, глаза прикрыты, а на большой кипе вышит смайлик и призыв “Главное – не бояться!”[7].

“Давай уже, Ноа. – И она набирает в легкие побольше воздуха. – Ничего не бойся”.

Спасительница выбрана – это милая дама, говорящая по телефону на английском. Американка.

Благодаря таким людям, как она, у нас есть страна, думает Ноа, без их поддержки мы бы не выжили.

Ноа дожидается, пока та закончит разговор, и обращается к ней с вежливым заиканием:

– Эскюз ми, эээ…

Нежелание учить английский – еще один комплекс родом из детства: только бы не стать похожей даже в этом на маму, которая переводит Джойса на иврит.

– Май нейм из Ноа. Ай лост май уолет, энд ай нид ту гэт бэк ту…

Ноа не успевает закончить фразу, как женщина поворачивается к ней спиной и уходит. Ноа смотрит ей вслед широко раскрытыми глазами и шепчет: “Вау… ну ладно”.

Либо она действительно жутко выглядит, либо только что получила доказательство раскола между Израилем и американским еврейством. Ноа решает сменить тактику – она зайдет на вокзал, переоденется в туалете и попытает удачи снова.

У входа в очереди на проверку толпятся десятки людей, пытающихся сбежать из святого города. Для этого они должны пропустить свои вещи через рентгеновский аппарат, пройти рамку металлоискателя и ответить на самый абсурдный вопрос в мире: “Оружие у вас с собой есть?” Кислый запах пота заставляет Ноа бросить осуждающий взгляд на мужчину, стоящего позади нее, но, принюхавшись, Ноа понимает, что источник запаха – она сама. Хорошо, что меня здесь никто не знает, думает она и тут же слышит знакомый голос:

– Что происходит?! Почему КПП только один? Можно рехнуться, пока выберешься из этого города!

Голос доносится из головы очереди и принадлежит Моран Бар-Натан из отдела общественных жалоб тель-авивского муниципалитета. Моран, которая всегда встречает ее обнимашками и приветиками, а после поливает грязью за спиной. Однажды Ноа обнаружила, что Моран сплетничала о ней с уборщицей. Вот скажите, какое дело уборщице до ошибки в пресс-релизе для отдела цифрового маркетинга?!

Моран, ясное дело, будет счастлива оплатить ей билет до Тель-Авива, но обойдется это дорого. Они сядут рядом в автобусе, и Моран, конечно же, выжмет из нее все подробности фиаско на випассане. И вот тогда уже смеяться над ней будут не только муж и дочь, но и все работники мэрии, а может, и все жители Тель-Авива и Яффо.

Страх вынуждает ее к отступлению. Прочь от автовокзала. Нужен новый план.

Побродив среди уродливых зданий, окружающих автовокзал, Ноа, поддавшись внезапному порыву, ныряет в какой-то двор. Там она становится на колени между припаркованными машинами, чтобы переодеться в чистую одежду.

– Геволт![8]

Крик вырывается из окруженных первым пушком губ юного ешиботника. Ноа, уже успевшая задрать платье над головой, быстро опускает его. Поздно. Парень замер и не может пошевелиться, даже когда Ноа кокетливо проходит рядом с ним. Пусть она и не успела переодеться, но улыбка на ее лице расползается до ушей. “Геволт!” все еще звучит у нее в ушах. Нелепо и неловко. Почему мужчиной, которому выпало первым увидеть ее новые малиновые трусики, оказался этот милый невинный мальчишка? Уверена, он так и стоит там.

Улыбка перерастает в смех, который Ноа не в силах сдержать. Прохожие оглядываются на нее, она пытается прикусить губу, но это только усиливает дрожь в животе, и смех снова вырывается наружу. Она хохочет все громче и громче и останавливается, только когда чувствует, что ее трусики предательски намокли. Это связано с опущением тазового дна и другими проблемами, о которых она хотела бы не знать. После родов такие конфузы случаются с ней все чаще, особенно если кто-то смешит ее или при нагрузках, но это впервые, когда она сама рассмешила себя до такой степени. Как же она скучает по своей сумке.

Оглядевшись, Ноа замечает популярное сетевое кафе. Зайдя внутрь, она чувствует себя странно. Знакомый дизайн, холодный свет, прилавок с выпечкой, экран с блюдами над кассой, выкрикивают имена – ей кажется, что если выйдет отсюда, то очутится не в столице, а в двух кварталах от своего дома в Рамат-Авиве. Сотрудница заведения, анемичная девушка с бейджем, на котором написано ее имя Ходия, останавливает ее, вытянув руку:

– Извините, туалет только для клиентов. – И объясняет голосом будто из телефонного селектора: – Многие с улицы заходят, а в сегодняшней ситуации с безопасностью это…

– А почему ты решила, что я не клиентка?

Ноа уверенным шагом направляется к прилавку и делает вид, что выбирает между мюсли и рогаликами, хотя уж если фантазировать, то почему бы не о теплом сахлабе с арахисом и кокосовой стружкой?

Выдержав паузу, Ноа снова обращается к анемичному селектору в попытке достучаться до ее сердца:

– Ходия, да? Слушай, никак не соображу, что хочу заказать – умираю хочу писать. Я пописаю, и тогда мне будет намного легче сделать выбор.

– Я бы с радостью, – Ходия отвечает тем же странным голосом, будто звучащим из динамика, – но руководство сети подсылает людей, которые ходят по отделениям, просятся в туалет и ничего не покупают – они так проверяют, как мы работаем. А я сегодня руковожу сменой. Понимаешь? Ничего личного.

– Да я тут через секунду на пол тебе напружу! Как думаешь, руководству сети такое понравится? – И, наклонившись, шепчет ей прямо в ухо: – Я беременна! Ты запрещаешь беременной женщине зайти в уборную?!

После чего, надув живот, Ноа победно шествует в туалет.

Вот почему из всей лжи в мире Ноа выбрала именно эту? Лишь раз в жизни она согласилась стать кораблем, который был в плавании девять месяцев. Это оказалось увлекательное путешествие, включавшее морскую болезнь, блуждание по незнакомым акваториям и открытие нового прекрасного континента по имени Габриэла, но в будущем Ноа решила воздержаться от таких круизов. Много лет на них с Нимродом давили друзья, соседи и даже гинеколог – требовали, чтобы они подарили Габриэле брата или сестру. Доводы приводились ужасные: чтобы девочка не скучала одна на каникулах, чтобы у Габриэлы была помощь, когда ей придется заботиться о родителях в старости, чтобы укрепить еврейскую демографию, а самая ужасная причина из всех – если, не дай бог, с ней что-то случится, вы не останетесь без детей. В этой стране, поясняли доброхоты, помимо обычных бедствий, которые существуют во всем мире, таких как несчастные случаи, болезни и самоубийства, есть гибель в терактах, на поле боя или от дружественного огня.

Возможно, поэтому Ноа и предпочитала Дафну большинству своих подруг. Единственное, что Дафна вырастила за всю свою жизнь, это кустик марихуаны в горшке. Ноа не раз снилось, как они с Дафной меняются телами – как она становится худой, с прямыми светлыми волосами и татуировкой, начинающейся на затылке и заканчивающейся вы-не-хотите-знать-где.

Ноа не только солгала, что беременна, но и захватила кабинку для инвалидов – просторную, сверкающую, со своими умывальником и зеркалом. Белые стены, массивная коричневая дверь, яркий свет – все это ее успокаивает. Тут гораздо проще обрести душевный покой, чем на “Острове тишины”. Ноа сбрасывает белую хламиду и заталкивает ее в маленькую урну, точно убийца, прячущий улики.

– Посмотри на себя, – говорит она своему отражению в зеркале. – Стоишь чуть ли не голая посреди чужого города.

Потом наскоро споласкивает подмышки, лицо и шею. Мама в детстве называла это французской баней. Название произвело чарующее впечатление на юную Ноа, которая ненавидела душ и мечтала о Париже. Лужицы натекают у ног, пока, приблизившись к зеркалу, она внимательно изучает каждую морщинку на своем лице. Закончив сушить трусики под сушилкой для рук, Ноа чувствует, что кислый запах все еще здесь и исходит от ее нового малинового лифчика. Тогда она заводит руки за спину, расстегивает и снимает его. Ей не хочется тащить с собой в Тель-Авив не оправдавший надежд грязный лифчик, и она отправляет его вслед за платьем. Уборщице, думает Ноа, когда та будет опустошать мусорный бак, придется придумать какую-нибудь убедительную историю, если она захочет нормально спать по ночам. Застегивая цветастую блузку, Ноа смотрит на себя в зеркало и думает: а когда я в последний раз выходила из дома без лифчика? Лет двадцать назад, не меньше. Нельзя сказать, что ее грудь хорошо выдержала испытание временем. С другой стороны, Иерусалим – город, в котором ценят древности и даже проливают ради них кровь. Ноа вытаскивает из сумки джинсы, которые были на ней сегодня утром. Застегивает молнию, пуговицу, засовывает руки в карманы, чтобы расправить их изнутри, и тут…

Вау!!! Вот это сюрприз!

Настоящий подарок на день рождения.

Накануне вечером Нимрод съел последнюю булочку, предназначенную для школьного завтрака Габриэлы. Она же просила его не делать этого, потому что готовит дочке бутерброды по утрам. “Я был голодный”, – совершенно по-детски оправдывался Нимрод, и злая Ноа ушла в ночной супермаркет за булочками, а кредитку, чтобы не таскать сумку, сунула в карман джинсов и… О счастье! В кармане ее и оставила.

В мгновение ока она из иерусалимской побирушки вновь становится той, кто она есть – Ноа Голомб, директор по связям с общественностью и пресс-секретарь муниципалитета Тель-Авив-Яффо. Ноа наклоняется к зеркалу, почти прижимается к нему и шепчет:

– План меняется. Ты валишь отсюда, покупаешь лифчик и пальто за баснословные деньги, снимаешь номер в гостинице и заказываешь обслуживание номеров – сплошь газированное, алкогольное и шоколадное, – потом спишь двенадцать часов кряду, а завтра в два часа дня встречаешь Нимрода на тропинке у “Острова тишины”. И никто никогда ничего не узнает.

Противная скрипочка совести заводит было свою партию, но Ноа отмахивается. Она же не планирует оргию, ей просто необходимо немного себя побаловать. Разве она этого не заслужила?

Шопинг начинается прямо в кафе. Ноа заказывает горячий сахлаб и шоколадный круассан.

День рождения все-таки. Ходия явно хочет извиниться, но Ноа, столь стремительно вознесшаяся по социальной лестнице, больше не интересуется простыми людьми и их мелкими проблемами.

Снимая наличные в банкомате, она прихлебывает липкий, вызывающий привыкание сахлаб. О сладкая финансовая свобода, достигнутая столь горьким рабством.

Сначала в магазин телефонов. Ей не терпится взмахнуть кредиткой и купить новый аппарат, но ее осеняет, что это тут же положит конец выходным.

– А ты повзрослела, девочка, – тихонько хвалит себя Ноа и уходит, ничего не купив.

Туристкой она шагает по улице Яффо, и прохожие кажутся ей ужасно экзотичными, будто она за границей. Следом за толпой ее тянет к рынку Махане Иегуда, и она сворачивает на улицу Агриппас, опьяненная запахами, словно впервые в жизни научилась пользоваться ноздрями. Первый магазин одежды на ее пути – детский, во втором нет даже носка, который она согласилась бы надеть, а в третьем только свадебные платья, в четвертом одежда, годная лишь на день памяти Шай Агнона, пятый закрывается прямо перед ней, а шестой уже закрыт. И тут до нее доходит – шаббат.

Это не испортит ей настроения, она же все равно намеревалась провести остаток дня голой на чистых простынях в отеле. С днем рождения, Ноа, праздник начинается.

Вперед! Где в этом городе лучший отель?

Всего тебе самого-самого!

– Это реально бесит, – бормочет Ноа, снова вспомнив, что она без телефона. – И что мне теперь делать?

Бледный мужчина, толкающий тележку с румяными халами, останавливается рядом с ней:

– Что делать с чем?

– Я что, тебя спрашивала? – вскидывается Ноа. – В этом мире невозможно ни секунды побыть одной! Шаббат шалом, уважаемый!

Ноа переходит дорогу и оказывается на пешеходной улице. Как же легко найти что угодно в чужом городе, если у тебя на ладони знания миллионов людей. Ты выбираешь отель, бронируешь номер, оплачиваешь, а спутник в космосе определяет твое местоположение и направляет по нужному адресу. Но без телефона и люди ни черта не знают, и ни один спутник даже не плюнет в твою сторону. Ты в полном неведении, и ты невидима.

Раньше, когда информацию передавали из уст в уста, можно было расспросить людей на улице, но если приближающийся шаббат, точно извозчик кнутом, хлещет прохожих, подгоняя скорее бежать домой с добытыми птицами, рыбами и сладостями, очень непросто поймать кого-то и получить у него совет.

В кафе официанты заносят с улицы стулья, девушка возраста Габриэлы везет в коляске ребенка, нищий вытрясает из кружки для пожертвований последний лязг и выглядит так, будто его скосплеили из какого-то еврейского местечка в Восточной Европе. Во всей этой суматохе ее привлекает необычное зрелище – посреди пешеходной улицы, на перевернутом ящике с надписью “Рай тут”, стоит молодой человек, переодетый деревом. Лицо его раскрашено – наполовину солнце, наполовину луна. Из прорех в его расшитом блестками наряде торчат настоящие ветки, к которым приклеены золотые листочки, на левую руку натянут чулок с рисунком, похожим на змеиную кожу, а в правой ярко-красное яблоко, которое он прижимает к груди. Он действительно похож на статую. Кошачьи глаза, окаймленные широкой черной подводкой, кажутся застывшими. Даже зрачки не двигаются.

Ноа очарована серьезностью, с которой этот юноша стоит и молчит. Она представляет себе, как он надевал этот костюм, аккуратно просовывая бритую голову, длинную шею. Ноа оглядывается, чтобы выяснить, неужели только она видит это мифическое существо, которое наполовину мальчик, наполовину дерево. Поражается, что никто не впечатлен так, как она. У нее нет мелочи, и она с радостью кидает в картонную коробку у его ног сотню. Внутри всего несколько жалких монет, и сердце Ноа сжимается. А если купюра упадет в коробку, не издав ни звука, дерево заметит? Как тут же выясняется – да.

Дерево, как по волшебству, начинает двигаться – выгибает руку в чулке, пришепетывая по-змеиному, а другой рукой предлагает ей яблоко. Ноа тянет руку, но не успевает даже коснуться яблока, как дерево подбрасывает его высоко в воздух, проворно ловит и возвращает на место у груди.

Его лицо лишено всякого выражения, он снова замирает, и только золотые листочки на ветках продолжают едва заметно трепетать на ветру. Ощущение полного счастья пронизывает Ноа.

– Как красиво, – шепчет она.

– Тьфу, мерзость, – плюет старик в шапке из меха неизвестного животного.

Перед деревом останавливается молодая пара с дредами.

Ноа восторженно тараторит:

– Я уже положила и не хотела бы лишний раз дергать парня, но вам я очень советую.

Растаманы наскребают несколько монет и кладут в картонку. Ноа не оставляет их и, как дотошный гид, следит, чтобы те ничего не упустили. Показывает на змея, ползущего к ним с манящим шипением, повторяет движения парня, протягивающего яблоко, кусает губы, когда девушка тянет руку, и хохочет от восторга, когда яблоко, подлетев в воздух, возвращается на свое место.

– “Рай тут”! – Ноа требует оценить и надпись на коробке. – Ну потрясающе же!

Парочка интересуется, работает ли Ноа с актером, та объясняет, что подошла сюда пару минут назад и была совершенно поражена. Ноа пытается было убедить их бросить еще одну монетку, чтобы снова пережить чудо, но растаманы сообщают, что очень спешат, и дреды скачут на их удаляющихся спинах.

Ноа тоже должна двигаться дальше, отмечать свой день рождения в отеле на тайной вечеринке для одной гостьи, с рум-сервисом и всем остальным, но она не может оторваться от живой скульптуры и мучающего ее вопроса: будь я на его месте, как долго я смогла бы простоять неподвижно?

– Ой, что это? Вон, вон, смотри!

Жизнерадостная пожилая дама с размазавшейся помадой тянет за собой маленькую девочку с торчащими в разные стороны косичками.

– Идем скорей. Идем. Смотри! – теребит бабушка внучку. – Знаешь, что это, куколка? Как это называется? Это дерево!

Молодец, что дала внучке ответить, злится Ноа, но вспоминает, что сто раз и сама вела себя с Габриэлой так же. Малыши иногда делают такие паузы, перед тем как ответить, что можно взорваться.

Внучка, засунувшая в рот все пальцы одновременно, заинтригована, но прячется за ноги бабушки, которая и сама похожа на согнутое ветром дерево.

– Чего ты испугалась? Это просто дерево.

“Просто” звучит унизительно. Ноа склоняется к девчушке и растолковывает:

– Если в коробку положить монетку, то дерево начнет двигаться. Попроси у бабушки – и увидишь.

Бабушка игнорирует намек и предлагает альтернативную программу:

– Встань у дерева, я тебя сфотографирую для мамы.

Внучка отрывается от бабушкиных ног и семенит к человеку-дереву.

– Яблочко! – радостно вскрикивает девочка, узнав фрукт.

Художник на мгновение поворачивает голову, быстро подмигивает девчушке и снова застывает. Ноа в восторге.

– Улыбнись, – требует бабушка, не замечая ничего. – У-лы-боч-ка!

С детства от нас требуют улыбаться на фотографиях, думает Ноа, чтобы показать, что мы счастливы. Она спрашивает себя, найдется ли среди тысяч ее фотографий хотя бы одна, на которой улыбка не фальшивая, хоть одна улыбка, которая возникла до появления камеры или осталась после того, как снимок был сделан.

– Не смотри на него, смотри на бабушку, красавица моя, я здесь, ку-ку, солнышко!

Бабушка явно не собирается жертвовать деньги живой статуе, и Ноа кладет в коробку еще одну сотню. “Ш-ш-ш!” Змей отправляется в путь, лицо девочки кривится, и она разражается ревом.

– Это не настоящая змея, дорогая, это искусство, – успокаивает ее Ноа, но бабушка уже тянет внучку дальше.

На лице у дерева появляется усталость. Ноа подходит к ящику, на котором он стоит, и шепчет ему снизу:

– Ты особенный! Ты знаешь, я как-то видела в Париже, возле Лувра, одного, который переодевался в… ну как это… из Египта, тьфу, вылетело из головы, ну же… мумия! Точно – мумия! Но костюм покупной, ноль оригинальности, с тобой вообще не сравнится, ты… Послушай, я из муниципалитета Тель-Авив-Яффо, и мы всегда поддерживаем новаторские художественные проекты и сейчас тоже в поиске молодых талантливых людей, так что если ты заинтересован… Погоди, я тебя отвлекаю, когда разговариваю с тобой? Прости! Я просто обязана была сказать тебе, что ты просто молодец. Правда!

Она знает, что звучит занудно, что захлебывается в собственном словесном потоке, но еще она знает, как важно сказать доброе слово тому, кто этого заслуживает. Люди так скупы, когда дело доходит до похвалы, особенно с незнакомцами. С щедростью мецената она кидает в коробку еще одну сотенную купюру.

Змей снова испускает шепот искушения, дерево протягивает яблоко, подбрасывает и возвращает его на место.

– Ух! – смеется Ноа. – Это действует на меня безотказно! – Легкая дрожь пробегает по ее телу, и она обнимает себя. – Тебе не холодно так стоять? Сегодня совсем не жарко.

Чтобы согреться, Ноа топчется на месте.

– Ты же стоишь здесь часами. Может, хочешь пить? Я могу принести бутылку воды. Хочешь? Моргни, если хочешь. Ты случайно моргнул или это было “да”? Если я положу еще денег, ты ответишь мне? Не переживай, что я кладу купюры, просто у меня нет мелочи. У меня сегодня день рождения, считай это подарком мне.

Она кладет еще одну купюру. Парень повторяет свое действо и замирает.

– Вот это профессионализм! Снимаю шляпу. Браво. Я восхищена тем, как ты молчишь! Не думаю, что я смогла бы. Дело не в том, что я боюсь публики, у меня на самом деле нет проблем с тем, чтобы выступать перед людьми, на работе я занимаюсь этим постоянно, но в том-то и проблема, что мне легче говорить, чем молчать. Сегодняшний день будто специально придуман, чтобы показать мне, что я не способна молчать. Не поверишь, но меня выгнали с випассаны! Ты когда-нибудь слышал о ком-то, кто не смог промолчать один день? Погоди, ты же понимаешь иврит, верно?

Его губы сжимаются, на лбу появляются морщины, а левый глаз слегка подергивается. Ноа прекрасно знает, что перешла черту, но говорливость сильнее ее. Словесный потоп извергается из нее, она просто не способна себя контролировать, это сродни непроизвольным мышечным спазмам.

– Возможно, прозвучит дико, – продолжает она, – но мне почему-то кажется, что прямо здесь, посреди улицы, я бы могла молчать, посреди этого жуткого шума, прямо под небом. Может быть, суть в том, чтобы самой оказаться скалой, а все остальные – просто муравьи, карабкающиеся по тебе…

Юноша, который до сих пор свято хранил отстраненность, издает короткое рычание и быстрым плавным движением соскакивает с ящика. Будто дерево упало. Это пугает Ноа, и она затыкается.

– Думаешь, можешь поменяться со мной? – Он взмахивает руками, и ветки на них ходят ходуном. Оказывается, у него голос с хрипотцой. – Вперед!

Он стаскивает с себя облачение и, прежде чем Ноа успевает хоть как-то отреагировать, натягивает костюм на нее. Ветка запутывается в ее волосах, и пока она высвобождает ее, молодой человек заталкивает ее левую руку в змеиный чулок. Не говоря ни слова и не спрашивая разрешения, он хватает ее за талию, поднимает и водружает на ящик. Поправляет на ней костюм, как портной на манекене, оценивающе оглядывает и вкладывает ей в правую руку яблоко. А затем отходит и прислоняется к витрине лавки орехов и сухофруктов.

Ноа стоит на перевернутом ящике, ноги у нее подрагивают, она с ужасом смотрит на того, кто только что был деревом, а теперь превратился в размалеванного тощего подростка в потертых коричневых штанах и черной футболке с отрезанным воротом. Мальчишка задирает подбородок, словно дразнит: “Ну давай, побудь деревом”.

Ноа прижимает руку к груди, как это делал он. Легкость, что излучал парень, ей недоступна. Она вспоминает, что на ней нет лифчика, все ей сейчас мешает, она чешет кончик носа, вытягивает шею и старается потверже устроиться на ящике. Ей кажется, что тот шатается под ней. Она вдыхает через нос и выдыхает ртом, считает вдохи, но это не помогает расслабиться. А вот и мерзкая дрожь уже подступает к горлу, угрожая вырваться наружу, только еще не ясно как – смехом, плачем или криком. Ей жарко. Она пугается, что жар и есть прилив, которыми грозит предстоящее десятилетие. Но почему так сразу – прямо в день рождения. Ноа взмокла от пота. Кажется, что она краснее, чем яблоко в ее руке. Турист в бейсболке с шестиконечной звездой щелкает камерой, и Ноа уповает, что эта фотография канет в Лету, как большинство сделанных в отпуске снимков. Зеленоволосая девушка складывает пальцы сердечком и проходит мимо.

Когда Габриэле было семь, Ноа научила ее держать равновесие на одной ноге. Это было после того, как на уроке физкультуры девочкам сказали стоять на одной ноге, а Габриэла не смогла и ужасно расстроилась. Они тогда встали на ковре в гостиной, и Ноа предложила дочери “зацепиться взглядом” за полку с игрушками. Габриэла доверяла ей, и с третьей попытки ей удалось удержать равновесие. И сейчас Ноа сама пытается уцепиться взглядом за юношу, стоящего напротив, за лавку с орехами, за прохожих, но едва умудряется удержать равновесие на двух ногах. Она несется по коридорам своей памяти, чтобы обрести покой. На мгновение ей кажется, что вот он – найден, сердце замедляет галоп, но нет… страхи лезут из всех щелей, тянутся к ней своими жалами. Старые обиды, у которых даже нет имени, переполняют ее. Когда же я настолько потеряла себя, дивится Ноа, что даже не могу устоять на ногах. Ноа чувствует страшное отчуждение – от своего тела, даже от кудрей. Она скучает по дочери, по матери, по мужу, по Дафне, по всем без исключения коллегам из муниципалитета. Оказывается, без них она – просто сорвавшийся с дерева листок, что швыряет холодный иерусалимский ветер. Все эти ее потуги – изображать независимость, искать на свою голову приключения, прикидываться нищенкой, разгуливать без лифчика, одинокая ночь в гостинице в чужом городе, – все это выглядит таким жалким. Слезы туманят зрение, ползут по щекам. На миг она видит себя со стороны и осознает: в день своего сорокалетия она стоит на ящике посреди Иерусалима и плачет как полная идиотка. Скульптура “дерево под дождем”. Она заходится в хохоте, который окончательно лишает ее сил. В изнеможении Ноа валится с ящика.

Мальчишка бросается к ней.

– Что случилось? – успевает первой спросить Ноа.

Она не из тех хрупких дев, что падают в обмороки, но никаких сомнений – на несколько секунд, после того как гоготала, стоя на ящике, и до того как обнаружила себя распростертой на асфальте, она потеряла сознание. Правая рука горит – заработала ссадину, как ребенок, свалившийся с велосипеда. Несколько веток погнулись при падении, куча золотых листочков осыпалась. Ноа пытается стянуть змеиный чулок с руки, но он цепляется за обручальное кольцо и рвется по всей длине с душераздирающим треском. Ноа натыкается на потрясенный взгляд парня и вскакивает. Подбирает золотые листья. Они все в грязи и, как оказывается, вовсе не из золота, а из ткани.

