Ирина Дегтярёва

Менеджеры халифата

© Дегтярёва И. В.

© ИП Воробьёв В. А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

Зима, 2014 год, г. Стамбул

Открытую веранду заносило мокрым снегом, не спасал и навес. Официант, накинув куртку, то и дело выбегал с метлой и сметал снег со ступеней. Туристов совсем не было снежным стамбульским вечером в наргиле-кафе. Но на стоянке перед кафе теснились машины местных – авто выглядели озябшими и нахохлившимися, с шапками снега на железных крышах.

Сегодня играла турецкая женская сборная по волейболу. Турки вообще отъявленные болельщики, а после того, как их команда выиграла летом Евролигу, за женским волейболом стали наблюдать особенно пристально.

Ясем Тарек сидел на красном бархатном диванчике, выбрав место подальше от экрана большого телевизора, курил кальян с яблоком и мятой, выдыхал дым под невысокий потолок, который зрительно казался ниже от дыма многочисленных кальянов и висячих разноцветных шаров-ламп, восточных, но напоминающих китайские фонарики. Шум в кафе стоял невообразимый, и не только от криков болельщиков, но из-за обычной манеры турок общаться.

Выглядел Тарек совершенно отрешенным, как человек, пришедший расслабиться после рабочего дня, поесть и покурить.

Последнее время все реже, но все-таки возникало у него ощущение нереальности происходящего. Это, наверное, из-за резкого перехода от полного отчаяния к возрождению.

Да, он считал, что восстал, как феникс, из пепла иракской войны, которая унесла не только его работу, нормальную жизнь, но и жену, и взрослых уже детей, погибших во время американского вторжения.

Тарек стал нищим, гонимым, и это после долгих лет службы при Саддаме, рядом с Хусейном-сайидом – идолом целого поколения арабов. Он верил, что Саддам, вероломно вздернутый на виселице шиитами, руководимыми американцами, даже с того света заставляет его, Тарека, бороться.

И бывший полковник ССБ Ясем Тарек организовал террористическую группу сопротивления коалиционным силам, а затем и пришедшим к власти ставленникам американцев. Но и эта его деятельность – хождение по лезвию в оккупированном и ставшим враждебным Багдаде, не стала финальным аккордом жизни, как он решил про себя. Мечтал отдать жизнь подороже – за свою Родину, в память о Саддаме, о жене Бадре и детях.

Российский офицер нелегальной разведки, которого Тарек знал, как Кабира Салима не только сохранил жизнь Тареку, спрятав от преследователей в своей парикмахерской (являвшейся работой-прикрытием для Кабира), но и завербовал спустя три года после знакомства. Словно бы вытолкнул из пучины, и тот вздохнул полной грудью.

Тарека слишком долго держали «под водой» – в нищете и страхе. И все-таки не наступили необратимые изменения от такого «кислородного» голодания… Он уже выполнил первое серьезное задание Центра в секторе Газа и в Израиле, успел жениться и под видом беженца уехал с молодой женой в Париж. Получил новое поручение и устремился в Стамбул для его выполнения. И все же никак не мог привыкнуть, что нет нищеты, в кармане шуршат и лиры, и доллары, одежда на нем с иголочки, а жену Хануф он оставил в хорошей квартире в Париже, и она ждет ребенка.

«Будто в самом деле обнулился, – подумал он, отпив кофе из узкого стаканчика, и машинально погладил себя по макушке – без привычной гутры он чувствовал себя неуютно. – Новая семья, новая работа, новая страна. Вот только я сам – старый саддамовский офицер. На мне клеймо, как на быке, оно прожгло шкуру до костей, отпечаталось в подсознании».

За несколько месяцев, прошедших с момента, как Кабир его завербовал, Тарек не стал счастливым, он просто обрел спокойствие, которое и было для него почти счастьем после хаоса, царившего и в жизни, и в душе последние годы.

Сладковатый дым кальяна кружил голову, и хотелось не думать ни о чем, не шевелиться, застыть как муха, попавшая в мед, вяло двигать лапками, поглядывая сквозь янтарную муть на окружающих отрешенно.

Но деньги необходимо отрабатывать. Жизнь в Париже дорогая, тем более что через полгода родится ребенок. Да и не мог Тарек сидеть без дела, начинал хандрить, если не получал ежедневную дозу адреналина.