Парень одаривает ее ледяным взглядом и требует не двигаться, ничего не трогать, просто пусть стоит неподвижно, и он снимет с нее костюм. Он стягивает с Ноа облачение, та пытается помочь ему, отставляет в сторону ногу и, конечно же, задевает коробку с деньгами. Монеты разлетаются по тротуару. Когда Ноа наконец выбирается из костюма, парень меняет тон. Он сам виноват в случившемся – не нужно было напяливать на нее все это и заставлять встать на ящик, совершенно идиотская идея. Морщась, он пересчитывает купюры, которые Ноа накидала в коробку, и протягивает ей.

– Это слишком, тебя занесло, – говорит он хрипло.

– С чего бы! – вскидывается Ноа. – Деньги твои, я же от всего сердца, а теперь еще и должна тебе за невероятный костюм, который испортила.

– Да не страшно. Мне его сестра сделала. Смастерит новый.

– Она не должна делать это бесплатно! – Ноа решительно отталкивает руку с деньгами. – Я не возьму. Ты вообще понимаешь, что подарил мне? Не могу вспомнить, когда я в последний раз молчала целых полчаса.

– Да какие там полчаса… – мягко возражает он, рассматривая сломанные ветки.

– Я простояла не меньше двадцати минут.

– Минуты две.

– Да что ты такое говоришь?! Невозможно, чтобы все, что я успела подумать, пока стояла в молчании, уложилось в две минуты! Пятнадцать минут? – торгуется Ноа. – Десять? Пять?

– Две. И это я щедро.

Ноа смотрит на укатившееся в сторону яблоко, но, похоже, парня яблоко не интересует. В одной руке у него испорченный костюм, в другой ящик. Ноа пытается задержать парня еще хоть на мгновение и спрашивает, как его зовут.

– Гур, – отвечает он и идет прочь.

Ноа не отстает и семенит рядом. Они сворачивают с пешеходной улицы на узкий тротуар. Хозяева последних еще не закрытых магазинов желают друг другу хорошей субботы и вешают на двери тяжелые замки. Машин уже почти нет, тишина опускается на город, одевающийся в субботние одежды.

– Гур, Гур… – Ноа шагает рядом с ним, прижимая поцарапанную руку к груди. – Мне жаль, мне правда ужасно жаль. Можно еще вопрос? Последний. Не прощу себе, если не узнаю. Мне нужно знать, о чем ты думаешь, когда вот так вот стоишь? Я никогда не чувствовала ничего подобного, мой мозг будто взорвался, как от мощного наркотика, мною будто выстрелили из катапульты, реально, мне такое прилетело из подсознания, ты же понимаешь, о чем я, верно? Ты тоже такое чувствуешь? Просто привык, что ли? Это же очевидно, что такое нельзя переживать ежедневно. Я плакала, сам видел, а я из тех, кто никогда не плачет, но ты затронул что-то очень хрупкое во мне.

На телефон Гуру приходит сообщение, и он не успевает ответить ей.

– Не-ет! Блядь! – Все его нарочитое спокойствие мгновенно улетучивается.

– Что? Что случилось?

– Да чтоб меня!.. – Он отшвыривает костюм с ящиком и пялится в телефон.

– Скажи мне, в чем проблема, и я решу ее, – не унимается Ноа.

– Как я мог забыть?! Как?! – Гур лупит себя по лбу.

– Ну расскажи мне, Гур. Ты просто не видел меня в работе, нет ничего, что я не могу устроить, поверь. Я добилась того, что самый знаменитый архитектор Израиля проектировал приют для бомжей в Яффо.

– Вот же, блин, идиот!

Гур объясняет, что у них дома на крыше сегодня будет вечеринка, а он обещал сестре, что купит алкоголь. Вместо юноши-дерева перед Ноа стоит растерянный мальчишка, который, оказывается, живет в одной квартире с сестрой. Ноа принимает командование и выхватывает телефон из его рук.

– Что ты творишь?!

– Я позвоню и успокою ее.

– Отдай телефон!

– Я поговорю с ней, скажу, что ты забыл из-за меня и что мы сейчас же решим вопрос.

– Дай сюда! Ты не можешь с ней поговорить.

– Конечно, могу. Ты меня не знаешь.

– Ты не можешь с ней поговорить, потому что она не слышит!

Воспользовавшись заминкой, он отбирает у нее телефон.

Ноа спрашивает вкрадчивым голосом:

– Не слышит… в смысле… глухонемая?

– Во-первых, – возмущается он, – глухие необязательно немые, а моя сестра…

У него нет сил закончить предложение. Кажется, все бремя мира навалилось на него. Он садится на бордюр и прячет лицо в коленях. Проходящий мимо пожилой мужчина в костюме смотрит на мальчика, на вещи на тротуаре, потом на Ноа и корчит многозначительную мину, ни одно из значений которой ей не понятно.

Ноа обхватывает себя руками, жалея, что не купила что-нибудь теплое в первом же магазине. Она собирает весь свой материнский опыт и кладет руку парнишке на плечо, Гур не стряхивает ее, и она позволяет себе заговорить с ним увещевающим тоном. Она обрисовывает план действий, шаг за шагом, – до вечера есть время, они купят алкоголь в магазине, который еще открыт в этом святом городе, а потом вместе поедут на вечеринку, на которой Ноа лично извинится перед его сестрой за испорченный костюм.

– Кстати, вечеринка – это даже здорово. У меня ведь день рождения сегодня.

– Да ладно… – не верит он. – Что, правда сегодня?

Он поднимает лицо с размазавшимся гримом, и Ноа кивает.

– Поздравляю, – говорит он хрипло. – Всего тебе самого-самого.

– Послушай, планов никаких у меня нет. То есть они были, но отменились. Мечтаю скакать с детьми моложе меня на двадцать лет под музыку, которой сроду не слышала. Погоди, а музыка будет?

– Ну а как? Это же вечеринка.

– Ты сказал, что твоя сестра глухонемая… в смысле, глухая.

– Она не слышит, но у нее много друзей, которые слышат. Ты же не тусишь только с кудрявыми подругами?

– Нет у меня кудрявых подруг. Ты что, не в курсе, что у кудрявых и в голове обычно кудряво?

День рожденья – лучший праздник!

Уверенность в том, что все люди в мире в принципе довольно похожи друг на друга, в Иерусалиме разбивается вдребезги.

Небо пустое – ни туч, ни звезд, ни даже луны, черный ватман в детском саду, который дети еще не изрисовали каракулями. И на крыше под этим небом, между грибками газовых обогревателей, танцуют люди, у которых, кажется, нет ничего общего, кроме того, что все они молоды. Гораздо моложе ее.

Дресс-код – иерусалимский микс, бедуинские шарвары с дизайнерской рубашкой или прозрачная маечка и юбка в пол.

Взгляд выхватывает солдата с болтающимся на груди армейским жетоном, юношу в адвокатской мантии, девушку в платье с волочащимся по земле подолом – наверное, студентка Бецалеля, – двух арабов из Восточного Иерусалима, парня в обтягивающем топе и девушку в очень коротких шортах, все они размахивают руками и ногами, дергаются, но Ноа не слышит никаких звуков, кроме скрипа ботинок, дыхания и редких восторженных вскриков. Вечеринка в наушниках.

Наушники у всех одинаковые, но разных неоновых цветов – желтого, зеленого, синего и розового. Все тут сейчас существуют в своем собственном мире, пока остальной мир продолжает существовать сам по себе. Ноа достаточно беглого сканирования, чтобы различить невидимые линии, связывающие или разделяющие пары. Она встряхивает кудрями и разглаживает цветы на блузке. Ей вдруг ужасно хочется танцевать. Последняя ее вечеринка была посвящена 110-летию города Тель-Авив-Яффо. Ну, не то чтобы вечеринка – в одиннадцать она уже была в постели.

Гур ставит ящик с выпивкой на пол и показывает на красивую девушку с роскошными дредами, подпрыгивающими в воздухе, что танцует на дальнем конце крыши:

– Это Либи, моя сестра.

Ноа удивлена, что та тоже в наушниках, но ничего не говорит. Гур, угадав ее мысли, поясняет:

– Мелодию она не слышит, но ритм чувствует.

По дороге Гур рассказал, что Либи шестнадцать, ровно столько же Габриэле, только выглядит она полной противоположностью дочери Ноа. Габриэла никогда бы не решилась надеть желтое платье и так свободно отплясывать.

Ноа спрашивает, как извиняются на языке жестов. Гур потирает пальцы правой руки о тыльную сторону левой руки и добавляет, что его сестра отлично читает по губам.

– Познакомь нас, – просит Ноа.

Либи замечает Гура и движется навстречу, продолжая танцевать.

– Ты потрясающая, Либи! – начинает Ноа. – Меня зовут Ноа, и это я задержала твоего брата, это все моя вина, я увидела его там в костюме, который, как я поняла, сделала ты, и просто не могла отвести глаз…

– Смотри на нее, – подсказывает Гур, – и говори помедленней.

– Ой! Про-сти, – теряется Ноа, – это мо-я ви-на, что…

Либи переводит взгляд на брата и начинает стремительно жестикулировать. Короткий быстрый разговор без единого звука, в конце которого брат и сестра громко хохочут и хлопают друг друга по плечу. Ноа заражается их весельем, хотя и понимает, что смеются они над ней.

– Так нечестно! Говорите медленнее, может быть, я пойму.

Либи протягивает ей зеленые наушники. Ноа предпочла бы желтые или синие, но главная проблема не в цвете, и это знает любой кудрявый человек, а в том, что в наушниках с дужкой волосы будут использовать любую лазейку, чтобы устроить бунт. Поразительно, но вместо захватившего страну хита с английским припевом Ноа слышит голос Бьорк, шепчущий: It’s oh so quiet. Shhhh, shhhh…[9]

Это моя музыка, а не ваша! – проносится в голове у Ноа.

Shhhh, shhhh

It’s, oh, so quiet

It’s, oh, so still

You’re all alone

And so peaceful until[10]

Все улыбаются и скачут под припев

Zing boom![11]

Ноа скачет со всеми, но уже после нескольких прыжков чувствует себя слишком без лифчика. Тогда она принимается расхаживать между танцующими, раскачивая головой. Протанцевав мимо пляжного надувного матраса-крокодила, Ноа прикидывает, насколько велик ее грех – она танцует на крыше, вместо того чтобы медитировать на “Острове тишины”.

Как только Ноа перестает танцевать, ей снова становится холодно. Она подходит к газовой печке-грибу у столика с закусками и греется в ее оранжевом сиянии. А если пойдет дождь, если хлынет ливень и все убегут с крыши, тревожится Ноа, не забудут ли выключить газ? Но тут же одергивает себя: что за неуместные старушечьи страхи.

Бутылки вина-водки-арака, купленные на ее деньги, расставлены на столе, и Ноа радуется – без них угощение было бы уж слишком скудным: чипсы и сладости, насыпанные в пластиковые тарелки. Над одной из тарелок склонился юноша в дедушкиной жилетке. Выбрав белую зефирку, он замечает, что Ноа смотрит на него, и улыбается ей. Эта улыбка – сплошь ровные белые зубы и юношеское нахальство – заставляет обоих сдвинуть наушники на затылок синхронным, будто заранее отрепетированным движением.

Музыка исчезает, и их окутывает тишина субботнего вечера.

– Что ты пьешь? – спрашивает Ноа и тут же расстраивается, что прозвучало очень по-теткински.

– Мне еще домой рулить, – спокойно отвечает он.

– Тогда апельсиновый сок.

– А тебе что налить?

– То же самое, – говорит она и добавляет: – Только с водкой.

“Так, тетушка Ноа, исчезни, прошу тебя!”

Парень наливает в стакан с соком из бутылки “Финляндии”, наушники на их шеях издают ритмичный гул. Ноа медленно поводит плечами, словно рисует в воздухе круги. Парень пялится на нее во все глаза. Это даже как-то слишком просто.

– Решил меня споить? (Стакан уже полон по самые края.)

– Ой, прости. – Юноша отставляет бутылку и протягивает стакан Ноа.

– Если я свалюсь тут бездыханная, тебе придется тащить меня как бревно. Хотя погоди, мы же в Иерусалиме. Как Иисус тащил крест.

Он краснеет. Ноа и не помнит, когда видела краснеющего парня. Что в нем такого, что пробуждает в ней звериное желание? Он пахнет юностью, и это юность не мутная, а ровно наоборот. И похож на Леонарда Коэна на своей бар-мицве. Орлиный нос, черные глаза, большие уши, элегантная рубашка. Ноа думает, что такой, как он, точно должен увлекаться порно со “зрелыми дамочками”. Он как мамонтенок из мультика, который ищет мамочку. Только ей вот никогда не хотелось быть “мамочкой”. Уже в старших классах она встречалась с парнями сильно старше – банальнейшая история: девочка росла без отца, бла-бла-бла. Дафна, которая не верит ни во что, кроме ботокса, вечно твердит: “Все мы любим постарше, но после сорока обращаемся в Гумберт Гумбертов”.

“Ноа, – думает она, – Ноа, как давно ты не смотрела вот так на мужчину?”

– Я Ноа. – Она салютует пластиковым стаканом.

– Я Ной.

– Ноа и Ной! – Она хохочет. Слишком громко. – Круто!

Она не уверена, что говорить “круто” по-прежнему круто, но, с другой стороны, если кого-то зовут Ной, то он последний, кто имеет право судить, что круто, а что нет. Ной пьет сок, Ноа водку, которая теплой струей прокладывает путь от горла к желудку. Она чувствует себя Марти Макфлаем из “Назад в будущее”, но не уверена, что кто-нибудь из молодняка на этой крыше видел этот фильм, уж точно не Ной, хотя ему, возможно, понравилась бы сцена с матерью[12].

Главное отличие вечеринки в наушниках от обычной вечеринки состоит в том, что не нужно перекрикивать музыку. Все танцуют, все в наушниках, а мамонтенок и мамочка могут себе тихо шептаться. Непохоже, чтобы Ной угрожал ее моногамии, и поэтому Ноа продолжает дразнить его.

– Ной, ты что, и правда бросишь меня пить в одиночку, как какую-то алкоголичку?

– А тебе очень хочется услышать, как я пою на идише?

– Ты поешь на идише, когда напиваешься?

– Я из ортодоксальной семьи.

– Вау! Я бы хотела послушать, как ты поешь на идише. Нет ничего более жизнеутверждающего, чем мертвый язык.

– Идиш не мертв. Он просто притворяется мертвым, чтобы его оставили в покое.

Остроумие этого юного мудреца действует на нее точно волшебное зелье. Она весело смеется, трясет кудрями и все такое.

– Тебе все равно придется выпить со мной, у меня сегодня день рождения.

– Не заливай.

– Богом клянусь.

– Ну тогда мазл тов!

Он поздравляет куда искреннее, чем ее родные нынче утром, и наливает себе арака.

– Я не спрашиваю, сколько тебе лет.

– Могу сказать. Сорок.

– Отличный возраст.

Что тут отличного, думает она, да и что ты в этом понимаешь, деточка.

– Будем! – Она поднимает стаканчик. – А тебе сколько?

– А на сколько я выгляжу?

Пытаешься быть загадочным, дурачок. Она улыбается:

– Двадцать три.

– Ух ты! Как ты узнала?

– Я ведьма.

Довольная своей догадкой, она делает еще глоток, на этот раз в одиночку.

Ной и правда перестарался с водкой. Вкус напоминает ей о тех типах, с которыми она напивалась в юности и которых изо всех сил пыталась стереть из памяти, но так и продолжает таскать их с собой, как старые шрамы.

– Так ты устроила себе выходные в Иерусалиме?

– Что-то в этом роде, – кивает она. – Поехала на семинар молчания, который начался сегодня утром и закончится завтра в полдень.

– Не понимаю.

– Чего ты не понимаешь?

Ей нравится смущать его.

– Ну, ты сейчас не то чтобы молчишь…

– Только потому, что ты продолжаешь болтать со мной. Ш-ш-ш!

Она надевает наушники. Хип-хоп на арабском. Чтоб не расплескать водку, она выпивает все в три глотка. Ноа умеет танцевать. Она кружится, подняв лицо к небу и раскинув руки, а змеи кудрей тянут раздвоенные языки к Ною. Практически лишенный выбора, он присоединяется к ней, но танцевать не умеет, а потому дурачится. Глупыш, думает Ноа. Но я еще глупее.

Появляется Гур, на лице счастливая улыбка, в пальцах косяк. Ноа помнит, что не стоит мешать наркотики и алкоголь, но хоть разум у нее, как и положено, сорокалетний, рука, решив, что ей двадцать, берет косяк и подносит к губам. Ноа выпускает дым на Ноя, который отказывается даже затянуться. Он осторожно поднимает ее правый наушник и шепчет в ухо:

– Я же слежу за тобой, забыла? Если накурюсь, кто потащит тебя на Голгофу?

Hello, darkness, my old friend, – раздается в наушниках знакомый голос, – I’ve come to talk with you again[13].

– Чей это плейлист? – задается Ноа вопросом и на мгновение решает, что это только в ее наушниках звучат песни ее юности.

Времена перепутались, она – Алиса, что упала в кроличью нору, пила там водку и росла-росла, пока не доросла до сорока лет, а все вокруг так и остались двадцатилетними. Чтобы укрыться от подкрадывающейся тьмы, она притягивает к себе Ноя. В ее юности такой танец называли “медляк”. Ноа прижимается к груди Ноя. Его пальцы робко касаются ее талии, не рискуя переползти на спину. Ноа вдыхает его запах. Удивительно, но от него пахнет свежеиспеченной халой. Ной дрожит всем телом. Ноа никогда не держала в руках такого цыпленка. Если она захочет, думает Ноа, то может обрушить на этого беднягу Ноя такой потоп, что его не спасет ни один ковчег. Никаких угрызений совести она не испытывает – знает, что фантазии так и останутся фантазиями.

Ноа смеется. Ной спрашивает, что смешного.

– Ты, – беззвучно отвечает она.

– А ты секси, – говорит он, тоже не издавая ни звука.

Оказывается, оба прекрасно читают по губам.

Ноа кладет голову ему на плечо и разглядывает танцующих рядом. Пары то ли танцуют, то ли просто раскачиваются из стороны в сторону. Ной неуклюже ощупывает ее, и она, опьяненная водкой и властью, решает снабдить мальчика материалом для его ближайшего сеанса мастурбации, который однозначно будет посвящен ей.

Ноа разворачивается лицом к его шее, и ее язык, напряженный и нахальный, касается его бледной кожи. Ной продолжает топтаться, будто ничего и не чувствует, но когда Ноа поднимает голову, он бросает на нее взгляд, который иначе как настороженным и не назовешь. Лет семнадцать, не меньше, язык ее не касался чужой кожи. Лизнуть в шею – это считается изменой или в случае с Ноем зачтется как помощь страждущему, социальная поддержка и чистейшей воды филантропия? Ужаснувшись себе, она водворяет язык на место и стискивает губы. Но язык проявляет упорство и наперекор ей предпринимает новую вылазку – просто проверить, каков грех на вкус. Ведь даже Ной, думает Ноа, не верит, что это на самом деле происходит.

Она клянется остановиться, как только Саймон и Гарфанкел допоют песню. Но едва в ее голове включается этот секундомер, ее накрывает похоть. Любой боец знает, что самое опасное время – сразу перед прекращением огня.

Ной, человек праведный и непорочный[14], порывается разделить с Ноа ее тяжкую ношу. Его руки получают подтверждение гипотезе, что Ноа не носит лифчика, а рот пробует на вкус мочку ее уха. Ноа откликается на ласки и не замечает, как сменяется песня.

Они проскальзывают в дальний угол крыши, и там, за баррикадами из турбин кондиционеров и спутниковых антенн, она хватает его за голову и тянет к губам. Невероятно, но Ной замирает и, вместо того чтобы поцеловать ее, шепчет:

– Секунду. Одну секунду. Запомни этот момент, потому что мы вернемся к нему буквально через пару минут.

И он выуживает из кармана мобильник. Резкое и неуместное в бархатной темноте сияние экрана. На экране появляется сердечко, а через миг в него вонзается стрела и всплывает надпись: ToMe.

Сияя, Ной рассказывает о приложении, которое разрабатывает. Да, он айтишник, но не любит говорить об этом в начале знакомства, потому что это выглядит как позерство, но китайцы уже инвестировали в приложение, и через год каждый мужчина или женщина, идущие на первое свидание, будут использовать приложение ToMe.

Ноа смотрит на него с жалостью и шепчет:

– Какое же вы все-таки инфантильное поколение, сдохнуть можно.

Ной улыбается и обнимает ее за плечи, а на экране появляется текст:

Привет!

В связи с волной осуждения сексуального насилия и домогательств, справедливо поднятой движением “MeToo”, и во избежание недоразумений я попрошу вас ответить на десять вопросов. Десять вопросов, и все! Анкета полностью конфиденциальна.

1. Ты отвечаешь на этот вопросник с согласия, не под влиянием алкоголя или наркотиков?

– Черт, я забыл о первом вопросе!

Ноа успокаивает его:

– Сока было больше, чем водки, а косяк вообще был на ползатяжки.

Ной кликает по экрану и переходит к следующему вопросу.

2. Ты согласен/на, чтобы я гладил/а твои волосы?

Ноа переворачивает телефон и кладет себе на колени. Наступает темнота, и она пытается разглядеть глаза Ноя.

– Послушай, Ной… Ты хочешь таким образом что-то сказать мне? Мне стоит о чем-то беспокоиться? У тебя раньше были с кем-то проблемы?

– Да нет, чего вдруг? Просто на волне MeToo, еще в самом ее начале, я придумал ToMe, чтобы пары вступали в отношения, оговорив свои ожидания. Сама подумай, вот мы с тобой только что познакомились, толком друг друга не знаем, а приложение помогает нам скоординировать ожидания. Тебе это странно, потому что ты из другого поколения… в хорошем смысле… я в том смысле, что ровесницы меня не…

– Все, все, замолчи уже…

Ноа нажимает на задорный большой палец. Ей становится ясно, что отчуждение, которое она испытала, как только поднялась на эту крышу, не из-за странного иерусалимского пейзажа, не из-за того, что она не знакома ни с кем на этой вечеринке, а потому что это действительно другой мир, новый и совсем не обязательно такой уж прекрасный мир. А главное, что она в этом новом мире – вымирающий вид.

3. Ты согласен/на на “грязные” разговоры?

Милое дитя, ухмыляется Ноа и кликает по большому пальцу.

4. Что у тебя более чувствительно – шея / грудь / мочка уха?

– Думаю, я знаю ответ на этот вопрос. – Ной прикусывает ее мочку уха и кликает по экрану.

5. Ты согласен/на на поцелуи?

В какой же заднице я нахожусь, если это меня возбуждает, думает Ноа и тянется к Ною губами. Но Ной снова останавливает ее.

– Еще всего пять вопросов! – шепчет он. – Это просто супер, что ты заполняешь опросник. До тебя на него только платная фокус-группа отвечала.

Кошмар, думает она и торопится побыстрее покончить с опросником.

6. Ты согласнен/на на оральный секс с моей стороны?

Большой палец.

7. Ты согласен/на на оральный секс с твоей стороны?

Большой палец.

8. Ты согласен/на заняться со мной сексом (разумеется, защищенным)?

Вдруг все меняется. Возбуждение, переполнявшее Ноа, пропадает в одно мгновение.

Холодно и отстраненно она видит Габриэлу, которой некто наливает водку, предлагает косяк, а затем подсовывает анкету и с улыбкой смотрит, как она подписывает контракт с ним, – контракт, который не подразумевает ни уважения, ни близости, ни любви. Ноа опускает руку с телефоном, и лицо Ноя снова озаряется голубоватым лунным светом.

– Послушай, это ужасно грустно. – Она пытается проявить такт. – Прошу тебя, не показывай это ни одной живой девушке, даже из платной фокус-группы.

– Почему? Что случилось? Из-за восьмого вопроса? Можешь ответить “нет”, это нормально…

– Да не нормально тут ничего. Я вижу, ты вообще не понимаешь, в чем проблема. Давай объясню. Этот опросник сам по себе – как домогательство, понимаешь? Это домогательство – совать его под нос человеку, с которым только что познакомился. Если ты хочешь переспать с женщиной, влюби ее в себя, порадуй ее, очаруй, рассмеши, поговори с ней, прояви интерес. Ты можешь, я уверена. Несколько минут назад ты все это проделал со мной, и все шло очень хорошо. Ты чувственный, симпатичный. Ты пытаешься исправить то, что изгадили предыдущие поколения, но делаешь только хуже, и если ты задумаешься, то…

Ной выхватывает у нее телефон. Верхняя губа у него дрожит.

– Китайцы считают иначе. И я, между прочим, прошел випассану, и эти десять дней в Иудейской пустыне изменили мою жизнь, а однодневный семинар молчания – просто дешевая замануха для насквозь фальшивых тель-авивских буржуа, какой ты и являешься.

Она остается сидеть на блоке кондиционера, а Ной уходит. Пустота внутри нее заполняется стыдом, стыд сменяется острым чувством вины.

Если бы Нимрод был здесь, он бы сейчас рыдал сильнее, чем от всех мультфильмов Миядзаки вместе взятых. Даже если бы он понял, что именно и почему привело ее сюда, даже с учетом, что давно уже не наивный юнец, он все равно бы оскорбился. И Ноа решает не рассказывать ему ничего. Мама же говорила, что не существует женщин без секрета. Она встает. Как же кружится голова. Может, она все-таки от души затянулась тем джойнтом?

Ноа стоит под черным небом, на котором уже нарисовали несколько звезд, и благодарит судьбу за то, что свела ее с Нимродом, за то, что ей не надо заполнять никакие опросники, чтобы найти себя в этом новом мире. И хорошо, что ее приключение закончилось именно так.

Но вот загадка – какими были последние два вопроса?

Что еще можно спросить, если ты уже согласилась на секс? Согласна ли ты взять со мной ипотеку? Будешь ли по утрам готовить завтраки дочери в школу?

Чертов сороковник!!!!

Ноа понятия не имеет, сколько времени прошло с тех пор, как разошлись гости, но ей ясно, что уже за полночь, а значит, день рождения закончился. Мне сорок, думает она, чертов сороковник с четырьмя восклицательными знаками. К резиновому крокодилу, на котором лежит Ноа, Гур придвинул два гриба-обогревателя, а Либи укрыла ее пуховым одеялом. Два иерусалимских ангела. Дважды Ноа пробовала блевануть, но так и не смогла, и все согласились, что ей стоит просто полежать, пока не придет в себя.

Либи заканчивает подметать осколки бутылки и присаживается на надувного крокодила в ногах у Ноа, натягивает на себя край ее одеяла.

– Который час? – бормочет Ноа.

– Поздно, – отвечает Гур, собирая в мусорный мешок одноразовые стаканы и тарелки. – Точнее, уже рано.

– В детстве я была тихой девочкой. – Ноа смотрит в серое небо, которое уже начало светлеть. – Никто не верит мне, когда я это говорю. Хотя, думаю, тихой – неправильно. Я была приглушенной девочкой. “Ш-ш-ш…” – вот что я в основном слышала дома, а мама моя много лет слышала только слова Джеймса Джойса. А у этого зануды их полно. На мои места уже не оставалось. Мама не сомневалась, что получит главную переводческую премию за этого своего “Финнегана”, но не получила. В том году премию дали профессору, который перевел какой-то древнегреческий эпос. Мама дня три или четыре не вставала с постели, будто кто-то умер. Тами, ее лучшая подруга, приходила к нам каждый день, но это не помогало. В итоге кто смог вытащить ее из постели? Маленькая я. Под самым глупым предлогом в мире. Я сказала ей, что хочу фаршированную рыбу, как готовила бабушка. И это сработало будто какое-то заклинание. Я запомнила это как один из самых счастливых дней с мамой. Мы сидели там перед этими уродливыми котлетками с морковкой и хреном. Две женщины и размолотый в фарш карп против жюри, состоящего исключительно из мужчин. Сегодня кажется, что ей не дали премию исключительно по сексистским причинам, но, может, я и ошибаюсь. Я не могу сравнить переводы. Я вообще никогда не читала этого “Финнегана”. Думаю, никто не читал, кроме моей матери. Ну и, наверное, Джойса.

Я и моя мама. Главная драма моей жизни. Между нами все было криво с самого начала. Мама переспала с каким-то ирландцем, с которым познакомилась на конференции переводчиков в Лондоне, а когда узнала, что беременна, пообещала ему, что сделает аборт. И не сделала. Печально, с какой стороны ни посмотри. В мире есть ирландец, который не знает, что он мой отец. Откуда мне это известно? Потому что моя мать законченная эгоистка и рассказала мне. И представила это так, будто она главная жертва. Обо мне она даже не подумала. Я хотела найти его. Это не так уж и сложно в наше время, есть генетические тесты, которые можно даже по почте отправить, но я струсила. Что я ему скажу? “Эй, ты, помнишь женщину, которая должна была сделать от тебя аборт в восьмидесятом году? Ну привет”. Звучит чудовищно, но при этом моя мать совсем не чудовище. Мне потребовались годы, чтобы понять это. Она очень образованная и очень несчастная женщина, выбравшая одиночество. Если бы еврейка могла уйти в монастырь, то мама так бы и сделала, хоть она и ярая атеистка. Она боится любой мелочи, и я даже не про тараканов. Она боится смартфона. Сколько раз я пыталась ей объяснить, что в ее возрасте важно, что это практически тревожная кнопка, но она упертая и ведет себя как ребенок. Моя мать ведет себя как ребенок, а дочка – как старуха. Так откуда мне знать, как должна себя вести женщина моего возраста?

Большие глаза Либи закрываются и открываются. Ее красивые пальцы перестали теребить дреды и теперь держат сигарету. Она выпускает дым в сторону. Ноа знает, что сейчас Либи не читает по губам, но кажется, что девушка понимает ее лучше всех. Она чувствует ее, как чувствует музыку через ритм.

– Иногда мне кажется, что я живу в этом мире, как преступник. Вечером прячу улики прошедшего дня: мою грязную посуду, стираю испачканные простыни, раскладываю все по местам. Кого ради? Кто придет и отругает меня, если я этого не сделаю? Не кто, а что. Моя нормальность. Та самая, которой так не хватало в детстве. И все это я стараюсь делать тихо, чтобы не мешать дочке играть на виолончели. Когда я была маленькой, то соблюдала тишину для мамы, а теперь для дочери. Странный мир. При этом Габриэла никогда не просила меня молчать, я сама решила. Я не хочу лезть в ее личную жизнь. Должно быть, это звучит безумно, но вместо того, чтобы зайти и поцеловать дочку перед сном, я пишу ей эсэмэску “спокойной ночи”. Это бред, я знаю. Мечтаю, чтобы у нее появился парень, но кто-то хороший, потому что я в ее возрасте гуляла со всякими придурками, лишь бы не быть дома. Один был женат, а я по уши влюбилась в него. Какой же мудак. Вот бы он погиб в автокатастрофе. Нельзя говорить такие вещи, ну а я вот… сказала. Когда он разбил мне сердце, меня спас Нимрод. Нимрод невероятный. Хоть у него и самый идиотский смех на свете, но мне нравится, только я давно его не слышала. Может, я перестала его смешить. Нимрод из тех людей… Вот если я заказываю невкусный десерт в ресторане, он соглашается поменяться. Ест мой десерт и клянется, что ему нравится, чтобы я не чувствовала себя неловко. Он излечил меня от кучи детских комплексов. Сегодняшний день напомнил мне, как сильно я нуждаюсь в нем, чтобы просто чувствовать себя нормальной. И оказывается, все, что меня в нем раздражает, на самом деле такая ерунда. Недавно я расстроилась из-за того, что он стал добавлять “шучу” после любого язвительного высказывания. Вроде: “Я думаю, нужно пригласить твою маму. Шучу, шучу…” Так вот я всерьез принялась обдумывать, а не причина ли это для развода. Когда он снимает деньги в банкомате, он их всегда пересчитывает. Вот кого ты там проверяешь, ну серьезно? Но он любит меня, этот придурок. Однажды я застала его лежащим на диване и пускающим слюни над телефоном. Я надеялась, что застукала его за просмотром порнухи, а это оказался рецепт ризотто с грибами. Теперь его любимое занятие – валяться с книгой. Без меня. Думаю, я ему надоела. Он не понимает, почему мне необходимо делиться каждым пустяком, который приходит в голову, со всем миром. Нимрод уверен, что одиночество в тишине – очень важно. И, как всегда, он прав. Вот поэтому меня сегодня и поразил твой брат на улице. Такая фантастическая концентрация. Как? Как он это делает?

– Отец научил.

Закутанный в бордовое пончо Гур стоит у входа на крышу с чашкой чая в руках. Ноа в смущении привстает. Как долго он ее слушал? Он подходит и протягивает ей дымящуюся чашку:

– Здесь майоран, шалфей и мята.

– Ты святой!

Ноа не из тех, кто ждет, пока остынет чай, потому что ненавидит остывшие вещи.

Она отхлебывает огненный чай и, чтобы остудить язык и нёбо, продолжает говорить:

– Значит, твой отец научил тебя этому? Здорово. Он тоже был художником, артистом?

– Да нет. Просто бил меня смертным боем, – звучит в темноте хриплый голос. – Так я и научился стоять неподвижно. А вот Либи другое дело. – Гур кивает на свою сестру, которая пускает в небо колечки дыма. – Когда отец ударил ее, она ударила его в ответ.

– Молодец какая!

– Нет, – шепчет Гур. – Это взбесило его, и он принялся колотить ее головой о стену. Со всей дури. Из-за этого она потеряла слух.

Ноа поворачивает голову – Либи не слышала ни слова из их разговора, она разглядывает, как на небе переплетаются розовая и оранжевая полосы. До сих пор Ноа была уверена, что Либи слушает ее, но теперь понимает, что та и понятия не имеет о том, что творится у Ноа в голове. Когда Ноа поворачивается к Гуру, того уже нет.

Всё? Мы потеряли тебя? Почему не отвечаешь?

Ворона клюет пустую банку из-под пива, забытую на крыше, и этот стук прогоняет остатки сна. Солнце скрылось за облаками, и трудно понять, который час, но Ноа готова поспорить, что уже поздно, очень поздно. Или слишком поздно? Она сбрасывает с себя пуховое одеяло, вскакивает с надувного крокодила и влетает в квартиру, которую вчера видела лишь мельком, когда пьяной искала туалет. Она тогда случайно открыла дверь с постером вроде тех, что висят в глазных клиниках, с уменьшающимися цифрами на нем. Это была комната Либи. Ноа, хоть в комнате никого и не было, пробормотала “извините” и тут же закрыла дверь, но успела заметить на кровати гору кукол, как в комнате совсем маленькой девочки. В утреннем свете квартира на крыше выглядит иначе. Центральная комната оказывается небольшой гостиной с кухонькой в углу и, судя по постельным принадлежностям на диване, заодно и комнатой Гура. Либи варит кофе в закопченном чайнике, а рядом с ней на барном стуле сидит Гур и пялится в какую-то газету, не похоже, что сегодняшнюю или вообще этого года. Без макияжа глаза Гура кажутся поблекшими.

– Который час? – спрашивает Ноа.

– Доброе утро. – Гур смотрит на часы в телефоне: – Четыре минуты второго.

– Есть! – хлопает в ладоши Ноа. – Успеваю!

– Успеваешь куда?

Ноа объясняет, что ей нужно добраться до места, откуда муж заберет ее домой.

Гур предлагает, чтобы муж забрал ее отсюда, но Ноа собирается держаться первоначального плана, иначе ей слишком многое придется объяснять.

Гур вызывает такси, пока она в ванной чистит зубы, выдавив пасту на палец. На прощанье Ноа крепко обнимает Либи и напоминает Гуру, что будет рада помочь ему с продвижением перформанса “Рай тут” в тель-авивской мэрии.

На уголке повторного счета от электрокомпании Ноа записывает свой номер телефона и только сейчас понимает, что свой-то номер она помнит и если бы вчера из офиса Яэль позвонила себе на мобильный, Нимрод ответил бы и забрал ее. Как же хорошо, что вчера эта идея не пришла ей в голову.

Без пяти два Ноа стоит на гравиевой дорожке, рядом с вывеской “Остров тишины”.

Трудно поверить, что только вчера она попрощалась здесь с Нимродом. Из года в год ее спрашивают, что она хочет на день рождения, и она никогда не знает, что ответить. Теперь Ноа знает – она хотела тишины. Нет, не молчать, а просто побыть в тишине. Расслышать шум внутри себя. Понять, что шум зависит от того, сколько близких людей рядом, и что возле незнакомцев шум если и не смолкает, то становится терпимым, звучит иначе. Хотела тишины не навсегда, не дай бог. На один день. На двадцать четыре часа.

Она слышит все звуки вокруг, слышит щебет птицы, шорох ветра в кронах деревьев. Все оставляет свой след в ее памяти. Все важно. Она молчит уже много-много минут, и это ее не тревожит. Она не разговаривает сама с собой, не раздает оценок даже у себя в голове. Ноа жадно впитывает глазами зелено-серо-желтый мир вокруг, слушает свое дыхание. Остальные участники семинара выходят на улицу парами и тройками и с жаром обсуждают приобретенный опыт, но все замолкают, когда видят Ноа.

– Что ты здесь делаешь?

– Только не говори, что ты спала прямо тут.

– Что ты делала все это время?

Ноа размышляет, что ответить. Она здесь, это факт. В конце дорожки со знакомым покашливанием появляется синий “мини-купер” Нимрода. Лобовое стекло в разводах голубиного помета, кривые дворники елозят туда-сюда, будто машут Ноа: привет.

Нимрод опускает стекло и кричит:

– Намасте!

Прежде чем сесть в машину, Ноа посылает воздушные поцелуи участницам семинара, которые выглядят совершенно сбитыми с толку.

Нимрод давит на педаль газа и выключает музыку, сопровождавшую его всю дорогу из Тель-Авива.

– Ну что? Выглядишь так, словно прошла через что-то мощное.

Ноа молча кивает.

– Не могу поверить, что ты выдержала. Мы поспорили: Габриэла дала тебе время до вечера, а я поставил на то, что тебя хватит часа на два максимум.

Ноа приподнимает бровь.

– Ты правда молчала все это время? Или там были еще какие-то встречи, с беседами? Ты что, без лифчика? В рамках раскрепощения или все-таки была оргия? Кстати, твой телефон в сумке, думаю, ты получила миллиард сообщений. Он не переставал жужжать, ну просто питомец, тоскующий по хозяйке. Я не смотрел, просто зарядил его, чтобы ты могла спокойно копаться в нем по дороге домой. Ноа, что происходит? Всё? Мы потеряли тебя? Почему ты не отвечаешь?

Ноа глубоко дышит.

По обе стороны дороги тянутся распаханные поля. Она даже не достает из сумки телефон. Кто знает, когда у нее найдутся силы прочитать все эти милые слова. Она не торопится прочесть ежегодную цитату из неизвестной ирландской поэтессы, которую наверняка прислала ее мать. Если Габриэла рассказала бабушке о семинаре молчания, та, должно быть, в шоке, но какая разница. В этот день рождения они с матерью не поссорились. Неплохое начало нового десятилетия.

Они медленно едут по шоссе, и ей хочется, чтобы это продолжалось вечно. Ноа провожает глазами указатели. Небольшие городки, в которых, скорее всего, она никогда не побывает. Нимрод нервно барабанит по рулю и наконец не выдерживает:

– Ладно, тогда я буду говорить. Я скучал по тебе. Даже неловко, до чего сильно скучал. Не стоило идти на поводу у Габриэлы. Глупость какая-то. Для тебя же молчание – наказание. Я вот годами мечтал поспать один, на кровати по диагонали, а в итоге всю ночь не сомкнул глаз. Было так тихо, что казалось, будто я на собственных похоронах. Получается, что ты мне нравишься, даже очень. Получается, я не могу без твоего фейерверка нон-стоп. Без тебя было так тоскливо, знаешь, как в детстве на бесконечных летних каникулах. А потом меня накрыла жуткая паранойя – я тебе надоел, и ты больше не хочешь со мной жить. Ты молчишь, потому что поняла то же самое за выходной? Если так, то что делать, чувствам не прикажешь, но мне все равно, слышишь? Я уговорю тебя передумать. Ты поймешь, что ошибаешься. Мы же созданы друг для друга. Мы, блин, созданы для того, чтобы доставать друг друга до конца наших дней. Как по мне, я готов на все. Хочешь – пойдем к семейному психотерапевту, хочешь – в луна-парк, да хоть в пансионат поедем, все что захочешь, слышишь? Ну скажи уже что-нибудь. Ты меня пугаешь.

Ноа прикладывает палец к губам и мягко выдыхает:

– Ш-ш-ш…

Ципора

Инцидент

– Холера, если я тебя догоню, я раскрою тебе башку и нафарширую рисом с кедровыми орешками и миндалем! Цып-цып-цып, тварь!

Огласив проклятье, угрозу и рецепт, Ципора отшвыривает горячий бублик, который только что купила, и устремляется в погоню за голубем, секунду назад нагадившим на нее – стоило ей выйти из филармонии. Голубь нарезает круги и в конце концов растворяется в стае своих серых собратьев, тусующихся вокруг фонтана. Но Ципора не из тех, кто легко отступает. Что бы там ни говорили, наблюдательность у нее на уровне, и она быстро распознает поганца – по слишком короткому клюву и широкому пятну на груди, напоминающему фартук.

– Да это же на счастье! – пытается успокоить ее продавец бубликов.

– Это дерьмо, а не счастье! – указывает ему Ципора и атакует пернатую свору.

Птицы разлетаются, громко хлопая крыльями, а Ципора, как самонаводящаяся ракета, захватывает цель и бросается к своему голубю. Тот решает укрыться среди гражданского населения в кафе на площади. Вечер прохладный, и официантам удается убалтывать посетителей заказывать горячий пунш.

– Я вижу тебя! – кричит Ципора.

Она не останавливается, даже когда за спиной у нее раздается грохот падающих стульев и душераздирающий вопль – кто-то облился горячим пуншем.

Голубь уходит влево, пролетает мимо актерского входа в Национальный театр. Ципора на бегу замечает афишу популярного мюзикла и успевает подумать: “Это то, что сейчас нужно нашей нации? Чему эти песенки нас научат?” Тому, что даже в пылу праведного гнева в нас всегда найдется место для ядовитой критики по совершенно не относящемуся к делу поводу.

Господь даровал птицам крылья, и голубь может взмыть в небо, но этот предпочитает на бреющем полете пересечь дорогу. Ципора следует за ним наперерез машинам.

С оглушительным визгом тормозит джип четыре на четыре.

– Ты ослепла?! Дура!

– Твоя мама – дура! – кричит в ответ Ципора, даже не подумав остановиться, но справа из-за джипа вылетает скутер, врезается в Ципору, и та падает на асфальт.

Совершив круг почета, голубь возвращается на место преступления и принимается клевать валяющийся бублик.

– Shit! Shit! Shit!.. – бормочет скутерист, склоняясь над Ципорой и орошая ее крупными каплями пота.

– Вам помочь? – волнуется девушка с брекетами.

– Пусть лучше лежит, – советует водитель джипа, выбравшись из машины, – для страховой.

* * *

Говорят, что в Америке человек может умереть на улице и никто даже внимания не обратит. В Израиле, думает Ципора, ты скорее умрешь от его избытка.

Вокруг нее сжимается человеческое кольцо. Незнакомцы прикасаются к ней, шепчут что-то в ухо, вытирают кровь с разбитой губы, вливают воду в рот, вызывают “скорую помощь” и бесконечно что-то спрашивают: как зовут, сколько лет, сколько пальцев я показываю?

Не дождавшись ответов, чужие люди роются в ее оранжевой сумочке. Беглый обыск кошелька выдает удостоверение личности. А изучение удостоверения – имя и год рождения: Ципора Голомб, 1954. Кроме того, указан адрес, улица Буки Бен Ягли в Тель-Авиве, и выясняется одна занятная деталь. Удостоверение сообщает, что у нее есть дочь по имени Ноа, но при этом написано, что Ципора не замужем.

Девушка подбирает очки, протягивает Ципоре. Яркая пластиковая оправа и толстые линзы оказались более прочными, чем их владелица. Водитель джипа находит черный ящик современного мира.

– Это что, телефон?! Да это граммофон! – восклицает он и показывает всем старую “Нокию” с разбитым экраном.

Скутерист падает на колени и шепчет в ухо Ципоры:

– Я подарю вам айфон последней модели, да? И замнем это все, да?

Выбора у Ципоры нет. Придется орать, иначе этот хоровод заботы не остановить. Собрав остатки сил, Ципора рычит:

– Оставьте меня в покое!

Ее густые брови дрожат, ей не нужно зеркало, чтобы понимать, что сейчас у нее лицо как у ребенка, который вот-вот расплачется. Точно ей не шестьдесят шесть, а шесть.

Невзирая на возмущение и мольбы собравшихся, Ципора поднимается на ноги. Все заклинают ее не двигаться, но Ципора, перепачканная пылью и кровью, стиснув зубы, хромает от них.

– Сумасшедшая, – выдыхает ей в спину какая-то добрая душа.

Хотела бы я быть сумасшедшей, думает Ципора, но, к сожалению, я нормальная, ужасно нормальная, может быть, единственная нормальная в этом океане психов.

– “Скорая” уже едет! – кричат ей вдогонку. – Кто им заплатит?

Женщина, которая оглядывается, обращается в соляной столб, напоминает себе Ципора и смотрит только вперед. Но ее мысленный взор устремлен назад, в прошлое. Если бы там на асфальте лежала молодая Ципора, все было бы иначе. Пусть она в молодости и не была Мисс Вселенная, но никто не посмел бы жалеть ее, как эту немощную и безмозглую старуху. Ципора ковыляет по бульвару Бен-Цион, пот течет по лицу, и деревья расплываются перед глазами. Летучие мыши злобно пищат над головой. Глупо было гоняться за птицей, признает Ципора, но разве можно оставлять такое без внимания? Этот голубь – террорист. Почти уничтожил волшебный вечер, на котором блистала ее внучка – исполняла концерт Элгара в Цукер-Холле филармонии.

В последние годы каждый выход из дома становился для Ципоры мучительным испытанием. Филармония уже не филармония, театр не театр, газета не газета, а книжные теперь – магазины развлечений для дегенератов. Одна-единственная душа во всем мире способна радовать ее и может заставить выйти из дома в такой холодный вечер – Габриэла.

Едва войдя в зал, Ципора увидела свою дочь и ее мужа, этого физиотерапевта, которого она называет “недо-доктор”. Постаралась сесть подальше от них и поступила умно: посреди концерта между дочкой и мужем случилась перепалка, которую зашикали окружающие. Сама Ципора весь концерт просидела на краешке кресла. Это был мастер-класс легендарного японского виолончелиста, говорившего на беглом английском, – а такое Ципора весьма ценит. Она с восхищением наблюдала, как ее юная внучка обращается в Элгара. Когда она закончила играть, маэстро рассыпался в комплиментах, а в завершение своей речи по-отечески посоветовал Габриэле не грызть ногти, и Ципора согласно закивала. После концерта она собиралась долго обнимать внучку, но, ясное дело, такой возможности ей не дали. К Габриэле подскочила Ноа и приняла тараторить:

– Мой гений, моя красавица! – Дочь обернулась: – Ну правда же гений, мам?!

Ципоре пришлось согласиться, хоть она и знала, что слово “гений” Габриэле не нравится. Потом семья заторопилась на подземную парковку, и Ципора успела только шепнуть Габриэле на ухо, что гордится ею.

– Тебя подбросить, Ципора? – спросил недо-доктор.

Она ответила с привычной бесцеремонностью:

– На твоем чихающем драндулете? Лучше уж пешком.

Поздравление дочери с сорокалетием она решила приберечь на завтра. Уже много лет они отмечают ее день рождения врозь, словно подтверждая, что пуповина действительно перерезана. Если Ципору и накрывает минутная сентиментальность, то она сочиняет для дочери несколько стихотворных строчек и отправляет ей. Чтобы та ее не уличила, пишет, что это перевод из какой-то ирландской поэтессы, которую зовут Молли О’Доннелл, Грейс О’Брайен или Лили О’Коннор. Она знает, что Ноа никогда в жизни не станет проверять. Просто потому, что ее это не интересует.

Когда Ципора осталась одна на площади перед филармонией, к ней подошла педагог Габриэлы по виолончели и меланхолично забубнила об утонувшем однокласснике Габриэлы:

– Ужасное горе, шестнадцатилетний мальчик. Я думаю, что они были очень близки. Сегодня были похороны, но Габриэла не пошла.

Ципора, в которой еще звучали отголоски музыки, не готова была выслушивать это, но учительница все не унималась:

– По ее игре слышно, что она просто раздавлена. Эта девочка все принимает так близко к сердцу…

Ципора не удержалась и раздраженно фыркнула. Неужели так сложно признать, что девочка – гений? Почему всегда нужно объяснять талант какой-то травмой?

Чтобы избавиться от учительницы, Ципора бросилась к лотку на площади:

– Дайте один с кунжутом, но только свежий.

Продавец предложил ей купить три бублика по цене “за два”.

– По цене двух, – поправила его Ципора, и вот в этот миг ей на плечо шлепнулась сероватая блямба. Помет, и свежайший.

* * *

Вот тебе и инцидент, ворчит Ципора, тяжело взбираясь на третий этаж в свою квартиру на улице Буки Бен Ягли. На лестнице пришлось дважды останавливаться, чтобы отдышаться, да и ноги отчаянно ныли. Для нее это в новинку – подарок новым подписчикам клуба “Старость”. Ключ со скрежетом поворачивается в замке, и дверь открывается.

Она включает радиатор в гостиной, заклеивает разбитую губу клочком туалетной бумаги. И тут силы оставляют ее окончательно. Тело хочет одного – лечь и отключиться, но даже уличные коты моются перед сном, говорит себе Ципора. Симфония стонов и кряхтений сопровождает ее движения, пока слой за слоем она стягивает с себя все: ортопедическую обувь, носки, длинное шерстяное платье и уже не очень белое белье. С трудом перекинув ногу через бортик, она забирается в ванну. Так хорошо было бы понежиться в горячей воде, добавив в нее эвкалиптовое или жасминное масло, но Ципора понимает, что в теперешнем состоянии это может стать ее последним купанием, а она не вправе покинуть этот мир, как следует не похвалив внучку. Она распутывает душевой шланг и включает воду. Ноющая боль волнами пробегает по мышцам. Она рассматривает синие отметины на бедре и понимает, что завтра разболится уже по-настоящему. Вода стекает по тому, что некогда было копной непокорных кудрей, а теперь превратилось в поникшие клочья папоротника с секущимися концами. Вода шумит в ушах, и ей чудится, что кто-то с ней разговаривает. Есть что-то утешительное в этом влажном, шуршащем шепоте.