Летом, оказавшись в секторе Газа и попав под израильские бомбардировки в рамках операции «Несокрушимая скала», он едва не захлебнулся в адреналине. Но выплыл и привел под уздцы российским спецслужбам агента, которого завербовал много лет назад еще при Саддаме.

Муса Руби – агент, бесценный во всех отношениях, сотрудник Моссада. Он помог Тареку в выполнении задания Центра и дал согласие работать на российскую разведку.

Руби и Тарек получили неопровержимые подтверждения отчетам наблюдателей ООН о том, что еще в мае 2013 года ЦАХАЛ напрямую регулярно контактировал с ИГИЛ[1] и осуществлял поставки медикаментов и оружия. И продолжает.

Вернувшись в Ирак из Израиля, Тарек приуныл, очутившись с Хануф в комнатке, которую снимал у медника с Сук ас-сарая. Хотелось более стремительных перемен, и, к счастью, Кабир Салим принял одно из условий Тарека – не работать против Ирака. Но никто не торопился переводить его из Багдада в Европу, как он на том настаивал на всех встречах со связным Тобиасом. И все-таки благодаря влиянию Кабира Франция стала реальностью…

Центр поручил Тареку съездить в Эрбиль, передать паспорт Кабиру, с которым тот и улетал в Россию. Во время их встречи в аэропорту Тарек напомнил о своем желании попасть в Европу. Месяц спустя Тобиас при встрече на конспиративной квартире с неохотой сообщил, что Тареку необходимо перебраться во Францию. Документами его и Хануф снабдят. Подъемные он получит уже по приезде, а в Париже его обеспечат работой. Выходя из конспиративной квартиры, Тарек мысленно вознес хвалу Кабиру, уверенный, что тот снова поучаствовал в судьбе друга.

Париж встретил Тарека с женой сильным дождем в аэропорту «Шарль де Голль». А Каирский аэропорт проводил жарой. Центр распорядился лететь из Египта по документам Басира Азара. Под этим именем Тарек скрывался в Багдаде от властей.

Четыре с лишним часа в воздухе, сумка и чемодан на колесиках – все их вещи, и вот – Франция.

Уже в такси Тарек испытал ощущение мнимой свободы. Да, он вырвался из затхлой, тягостной атмосферы бьющегося в агонии Ирака, уверенный, что его великий Ирак пожирают метастазы – шииты, курды, американцы, ИГИЛ[2]. Уже нет целостности…

Тарек понимал, что во Франции не будет подвергаться постоянной опасности быть узнанным, арестованным, испытать на себе изощренную работу своих недавних коллег при допросах… Но свободным не станет уже никогда – ни от обязательств, взятых им перед российской разведкой, ни от внутренней несвободы, которая посильнее внешних пут. Куда бы он ни уехал, от себя не сбежать.

Везде его преследовала мысль: все ли он сделал для спасения Родины? Его сын капрал Наджиб Ахмед Тарек погиб на улицах Багдада в боях за город, за страну, а полковник Тарек прятался, отсиживался. Позже пытался успокоить себя тем, что организовал терроргруппу, наделал шуму нападениями на военных коалиции. Не сбежал из страны. Но все это служило слабым утешением. Он стискивал в кулаке армейский жетон сына, который носил всегда на шее. Мучился от бессилия, от невозможности вернуть все назад, воскресить Наджиба, лежавшего в страшном, переполненном смертью морге багдадского госпиталя.

Нет, Тарек не страдал наивностью. Он гораздо раньше, чем произошло преступное вторжение в Ирак, за несколько лет до этого, видел, до какой степени коррумпированы чиновники, понимал, кто из них потенциальные предатели, а кто сбежит за границу при малейшем ослаблении Саддама. Но все это загнивание во власти обрело такие масштабы, что борьба с коррупцией априори была битвой с ветряными мельницами или попыткой выбраться из зыбучих песков. Чем больше трепыхался Тарек и верные ему и Саддаму люди, тем сильнее они увязали или подвергались обвинениям со стороны властных коррупционеров.

Тарек смотрел через оконное стекло парижского такси на город, особо не прислушиваясь к ворчанию таксиста, жаловавшегося на дорожные пробки, двухнедельную забастовку пилотов Air France, беспорядки на улицах. Тарек думал, что испытывал бы, если бы сейчас ехал в такси по Парижу с хаджой Бадрой? Но к нему прижималась молодая жена Хануф.