Этим утром Ципора самолично покрасила волосы краской из тюбика с номером 5.66, обещавшей сливовый оттенок. То, что получилось, больше напоминало жареный баклажан, чем сливу, но нет в мире силы, которая еще раз заставит Ципору войти в обитель лицемерия и сплетен под названием парикмахерская. Струи, стекающие с волос, расписывают тело ржавыми узорами. Если бросить пару монеток на дно ванны, думает она, я буду вылитая бронзовая статуя в фонтане где-нибудь в Европе.

Она выбирается из ванны, кутается в зеленый халат, обматывает голову полотенцем. Дрожащими пальцами рисует глазок на запотевшем зеркале. Верхняя губа заметно распухла, но волнует Ципору не это. “Брови как у моей матери”, – думает она.

Из-за стены доносится вопль соседки: “Погоди, скоро приедет отец – он покажет тебе, как не спать в такое время!”

* * *

Ципора решает не включать свет. На что там смотреть? Она сдается густой тьме, окутывающей квартиру, и с изяществом слепого от рождения пробирается к огромному столу в гостиной. Такой большой стол нужен для семейных обедов, но в этом доме он использовался только как рабочий. То, что люди могут стать для тебя донорами костного мозга, не означает, что тебе хочется приглашать их на шаббатний ужин. Так говорила Ципора.

Она падает в старое, лысеющее соломенное кресло и массирует ушибленные колени.

Я должна была записать данные и засудить к чертям этого идиота, думает она. Айфоном пытался меня подкупить. Боже, да эту страну нужно зачистить и создать заново!

Да-а-а! Зачистить и создать заново в огне негодования Моего! – неожиданно слышит она голос. – Ты та, кого Я искал!

Ее взгляд в темноте перескакивает туда, где находится телевизор. Выключен. Ципора зажигает тусклую лампу для чтения, потом долго шуршит в сумочке и наконец достает телефон – разбитый экран будто покрыт паутиной. Она шарит руками по столу в поисках какого-нибудь подобия оружия, но находит только словарь Ибн Шушана, том Ламед – Цади.

Не бойся Меня.

Голос прозвучал так близко, словно шептали прямо в слуховой аппарат, если бы у нее был слуховой аппарат. Ципора вскакивает, едва не падает по пути к выключателю, но зажигает свет.

– Кто здесь?! – выкрикивает она слабым голосом.

Тело ее точно парализовало, но глаза шарят по комнате, сердце бешено колотится. Когда ты живешь одна, вещи всегда находятся там, где ты их положила. Все и лежит на своих местах. Ничего лишнего. И никого.

Ты доблестная женщина, Ципора!

Отлично, Ципора, думает она, ты начала слышать голоса. Могла бы стребовать с имбицила на самокате компенсацию еще и за душевную травму.

Я Господь Бог твой.

Ципора громко хохочет, смех – ее единственное оружие против страха.

Смеешься? Смейся. Я уже научился не обижаться. Хорошо хоть не визжишь, не убегаешь и пока не причинила себе вреда. Когда-то давно была у Меня парочка пророков, которые умудрились такое сделать. Ну да, это же пророки… Дело в том, что Я не очень привык общаться с женщинами. Но пророчицы у Меня были. Мириам поднимала народ барабанами и танцами, Двора вела полки в бой с песнями, Олдама не дрогнула перед царем из плоти и крови. Ты Меня вообще слушаешь, Ципора?

Ципора слышит, но не слушает. Под языком у нее тает снотворное с музыкально-христианским названием Nocturno Forte. Дрожащая рука поднимает небольшую бурю в стакане воды, поднося его к распухшим губам. Усталость наваливается все сильнее, и Ципора, опасаясь, что не доберется до спальни, выбирает цель поближе. Синий диван в гостиной в трех шагах. Этот диван – спасательная шлюпка, в которой часто дремлет Ципора под мерцание тусклых звезд на экране телевизора.

Голос продолжает журчать в ее голове.

Я всегда думал, что для того, чтобы приручить дикую лошадь, нужен мужской голос, и да, Я в курсе, что это старомодно. Я старомоден, но Я готов меняться и говорю это вслух: на этот раз Мне нужен женский голос. Пришло время женщин, и мир хочет слышать женщину. Внешность и возраст не важны, но сердце и почки должны быть в хорошем состоянии. Твои в прекрасном, даже удивительно для твоего возраста. В общем, речь о пророчестве. Я хотел бы, чтобы ты сказала людям от Моего имени, что…

Но Ципора уже крепко спит. Без сновидений.

Нихрена себе!

“Считаю до десяти и на того, кто не вылез из постели, выливаю ведро воды”, – проникает сквозь тонкую стену громкий голос соседа.

Он каждое утро угрожает своим детям, которые с трудом просыпаются в школу.

“Четыре, пять, шесть… Я наполняю ведро!”

– Лучше бы ты сам уже утопился в ванне, – стонет, не открывая глаз, Ципора, лежа на синем диване.

Ципора представляет соседских детей, которых знает только по случайным встречам на лестнице. У старшей всегда поджаты губы, а младший, с растекшейся по лицу улыбкой, часто моргает. На улице промозгло, а в гостиной, где уснула Ципора, жарко и сухо. Обогреватель опять работал всю ночь. Проходит немало времени, прежде чем у нее получается сесть. Ноги болят, шея затекла, верхняя губа пульсирует. Сквозь сломанную планку в пластиковых жалюзи пробивается луч света, в котором, гипнотизируя Ципору, словно живая, кружится пыль.

Халат распахнулся. Раньше я была как виолончель, думает Ципора, а теперь похожа на перевернутую мандолину. Снизу тонкие ножки с натянутыми, как струны, венами, а вверху округлая дека. Единственное, что меня спасает, бодрится Ципора, это моя грудь. Как была в молодости красивой, так и осталась красивой. Наверное, потому что я не кормила грудью. Не то чтобы я не хотела, оправдывается непонятно перед кем Ципора, просто Ноа отказалась. Отвергла меня с самого начала…

Ципора думает, что надо бы написать дочери, но вспоминает, что телефон разбит. Мысль о том, что придется звонить и поздравлять дочку голосом, вызывает у нее тревогу.

* * *

Она, возможно, и дальше продолжила бы так сидеть, позволив мыслям блуждать, если бы не ощущение, что за ней кто-то наблюдает. Ципора вдруг смущается своей наготы.

– Что происходит? – ворчит она и запахивает халат.

Не получив ответа, резко поворачивает голову, будто рассчитывая застать врасплох соглядатая. Резкое движение отдается в пояснице, и Ципора охает от боли.

– Так! Хватит, – командует она себе. – Кофе!

Кофемашина испускает пронзительное чириканье, но не кофе. Ципора загружает еще одну капсулу, несколько раз давит на светящуюся чашку, а затем в бешенстве лупит по крышке. Снова чириканье. В холодильнике нет даже молока. Деваться некуда, и она, запивая водой из-под крана, глотает на пустой желудок привычную жменю таблеток – выровнять сердечный ритм, понизить холестерин, нынче к ним добавилась таблетка обезболивающего.

* * *

С демонстративным небрежением к своему состоянию она бросается в рутину – переводить. Раньше Ципора переводила шедевры, а сейчас все чаще скучные триллеры, эротические романы, способные вызвать импотенцию, и научпоп, кишащий ужасающими ошибками. С годами она окончательно убедилась, что лучше переводить уже умерших писателей. Если у кого-то из авторов будут претензии к ее переводам, пусть ожидают ее на том свете со списком.

Ципора надевает очки, и гостиная разрезается трещинами на линзах. Ципора уже привыкла видеть ее такой. Ночью, в темноте, она пыталась найти что-то для самообороны и сейчас, при свете дня, увидела нож. Пускай это столовый нож, но от него, безусловно, было бы пользы поболее, чем от толкового словаря или рассыпающегося на страницы старого атласа растений.

Ципора включает старенький компьютер, и тот жалобно поскуливает. Книга, которую она переводит, стоит на металлической подставке, этаком гинекологическом кресле для книг. Мемуары человека, который успел перебраться из Варшавы в Нью-Йорк перед самым приходом нацистов. Увы, отмечает Ципора, Башевиса Зингера это из него не сделало. Она согласилась на эту работу только потому, что ее родители тоже бежали из Польши в Израиль. Они, правда, никогда не делились воспоминаниями. Они вообще без необходимости не болтали.

В юном возрасте Ципора начала переводить с английского, который легко освоила. Тогда еще она чувствовала себя частью человеческого сообщества и рассматривала перевод как посредника в любви. Считала, что писатели жаждут читательской любви, а читатели хотят влюбиться в автора. Как переводчик она старалась изо всех сил передать точные время и место тайной встречи, а главное, тон послания. Считала, что если не быть точным, то суженые не влюбятся. Переодевая даму в другой язык перед свиданием, она старательно подбирала точные синонимы, но, увы, когда были опубликованы первые переводы, Ципора обнаружила, что мало кто из читателей оценил послание.

Если перевод удачный, автор молодец. Если книга плохая, виноват переводчик. Многие вообще не подозревают о его существовании. Нельзя сказать, что Ципора стала переводчиком, чтобы снискать славу, но и не ожидала, что унижение будет таким суровым, а в последнее время еще и заказов все меньше и меньше. Иврит меняется, объясняют ей и, чтобы не обидеть, добавляют: у вас прекрасный иврит, проблема в читателях. Это она и сама чувствует. Иврит – язык гиперактивный и меняется с каждым поколением, даже быстрее. Многие слова, бывшие модными в детстве Ципоры, сегодня исчезли. И пусть плата за ее труд всегда была позорной, но было хотя бы уважение к ремеслу, а теперь и его нет. Да и ладно.

Ципора перечитывает предложение уже в четвертый раз.

Ellis Island was the Tower of Babel – but the other way around, instead of trying to get closer to God, they tried to get away from Him[15].

Это что – литература? Эта фраза вообще заслуживает того, чтобы ее написали, перевели, напечатали, распространили и прочли? Когда-то Ципора переводила Джойса. Роман-шифр, иначе и не назовешь. Сфинкс из букв. Только над введением она работала целый год, и комментарии, следовавшие за переводом, занимали не менее восьмидесяти страниц, но премию получил этот мудак, с его древнегреческим.

* * *

Ципора так и не прикоснулась к клавиатуре, и монитор снова погас. Заставку с эффектными фото скал, долин и воздушных шаров Ципора отменила. Она даже по берегу моря, которое находится в десяти минутах ходьбы от дома, не гуляет. Ципора считает, что песка ей хватит и в могиле.

Она разглядывает в потухшем экране свою распухшую губу. Искаженная внешность, странная и манящая одновременно. Сирена “скорой помощи”, звучащая очень близко, отвлекает ее от своего отражения.

Так! Тебе нужен кофе, Ципора, решает она, встань со стула, умойся, почисти зубы, надень маску человека, который еще жив, и сходи купить кофе. Что такого особенного произошло? Если у тебя были шестьдесят шесть дерьмовых лет, это еще ничего не значит.

В камуфляже из широкополой соломенной шляпы и солнцезащитных очков она выходит на улицу. Возле дома Ципора видит, как жену соседа проглатывает машина “скорой помощи”. Сирена взвывает, и “скорая” уезжает, а во дворе остаются дети – старшая в грязной рубашке не по размеру и младший с пальцем в носу.

– Что случилось? – спрашивает она.

Общаться с детьми у нее не получалось даже в детстве.

– Папа утонул в ванне, – с испуганной улыбкой отвечает младший и хватает за руку сестру, которая тащит его в подъезд.

– Нихрена себе! – потрясенно шепчет Ципора.

Жало

– Кофе! – требует она, прикрыв распухшую губу ладонью.

Чтобы ее израненное тело не видели в кафе возле дома, Ципора поплелась в другое, и хотя до него не более шести минут ходу, она чувствует себя там чужачкой в неведомой стране. Знаменитую тель-авивскую заповедь “В пятницу утром пить кофе и жаловаться на жизнь” соблюдают исправно, и поэтому в кафе многолюдно.

Ципора стягивает шляпу и являет миру лиловые папоротники на голове, но смуглый юноша с серьгой-тоннелем даже не поднимает головы от кофемашины.

– Можно мне маленький капучино в прозрачном стакане на овсяном молоке, только без пенки? – тоненьким голоском пищит девушка, ну вылитый мультяшный персонаж, и тотчас получает утвердительный ответ.

Ципора собирается отчитать нахалку, влезшую без очереди, но вместо ругани из ее горла вырывается надсадный кашель. Она не курила со вчерашнего вечера, и это, пожалуй, самый долгий перерыв в ее жизни. Ципора барабанит пальцами по прилавку, пытаясь получить кофе, который она выпьет на улице под сигарету. Это срабатывает.

– Чего бы вы хотели?

– Я хотела бы кофе, – резко отвечает она. – Неважно, в какой чашке, и меня не интересует ни пенка, ни овсянка.

– Запросто.

Конечно, запросто, думает Ципора, все запросто, если с утра уже дунул косячок-другой.

Пока кофемашина издает звуки, словно предупреждающие о скорой гуманитарной катастрофе, Ципора озирается, и взгляд ее натыкается на женщину в глубине кофейни. На ней большие квадратные очки, зеленые полотняные брюки и одухотворенное лицо, черты тонкие и красивые. На столе белый ноутбук, рядом изящный бокал с чем-то игристым. Ее пальцы то зависают над клавиатурой, то на мгновение приближаются к губам, пока она размышляет, то снова ритмично стучат по клавишам. Словно не ведая, что за окном зима, одета она в яркую футболку, обрезанные рукава открывают небритые подмышки и мускулистые руки. Сидит она, подвернув под себя ногу. Скорее всего, ровесница Ноа, но, в отличие от ее гиперактивной дочери, эта женщина – вся покой и собранность.

Ципора внезапно ощущает, как внутри скребется чувство вины – она так и не позвонила и не поздравила дочь. В чем проблема взять трубку, спрашивает она себя и сразу же отвечает: проблема есть, и большая. Она сама должна звонить и благодарить меня, что я родила ее, без мужчины рядом. Господи, да от одного воспоминания об этом Ципоре делается не по себе.

Она бросает еще один взгляд на женщину и вдруг думает, а почему бы и ей не купить ноутбук и не сидеть со своими переводами вот так – в кафе? Как минимум шесть причин немедленно приходят ей в голову: первая – она терпеть не может находиться на людях, вторая – все словари с собой не утащишь, третья – алкоголь в одиннадцать утра на Ближнем Востоке неразумно, четвертая – дама явно без лифчика, а для Ципоры в ее возрасте это уже не вариант, пятая – если она этак согнет ногу, то больше ее никогда не разогнет, шестая…

– Ципкэ!

– Тами?!

* * *

Тами обнимает Ципору, а Ципора обнимает Тами. Тело помнит. Они обнимались так бессчетное множество раз в прошлом: девятилетними, хохоча и прыгая на волнах, четырнадцатилетними в школе, рыдая в День памяти павших, семнадцатилетними в турпоходе в пустыне, восемнадцатилетними в неудобной военной форме на призывном пункте, двадцатичетырехлетними на свадьбе Тами и Игаля, двадцатишестилетними в роддоме, когда Ципора рожала одна, без мужа, сорокадевятилетними на разводе Тами и Игаля, и через год было неловкое объятие, когда Тами объявила Ципоре, что влюблена в женщину по имени Дина и что они собираются пожениться.

– Сколько лет! Что ты тут делаешь?

Руки Тами продолжают обхватывать Ципору за талию.

– Хотела купить бикини, – сухо отвечает Ципора, – но тут, оказывается, продают только кофе.

– Молодец, что так вот вышла из дому, – шепчет Тами. – Я после ботокса даже в зеркало смотреть не решаюсь.

– Я не делала ботокс. Я попала в аварию.

– О нет! – вздрагивает Тами и произносит, совсем как в детстве: – Пойдем поплачем вместе?

Несмотря на шутливую форму, этот вопрос помог пережить им многие кризисы, чаще всего романтические. Но Ципора не поддается.

– Если честно, я тороплюсь. Нужно разделаться с переводом.

Вранье, конечно. Дедуля, написавший мемуары, уже ушел из жизни, а члены его семьи ее не торопят.

– Жаль, – поджимает губы Тами. – Увиделись раз в сто лет и…

На светлых, как пшеница, волосах Тами играют солнечные блики. Цвет ее волос – явно не результат провального домашнего эксперимента, и выглядит она спортивнее, чем когда-либо. Хотя они с Тами одного возраста, Ципора чувствует, что похожа на свою бабушку.

* * *

До Джойса Ципора перевела сборник Гертруды Стайн и несколько стихотворений Элизабет Бишоп. Любовь между женщинами казалась ей прекрасной и ассоциировалась с нонконформизмом, самобытностью, силой и чистотой. Кто, как не Ципора, навсегда разочаровавшаяся в мужчинах, должна бы радоваться тому, что существует альтернатива, но, получив известие от подруги детства, она с трудом могла осмыслить его.

Напрасно, что ли, они вместе мечтали о принце на белом коне? Делили мальчиков в классе по принципу “Могу влюбиться – уже влюбилась – убила бы”. И даром, что ли, Ципора умирала от зависти, когда Шмуэль Ганот повез Тами на своей развалюхе на Синай и подруга вернулась с загаром без следов от купальника, потому что они там шатались по пляжу голыми, как Адам и Ева? И что теперь должны значить все те разы, когда Ципора плакала на груди у Тами, в шутку дралась с ней или когда они вместе мылись под душем в раздевалке бассейна?

В молодости они вечно обсуждали, почему он сказал то, что сказал, а может, он и вовсе трепло. Сплошные мужчины, мужчины, мужчины. Они с Тами вечно флиртовали со всеми подряд, ну точно мартовские кошки, а одержав очередную победу, делились друг с дружкой секретной информацией, а если терпели фиаско, то вместе зализывали раны, чтобы затем встретить новый рассвет. И что в итоге? Общее прошлое теперь объявлено ошибкой, кривой дорожкой на жизненном пути, и нынче Тами шагает в авангарде, а Ципора плетется позади – совсем как эти старые коммунисты, отказывающиеся прозреть.

При всем уважении, считает Ципора, если ты лесбиянка, то нужно было осознать это до пятидесяти и не обманывать всю жизнь свою лучшую подругу.

На свадьбе Тами и Дины сухими остались только глаза Ципоры. Она всегда ненавидела эти любительские спектакли под названием “свадьба”, а кроме того, ее мозг отказывался понимать, почему на столь неформальной церемонии не нашлось альтернативы заезженному обмену кольцами и слащавыми клятвами.

В гостях у молодоженов Ципора была всего один раз. Они угощали запеченным камамбером с медом и чабрецом, а счастье их было настолько демонстративным, что находиться рядом было просто невыносимо.

– Привет Дине, – говорит Ципора, выглядывая на стойке свой кофе.

– Даже не упоминай это имя, – хмурится Тами. – Мы развелись.

– Когда? – смягчается Ципора и добавляет: – Пойдем поплачем вместе?

– Два года назад, и я уже перестала плакать из-за нее. Спасибо Гайе, – Тами кивает в сторону женщины в глубине кафе. – Знаю, о чем ты думаешь. Сами смеемся над этим. Гайя называет меня “моя педофилка”.

– Смешно, – соглашается Ципора. – Ладно, мне пора бежать.

Бариста наконец-то подает кофе в стеклянной чашке, и ему тут же прилетает от Ципоры:

– Я просила кофе с собой!

– Вы сказали, вам все равно, в какой чашке, – возражает бариста.

– Эй! Кончай наглеть! И перелей в одноразовый, я тороплюсь.

– Ну подойди, хоть познакомься, – просит Тами. – Она тебе понравится, в ней есть внутренний свет.

“В холодильнике тоже”, – думает Ципора и надевает солнцезащитные очки.

– От нее исходит свежесть.

“От кондиционера тоже”, – Ципора нахлобучивает соломенную шляпу.

– Ты думаешь, я с ней из-за ее божественной фигуры? Самый сексуальный орган у нее – мозг. Она глотает книги совсем как ты и знает Библию наизусть. Профессор теологии.

В памяти Ципоры вспыхивает воспоминание о ночной слуховой галлюцинации.

– Я только поздороваюсь и сразу пойду, – предупреждает она.

– Веди себя хорошо, – шепчет Тами по дороге к столу.

Гладкая рука пожимает шершавую руку. Ципора сообщает, что опухшая губа результат не несчастного случая с ботоксом, а несчастного случая. Все трое смеются. Гайя сообщает, что слышала о Ципоре кучу историй, и просит присоединиться к ним. Ципора пытается отказаться, но в итоге вынуждена сесть.

– Ты похудела, – хвалит Тами. – Диета?

– Депрессия, – сухо отвечает Ципора. – До еды, после еды и вместо еды.

– Она всегда была такой остроумной, – объясняет Тами и спрашивает у Ципоры: – Ну правда, почему до сих пор тебе не предложили собственное ток-шоу?

– Наверное, знают, что я ненавижу гостей.

Гайя заказывает бутылку просекко у проходящего мимо официанта.

– А что с моим кофе?! – кричит ему вслед Ципора, но ее официант уже не слышит.

– Как Габриэла? – спрашивает Тами и говорит Гайе: – Ее внучка. Гениальная виолончелистка. Стоп! – Тами хлопает себя по лбу. – Сегодня же день рождения у Ноа! Верно? Сколько ей? Сорок? Господи, какие мы уже старые…

Тами тут же принимается бомбардировать страницу Ноа в “Фейсбуке” сердечками и восклицаниями “Мазл тов!”, параллельно объясняя Гайе:

– Ноа – это дочка Ципоры. Я знаю ее с самого рождения. Та еще оторва была. Никогда не забуду, когда ей было семнадцать или восемнадцать, она замутила роман с женатым мужчиной, и мы все жутко боялись, что его жена заявится в дом Ципки и всех поубивает. А сегодня это очень серьезная особа, работает в муниципалитете Тель-Авива. – И, глянув на Ципору, Тами с фальшивым интересом спрашивает: – А что именно она там делает?

– Шум создает, – отрезает Ципора и меняет тему: – Так ты профессор богословия?

Гайя открывает рот, но вместо нее отвечает Тами:

– Гайя переписывает Библию в новом гендерном ключе. Человечество начинается с Евы, нашей праматери, из ребра которой был создан Адам…

– Солнце мое, не все готовы выслушивать такое с утра, – мягко останавливает ее Гайя и кладет ладонь поверх руки Тами. – Это результат исследования, которое я провожу под впечатлением от “Женской Библии” Элизабет Кэди Стэнтон, которая сражалась за права женщин в девятнадцатом веке.

– Звучит беспрецедентно претенциозно, – выдает Ципора и залпом выпивает полбокала просекко.

Тами взрывается:

– Ципи!

– Это правда, – соглашается Гайя, – переписывание Библии в новом ракурсе – звучит и впрямь претенциозно и пафосно. Но для революции требуются и наивность, и пафос, и даже самонадеянность. Женщины заслужили историю, в которой они – героини, созидательницы и предводительницы, милосердные и справедливые, но все это нужно вовсе не для того, чтобы выглядеть лучше мужчин, а чтобы принять на себя ответственность за свою жизнь, чтобы наконец осознать: все, что произошло с нашим народом, возвышенным и униженным, завоевателем и завоеванным, все это – заслуга и вина не только мужчин, но и женщин. Полагаю, для тебя все это звучит набором клише из спецкурса про гендер в иудаизме, – Гайя улыбается Ципоре, – но женщины смогут влиять на будущее, только если поймут свою роль в прошлом. Нам нужна книга, в которой мы были бы не только кормилицами, матерями, наложницами, проститутками и безымянными женами, но и царицами, судьями, убийцами и пророчицами.

– Аллилуйя! – Тами аплодирует и чуть не опрокидывает новую бутылку просекко, которую официант только что поставил на стол. После чего заговорщицки шепчет: – Расскажи Ципоре, что ты узнала об Екклесиасте.

– Это не такое уж и открытие, – отмахивается Гайя, но на щеках у нее разгорается румянец.

– И что же ты узнала? – интересуется Ципора. – Что если бы в то время был клоназепам, Екклесиаст не мучился бы от депрессии?

– Не мучилась, – поправляет Гайя с застенчивой улыбкой.

– Екклесиаст – женщина! – торжествующе провозглашает Тами, словно это самая горячая сплетня. – В Библии черным по белому написано: “Сказала Екклесиаст”!

– Глава 7, стих 27, – уточняет Гайя.

– А во всех других местах написано “Екклесиаст сказал”? – спрашивает Ципора. Так и не дождавшись кофе, она снова вынуждена глотать просекко.

– Да, – отвечает Гайя.

– Значит, просто ошибка уставшего переписчика, – заключает Ципора.

– Я не утверждаю однозначно, что Екклесиаст была женщиной, – Гайя подбирает под себя и вторую ногу, – но это на самом деле не имеет значения. Екклесиаст – это идея, подумай об Екклесиасте как о группе людей, общине, сообществе. Я считаю, что мы все выиграем, если Екклесиаст окажется бесполым.

– Лехаим![16] – Тами поднимает свой бокал.

Ципора, которая до смерти хочет курить, вынуждена довольствоваться еще одним глотком просекко. Ее горло будто сделано из олова, и каждый глоток сопровождается скрипом, который слышит только она.

– Скажи-ка, – Ципора прищуривается, глядя на Гайю, – разве не интереснее написать новую книгу, чем переписывать ту, что, помимо страсти к человеческим жертвам, завоеванию народов и пренебрежению к женщинам, еще и топит против однополой любви?

– Библия запрещает заниматься сексом мужчине с мужчиной, – терпеливо отвечает Гайя, – но это лишь доказывает, что влечение между мужчинами существовало с незапамятных времен, а следовательно, будет существовать и впредь. Что же касается лесбиянок, то Талмуд только предостерегает нас от женщин, которые “сплелись одна с другой”.

– “Сплелись”, – мечтательно улыбается Тами, – звучит довольно сексуально.

Ципора думает о том, чем ее подруга занимается с этой женщиной. “А я смогла бы быть с женщиной?” С мужчинами-то она давно завязала. Последним мужчиной, которому она открыла сердце, был Джеймс Джойс.

На бутылку садится пчела, взмахом руки Ципора прогоняет ее и спрашивает:

– А как насчет того, что именно Библия – причина кровавого конфликта с нашими арабскими соседями и гражданской войны, которая вот-вот разразится в стране между светскими и религиозными?

– С каких это пор ты стала такой политизированной? – усмехается Тами. – Единственный раз, когда мы с тобой отправились на демонстрацию, нашей целью было познакомиться с красивыми парнями. Но таких там не было. Наверное, потому что мне следовало искать красивых девушек.

– Причиной конфликта является не Библия, – возражает Гайя, – а экстремисты, использующие ее в своих целях. И мы не сможем победить их, если не будем знать Библию, Ветхий Завет и Новый. И Коран. Игнорировать Книгу Книг, как делают некоторые мои коллеги по академии, – значит игнорировать свои корни. Если бы две тысячи лет евреи не мечтали вернуться на землю предков, то сионистам не было бы за что бороться. Поселись мы в Уганде, это была бы уже совсем другая история.

– Если бы мы жили в Уганде, я бы переспала с негром, – говорит Ципора.

Тами давится смехом, а Гайя в полном ужасе от “негра”.

Проклятый библейский миф, думает Ципора, просачивается в подсознание, как мутные грунтовые воды. С чего вдруг она слышит глас Божий? Обидно, что после аварии ее мозг не выдал ничего оригинальнее… Но это не ее вина. Что еще можно ожидать в стране, в которой где ни копнешь, обнаруживается древняя гробница, а родители называют своих детей библейскими именами? Она, между прочим, выбрала имя Ноа для дочки из-за звучания, а не в память о библейской феминистке, дочери Салпаада.

Она готова поспорить, что в других странах дети не сидят в классе рядом с Иисусом, Тором или Одиссеем. Всю жизнь она была Ципорой, которую окружали бледные призраки из Библии: соседский Давид, который заехал ей футбольным мячом между глаз, учитель биологии Соломон – самый тупой человек на свете, Яэль[17], которая на курсе молодого бойца запуталась в веревках и обрушила на всех палатку, Эстер – служащая банка без намека на чувство юмора. Да зачем далеко ходить – ее саму, которая даже не была замужем, назвали в честь жены Моисея, а ее подругу Тами – в честь библейской Тамар, которую изнасиловал ее же брат, не про нас будет сказано. Вот зачем нужно тащить это бремя и потом удивляться, почему в стране столько фанатиков?

Гайя, не спрашивая, подливает всем просекко, и Ципора, отправляя в горло пузырящийся напиток, признается:

– Вчера ко мне заходил Бог.

Пчела возвращается и жужжит прямо над ухом Ципоры.

– Кто? – спрашивают Тами и Гайя хором, будто двухголовый дракон.

– Вчера, после аварии, мне пригрезилось, что со мной разговаривал Бог. И не одно-два предложения, а задвинул целую речь. Я выпила снотворное, поэтому не все помню.

Пчела продолжает выписывать восьмерки перед Ципорой.

– Кажется, Он хотел… Да отвали ты уже!.. Он просил меня… Чтоб тебя! Вот же холера!

Ципора слишком резко взмахивает бокалом с просекко, чтобы прогнать пчелу, бокал вылетает из руки, и просекко заливает ноутбук Гайи. Тами вскрикивает, все вскакивают, и столик чуть не опрокидывается. Переполох заставляет подскочить и всех сидящих вокруг.

– Это Он… – бормочет Ципора. – Это Он! Вчера голубь, сегодня пчела…

И тут жало вонзается ей в руку. Ципора кривится, открывает рот, чтобы закричать, но не может издать ни звука. Черно-желтое тело пчелы застряло под кожей, и никто из посетителей кафе не решается прийти на помощь, кроме Гайи. Вооружившись кредиткой и салфеткой, она резким движением выдергивает пчелу вместе с жалом из плеча Ципоры.

– Видела как-то на “Ютубе”, – объясняет Гайя и ведет Ципору в туалет. Представление окончено, все снова продолжают пить кофе.

– Ну все. Я схожу с ума, – бормочет Ципора, наклоняясь над раковиной.

Тами придерживает ей волосы, а Гайя осторожно промывает место укуса водой с мылом. Это сестринство прерывается, когда Ципора испускает леденящий кровь крик:

– Проказа! – Она вытягивает руку, покрывшуюся красными пятнами.

– Не проказа, – улыбается Гайя, – просто аллергическая реакция на укус. У меня в сумке есть таблетка, от которой тебе мгновенно станет лучше.

Едва подруги детства остаются одни, Тами набрасывается на Ципору:

– Какого черта ты творишь?! То, что ты хотела каждого мужчину, с которым я была, ладно, это старая история, проехали, но теперь ты что, в лесбиянки подалась? У тебя вообще есть какие-то границы? Ты не можешь видеть меня счастливой?

– Давай-ка ты расслабишься, – выдавливает Ципора. – Пострадала я, а обижаешься, как всегда, ты.

– Потому что ты, как всегда, норовишь обидеть, – парирует Тами. – Сначала сидишь там и издеваешься над ней (у нее прорезается тон, которого Ципора не слышала с тех пор, как их отношения охладели), а потом закатываешь истерику, чтобы все внимание досталось тебе, и я наблюдаю, как моя жена гладит тебя через полчаса после знакомства? Понятно, почему дочка избегает тебя!

Это удар ниже пояса, но сыпь на руке, сердцебиение и тошнота от просекко вкупе с пчелиным ядом мешают Ципоре достойно ответить на обвинения.

– Держи. – Гайя возвращается с таблеткой и стаканом воды. Она убирает мокрую прядь волос, прилипшую к щеке Ципоры.

– Скажи, – Ципора поднимает на Гайю взгляд, – а ты сама-то веришь в Бога?

– В мстительного мужского Бога не верю, – уверенно отвечает Гайя, как будто ее уже спрашивали об этом множество раз, – но верю, что люди создали себе Бога, чтобы сохранить хоть какое-то подобие человеческого образа. Со временем этот Бог изнашивается, крошится и рвется, как старая тряпичная кукла, и теперь мы должны придумать новое божество по своему образу и подобию, а что Она прикажет написать на своих скрижалях завета, зависит уже от нас, от каждой из нас.

Мудрое сердце

Ципора без сил падает на синий диван в гостиной. Постороннему, находись он тут, она показалась бы огромной грушей в черном мешке, из которого торчит дрожащий лиловый хохолок. Незрелая душа в нетрезвом теле. Раз за разом она пытается снять солнцезащитные очки, пока не понимает, что никаких очков на ней уже нет, а где они – неведомо. На лице суровое выражение – упрек всему миру, который осмелился так потешаться над ней. Ей чудится, что она разваливается на части. Раньше ты была покрепче, Ципора.

Ципора!

Она не любит, когда лица таращатся на нее из рам, и поэтому на стенах ее квартиры изображения только неодушевленных предметов. Только сейчас они кажутся даже очень одушевленными. Чайники Йоселя Бергнера меняются местами с кувшинками и подбираются к вазе с яблоками, которые, в свою очередь, вываливаются из рамы, падают на пол и закатываются под синий диван. Чтобы избавиться от видений, Ципора закрывает глаза, но под опущенными веками мир вращается еще быстрее.

Ты что, заснула там?

Ципора открывает глаза, смотрит в потолок и видит прямо над собой набухшие от многолетней сырости пузыри штукатурки. Ей хочется пожаловаться хозяйке квартиры, но она и есть хозяйка квартиры. Я дома, пытается успокоить себя Ципора, это мой дом. Преимущество жизни в одиночестве в том, что ни один гад не разбудит тебя, если ты удумаешь вздремнуть посреди дня.

Ципора нажимает носком правого ботинка на пятку левого, и тот мягко падает на желтоватую плитку пола. Большим пальцем левой ноги она стаскивает правый ботинок, который приземляется подошвой вверх рядом с собратом.

Ципора поворачивается спиной к миру и прячет лицо в щели между сиденьем и спинкой дивана. Палец проваливается в дыру в обивке, словно пытается нащупать пульс мебели. Семь лет назад она долго вела переговоры с обивщиком – а с кем еще общаться одинокой женщине? – выбирая между египетским синим и индиго. В итоге выбрала ультрамарин, но решающим оказался не оттенок, а латинское название, означающее “за морем”. И чем ей это помогло? Вместо того чтобы лететь сейчас под парусами закрытых век в дальние страны, она утопает в поту и водовороте опьянения.

Нужно перевернуться, велит она себе, сфокусироваться на каком-нибудь предмете во вращающейся комнате. Бросить якорь, зацепиться. Вот шкаф. Книжные полки. Смутно видны названия любимых книг, не раз спасавших ее от погибели. “Портрет…” “Мадам…” “Бегущая…” “Бесы” “…в зазеркалье”. Ципора задыхается.

Может, стоит открыть жалюзи, как думаешь?

Точно! Жалюзи! Все, что нужно сделать, это встать и открыть жалюзи? Да! Она сразу почувствует себя лучше, только дело в том, что окно так далеко… Может, через час, или два, или завтра, послезавтра…

Легкий ветерок ласкает ее лицо, и она подается ему навстречу. Это приятно так, что даже стыдно, а стыдно так, что аж зло берет. Ципора пытается нащупать на столике у дивана мягкую пачку “Кэмел”, но задевает рукой хрустальную пепельницу, и та с грохотом падает на пол и разбивается. Теперь весь пол в окурках, пепле и сверкающих, как бриллианты, осколках. Но хоть что-то прояснилось – всегда хотелось узнать, кто в этом мире протянет дольше, она или пепельница.

Если ты не спишь, может, все-таки поговорим?

Нет, нет и еще раз нет. Ципора закрывает глаза. Нельзя разговаривать с галлюцинациями. Запрещено. Так и сходят с ума, объясняет она голосу в голове. Здесь никого нет и уже много лет не было. Не то чтобы никто не хотел, были желающие, и захаживали, и ухаживали, но никто не смог пройти за железный занавес, за которым ледяные ставни, за которыми заслон цинизма, за которым пара едких глаз той, которая аргументированно послала всех ко всем чертям.

Мне нужен талантливый переводчик вроде тебя.

Ципора отмахивается:

– Я перевожу только мертвых авторов.

Думаю, Я как раз из этой категории.

Но Ципора не сдается.

– Хочешь триумфального возвращения за мой счет? Не получится, господин… в смысле, Господи. И вообще, я не собираюсь быть персонажем книги, написанной мужчиной.

Если ты про Библию со всеми сиквелами, то там много авторов, но Я не из них.

– Никто не напялит мне парик на голову, и колготки летом я носить не собираюсь!

Меня не волнует, что ты носишь. Я даже не отличу кипу от хиджаба. Я вообще снаружи вас не вижу, только изнутри.

Попытавшись выпрямиться, она заявляет пустому куску стены между двумя картинами:

– Тебе нужно сообщить что-то миру? Говори сам.

Мир Меня больше не слышит. А у тебя мудрое сердце. Дело в том, что Я собираюсь обрушить на мир…

– Ла-ла-ла, – она затыкает уши, – ла-ла-ла…

Ты серьезно?

– В чем проблема? Заводит женское пение?

Заводит? Ты себя слышала?

– Ла-ла-ла-ла!

Может быть, и хорошо, что жалюзи закрыты, иначе соседи увидели бы женщину шестидесяти шести лет с воткнутыми в уши пальцами – ну вылитый ребенок. Наконец Ципора устает и бормочет:

– Крепкий кофе, и немедленно… – И тут же вспоминает, что проклятая кофемашина сломана!

Она не проклята и не сломана. Ты просто не налила в нее воды. И, кстати, это добрый знак – все Мои пророки плохо справлялись с бытовыми вопросами.

Ципора игнорирует Голос, но тем не менее открывает кран, наливает в кофемашину воду, вставляет капсулу и нажимает кнопку. Бархатистая черная жидкость наполняет маленькую чашку.

Я хотел сказать, что собираюсь хорошенько пошуметь, учинить Великое Потрясение.

– Супер. – Ципора смакует эспрессо. Горький жар наполняет рот, стекает в желудок.

Ты слышала, что Я сказал? Шум! Великое Потрясение!

– Можно подумать, сейчас здесь тихо, – ворчит она.

Ципора!.. Я… Я Господь Бог твой!

– “Я, я, я”! Зациклен Ты на себе, а меня просто хочешь использовать. Думаешь, нашел дурочку, которую можно выставить вместо себя на линию огня, и она прикроет все Твои преступления? Дело не только в том, что у меня в ванной даже Ты не найдешь мужского волоска, а в том, что Ты столкнулся с убежденной атеисткой, которая в Йом-Кипур[18] ест омлет с сыром и беконом и смотрит иранские фильмы.

Жаль тебя разочаровывать, но Мне все равно, что вы едите и что смотрите. Писавшие Мои книги были очень талантливы, но и вреда они Мне причинили немало. Все эти разделения мясное-молочное и, ты удивишься, разделение между религиями и нациями – все это ваших рук дело, а не Моих.

– Ой! Так Ты теперь Бог для всех? Неожиданно. Так почему Ты не говоришь со мной по-арабски? Или на латыни, санскрите?

Потому что это языки, которых ты не знаешь. Я был бы признателен, если бы ты перестала это делать.

– Что делать?

Вот так вот сопеть, сжав зубы, у Меня от тебя мурашки по коже.

– Не перестану. В этом доме никто не указывает, что мне делать! Ты создал нас со свободой воли, так? Вот и отлично. Я по собственной воле предпочитаю в Тебя не верить. Ты ненавидишь женщин, развязываешь войны, Ты расист и каннибал. Ты помешан на себе самом, и Твой бархатный голос на меня не действует. Как по мне, пусть этот мир взорвется.

Он не взорвется, я тебе уже говорил, сначала разразится чума, потом война, а затем будет Великое Потрясение – все это для того, чтобы вы наконец научились жить друг с другом. Ной и его жена, к слову, ладили лучше всего, когда были заперты в ковчеге. Катастрофы вас объединяют, это факт, они пробуждают в вас человека. В Израиле евреи с Востока и с Запада объединились только после того, как…

– Я очень советую Тебе на этом остановиться…

Я просто говорю, что эта страна была создана только после того, как…

– Еще одно слово – и Ты пожалеешь об этом. Мои родители познакомились и бежали из Польши благодаря нацистам?! Да?! Хватит! – Ципора с силой бьет себя кулаком по голове. – Хватит! Хватит! Хватит!

От удара голову пронзает боль, но метод срабатывает. Голос заткнулся.

– Умираю хочу писать, – выдавливает она сипло, – я терпела, потому что стеснялась, но всему есть предел. Хочешь смотреть – на здоровье. Смотри, извращенец.

И Ципора шаркает в ванную, опираясь о стену, чтобы не потерять равновесие, так у нее кружится голова.

– Я никогда не закрываю дверь, знаешь почему? Потому что я живу тут одна. И сейчас я тоже одна! – бормочет она, сидя на унитазе. – Пропал на миллион лет, придумал себе какое-то “сокрытие”[19], а теперь является с претензиями и еще втирает мне, что только благодаря нацистам мои родители поженились. Мерзость! Я переводчик и сразу вижу тех, кто хочет спрятаться за чужой спиной, потому что самому не хватает смелости говорить. Трус, вот Ты кто! Что? Молчишь? Тебе нечего сказать на это, а? Все? Мы закончили? Ты уже свалил? Вот и отлично. И чтобы тихо тут было!

Она сливает воду и тащится обратно на кухню, чтобы вылить в себя последние капли кофе. Лицо ее кривится – кофе горький и холодный.

– Подожди! – Она чуть не роняет чашку. – А с проказой что делать?!

Рука ее все еще покрыта отвратительными красными волдырями и выглядит как осьминог на сковородке. Ладно, всю жизнь справлялась со всем сама, и нет причин что-то менять в ее возрасте. Ципора заходит на сайт поликлиники и пытается записаться на прием к дерматологу. От нее требуют придумать новый пароль взамен забытого. Робот с низким искусственным интеллектом молча глумится над ней, пока она пытается составить слово из восьми символов, включающее заглавную букву и цифру, а потом и вовсе оттаптывается, попросив отмечать квадратики с самолетами, чтобы доказать роботу, что она не робот. Выясняется, что у дерматолога ближайшее “окно” только через два месяца. Больше всего на свете ей хочется вернуться на кухню и ножом соскоблить с руки эти волдыри, но вместо этого она набирает в поисковой строке “проказа” и бродит по Сети, разглядывая мрачные рисунки средневековых прокаженных с колокольчиками на шее, предупреждающими об их приближении, и жуткие фотографии начала XX века – пораженных болезнью Хансена. Читает историю Мариам, сестры Моисея, которая была наказана за то, что обидела невесту брата, и покрылась за это проказой, как снегом. Ципора разглядывает свою руку – это больше похоже на бурлящую лаву, а не на снег. Моисей, читает она, убедил Бога исцелить его сестру, прокричав: “Эль на рапэ на ла”, что значит “Боже, ну пожалуйста, исцели ее”.

Ципора находит плохой скан “Книги заговоров и заклинаний”. “Эль на рапэ на ла”, написано в ней, – мощное исцеляющее заклинание, которое нужно произнести семь раз “с мощным намерением”, одновременно “надавливая вращательными движениями между большим и указательным пальцами”.

В моем положении терять уже нечего, решает она.

Звонит домашний телефон. Зачем кому-то звонить на этот номер? – напрягается Ципора. Либо будут клянчить пожертвования, либо попытаются что-то продать, но надежда, что, возможно, так она может получить какой-то знак, подсказку от небес, заставляет ее снять трубку.

– Кто это?.. (С той стороны не слышно ни звука.) Ну!.. Позвонили, так говорите! Вот же холера… Издеваетесь?!

Ципора бросает трубку, и вдруг ей кажется, что там, по другую сторону, молчала ее дочь. Должно быть, позвонила на сломанный мобильный, думает она, а когда я не ответила, перезвонила на домашний – упрекнуть, что я не поздравила ее с днем рождения.

Давай уже, позвони и покончи с этим, думает Ципора и набирает номер мобильного дочери. Подождав шесть звонков, Ципора решает, что ее материнский долг исполнен.

* * *

Из соседнего дома доносится аромат рыбного рагу с чесноком и помидорами. Чужая домашняя еда. Давным-давно, когда Ноа была маленькой, Ципора, пусть и нечасто, но готовила фаршированную рыбу “гефилте фиш” – блюдо, привезенное мамой из Польши. Было так приятно смотреть, как Ноа набивала полный рот котлетой с горой хрена, который дети обычно на дух не переносят. Все это теперь кажется ей чьими-то чужими воспоминаниями.

Для исцеляющего заклинания Ципора возвращается на синий диван в гостиной. Сделав глубокий вдох, она бормочет с поджатыми губами: Эль на рапэ на ла – и массирует круговыми движениями, как написано, между большим и указательным пальцами больной руки. Эль на рапэ на ла. Это два, считает она про себя, смущение скоро должно пройти. Эль на рапэ на ла. Она вспоминает, что заклинание нужно произносить с “мощным намерением”, и, чтобы сосредоточиться, закрывает глаза. Эль на рапэ на ла. Пальцы кажутся ей чужими, незнакомыми. Она годами не прикасалась к своему телу ради наслаждения, и вдруг такая чувственная точка в таком неожиданном месте. Эль на рапэ на ла. Забытое желание накрывает ее. Язык облизывает губы. Что-то в ней замирает, что-то раскрывается. Тело напрягается. Она кричит, широко раскрыв глаза: Эль на рапэ на ла – и, уже проваливаясь в глубокий сон, шепчет: Эль на рапэ на ла.

* * *

Когда она просыпается, на улице уже стемнело. Ципора закуривает и только тогда замечает, что сыпь исчезла. Это антигистаминное лекарство от Гайи, решает она, все остальное – совпадения, не более.

Голуби гадят, пчелы жалят, а у соседа в ванной случился сердечный приступ. И я ни за что из этого не отвечаю.

А Голос?

Небольшое сотрясение мозга, усугубленное дешевым просекко.

Список контактов

Почему раньше ты не чувствовала себя такой одинокой? Что с того, что несколько месяцев назад тебе исполнилось шестьдесят шесть?

– Шшессдессят шшессть, – вытягивает она губы.

Тот, кто произносит это число, становится змеей. И выглядит “66” как две петли – одна для нее, другая для ее нового воображаемого друга. Ерунда, дело не в возрасте. Вон Тами ее ровесница, а пьет себе весь мир, как коктейль, через соломинку и оливкой закусывает. Это не возраст, это одиночество.

В ее сломанном телефоне погребен “список контактов”. Десятки, а может, и сотни человек. Редакторы, корректоры, секретари издательств, заказчики переводов всех видов и мастей, сантехники, обивщики, врачи, бухгалтеры и несколько родственников. Список – метафора нового времени, суть которой в том, что ей не с кем поговорить.

Она снова звонит дочери, и та снова не отвечает. Тогда Ципора решает, что Ноа делает это нарочно, потому что она никак не может быть без телефона, особенно в свой день рождения. Иногда Ципора скучает по тем двум годам, когда они с Ноа вообще не общались из-за истории в роддоме шестнадцать лет назад.

Габриэла отказывалась от груди, и Ципора ляпнула консультантке по грудному вскармливанию, что у Ноа было так же, когда та родилась: “У нас в семье принято с самого начала оскорблять маму”. Потом Ципора пугала дочь, что ее матка не встанет на место, что уплотнения в груди будут болеть и что у девочки будет плохой иммунитет, но Ноа в ответ только перевернулась на другой бок и заснула.

А откуда Ципора могла знать, что делать в таких случаях? Разве что из литературы и истории. И она вспомнила и об исторической роли кормилицы в Древнем Египте, и о волчице, выкормившей близнецов Ромула и Рема, обеспечив этим создание Римской империи. Эти мысли, а может, и запоздалый материнский инстинкт, проснувшийся в ней с рождением внучки, подтолкнули ее к поступку, после которого и разверзлась пасть ада.

Ципора задернула занавеску вокруг кровати роженицы, чтобы не мешали, стянула свитер, задрала лифчик, достала тяжелую грудь и взяла внучку на руки. Слабый детский ротик жадно впился в ее сосок. Было там молоко или нет – мы не знаем, но Габриэла успокоилась.

“Всегда приходи ко мне, когда проголодаешься, – шептала Ципора внучке, – или когда захочешь покурить, или когда будет нужна квартира, чтобы побыть с парнем, или если захочешь поиграть-порепетировать, ты ведь будешь музыканткой”. Это, кстати, Ципора напророчествовала верно, хоть и не точно, сказала: “Ты будешь арфисткой, женщина с арфой – это чудесно, в ней есть сила, свобода и даже юмор, если посмотреть, как смешно они выглядят, когда играют”.

А потом был страшный крик, на который сбежались врачи, медсестры и охранники.

– Она сумасшедшая! Она пыталась кормить грудью мою дочь!

Ципора бормотала что-то про Египет и римскую волчицу, но главврач потребовал, чтобы она немедленно ушла, иначе он вызовет полицию.

После двух лет звенящей тишины мать Нимрода, вторая бабушка Габриэлы, умерла от рака, и Ноа скрепя сердце предложила возобновить отношения, “чтобы у Габриэлы была бабушка”.

Ципора вспоминает это, и в ней нарастает желание позвать Габриэлу и попросить внучку поиграть для нее. В голове всплывает старая история, которую она слышала на уроках Библии: царь Саул впадает в уныние и призывает Давида, молодого известного музыканта, чтобы тот подбодрил его своей игрой. Странно, она не вспоминала такого со школьных времен.

Пророчица.

Ципора издает смешок, который эхом разносится по пустой комнате, правда, звучит он не так убедительно, как ей бы хотелось. Она пытается вспомнить имена пророчиц. Потрогав укус на руке, вспоминает – Дебора[20]. “Кем она была на самом деле? Фанатичка-воительница, если я не путаю?” Были и другие, Голос называл имена, а поскольку очевидно, что это ее внутренний голос, то она должна их помнить.

Ципора водружает на переносицу очки и идет к книжному шкафу за Книгой Книг. Раздувая ноздри и часто моргая, она перебирает книги: “Путешествия Гулливера”, “Моби Дик”, “Алиса в Стране чудес”.

– Фантастика, – бормочет она себе под нос, – ну и где же главная фантастическая книжка?

Так… Сократ, Спиноза, Исайя Берлин. Екклесиаст-то написан пораньше, думает она, блуждая взглядом по полкам. Неужели у нее дома нет Библии?