Она отказалась снимать химар. Тареку не хотелось привлекать внимание, однако он убедился, что мусульманской одеждой в нынешнем Париже никого не удивишь.

Последний раз Тарек приезжал сюда в конце 1996 года. Теперь Париж напоминал библейский Вавилон и утратил свой европейский лоск, наверное, безвозвратно. Так же, как ушел в небытие любимый Багдад. Все перевернулось с ног на голову.

Таксист привез их к невысокому старому дому в центре города, затертому среди других таких же серых, с французскими окнами и фальшбалконами, мокрыми от усилившегося дождя.

Хануф, прихрамывая, не без труда взобралась по лестнице на верхний четвертый этаж. Она была ранена во время израильских бомбежек сектора Газа, в Джебалии. Тарек винил себя и в этом – что она горела при пожаре взорванного дома ее тетки. Он должен был взять жену с собой в Израиль. Но с нею, дочерью одного из лидеров ХАМАС – Джанаха Карима, возникли бы большие осложнения. Тарек и так при переходе границы на КПП «Эрез» попал в переплет. Угодил в Центр дознания израильтян, и если бы Руби не вызволил его, рискуя собственной карьерой и жизнью, то неизвестно, где бы сейчас оказался Тарек.

Но чувство вины не подчинялось даже самым железобетонным доводам.

…Квартира на последнем этаже состояла из маленькой кухни и просторной, абсолютно пустой комнаты. Одна из стен – почти сплошь двухметровые окна. Тарек поставил чемодан и сумку в центре на чуть пыльный паркет и усмехнулся в усы. Усами Тарек походил на Саддама, хотя не задавался целью подражать ему.

– Ты, наверное, сердишься, – обернулся он к Хануф, замершей у двери. – Из одной норы переехали в другую, разве что эта нора в Париже.

– Глупости! – Хануф принялась решительно закатывать рукава. – Интересно, здесь есть ведро и тряпка? Сегодня придется купить хотя бы матрас или, на худой конец, ковер. Спать на чем-то надо.

Тарек подошел к окну и закурил. Из дома напротив хорошо просматривалась их квартира. Потребуются шторы или жалюзи. Он увидел, как к их подъезду подкатил небольшой грузовичок. А за ним следом маленький синий «Ситроен».

Из легковой машины вышел смутно знакомый человек и начал распоряжаться разгрузкой. Из кузова показались матрас, шкаф, что-то завернутое в пленку. Тареку понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить, кто этот долговязый араб с залысиной и вьющимися седоватыми волосами над ушами и на затылке – Абдуззахир Ваджи аль-Мусаиб, хирург из госпиталя в Эль-Казимии в Багдаде.

В замочной скважине входной двери начал поворачиваться ключ. Хануф испуганно взглянула на мужа, но он успокоил:

– Это свои.

Тарек вышел в крошечный коридор и столкнулся нос к носу с Ваджи.

– А, ты уже приехал, – нисколько не удивился доктор. – Тем лучше. Принимай вещи. А завтра с женой явишься вот по этому адресу. Ты – садовник, водитель, Хануф – горничная.

Понимая, что это по распоряжению Центра, Тарек промолчал, хотя внутри все клокотало. Чтобы он, полковник ССБ, работал на этого докторишку, да еще и шиита!

– Мне пора в госпиталь, – нетерпеливо сказал Ваджи.

Завербованный во время вторжения американцев в Ирак Кабиром, доктор только перед отъездом во Францию узнал, что работает на российскую разведку.

Он давно просил Кабира помочь уехать с семьей из неспокойного Багдада. И поскольку его желание осуществилось, он вряд ли переживал по поводу национальной принадлежности своих кураторов. Главное, что они исправно выполняли свои обещания. И в плане финансирования, и в плане трудоустройства в парижском госпитале.

Тарек все так же молча кивнул, прикидывая, кто за кем будет приглядывать по задумке Центра. Кому дадут такое поручение, тому больше доверяют. Хотя один не будет знать наверняка, нет ли у другого схожего задания.

Через несколько дней, забрав закладку из тайника, местоположение которого сообщил ему Тобиас еще в Багдаде, Тарек убедился в своей правоте. За Ваддахом приглядывать придется по мере возможностей, применяя свои навыки контрразведчика, полученные во время службы в Аль-Мухабарате.

Требование подучить турецкий язык вызвало у него легкое недоумение, хотя не составляло труда догадаться, что его путь не завершится в Париже, а проляжет снова на Ближний Восток.