На глаза попадается потрепанный экземпляр “Поминок по Финнегану” – книги, которая была ее единственной библией в течение многих лет и которую она переводила с благоговением, пока не потеряла веру и в нее. На той же полке стоят и другие ее переводы, которые она не решалась открыть после того, как они были напечатаны. Чтобы не утонуть в кислом болоте ностальгии, она переходит к полкам повыше: Адриенна Рич, Аллен Гинзберг, “Маус” Арта Шпигельмана, стихи – Сафо, Цветаева, Иегуда Халеви, старые номера The New Yorker…

Занятие увлекает ее. Все-таки она книжная женщина. Ципора роется на полках, открывает шкафы, залезает под кровать, за диван, копается в кладовке, которая раньше была комнатой Ноа, находит плед, который, думала, потеряла еще прошлой зимой. В комнате куча картонных коробок, набитых старыми вещами, тут есть даже свернутый ковер, который она как-то нашла на улице, да чего там только нет. Там нет Библии.

Она, понятное дело, может включить компьютер и в два клика добраться до священного текста, но нет. От издателей, с которыми работает, Ципора требует передавать ей все материалы распечатанными на бумаге и переплетенными. По ее мнению, книга, прочитанная с экрана, такая же плоская, как экран. Твердо вознамерившись добиться цели, она одевается, собираясь отправиться в книжный магазин, но как только открывает дверь, до нее доходит – сейчас же суббота, шаббат.

Ципора закрывает дверь, снова устраивается на синем диване и прекращает, как и положено в шаббат, любую деятельность.

Тишина звенящая

Одетая во что-то вроде пончо, которое со стороны напоминает старое лоскутное одеяло, Ципора направляется в свой любимый книжный. Это независимый магазин, освещенный мягким светом, – собрание духовных деликатесов, которым заведует бессменная продавщица, обожающая столь же бессменных покупателей.

У самых дверей магазина Ципора резко останавливается. Все-таки лучше пойти туда, где ее не знают. Она не в состоянии повторять шутку про ботокс и аварию, чтобы объяснить, почему у нее распухла губа, да и вообще разговаривать с людьми сейчас она не готова. И Ципора выбирает большой сетевой книжный, там она решительно минует стеллажи с настольными играми, канцтоварами, пазлами и баррикадами из чашек с надписями.

– Я могу чем-то помочь? – подскакивает продавец.

Три психолога пытались и потерпели неудачу, – думает Ципора.

– Вы слышали о наших акциях?

А вы о личном пространстве?

– Ищете что-то конкретное?

– Книгу, – не сдерживается Ципора, – и, похоже, конкретно здесь это редкость.

Продавец ретируется с фальшивой улыбкой.

И как тут найти Библию? – озирается Ципора. По имени автора? Если да, то на “Б” или на “Г”?

Она изучает полки и замечает много старых знакомых. Привет, Вирджиния, привет, Наталия[21], кто поставил Маргарет Этвуд на “М”? Ципора переставляет книгу на нужное место. Не сдержавшись, проверяет, есть ли ее переводы на полках, и обнаруживает только последний. Хороший, кстати, перевод, только дешевая обложка с женским силуэтом на корешке все портит.

Ну, по крайней мере, тут нет опасности обнаружить экземпляр “Глубже моря” – единственного сборника стихов, который она когда-то опубликовала. Если Ципора натыкается на книжку в букинистических, то всегда поступает одинаково: покупает и уничтожает – в огне, в воде, рвет, кромсает ножницами. Всегда с неизменной ледяной бесстрастностью, словно исполняет гражданский долг.

Ципора берет с полки книгу, которой восхищалась в юности, но, проглядев первую страницу, кривится. Что же устарело, думает она, оригинал, перевод или я? Гудение ламп дневного света сверлит виски. Тому, кто делал тут освещение, нужно размозжить голову.

Сама виновата, призывает себя к порядку Ципора, бери то, за чем пришла, и вали отсюда!

Вот он, прямо перед ней. Черный том, мрачный и массивный, прямо фунт мяса, а не книга, а внутри, как в вагоне поезда, царит духота – от теснящихся слов. Она перебирает белые, как старые кости, и тонкие, точно доисторические саваны, страницы.

Внезапно рядом возникает продавщица и с улыбкой информирует:

– Бестселлер последние пять тысяч лет.

– Это для моей внучки, – бормочет Ципора, – в школе понадобилось.

– Тогда не подойдет. Это версия с комментариями.

– А чем не угодили комментарии? – спрашивает Ципора.

– Учителя не хотят, чтобы ученики пользовались ими на экзаменах. Пройдемте к кассе, я принесу вам издание для школ.

Ципора злится. На Бога. Он все еще преследует ее, морочит. Это Он подослал продавщицу, чтобы та вынудила Ципору купить Его книгу. Агрессивный маркетинг, с которым она вынуждена сотрудничать.

– Так вы говорите, ищете книгу для вашей милой внучки?

– Она не милая, – цедит Ципора. – Она виолончелистка. – “Виолончелистка” она произносит, агрессивно выдвинув вперед подбородок.

– Супер, – отзывается продавщица с понимающей улыбкой. – У нас есть Библии в потрясающих цветных обложках. Девочки обычно выбирают розовый, зеленый или бирюзовый.

– Я тороплюсь.

– Тогда розовый.

– Нет! Принесите мне черный. Это цена?! Просто грабеж. Кому, интересно, идут авторские отчисления?

Ципора долго роется в сумочке. Почему каждый раз, когда ей приходится искать кредитку в кошельке, ей кажется, что она тормозит весь мир?

– Пакет – или мы заботимся об окружающей среде? – снова улыбается продавщица.

– Ни то ни другое.

– Приходите еще.

– Нет.

* * *

Серое небо похоже на огромное зеркало, в котором отражается асфальт. Зернистый, почти апокалиптический свет, серые люди, и кажется, будто контуры отделены от предметов. Ципора ищет скамейку, потому что не собирается просто взять и отнести книгу в свою квартиру. Это право Ему еще придется заработать.

Для начала она решает уйти подальше от бетона. Чтобы читать подобную книгу, нужно быть ближе к природе. Самая близкая природа – это пляж, и Ципора сворачивает было на улицу Геула, ведущую к морю, но останавливается. Геула значит избавление, спасение. Ничего себе название для улицы. Почему в этой стране все с мессианским намеком? Ципора переходит на параллельную ведущую к морю улицу, которая оказывается улицей Пророка Ионы. Пророков как грязи, думает Ципора, а вот свободной скамейки ни одной.

Но вот наконец и дощатый настил набережной, ноздри наполняет солоноватый запах моря. Зима в Израиле похожа на долгую осень, поэтому даже сейчас, в середине февраля, на улице плюс девятнадцать и толпы физкультурников, бегущих с таким отчаянием, словно за ними кто-то гонится. Хватает и бездельников, сидящих нога на ногу и наблюдающих за физкультурниками, как если бы смотрели спортивный канал. Ципора, которой нужно просто немного тишины, хорошо знает, что по-настоящему одинокой можно быть только среди людей.

Она намерена прочесть Библию и тем самым стряхнуть с нее лишнюю святость, превратить ее просто еще в одну книгу, которую прочла.

Это же своего рода антология, компиляция из разных авторов. Некоторые талантливые, не спорю, но и им не помешала бы рука хорошего редактора, желательно такого, который хоть немного приглушил бы манию величия главного героя.

Найдя наконец скамейку, которую не нужно ни с кем делить, Ципора усаживается, вздыхает и смотрит на море. Волны накатывают и отступают. В целом очень даже недурное зрелище. Может, и стоит приходить сюда почаще.

Знаешь, говорит она черному тому в руках, если я и пущу тебя к себе домой, то только из интеллектуальных соображений. Давай, покажи хоть одну убедительную строку, и тогда, может быть, я разрешу тебе подняться ко мне в квартиру.

Страницы выгибаются под ее большим пальцем, и… Стоп.

Я возлюбил вас, говорит Господь[22].

Хорошая строка. Внятная, убедительная строка. Такое чувство, что написана специально для нее. Но, как принято у проигравших детей, Ципора требует повторить – просит книгу показать еще одну-единственную строчку, чтобы доказать, что это не просто совпадение.

Страничная рулетка повторно издает сухой шелест. Стоп.

Вся ты прекрасна, возлюбленная моя, и пятна нет на тебе[23].

Льстец. Ципора проверяет Бога в третий раз.

Блудница, слушай слово Господне[24].

Ну вот пожалуйста! Ципора торжествующе поднимает взгляд к небу. И вот это я должна пустить к себе домой? Цари Царей так разговаривают?

Исключительно справедливости ради Ципора дает книге еще один шанс.

И пристрастилась к любовникам своим, у которых плоть – плоть ослиная, и похоть, как у жеребцов[25].

Вот это вот учат в школе?

Она закрывает глаза и позволяет пальцу выбирать самому.

Мы помним рыбу, которую ели в Египте даром, огурцы и дыни, и зелень, и лук, и чеснок[26].

Рот наполняется слюной. Бог что, приглашает ее на ужин?

И возненавидел я жизнь, потому что противны стали мне дела, которые делаются под солнцем[27]. Екклесиаст права, мрачно соглашается Ципора, а потом думает: все-таки странная книга, читаю будто впервые.

Она задерживается то на одном стихе, то на другом. Балл Богу – балл ей, но игра, сначала веселая, вскоре становится утомительной, совсем как этот бесконечный бег спортсменов вдоль набережной. Но остановиться Ципора уже не может.

Строки берут за сердце, утешают, дразнят, злят и примиряют. И при этом Ципора знает, что если так же листать “Войну и мир”, “Винни-Пуха” или инструкцию по сборке шезлонга из “Икеа”, можно найти не менее убедительные фразы. Она поднимает глаза от книги, смотрит на вечно спорящие волны и рассуждает с ними в такт:

– Я пророчица? И какая же я пророчица, если не предвидела, что меня собьет скутерист? Почему не предсказала все беды, которые сыплются на меня? Если я пророчица, почему сорок лет назад не знала, что забеременею от человека, которому я не нужна, и рожу дочь, которая будет избегать меня?

Она помнит, кому поручались пророчества, она не дура. Но и не пророчица. Она знает, кто она. Пусть не поэтесса, но переводчица – безусловно, и совсем не бездарная переводчица, если вообще можно оценивать саму себя. А вот в сердечных делах, увы, она неудачница, даже если речь о воображаемом друге.

* * *

Ципора медленно бредет по набережной, смотрит на барашки облаков, сбившихся в кучу у горизонта, и думает – красиво рисовать Он умеет, тут ничего не скажешь.

Прямо перед ней на променаде упрямый малыш тянет пинчера за уши, пока его равнодушный отец болтает с владельцем собаки.

– Смотрите, чтоб не покусал, – встревает Ципора.

– Кто, Пинчи? – сюсюкает хозяин собаки. – Пинчи просто без ума от деток, скажи, Пинчи?

Пинчи в качестве ответа кусает мальчика. Не надо быть пророчицей, чтобы предвидеть такое, думает Ципора и удаляется под плач и лай.

* * *

– Капотасана, поза голубя, – объявляет инструкторка йоги.

Ее гибкие ученики разбросаны по променаду на матрасиках. Они все выгибаются так, как Ципора не смогла бы даже в воображении.

– Не забываем дышать, – напоминает инструкторка, и юная йогиня в ярко-оранжевых колготках усиленно глотает воздух, будто и правда вот-вот умрет от асфиксии, вызванной забывчивостью. – А теперь Ардха Эка Пада Раджакапотасана. – Инструкторка показывает девушке, как правильно выгнуть спину, заводит ей руку назад и помогает ухватить ступню согнутой ноги.

– Дыши, деточка, – искренне поддерживает девушку Ципора.

Дева успевает снисходительно улыбнуться ей, перед тем как взвыть от боли. Инструкторка бросает на Ципору осуждающий взгляд.

– Что смотришь?! – огрызается Ципора. – Это не я требовала от нее стать голубем!

* * *

Лимон солнца кажется подгнившим, поэтому закат Ципора решает не смотреть и возвращается в город. Тротуар захвачен хозяином бара, он выставил высокие табуреты и одноногие столы, а на стену повесил большой экран. Футбольный матч между сборной Израиля и сборной страны в пять раз большей, но при этом производящей в мире в разы меньше шума. Люди в баре проклинают мать арбитра, потом арбитр назначает сопернику Израиля пенальти и ему аплодируют. Все бросаются целоваться, и что с того, что рты набиты чипсами. Ципора бросает взгляд на экран. Вратарь хлопает и прищуривается, пытаясь угадать направление удара.

– Мимо, – каркает Ципора, пробираясь по аннексированному тротуару.

Когда мяч попадает в перекладину и покидает поле, болельщики, все как один, оборачиваются на нее, а один тип, с кривыми зубами, наставляет на нее огромный стакан с пивом и спрашивает:

– Зачем ты это сказала?

– Думаешь, он услышал меня через экран? – отзывается Ципора.

– Думаю, что если ты не свалишь отсюда, то я сам тебя…

– Оставь ее в покое, – успокаивает его женщина, сидящая рядом, но заметив, что Ципора не спешит ретироваться, набрасывается на нее: – Чего встала, ведьма? Двигай давай. Вперед!

Перед тем как двинуть, Ципора произносит вслух то, что внезапно становится ей кристально ясно:

– Израиль проиграет ноль-три.

– Тьфу на тебя! – орет кривозубый и порывается вскочить, но обливает пивом женщину, и та заходится в истошном вопле.

Ципора и это знала. В смысле, предвидела.

“Что это значит? – спрашивает она себя, удаляясь. – У меня что, теперь есть сверхсила? Сглаз?”

Злой пинчер, йогиня-любительница и мазила-футболист ничего не доказывают, но Ципора устремляет взгляд в небо и беззвучно молит: “Ответь хоть что-нибудь”.

Увы, ни ответа, ни Голоса.

* * *

Ближе к ночи Ципора опять оказывается на диване в гостиной. Она намеревается наконец-то прочитать о пророчице Деборе, но снова не может найти Библию. После безрезультатных поисков понимает, что, скорее всего, забыла ее на скамейке на набережной. Что это, как не знамение? Забыла, а теперь и сама забыта.

Она пытается прочитать историю женщины с факелами в интернете, но буквы на экране холодные, мерцающие, далекие, практически недосягаемые, ей не хватает тех, что в книге, которую сегодня держала в руке.

Ципора решает, что заслужила наказание. Поставив перед собой тарелку со сваренной в мундире картошкой, включает реалити-шоу, которое, презирая себя, смотрит уже несколько недель кряду.

Лет сорок назад в книжном магазине в Лондоне Ципора купила книгу рецептов, собранных из классической литературы: печенье “Мадлен” из “Утраченного времени” Пруста, кровавый ростбиф с трюфелями из пушкинского “Онегина”, boeuf en daube[28] от Вирджинии Вулф, бутерброд с горгонзолой и стаканом бургундского из “Улисса” Джойса и даже рецепт загадочного именинного пирога из “Винни-Пуха”.

Она мечтала готовить для двоих, для дочери и для себя. Для этого она ждала, когда Ноа вырастет, прочитает эти великие книги и сможет оценить упомянутые в них деликатесы, но Ноа никогда не проявляла никакого интереса к книгам. Вероятно, потому, что книги были равнодушны к ее болтовне. Так получилось, что прошли годы, а Ципора так и не воспользовалась ни одним из этих рецептов, а вот картошка в мундире в ее тарелке – уж неясно, случайно или нет, – присутствует в мемуарах, которые она сейчас переводит, но, несмотря на это, с каждым следующим укусом картошка кажется ей все более безвкусной.

“Ты воткнула мне нож в спину, – кричит с экрана муж. – Если быть честным с самим собой, то я должен уйти. Меня больше не волнует шоу, не волнует миллион. – Он принимается рыдать. – Я думал, на нее можно положиться, а оказалось, что она просто положила на меня”.

– Неандерталец, – бормочет Ципора с набитым ртом.

Раньше она любила засыпать под тихую музыку, а сейчас не может сомкнуть глаз, не получив дозу этих душераздирающих признаний.

Реалити-шоу прерывается новостями. Поселенцы швыряют камни в израильских солдат, солдаты задерживают беременную палестинку на блокпосту, беременная палестинка оплакивает старшего сына, взорвавшего себя в Бейт-Шемеше, в Бейт-Шемеше решили запретить женские имена на наружной рекламе, утверждая, что они вызывают непристойные мысли в головах молодых парней. “Народ Израиля переживает трудные времена”, – заявляет какой-то политик.

Он переживает их больше пяти тысяч лет, думает Ципора.

После убийства Рабина она не ходила на выборы. В тот день, когда кто-то из этих политиков прочитает хоть одну книгу, она, возможно, и будет готова его послушать, но они, вместо того чтобы читать, пишут книги. Наверное, потому, что если руки по локоть в дерьме, трудно перелистывать страницы.

“А теперь о спорте. Сборная Израиля сегодня проиграла со счетом 3:0…”

Ципора выключает телевизор.

Звенящая тишина.

Нет пророка в своем отечестве

В кожаной оранжевой сумочке Ципоры, между связкой ключей и кошельком, между пачкой салфеток и обезболивающим, лежит конверт лимонного оттенка с зеленоватыми листами бумаги внутри. Много лет назад назойливый почтовый служащий заставил ее купить этот душистый набор для писем. Удивительно, но сегодня утром от него все еще пахнет чем-то сладко-кислым.

Чем больше Ципора думала, тем больше переживала, что письмо, которое написала, вышло то ли каким-то подобострастным, то ли умничающим, а то и вовсе наивно-детским. Может, нужно было, как принято у религиозных, написать в верхнем углу “С Б-ей помощью”? Поздно. Конверт запечатан, а она уже в поезде, на пути к главному почтовому ящику Всевышнего, в святой город Иерусалим.

Письмо она написала сразу набело. Чтобы не показаться мелочной, не жаловалась напрямую на то, что дочь не отвечает и не звонит матери в день своего рождения, будто появилась на свет сама по себе, будто вышла из пены морской или выкарабкалась из асфальта, без участия какой-то там матери. Вместо этого Ципора написала, немного философически, что, возможно, она, как и Он, на собственном опыте узнала, каково это – сотворить человека, подарить ему целый мир, а потом обнаружить, что человек тот неблагодарен, неуважителен и перевирает каждое сказанное ему слово. “Ты же даровал ему свободу воли…”

“Именно потому, что я образованная атеистка, – писала она Богу, – я была бы счастлива задать Тебе несколько вопросов и продолжить беседу”.

Она извинилась, что была несдержанна в разговоре с Ним, и попросила, если можно, чтобы Он открылся ей снова. Откройся, хотя бы только для того, чтобы исчезла тишина, заполнившая пространство между моими ушами, подумала она. Подумала, но не написала. И действительно, вместо обещанного Богом Великого Потрясения Ципора почувствовала, что с тех пор, как Его голос исчез, уши у нее будто забиты невидимыми пробками. Всегда думала, что неплохо бы оглохнуть и избавиться от ненужного шума вокруг, но, оказывается, это только усугубляет чувство одиночества.

В вагоне поезда до Иерусалима Ципора вспоминает народный способ от заложенности в ушах и заставляет себя зевать. Она открывает рот, раз за разом вдыхает воздух и заражает зевотой всех пассажиров вокруг. Солдат открывает пасть, как лев, и засыпает, как младенец. Молодая женщина в головном уборе откладывает вязанье и прикрывает ладонью рот. Энергичная деловая женщина ловит зевоту от иностранного рабочего из Эритреи. Жительница Восточного Иерусалима заражает жительницу Меа Шеарим. Уроженец Донецка и уроженка эфиопского Гондера одновременно зевают, замечают это и хихикают. Замыкает мальчик с перепачканными чипсами руками, смотрящий видео на своем мобильном.

Вот бы люди так легко заражались моралью, думает Ципора и трясет пальцами в ушах. Безуспешно. Все по-прежнему звучит глухо. Отоларинголог проверит, нет ли жидкости в среднем ухе, предложит вестибулярную физиотерапию, а то и операцию, но Ципора прекрасно понимает, в чем настоящая причина.

Что-то во всей этой истории слишком похоже на ее прошлые извращенные отношения с мужчинами. Самым коротким, но самым важным был роман с Симусом, ирландцем с красным носом и лошадиными зубами. Они познакомились сорок лет назад на конференции переводчиков в Лондоне.

В тот период Ципора мечтала о мужчине, который не умеет произносить гортанный звук “ха”. На ее взгляд, этот звук символизировал саму суть израильской мужественности, от которой она так устала. Она мечтала о мягком мужчине, у которого цвет хаки не вызывает сексуального возбуждения. Больше всего ей нравилось, как с гортанным “ха” мучились носители английского языка. Пытаясь произнести этот звук, они выдавали что-то странное, будто пытались подавить зевоту. Эта неспособность вызывала у нее сочувствие, перераставшее в возбуждение. Потому, познакомившись с Симусом в скромной кафешке при конференц-зале, она, никогда не отличавшаяся особой застенчивостью, после двух-трех светских реплик сразу решила подвергнуть его испытанию. “Скажи «халом», мечта, – попросила она. – Нет, не «гхалом», а «ха-лом». – Она нежно улыбнулась. – Звук из горла, «ххххалом»”. Симус сдавленно закряхтел, и Ципора сразу поняла – это оно.

Два месяца спустя она позвонила Симусу и сообщила, что беременна. Она заикалась, и он не сразу уяснил, о чем она. Перепуганная Ципора не собиралась оставлять ребенка, но, прежде чем успела сообщить Симусу об этом своем решении, он разразился убогой имитацией джойсовского потока сознания: “Ты и я мало знаем друг друга, я буду плохим отцом, что я могу завещать ребенку, кроме алкоголизма, у меня нет денег и не будет, потому что мы оба переводчики, двое родителей из зон кровавых конфликтов. Ты понимаешь, как это повлияет на ребенка? Кроме того, ты вообще уверена, что ребенок от меня, я видел, как ты курила на улице с этим турком. Как тебе объяснить, Ципора? Быть отцом – это не мой «халом»”, – сказал он, идеально произнеся гортанное “ха”. Ципора сказала, что на этой неделе сделает аборт, и повесила трубку. Она и правда собиралась сделать аборт, но прошел день, два дня, неделя и еще две недели и Ципора поняла, что ей вовсе не нужен рыжеволосый Симус, чтобы быть матерью. В те времена мало какая женщина решалась рожать без мужа. Ципора пришла в клинику с Тами. Решат, что мы лесбиянки, сказала Ципора. Пусть думают что хотят, сказала Тами, и они хихикали, как маленькие девочки, пока схватки не участились.

* * *

Справа за окном вагона типичный израильский пейзаж: зеленые ковры полей, вдали бело-желтые города, серые столбы электропередач перемежаются морщинистыми оливковыми деревьями, согнутыми, будто просят милостыню.

Я и забыла, как ты выглядишь, земля обетованная, думает Ципора, годами прятавшаяся в своей тель-авивской квартире на третьем этаже.

Ципору снова накрывает тишина. Ужасно, думает она, теперь даже поезд не поезд. Где старый добрый монотонный стук колес по рельсам, что нагоняет на путника дрему и готовит его к встрече с другим городом? Как вообще можно подготовиться к переходу из одной реальности в другую, если современный поезд совершает прыжок из Тель-Авива в Иерусалим меньше чем за сорок минут?

Прямо на ее глазах, словно ответ на вопрос, что можно сделать за сорок минут, с невероятной скоростью вяжется маленький голубенький свитер. Спицы так и мелькают в руках молодой женщины с покрытой головой.

Ой! – мысленно вскрикивает Ципора.

Платок!

Вход на площадь у Стены Плача только с покрытой головой. Ципора смущенно проводит рукой по своей непокрытой. Какая оплошность. Разве у нее нет целого ящика платков, которые годами лежат без дела? Теперь придется покупать еще один. Недопустимая задержка во время операции по спасению нации.

– Скажите, – обращается Ципора к вязальщице, – во сколько закрывается Стена Плача?

– У Всевышнего, благословен Он, нет приемных часов, – с улыбкой отвечает молодая женщина. – Стена всегда открыта.

Ципора морщится. Все думают, что они и есть представители Бога, хотя на самом деле она единственная, кто действительно избран. Ее посещает новая мысль, и она невыносима, – а что, если после ее отказа Бог нашел вместо нее другую пророчицу?

Кто та избранная, что украла у меня должность? – задается она вопросом, разглядывая пассажиров. Накрашенная деловая дама? У нее нет времени на предсказания. Девушка-эфиопка? Слишком красивая, никто не станет слушать, что она говорит. Вязальщица? Слишком молода и слишком беременна. Может быть, Бог разочаровался во мне и во всем женском роде и снова выбрал пророка-мужчину? Солдат? Спит как труп. Русский? Араб? Эритреец?

Все они вдруг кажутся ей более подходящими, чем она, – смелее, харизматичнее, яростнее. Ципора просит у небес какого-нибудь знака. Муха ударяется о стекло рядом с ней. Солнце прячется за облаком. Солдат напротив меняет позу и продолжает спать, беспечно прислонив винтовку к стенке.

Ладно, ворчит Ципора, не хочешь – не надо. Я продолжу жить своей серой жизнью, только убери из ушей эту тишину, она хуже проказы.

Тут же раздается ужасный скрежет. Локомотив резко тормозит. Бизнес-леди зажимает уши ладонями, солдат вскакивает, хватается за оружие, беременная чуть не вонзает себе в глаз спицу, кто-то пытается укрыться под узким столиком, другие, наоборот, прижимаются к окнам. Когда поезд полностью останавливается, начинается хаос. Все говорят, кричат, спрашивают, ругаются, строят предположения: кто-то прыгнул под колеса, это акция протеста железнодорожников, это теракт.

Араб намерен выбраться из вагона, чтобы выяснить, что происходит.

Солдат поднимает винтовку:

– Эй, Мухаммед, ты никуда не пойдешь.

Араб смотрит на него в упор:

– Меня зовут не Мухаммед, и не смей наставлять на меня оружие!

Религиозный мужчина из Меа Шеарим говорит солдату:

– Он тебя морочит, не будь бабой.

Солдат поворачивает винтовку в его сторону:

– Заткнись, тебя не спрашивают.

Хасид выхватывает из кармана пистолет и говорит:

– Эй ты, умник, успокойся, ты целишься не в того человека.

В другом конце вагона эритреец пытается открыть дверь. Два ствола поворачиваются в его сторону.

Бизнес-леди кричит в трубку:

– Не вздумай приводить инвестора в офис, пока меня нет!

Русский со страшной силой бьет по стеклу. Оно даже не трескается.

Мальчик с изумлением смотрит на разлетевшиеся по полу чипсы.

Араб хватается за аварийный топорик, но солдат замечает это. И хасид тоже.

Эритреец вспоминает другую войну в другой стране и начинает задыхаться, бормотать, потеть и бегать по вагону, вращая зрачками.

Беременная выставляет перед собой спицы и пронзительно кричит:

– Не подпускайте его ко мне!

Все как один натягивают на себя шкуры стереотипов и скалят зубы, но за секунду до того, как вагон превращается в кровавую баню, Ципора забирается на сиденье, прямо в туфлях на изношенную обивку, и яростно вопит:

– Что, черт возьми, у вас за проблема?! Поезд застрял на две минуты, и вы на глазах превращаетесь в зверей! Да вы заслужили чуму, войну, землетрясение и потоп одновременно. Мир вот-вот полетит в тартарары, а вы все ковыряетесь в какашках!

– Успокойте ее кто-нибудь! – шипит один из мужчин.

– Заткнись, идиот. Я могла бы быть твоей бабушкой. Постыдился бы. Все постыдитесь! Дамы и господа, история все помнит. Так вот, она запомнит и то, как вы разрушили этот райский уголок, потому что каждый выпуск новостей в мире начинается с этого захолустья на Ближнем Востоке и стаи мелких вшей, сосущих из него кровь. Нация-стартап, пример для подражания, избранный народ… В жопу! Вы как укушенные инвестируете в генетические разработки и здоровое тело… а с душой что, с сердцем?! Вы думаете, вы хозяева мира, так вот, у меня есть для вас новость: вы – нет! Вы забыли своих родителей, детей, соседей. Вам дали два глаза, два, а не один, и вы нихрена ими не видите.

Она переходит на свистящий шепот, устремив взгляд куда-то далеко-далеко.

Ципора провидит.

И будет день, когда с неба спустится летучая мышь с царской короной на голове.

А после грянет война и землю зальет кровь.

И оставит Господь народ Свой, и великий шум наполнит уши тишиной.

Все вы останетесь одни, одни, одни, одни…

* * *

Одному Богу известно, сколько раз она повторила бы “одни”, но поезд неожиданно трогается и стряхивает Ципору с ее постамента.

Стукнувшись головой о подлокотник, Ципора падает на пол вагона.

– Ты в порядке? – тихо спрашивает солдат.

– Слава Богу, дышит, – сообщает хасид.

– Не стоило так гневаться, мадам, – говорит русский.

– В вашем возрасте это опасно для сердца, – добавляет араб.

Все вместе они помогают Ципоре подняться. Вязальщица заботливо поправляет ей платье. За окном проносятся здания, облицованные иерусалимским камнем.

– Где моя сумка?

– Сумка тут, – сообщает вязальщица.

– Дай сюда! – Ципора роется в сумке.

– Она что, думает, что я у нее что-то украла? – обижается женщина.

Опоздав всего на пятнадцать минут, поезд подъезжает к станции. Пассажиры разбегаются, каждый по своим делам. Только мальчик с пустым пакетом из-под чипсов не сводит с нее глаз. Ципоре кажется, что она все еще в пути. Без гудка и клубов пара из паровоза как узнать, что ты прибыл?

* * *

На выходе с перрона таксисты набрасываются на Ципору, точно облако саранчи:

– Тэкси, тэкси?

Почему по-английски и почему дважды? Она даже не удостаивает их вниманием. Голова кружится, и Ципора прислоняется к грязной стене станции. Людской поток течет мимо, пока она курит. Рядом с автоматом с напитками стоит седой мужчина, на лице его широченная улыбка. На большой кипе вышито желтыми нитками “Главное – не бояться!” и смайлик.

Да ладно, думает Ципора. Это главное? Не бояться?

Сколько времени требуется, чтобы выкурить сигарету? Семь минут? Ей понадобилось меньше, чтобы решить, что она немедленно возвращается в Тель-Авив. Она не в том физическом и психическом состоянии, чтобы продолжать это путешествие. Это мне уже не по возрасту, думает Ципора. Она хочет домой, на свой старый синий диван. “Бог был прав, когда оставил меня, – где я, и где все это, где я, и где пророчества? С чего вдруг вообще мне взбрело в голову идти к Стене, это же как со стенкой разговаривать”.

Вирус

Ципора просыпается поздно и винит в этом снотворное, хотя ничего не принимала. Это своего рода душевное состояние, объясняла она подругам свои поздние пробуждения. Пока у нее еще были подруги.

С закрытыми глазами она бредет к кофемашине. Вода в аппарате есть. Вилка в розетке. Зеленая лампочка горит. Ничего не происходит. Что на этот раз? Забыла вставить капсулу. После долгих поисков по всем ящикам выясняется, что капсул нет.

Надев серое платье-мешок, она топает к киоску на улице Кинг Джордж. Только на перекрестке замечает, что вышла в тапочках. Мысль о том, чтобы вернуться, чтобы потом снова выйти, она отметает сразу. Да и продавец за прилавком все равно видит только верхнюю часть тела. Кто вообще смотрит на женщину моего возраста? – вопрошает она себя. Доктора да карманники. И Ципора продолжает идти, уверенная, что и тех и других ожидает разочарование.

Она кладет на прилавок четыре упаковки кофе девятого уровня крепости.

– Погоди, – вскидывается продавец. – Ты не эта, из этого?

– Нет, я не эта! – Ципора едва проснулась, а уже вне себя от злости.

Уже в который раз ее принимают за шумную каргу из “Большого брата”. Ципора специально отсмотрела весь сезон и не обнаружила никакого сходства с собой.

– Это ты, ты! – подмигивает ей продавец и цокает языком. – Меня не обманешь!

Откуда берутся эти существа? – спрашивает она себя. Может, у нас произвели обмен населения с Марсом, а про меня просто забыли?

– Можно селфи? – умоляет он. – Кофе за мой счет!

Ладно, думает Ципора, хоть какой-то толк от моего уродливого двойника. Продавец поворачивает телефон и делает пальцами знак V, а Ципора кривит губы.

– Ты просто бомба, ты это знаешь?!

Да уж, тут не нужно никому угрожать гибелью, думает Ципора, мир уже и так накрылся.

Подходя к своему дому, Ципора слышит чей-то встревоженный голос. Она останавливается, чтобы шарканье тапочек и шорох пакета не мешали идентифицировать источник звука, и с ужасом понимает, что это ее голос. Это она где-то кричит, несмотря на то что ее рот закрыт, а губы сжаты. “С тобой и правда что-то не так, – говорит она себе. – Ты теперь не только слышишь голоса, ты слышишь свой собственный голос”.

Через мгновение тайна раскрывается. Соседские дети, старшая и младший, стоя на дорожке, ведущей к подъезду, хихикают, глядя в мобильник, который держит сестра. Видео, которое они смотрят, кажется Ципоре до боли знакомым. Ничего удивительного, она сама в нем и снялась, стоя на сиденье поезда и пророчествуя перед целым вагоном потрясенных пассажиров. Она молча замирает за спинами детей. Когда дети замечают ее, младший вскрикивает, а старшая быстро прячет телефон в карман.

Взбешенная тем, что ее тайком снимали, а еще больше тем, что едва не довели до сумасшествия, Ципора набрасывается на них:

– Вы знаете, что снимать людей без разрешения – это преступление? Дай сюда – или я буду разбираться с твоим папой!

– Папа утонул в ванне, – испуганно бормочет младший.

– Он не до смерти утонул, – толкает его сестра, – завтра вернется домой.

– Вы немедленно удаляете это – или я вызываю полицию!

– Но я же не могу это удалить! – хлопает глазами старшая. – Это не я снимала, это на “Ютубе” лежит!

Девочка снова запускает видео и протягивает Ципоре телефон.

Ципора наклоняется, отшатывается и снова наклоняется, нацепив на нос очки.

Она с изумлением смотрит видео с подписью “Бабуля-пророк”.

Громкость низкая, поэтому ее крики звучат тихо. Тихо, но разборчиво. “Вы останетесь одни, одни, одни, одни…”

– Это же шоу, да? – спрашивает старшая с волнением человека, встретившего знаменитость. – Я знаю этого арабского красавчика, он в “Фауде” снимался.

Ципора уже не слышит. Она взлетает по лестнице в свою квартиру и трясет ключами. Ей страшно, будто за дверью ее поджидает толпа – вечеринка-сюрприз из ночных кошмаров. Домашний телефон звонит и звонит, но Ципора бросается к компьютеру.

Количество просмотров 180 000. Кто, черт возьми, все эти люди, наблюдающие за ней? По ракурсу она понимает, что снимал ее мелкий говнюк с чипсами и телефоном. Выходит, кофе она и вправду заработала, она действительно “эта из этого”.

Ципора наливает себе воды из-под крана и глотает успокоительное. Ей хочется лечь на синий диван и больше никогда не вставать, но телефон продолжает надрываться. Ципора чувствует, что задыхается.

– Кто это? – хрипит она в трубку.

С другого конца провода кто-то грозно шепчет ей в ухо:

– Мерзкая блудница, отступница, пожирательница трефного, изменница, по какому праву ты говоришь от имени Всевышнего, благословенно Имя Его?! Завтра ты проснешься с башкой свиньи в своей постели…

– Поверь мне, это ты проснешься утром со свиным задом вместо лица. Я лично попрошу Господа, чтобы, когда придет всеобщая погибель, ты первым умер в страшных муках на глазах у своей жены!

Шептун вешает трубку. Раньше ругань незнакомцев успокаивала Ципору, но сейчас ей кажется, что сердце вот-вот разорвется. Телефон тут же звонит.

– Что из сказанного ты не понял? – кричит Ципора в трубку.

Юный голос в трубке испуганно заикается в ответ, и Ципора извиняется.

Журналистка из новостей, звонит из-за вирусного ролика.

– Какое отношение я имею к новостям? – изумляется Ципора. – Сегодня вечером в Иерусалиме?.. Я не уверена, что нынче свободна, и машины у меня нет… Такси? Я так понимаю, что деньги налогоплательщиков вы тратите без зазрения… На улице Буки Бен Ягли в Тель-Авиве… Минуту, я еще не сказала, что согласна… А кто интервьюер?.. Ну, он вроде ничего. Интеллигентный. Это правда, что он собирается разводиться?.. Что?.. Извините?.. Ципора Голомб… Я думаю, достаточно написать “переводчица”… Ладно, пусть будет “пророчица и переводчица”.

Она вешает трубку и сообщает пустой комнате: мир совсем сошел с ума, сколько книг ни переводи, реакция всегда одна – тишина, а тут поорала в поезде – и сразу в новости.

Телефон опять звонит. Наверное, случился теракт и ее выступление отменили. Заранее расстроенная Ципора отвечает непривычно вежливым “алло”.

– Мама, все в порядке? – Голос Ноа.

– Все в порядке. Я тут немного занята, – сообщает она и быстро вешает трубку.

Телефон снова звонит, и Ципора приходит в ужас. Даже из-за менее вызывающего поступка ее единственная дочь два месяца назад посоветовала ей пойти к психотерапевту, а когда Ципора начала спорить, рекомендовала записаться и на семинар молчания. “Сама сначала туда запишись”, – огрызнулась Ципора, а Ноа прокричала в ответ, что она и так всегда, когда разговаривает с матерью, мечтает оказаться на випассане, и бросила трубку.

Новый трезвон, но Ципора не отвечает, выдергивает шнур из розетки. Ее снова тянет посмотреть на экран компьютера. Уже 3 970 023 просмотра, и число растет прямо на глазах. Она запускает видео. После рекламы гигиенических прокладок вот она – во всей красе, забралась с ногами на сиденье в вагоне поезда. Ципора скрипит зубами.

Мир вот-вот полетит в тартарары, а вы все ковыряетесь в какашках!

Ципора фыркает.

Вы думаете, вы хозяева мира, так вот, у меня есть для вас новость: вы – нет! Вы забыли своих родителей, детей, соседей…

Ципору одолевает то же, что и всех, кто смотрел это видео: смущение, ехидство, смех, а следом – сострадание, безысходность и страх перед будущим, особенно когда она шипит про летучую мышь в короне и все прочее, неведомо как проникшее в ее голову.

Вы все останетесь одни, одни, одни…

Ее губы шепчут вместе с героиней ролика. Пурпурные кудри, развевающееся платье, а главное, горящие глаза придают ей вид самой настоящей пророчицы, никто не станет отрицать. Даже сама Ципора.

Ты пророчица, Ципора.

Голос, которого она так ждала.

И люди слушают тебя. Ты не просто постоялица в этом отеле, ты – пресс-секретарь, пиарщица, дочь хозяина! И постарайся не заикаться, как Моисей, когда будешь проповедовать в прайм-тайм по телевизору.

Это не он! Бог не может говорить такие слова, как “прайм-тайм”. Ципора с шумом выдыхает. Это просто я разговариваю сама с собой.

Не вздумай падать духом, – продолжает подбадривать ее Голос. – Ты рупор Божий, избранница, сподвижница, и за это милостиво предлагаю задать один вопрос и получить на него полный и честный ответ. Любой вопрос, который придет тебе на ум, по любой теме в этом мире или в грядущем. Это может быть личный, семейный вопрос или вопрос, который касается всего человечества. Пророки до тебя, к примеру, хотели знать, попадут ли они в рай, почему хорошим плохо, а плохим хорошо, когда придет Мессия…

– Что мне надеть? – выпаливает Ципора и упускает единственный в жизни шанс проникнуть в тайны мироздания.

Ципора врывается в спальню, распахивает правую дверцу гардероба, которая держится на последнем упорном винтике. Она не из тех, кто уделяет внимание одежде. Уже много лет она бойкотирует крупные торговые сети и покупает вещи на рынках или в секонд-хендах. Она не шляется по магазинам, а покупает только по необходимости. Большую часть одежды Ципора носит, пока та не начинает расползаться по швам. И все же сейчас ее волнует только это – что ей надеть. Она не собирается предстать перед всей нацией пугалом. Ципора смотрится в кривое зеркало, прикладывает к себе видавшее виды черное платье и тут же понимает, что девять из десяти пророчиц, сулящих беды, выбрали бы черное.

Ципора продолжает рыться в шкафу и выуживает обтягивающее платье с бретельками, которое берегла для более стройных дней. Дни эти все еще впереди. Зеленый блейзер, что купила на вручение премии переводчиков, которую она не получила, оказывается изъеден молью. Вечернего платья у нее сроду не было, потому что в этой стране женщины надевают такие платья только на свадьбы, а Ципора их избегает. Возможно, мех подошел бы к ее новому мистическому статусу, но Ципора убеждена, что женщины звереют, когда рядятся в меха. Мужчины считают, что женщины так долго размышляют, что надеть, потому что капризничают, но это не так. Женщина каждый раз, выходя из дома, выбирает доспехи, пытаясь угадать, какое оружие будет использовано против нее сегодня – минометный огонь, дымовые гранаты или ее ждет словесная перестрелка? В телевизоре видна только верхняя часть тела, но все-таки она же собирается выступать перед всей страной!

Облачения – это пустое, Ципора, – гудит Голос в голове. – Вот послушай лучше несколько сентенций, которые неплохо воздействуют на людей. Нечестивым же нет мира…[29]

…И возьму сердце каменное из плоти вашей, и дам вам сердце плотяное[30], вложу в вас дух Мой.

– Это или это? – Ципора выбирает между красной водолазкой и светлой рубашкой с подплечниками.

Или можно использовать слова, которые все знают, они всегда уместны: “Они делали злое пред очами Господа”[31].

Ципора просовывает голову между вешалками, будто искомый наряд спрятан в Нарнии.

Кроме разговоров, важны и действия. Нужно привлечь внимание аудитории. К примеру, для начала можно разбить глиняный горшок. Как некий образ раскола, который постигнет людей.

– Сомневаюсь, что мне разрешат принести глиняный горшок в студию, – доносится из шкафа.

У Иеремии это сработало. А еще он засунул шею в упряжь для скота и ходил так по городу.

– Никакой хомут я надевать не собираюсь.

И не нужно. Приди с палкой, а Я превращу ее в змею в прямом эфире!

– С палкой? Они и так считают меня старухой.

Можно, как Иезекииль, лечь у них в студии на стол и год проспать на левом боку.

– С моим-то радикулитом?

Ну тогда съешь ячменный пирог, испеченный на человеческих экскрементах.

– Эй!

Женись на шлюхе.

– Что?

Пророк Осия, конечно, был немного радикалом, признаю, взял в жены блудницу, чтобы потом иметь право сказать: “и, блудодействуя, они отступили от Бога своего…”[32]

– А почему это нельзя сказать, не женясь на шлюхе?

Не тот эффект.

– Слушай, – всклокоченная голова выныривает из шкафа, – я не могу, когда ты все время у меня между ушами. Пошли. – Ципора переходит в гостиную и включает телевизор. – Ты здесь? Садись. Посмотри что-нибудь, пока я готовлюсь.

На диване появляется маленькая вмятина от небольшой, будто детской, попы, хотя, может, она была там всегда, просто дожидалась, когда с ней разберется рука обивщика.

О тебе говорят в парламенте!

Ципора оглядывается на телевизор. Энергичный молодой депутат в футболке с надписью “Бабушки знают раньше”. Когда он успел ее сварганить? К трибуне несется депутат от религиозной партии и плещет в молодого коллегу водой. Видео повторяют много раз. Ципоре становится жутковато, и она переключает канал. Реклама рекламной компании, а следом, на фоне ролика из поезда: “Сегодня в вечернем выпуске новостей эксклюзивное интервью с бабушкой-пророчицей, которая свела страну с ума!”

Бабушка?! Какого черта, с чего они взяли, что я бабушка? Я, конечно, и в самом деле бабушка и горжусь этим, но… неужели всем так очевидно, что я бабушка? Я похожа на бабушку? Мне шестьдесят шесть, а выгляжу как бабка? Так, да? Меня уже определили?!

Ципора возвращается в спальню и растерянно таращится на распахнутый гардероб. Она примеряет то одно, то другое, пока не натыкается на простое белое платье из льна, с длинными рукавами. Решает, что белый добавит оптимизма пророчеству о мрачном грядущем. Она надевает туфли на каблуках, которые никогда не носит, и неохотно признает, что, похоже, у нее имеется несколько лишних пар обуви, но она все купила на распродаже. Кольцо с зеленым изумрудом с блошиного рынка налезло лишь на мизинец. Готово. Она вполне довольна. Нет. Стоп! Серьги!

Ципора тратит немало времени, чтобы разобрать груду сережек в ящике стола, многие из них она никогда и не носила, но постоянно покупала новые. Необъяснимая слабость – возможно, потому, что она всегда гордилась мочками своих ушей. Когда серьги разложены парами на кровати, можно наконец рассмотреть и выбрать. Каких тут только нет. Висячие, круглые, квадратные, тяжелые, легкие, золотые, серебряные, с камешками и без, среди всех затерялась одинокая серьга без пары, на которой Ципора и останавливается. Тонкая серебряная цепочка с плоским черным камнем. Вместо симметрии – монотеизм.

Она выходит в гостиную и ждет реакции.

Идет репортаж с площади Рабина – берут интервью у прохожего с неимоверно кудлатой головой. “Какая разница, настоящий пророк эта бабушка или нет? – горячится кудлатый. – Я лично считаю, что Бог умер, а мы пока нет! Нам дали шанс, так почему не попробовать открыть наши сердца и уши? Шум и Потрясение придут, но не сверху – оно придет изнутри нас, и мы должны остановить это”. Кто-то из-за кадра бросает в него использованный подгузник.

Чтобы справиться с вновь охватившей ее тревогой, Ципора возвращается к своему видео на “Ютубе”.

Уже шесть миллионов просмотров! На горе Синай их было меньше.

И Ципору посещает новая идея, ее пьянит внезапно снизошедшая на нее сила, и она обращается к диванной вмятине:

– У меня есть условие, слышишь? Мальчик из класса моей внучки, который утонул, – оживи его. Ну не могу я вынести, что тот, кто нравится Габриэле, умер. Взял и умер. Я дура, что не поняла этого раньше, но сейчас я понимаю – ее учительница по виолончели права. Габриэла играла совсем иначе. В ее музыке было что-то трагическое. И этот японец тут ни при чем. Я хочу, чтобы мальчик воскрес. Слышишь, что я говорю? Если этот ребенок продолжит быть мертвым, я не поеду ни на какое телевидение и не буду ничего пророчествовать. Да здравствует мальчик, договорились? Он же просто ребенок. Думаешь, я шучу? Если этот ребенок не воскреснет…

Я слышал.

– Что?

Я тебя слышал.

Громкость телевизора взлетает до предела. Гремит ремикс, который кто-то состряпал и наложил на видео “Бабуля-пророк”. К ее голосу добавили басы и электронные барабаны, а фразу “Вы останетесь одни-одни-одни-одни…” закольцевали.

– Выключи!

Комната опять вращается перед глазами Ципоры.

– Где пульт? Выключи!!!

Сквозь грохот она разбирает змеиное шипение:

В итоге это то, что ты выбрала? Белое платье? Ты собираешься предрекать апокалипсис в белом?

– Сейчас, сейчас, – бормочет Ципора, – мне нехорошо.

Она добирается до ванной и запирает дверь дрожащими руками. В животе извивается угорь, бьет ее током. Нужно, чтобы ее вырвало? Нет, она ненавидит такое. Ципора сбрасывает туфли и платье, будто они обжигают. Ее знобит, тошнота не проходит, она сглатывает, во рту жуткая сушь. Почерневшая от времени затирка между плитками ползет по полу гнилыми жилами.

– Ты совсем рехнулась, Ципора, – бормочет она в зеркало женщине с распухшей губой, – какая, к чертовой матери, пророчица, ты не способна предсказать ничего и уж точно не можешь воскрешать мертвых детей!

Она забирается в ванну и съеживается там. Ледяные бортики обжигают кожу, и Ципора включает горячую воду. Пробка давно утеряна, и сливное отверстие приходится затыкать пяткой.

Старую собаку не научишь новым трюкам, думает она и пытается смириться с мыслью, что в отеле, именуемом этим миром, она все-таки гостья, а не хозяйка. Она пользуется удобствами, наслаждается кондиционером и ворчит, глядя на горы еды, которую люди наваливают в тарелки на завтраке, но, в конце концов, она такой же гость, как и остальные, и не ее ответственность, если кого-то ударит током в ванне, если кто-то подавится крекером в лобби или споткнется в коридоре на неровном полу и сломает шею.

Она и не окажется хозяйкой отеля, потому что единственная книга, которую она прочтет, – это книга жалоб и предложений. На роль горничной, охранника, официантки, портье или массажистки она тоже не годится. Она не будет убирать использованные презервативы из комнат, не станет кричать на детей, которым запрещено бегать вокруг бассейна, и не собирается спорить с богатыми пьяницами в президентском люксе.

Уровень воды поднимается, а из гостиной доносится звук заставки знакомой передачи, и хоть в последние годы Ципора смотрела телевизор чаще, чем ей хотелось бы признавать, она не может вспомнить, какой именно.

Сколько раз Израиль выигрывал “Евровидение”?

– Не входи!

Да не вхожу Я! Я смотрю викторину, а они включают рекламу в самом интересном месте. Чего вдруг ты решила принять душ? Ты помнишь, что такси вот-вот подъедет?

– Четыре.

Что четыре?

– Четыре раза Израиль выигрывал “Евровидение”.

Четыре? Избранный народ!

Ципора окунает себя, как чайный пакетик, в горячую воду, но озноб не проходит.

Не поеду я ни на какое телевидение, решает она. Все! Я не собираюсь и дальше позориться. Пророчество не сбудется, а меня все запомнят как чокнутую старуху. И Ноа порвет со мной отношения раз и навсегда, Габриэла от стыда перестанет ходить в школу, а какой-нибудь дотошный журналист забьет последний гвоздь в гроб моего самоуважения, когда отыщет мой первый и последний сборник “Глубже моря” и зачитает какие-нибудь ужасные строки вроде “Роза была и останется розой, только ты изменишься сто раз”.

Из воды торчат лишь островки ее ушибленных коленей, плечи да голова с лиловыми волосами. Вполне достаточно, чтобы она продолжала присутствовать в мире, и именно это она постарается изменить – хотя бы на время, пока сможет задержать дыхание.

Когда вода доходит до края ванны, Ципора зажимает нос пальцами, наклоняется, и голова ее исчезает под водой.

Живот

Когда Ципора поднимает голову, она уже не в ванне. Повсюду черная вода, размеры пространства вокруг невозможно определить, потому что оно то расширяется, то сжимается. Ее обнаженное тело окутано водорослями, как саваном, в ноздрях рыбий смрад, на зубах морская соль. Горячо. Влажно. Туманно.

Я слишком старая для этого дерьма, думает она.

Бу-бум

Это мое сердце так колотится, думает она.

Бу-бум

На мгновение мелькает ужасная мысль, что она вернулась в утробу и ждет очередной реинкарнации, но зеленый просверк на пальце опровергает эту гипотезу. Вряд ли душа прихватила бы с собой в следующее воплощение кольцо с барахолки.

Бу-бум

Случайные слова плывут откуда-то от горизонта к ней в голову, но все они тонут по пути, не добираясь до берега ее сознания. Опытная переводчица больше не принимает посланий. Маяк не работает. Извините за доставленные неудобства.

Бу-бум

Глаза Ципоры закрываются. Лицо расслабляется. Нижняя челюсть отвисает. Тревога уступает место радости. Радость отказа, радость отступления, радость забвения. Пульс замедляется.

Бу —

Она сразу предупредила, что в ней нет веры. Теперь господин Господь сам отвечает за все последствия. Как можно винить Ципору, если Ципоры больше нет?

Бум

Передайте всем, кто горит в огне, тонет в воде, проваливается под землю, что Ципора не выдержала. Сломалась, потерпела неудачу, не донесла послание, схватила Бога за яйца и отпустила, облажалась, накосячила, обделалась, поймана со спущенной юбкой, в Википедии ее фото теперь висит с подписью “трусиха”. Ищите себе другую пророчицу…

Бу —

Благословен Никто. Нет больше ни святости, ни кощунства, нет родных, нет чужаков, нет ожиданий, нет разочарований, нет проклятий, нет обид, нет телефонов, нет счетов, нет юности, нет старости…

Бум

Голова утыкается во что-то упругое. Горячее. Живое. Похоже, стук исходит не от нее. Стивен Кинг наложил бы в штаны, а Хичкок позвонил бы маме и умолял, чтобы она забрала его отсюда.

Бу-бум

Огромная мышца, размером с гольфкар, гонит кровь по толстым, как древесные стволы, сосудам. Это самое большое сердце в мире в теле самого большого млекопитающего в мире. Сейчас оно бьется с частотой сорок ударов в минуту, потому что огромная рыбина плывет почти у поверхности воды. Когда же она погружается в бездну, ритм падает до четырех ударов в минуту.

Бу-бум

Жуть. Сколько же жизненных сил в этом сердце. Не страшно только мертвым, а значит, Ципора еще жива. Она в ужасе колотит руками, и брызги летят во все стороны. Ее тело в воде по шею. Она матерится, глотает черную воду и отплевывается, путается в водорослях. Скользкие твари трутся об нее. Маленькие зубы кусают ее голое тело. Сердце срывается в дикий галоп: бум, бум, бум, бум, бум…

* * *

На мгновение она снова в своей ванной. Заляпанная занавеска, зеленый махровый халат, треснувшая керамическая плитка. Знакомое окружение кажется сейчас фальшивым, ненастоящим. Поднимающийся пар, нехватка кислорода, вялость раскисшего в воде тела берут верх, и она снова погружается назад, назад в рыбье брюхо.

Она плывет в черной воде прочь от огромного сердца. Из последних сил Ципора выбирается на поверхность, карабкается по склизкому берегу, среди куч отбросов. Ее груди раскачиваются из стороны в сторону. Останавливается она, лишь уткнувшись в мясистую стену. Вода стекает с волос, капли на мгновение зависают на единственной сережке, затем срываются и разбиваются о плечо. Слабый свет льется сверху, неизвестно откуда. А может быть, это и есть тот самый сокрытый свет, предназначенный только для праведников.

Бу-бум

Горы мусора вокруг кишат планктоном и морскими гадами, Ципора видит рыболовную сеть с оранжевыми поплавками, пластиковые пакеты и скопище синих медицинских масок с петельками. Она решает, что где-то близко должен быть Китай, ведь именно такие маски носят китайцы, опасаясь вирусов. Какая ирония, думает Ципора, так заботиться о ближнем и одновременно нещадно губить рыб.

Бу-бум

Она наклоняется и поднимает полосатую красно-белую соломинку для напитков. Во рту воспоминание о вкусе шоколадно-ванильного коктейля. Отзвук мира, который вот-вот будет уничтожен.

Она отбрасывает соломинку. Если бы я пророчествовала, это ничего бы не изменило, пророки лают – караван идет. Нет никакой разницы между пророком и скотиной, вопящей перед закланием.

Ципора гладит теплую плоть рыбы, и та отзывается на прикосновение. Ципора прижимается к ней обнаженным телом, грудью, бедрами, щеками и вдруг чувствует странные борозды, подобные тем, которые делают на мясе, чтобы втирать в него оливковое масло и крупную соль. Вглядевшись, понимает, что это буквы. Они дрожат под ее пальцами, словно хранят безумие того, кто их выцарапал.

Из чрева преисподней я возопил, и Ты услышал голос мой. Объяли меня воды до души моей, бездна заключила меня; морскою травою обвита была голова моя…[33]

Бу-бум

Когда-то и у нее была смелость писать стихи. Сегодня не хватает смелости их даже читать. Возле этих высеченных колючих строк она благословляет милосердные реки прозы, но перед поэмой, которой почти три тысячи лет, написанной трусливым пророком Ионой, она чувствует, что воды объяли и ее душу.

Бу-бум

– Я облажалась! Я все просрала! – орет она сердцу, главному признаку жизни в этом месте.

Она только слышит его и толком не видит, потому что она без очков и потому что тут темно и повсюду пар, но главное, потому что ее глаза залиты слезами.

Бу-бум

– Мама не разрешала мне плакать! – кричит она, обращаясь к сердцу, и грустно улыбается. – “Если бы я знала, что за девочка у меня родится, – сказала она мне однажды, – то я бы не стала так стараться, чтобы сбежать из Польши”. Поверишь, что мать могла сказать такое? Холера ясна! Только когда она умерла, до меня дошло. Она просто не понимала, как можно плакать о чем-то, что не масштаба Холокоста. А еще она так никогда себе и не простила, что выжила, тогда как миллионы были сожжены в нацистских печах.

Бу-бум

– Я поклялась себе, что не повторю этих ошибок со своей дочерью, и я действительно не повторила. Я наделала кучу своих.

Бу-бум

– Знаешь, а ты отличный слушатель. – Убежденная, что сердце слушает и слышит ее, она переходит на шепот: – Когда Ноа предложила мне пойти к психологу, мне следовало согласиться, но я так обиделась на само предложение, что обидела ее в ответ, а потом она обидела меня. Ну, понимаешь, – курица, яйцо.

Бу-бум

– Вообще-то мы обе были курицами. Она гордая курица, а я трусливая. Вот так вот. Да и она тоже трусливая. Получается, унаследовала от меня трусость. Всю жизнь я ждала, что она попросит у меня прощения, а она так и не попросила. Это добило меня. А когда я извинялась перед ней?

Бу-бум

– Никогда. И это моя вина. И Бога, кстати. Если Он ждет, что народ будет просить у Него прощения, то Он его не понимает, как я не понимала дочку, которую родила. А сейчас… сейчас уже слишком поздно.

Бу-бум

– А может, еще не поздно? – Она снова повышает голос: – Для чего моя внучка калечит себе спину этой виолончелью? Чтобы мир взял и рухнул ей на голову без ее малейшей вины?! А что с тем мальчишкой? Зачем его оживлять, если он умрет от чумы или погибнет на войне? Я хочу понять, что нужно сделать, чтобы этого всего не случилось. О чем мне пророчествовать? Да, черт возьми, я согласна. Я буду пророчествовать, только выпусти меня отсюда.

Бу —

– Эй! Бог, выпускай уже! Я готова! Вруна Пиноккио Ты отпустил, а меня нет?

Бум

* * *

Ципора садится. С волос течет. Она торопливо убирает пятку со слива. Абсолютно черная вода вывинчивается из ванны.

Слышать Голос, повелевающий тебе пророчествовать, – это, конечно, болезнь, но поверить в то, что ты в желудке у здоровенной рыбины, – это уже патология.

Она разглядывает свои ладони, кожа совсем сморщилась – это от воды или она постарела на десятки лет? Из последних сил она поднимает свое размокшее губчатое тело из ванны, присаживается на бортик, чтобы прийти в себя, потом перекидывает одну ногу, другую, и вот она уже стоит на протертом коврике.

Который час? Ее все еще ждут на телевидении? После ванны в ней не осталось и толики праведного гнева, подобающего пророку. Кажется, даже слов не осталось. Теперь ее удел – лишь орать, как зверю перед закланием, но хотя бы это она обязана сделать. Нет ничего хуже, чем быть забитым в тишине. Даже если крик ничего и не изменит, пусть отзовется хотя бы в голове мясника.

Она натягивает зеленый халат и тут замечает надпись на запотевшем зеркале:

НАЧАЛ БЕЗ ТЕБЯ

– Эй… – дрожащим голосом окликает пустоту Ципора, входя в гостиную.

Телеведущий сообщает о китайце, который съел летучую мышь в городе Ухань. Ципора не слушает. Она бросается к окну и выглядывает наружу. Ничего. Она спускается по лестнице и выходит на совершенно пустую улицу. Мир на месте, ни крови, ни огня, ни клубов дыма из-под земли, ни потопа с неба, но определенно есть какое-то ощущение, которое нельзя назвать иначе как неприятное.

По черному небу плывет серое одинокое нахальное облачко.

Рыба на шаббат

– Какой же тут бардак… – ворчит Ципора, убирая старые книги и газеты с обеденного стола в гостиной.

Наткнувшись на чашку с недопитым кофе и окурками на дне, удивляется, будто ее оставил там кто-то другой:

– Вот же гадость!

Сегодня пятница. Прошло каких-то два дня с момента, как она должна была появиться в новостях, но новости, особенно в этой стране, меняются с головокружительной быстротой, и о бабуле-пророчице все уже забыли.

В ярком свете холодильника Ципора встряхивает накрытый прозрачной пленкой лоток, чтобы проверить, хорошо ли застыло желе. Она довольна, увидев, как правильно оно подрагивает вокруг серых котлеток. Совсем как в детстве.

Она протирает пыльные винные бокалы, что припасены для особого случая, который до сегодняшнего дня так и не представился. В ее голове проносятся разные сценарии нынешнего вечера, и в одном из них бокалы разбиваются.

– Скатерть!

Она ставит бокалы на пустой стол, начинает выдвигать ящики и рыться в кухонных шкафах. Библии, может, и нет, но скатерть-то наверняка должна быть в этом доме.

Ципора опускается на четвереньки, вытаскивает старый миксер и липкий тостер. Засовывает голову в шкафчик, и тут в дверь звонят.

– Эй! – Она распрямляется, потирает поясницу и медленно встает. Звонок не утихает. – Что за пожар! Иду же, иду!

Прежде чем открыть дверь, Ципора делает глубокий вдох и проводит руками по белому льняному платью. Первой входит Габриэла. Она обнимает бабушку, идет в гостиную и тут же утыкается в телефон.

– Красивое кашне, – хвалит ее шарф Ципора.

– Привет, мам, – говорит Ноа, но не обнимает Ципору.

Черные ботильоны цокают по желтым плиткам дома ее детства. Прошло почти двадцать лет с тех пор, как она уехала отсюда. Тот же запах, думает она, запах старых книг и горечи. Ноа бросает взгляд на дверь своей комнаты, превращенной в кладовку, замечает, что потолок в гостиной пошел пузырями и осыпается от влаги.

– Где недо-доктор? – Ципора выглядывает в темноту лестничной клетки.

– У Нимрода небольшая температура, – объясняет Ноа, – поэтому он остался в постели, пишет завещание. Ипохондрик, как все мужчины. Ужасно душно тут.

Она решительно распахивает окно.

“Я приглашаю ее на шаббатний ужин, а она тут же принимается наводить свои порядки”, – думает Ципора, но сдерживается и ничего не говорит. Сегодня все-таки историческая встреча.

– Что происходит, мам? – встревоженно спрашивает Ноа. – Ты как?

– Я в полном ажуре.

– Ой! Вот только не нужно про полный ажур. – Ноа раздраженно тянет локон в рот. – Позавчера вся страна обсуждала тебя, и ты должна была выступать в вечерних новостях! Чтобы ты знала, если бы в конце концов ты не позвонила мне, я бы вызвала службу спасения. Я боялась, что ты сошла с ума, а когда ты пригласила нас на ужин в пятницу, поняла, что была права.

Какое-то мгновение Ципора сомневается, что переживет этот вечер. Старые склоки угрожают затопить квартиру. Она боится дочь и видит, что и Ноа боится ее. Габриэла тоже боится, но не того, что мама и бабушка поругаются, к такому она привычная, а того, что вырастет и станет похожей на них. Поэтому и прячется в телефоне. Ципора заглядывает и успевает прочесть вверх ногами, как внучка кому-то пишет: “Предстоит особо гротескный вечер…”

Ципора черпает надежду в лотке с фаршированной рыбой, заглянув в холодильник. Восемь оранжевых морковных глаз подмигивают ей, обещая, что все пройдет гладко. Она приготовила два подноса, один для Ноа и Габриэлы, а другой для Тами и Гайи. Ципора решила, что потом зайдет к ним и извинится за бардак, который учинила в кафе.

– Не могу поверить, – говорит Ноа, которая, стуча каблуками, следует за ней на кухню. – Ты сама это все сделала?

– Нет, – отрезает Ципора, – купила банки с дохлыми мышами, которых в супермаркете выдают за фаршированную рыбу, и просто переложила их в лоток.

– Ты умираешь? В этом дело? – Ноа в ужасе, глаза ее наливаются слезами. – Я серьезно, мама, у тебя рак?

– С чего ты это взяла? – Ципора переходит на шепот, чтобы не напугать Габриэлу, которая тем временем пишет: “Мегагротеск”.

Ципора расставляет на не покрытом скатертью столе белые тарелки и сияющие фужеры, раскладывает темные салфетки. Ей даже нравится, что нет скатерти. Так проще, а сегодня вечером все должно быть просто, потому что непросто у них уже было предостаточно.

Ноа замечает лежащую на диване книжку. “Глубже моря”. Она поразилась бы меньше, если бы увидела единорога. Ноа пребывала в полной уверенности, что никогда в жизни не увидит этой книги. Последний экземпляр исчезнувшего вида, один шаг до полного истребления, думает она и совершает поступок, смысл которого и сама не до конца понимает. Она незаметно опускает книгу в свою сумку из экокожи. Крадет ее. Через несколько дней, открыв книжку, она поймет, что все те ирландские поэтессы, которые на протяжении многих лет поздравляли ее с днем рождения, были не кем иным, как ее матерью. Ципора же обнаружит, что книга, которая каким-то чудом оказалась в почтовом ящике и которую она читала затаив дыхание, впервые сумев превозмочь желание немедленно истребить ее, исчезла так же внезапно, как и появилась. Ципора не станет ломать голову, куда делась ее книжка, ибо уже поняла, что не все в этом мире можно объяснить с помощью логики.

– Ты не готовила фаршированную рыбу сто лет, – говорит Ноа.

– Для кого я должна ее готовить? Для себя? – ворчит Ципора. – Ты же не считаешь нужным навещать мать, а Тами занята своей профессоршей.

– О, опять ворчишь на польском, – говорит Ноа. – Это успокаивает.

– Я еще приготовила картошку со сливками и укропом. Можешь пока открыть бутылку? Штопор вон там.

Ноа долго сомневалась, принимать ли приглашение.

– Твоя мать окончательно рехнулась, – сказал Нимрод. – Ты видела тот ролик из поезда? Просто жуть.

Поэтому она и согласилась. Последний шанс, прежде чем ее мать окончательно перейдет границу безумия. Ципора и вправду выглядит странной – спокойнее, чем когда-либо, даже мягкой, доброжелательной. И это напрягает куда больше, чем грубости, которых Ноа ожидала. Руки трясутся, она проливает вино.

– Ничего страшного, – говорит Ципора и промокает лужицу салфеткой.

– Мне это понравится? – Габриэла прячет телефон в сумку и показывает на рыбную котлету.

– Попробуй, – предлагает Ноа и проводит рукой по ее плечу, скорее не чтобы поддержать дочь, а чтобы опереться на нее.

Ципора кладет по две котлетки на каждую тарелку, добавляет картошку.

– Черт! Хрен! – взвизгивает она и бросается к холодильнику.

– Хрен? – переспрашивает Габриэла.

– Хрен, – кивает мать.

Рядом с хреном Ципора ставит на стол свечу с ароматом пачулей, которую много лет назад ей подарила Тами. У свечей вроде бы нет срока годности. Свет есть свет, а свет нужен всегда.

– Я решила, хорошо бы зажечь свечу, – неуверенно говорит она. – Шаббат все-таки. – Она зажигает свечу, прикрывает глаза и говорит: – Шаббат шалом.

А потом, вместо того чтобы приняться за еду, Ципора прикуривает от свечи.

– Ешьте, ешьте, я покурю и тоже присоединюсь.

– Габриэла, это официальное заявление, – произносит Ноа. – Бабушка сошла с ума.

– Приятного аппетита, – ухмыляется Ципора.

Ноа намазывает упругую котлетку толстым слоем хрена и вилкой располовинивает ее. Раньше Ципору бесило, что дочь не пользуется ножом, но теперь почему-то ей все равно.

– Божественно! – восклицает Ноа, и Ципора не может сдержать довольной улыбки.

Вкус детства наполняет рот Ноа, и она признает: это и вправду божественно. Рыба-морковь-хрен. Солено-сладко-остро. Ноа даже смущена, что ей настолько нравится, и радуется, что Нимрод не может сейчас поднять ее на смех.

Габриэла, не удержавшись, фотографирует котлету и кому-то отправляет снимок. Ответ прилетает мгновенно, и Габриэла прикусывает губу, чтобы не прыснуть.

– Попробуй, Габриэла, может, тебя и не вырвет, – улыбается ей Ципора.

Габриэла пробует малюсенький кусочек, от хрена она воздерживается. Глаза матери и бабушки выжидающе смотрят на девушку.

– Мне ужасно жаль, – говорит она, – но это такая гадость.

– Главное – честно, – улыбается Ципора и гасит сигарету.

– Ничего она не понимает в жизни, – вздыхает Ноа и проворно переваливает котлетки с тарелки дочери на свою. – Еда, которая утешает.

“Еда, которая утешает” – этот уродец прочно прописался на кулинарных шоу. В любой другой день от избитой фразы Ципора уже бегала бы по потолку, но сегодня она прозвучала очень кстати. В том-то и дело, думает Ципора, что нужны не пророчества с апокалипсисом и всяческими бедами, а утешение…

– Мам, почему ты не ешь? – с набитым ртом спрашивает Ноа. – Котлеты отравлены?

– Если бы я хотела отравить тебя, то ограничилась бы кофе. Фаршированная рыба – слишком много возни.

Ципора и сама не понимает, почему не ест. Это же еда, которую мама привезла из Польши, еда детства. Что ее останавливает? Может быть, то, что она собирается сообщить им, то, ради чего и позвала их. Дочь и внучку.

– Мне нужно вам кое-что сказать. – Она просовывает палец под толстые стекла очков и трет глаза.

– Что, мама? – И Ноа сигналит Габриэле, чтобы та убрала телефон.

– Я пригласила вас, потому что мы сейчас в преддверии очень непростого периода. Будет несколько трудных лет, чума распространится по всему миру, потом война, а потом случится шум – настанет Великое Потрясение…

– Мама…

– Погибнет много людей. Миллионы. И миллионы…

– Бабушка…

– …беженцев будут метаться из страны в страну…

– Ты снова решила пророчествовать? – вопрошает Ноа. – Мам, ну правда, я думаю, что тебе стоит побеседовать с кем-нибудь…

– Я уже побеседовала, и мне это очень помогло, – улыбается Ципора. – Это не пророчество, это просто будущее. Мне очень важно сказать вам, что если мы будем вместе, то переживем все это. А после того, как боль утихнет, снова настанет…

Ее слова прерывает звонок мобильника Габриэлы.

– Простите. Простите. – Она выскальзывает из-за стола. – Что?.. Где?.. Конечно же, верю… Ну я же сказала, что не могу, я позвоню, как закончим тут.

Габриэла изо всех сил пытается сдержать радостную улыбку.

– Извините. Так ты сказала, что умрут миллионы…

– Кто это был? – спрашивает Ципора.

– Да так, из класса. Неважно.

– Очень важно, – возражает Ципора. – И чего он хочет?

– Чтобы я сейчас пришла к морю, – мечтательно отвечает Габриэла.

– К морю, в такой холод? – ужасается Ноа. – Нет-нет-нет…

– Он сказал, что только что видел кита, совсем недалеко от берега. – Габриэла смеется. – Вот же инфернал…

– Тогда иди, – говорит Ципора. – Красивый у тебя свитер. А парень, похоже, милый. Иди. Я не обижусь, правда.

– Доедим и вместе пойдем прогуляться, – говорит Ноа.

– Да она все равно не ест.

– Неважно. – Ноа слегка пинает Габриэлу под столом. – Мы пришли к бабушке в гости, и ты не можешь вот так вот вскочить и…

– Но невозможно же сидеть и спокойно смотреть на это влюбленное лицо, – улыбается Ципора.

Ноа бросает на дочь умоляющий взгляд: “Не оставляй меня одну с бабушкой”.

– Что у тебя с глазами? – спрашивает Ципора, встает и решительно открывает дверь: – Ступай, чего ты ждешь? Нам с твоей мамой есть о чем поговорить.

Габриэла обнимает мать и бабушку и убегает.

– Только не смейте там есть летучих мышей, – кричит ей вдогонку Ципора.

Когда дверь закрывается, установившуюся тишину можно слышать, видеть, ощущать ее вкус и запах.

Ноа набивает рот печеной картошкой, чтобы избежать необходимости говорить, а Ципора, вернувшись к столу, подносит было сигарету к пламени свечи, но передумывает и кладет ее в пепельницу. Она смотрит на дочь. Любящий взгляд, извиняющийся взгляд, утешающий взгляд. Ноа долго жует, глотает. Сердце у каждой колотится все сильнее. И почти слышно, как постепенно ритмы двух сердец приходят в унисон.

Бу

Бум

Бу

Бум

Бу

Бум

Примечания

1

Национальный театр Израиля. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Эдуард Уильям Элгар (1857–1934) – английский композитор-романтик.

3

Популярная в Израиле детская песенка.

4

Религиозный район в Иерусалиме.

5

Бытие, 2:18.

6

Мраморизованный известняк золотисто-желтого оттенка, которым в Иерусалиме облицовано большинство зданий.

7

“Весь этот мир, он весь – узкий очень мост, и самое главное – не бояться совсем”. Раби Нахман (1772–1810).

8

Караул (идиш).

9

Тут так тихо. Шшш, шшш… (англ.) – песня американской певицы Бетти Хаттон, впервые вышедшая на пластинке в 1951 году; в 1995 году исландская певица Бьорк включила песню в свой второй альбом, и она стала главным хитом в ее репертуаре.

10

Шшш

Как тут тихо

Ты один

И такой покой

И такой покой, но… (англ.)

11

Здесь: дзынь и бум! (англ.) В песне звучит как: “Пробки все повылетали, дзынь и бум! Бесы вырвались на волю, дзынь и бум! Больше нечего бояться, бада-бум! Все вокруг одна любовь!”

12

Марти попадает в прошлое, в комнату своей матери, на тот момент юной девушки, и между ними едва не случается секс.

13

Строка из песни Пола Саймона (1964) “Звук тишины”: “Привет, тьма, мой старый друг, я снова здесь, поговорить с тобой” (англ.).

14

Бытие, 6:9.

15

Остров Эллис был Вавилонской башней – но, наоборот, вместо того чтобы пытаться приблизиться к Богу, люди пытались покинуть Его (англ.).

16

Лехаим – За жизнь (ивр.). Традиционный еврейский тост.

17

В Книге Судей рассказывается, что Яэль убила Сисару, военачальника ханаанского царя Иавина, вбив спящему Сисаре в голову кол от шатра.

18

Йом-Кипур (ивр.) – “День искупления”, на русский язык обычно переводится как “Судный день”, – праздник покаяния и искупления грехов, день траура и жесткого поста.

19

Сокрытие (Сокрытие Лика) – в иудаизме понятие, определяющее ощущение от того, что Всевышний отвернулся от еврейского народа из-за того, что они не исполняли Его заповеди.

20

Дебора, Двора – женское имя, пчела (ивр.). Библейская пророчица.

21

Имеются в виду писательницы Вирджиния Вулф и Наталия Гинзбург.

22

Малахия, 1:2. – Здесь и далее Библия цитируется по синодальному изданию.

23

Песнь Песней Соломона, 4:7.

24

Иезекииль, 16:35.

25

Иезекииль, 23:20.

26

Исход, 16:3.

27

Екклесиаст, 2:17.

28

Тушенная в вине говядина (фр.).

29

Исаия, 48:22.

30

Иезекииль, 36:26.

31

Книга Судей, 3:12.

32

Осия, 4:12.

33

Иона, 2:3, 6.

Content

Рои Хен
Шум

Габриэла

8:15–9:00 Математика

9:05–9:50 История

9:50–10:05 Перемена

10:05–10:50 Литература

10:55–11:40 Иврит

11:40–11:55 Перемена

11:55–12:40 Библия

12:45–13:30 Музыковедение

13:30–14:00 Последняя перемена

14:00–14:45 Специальность: камерный ансамбль

14:45–15:30 Специальность: камерный ансамбль

Ноа

Поздравляю, красавица!

Happy Birthday!

Уже совсем большая девочка!

Здоровья, радости, денег и… денег

Всего тебе самого-самого!

День рожденья – лучший праздник!

Чертов сороковник!!!!

Всё? Мы потеряли тебя? Почему не отвечаешь?

Ципора

Инцидент

Нихрена себе!

Жало

Мудрое сердце

Список контактов

Тишина звенящая

Нет пророка в своем отечестве

Вирус

Живот

Рыба на шаббат

Примечания