Он нашел педагога в турецком посольстве и, как сам над собой подшучивал, сел за парту на старости лет, объясняя окружающим и педагогу внезапно возникшую жажду знаний женитьбой на турчанке, лопочущей только на турецком.

– Для любви это не помеха, но, когда я спрашиваю у нее, где ужин, она делает вид, что ничего не понимает, – сказал он тонкошеему турку в очках – переводчику посольства, репетиторствующему в свободное время.

Турок получал небольшое жалованье и охотно согласился преподавать. Шуток он не понимал и веселился только по поводу произношения араба. Он считал, что Тарек тунисец, потому что Ясем хорошо говорил по-французски. Тарек злился, но терпеливо штудировал учебник, готовый прихлопнуть своего учителя увесистым арабско-турецким словарем.

Довольно быстро он восполнил свои пробелы в турецком. Когда-то Тарек уже учил этот язык, чтобы знать врага в лицо.

…Из еще свежих воспоминаний о Франции его вернул к действительности шум в стамбульском наргиле-кафе. Вопили болельщики, радующиеся очередному очку, полученному их командой по волейболу.

– Добрый вечер, – к столику Тарека подошел довольно молодой парень – о таких говорят: до старости щенок. Круглолицый, с маленькими усиками.

Тарек догадался, что это связной Эмре Дамла, но не торопился приглашать его за столик.

– Вот выдался свободный вечер. Хотелось бы скоротать его в приятной компании, – наконец произнес парольную фразу Эмре.

– Присаживайся. Вечер лучше проводить в обществе сведущего человека, – Тарек мысленно обругал сочиняющих пароли и ответы для подобных встреч.

Болельщики истошно орали, реагируя на каждый успешный удар своих соотечественниц. Можно было разговаривать, не опасаясь быть услышанными.

Эмре повесил куртку на стоящую рядом вешалку, заказал кофе и потер набитые ветром красные щеки.

– Закрутила непогода… Не пойму, ты араб, что ли? Акцент…

– Это имеет значение? – охладил его пыл Тарек. – Давай по делу. Я и так тут торчу целый час, как верблюд, отставший от каравана.

– Ну я же хотел прийти без соглядатаев…

– Можно подумать, за тобой кто-то ходит, – усмехнулся Тарек.

Эмре пожал плечами с обидой. После провала Кабира Салима в Стамбуле агентурную сеть российской разведки лихорадило. Кабиру пришлось прижавшим его туркам «сдавать» адреса, телефоны, а митовцы кинулись проверять все, как голодная собака на кость. Но они клацали зубами по воздуху. Эмре, на всякий случай, тоже убрали из парикмахерской в старом греческом квартале Фенер, хотя Кабир, получивший от турок оперативный псевдоним Садакатли, парикмахерскую митовцам не сдавал. Но Центр решил подстраховаться.

Теперь Эмре работал в салоне красоты на набережной, а конспиративную явку пришлось заморозить, посадив там грека-парикмахера, «чистого» по всем статьям, к тому же глухого.

Затем был странный вызов в Мардин, куда Кабир просил приехать Эмре. Перестрелка с полицией, в которую ввязался Кабир после встречи со связным… О ней Эмре узнал из новостей в Стамбуле. Об этом инциденте сообщалось как о боестолкновении полиции с бойцами РПК. В перестрелке убили курдянку, а ее напарника ранили, но он скрылся. У Эмре, не жаловавшегося никогда на здоровье, тогда заболело сердце. Он догадался, что речь идет о Кабире, и сообщил в Центр о своих подозрениях. Довольно долго они оставались в неведении о судьбе Кабира. Он дал знать о себе уже из Эрбиля.

То, что Эмре сорвали с насиженного места – из парикмахерской, события, связанные с Кабиром, странная просьба Кабира разузнать, где находится семья его сослуживца Теймураза Сабирова, – все вместе это подорвало спокойствие связного. Он стал нервным, дерганым, просился у Центра в отпуск, в Европу – к сестре в Зальцбург. А тут ему еще подсунули этого араба, внешне похожего на повешенного Саддама Хусейна. Эмре чувствовал, что Ясем Тарек еще попьет крови… Он плохо спал, ему везде мерещилась слежка контрразведки, хотя никаких предпосылок к тому не было.

– Для вас нет сообщений, – связной покосился на араба и отпил кофе.

– Зато у меня есть. Мне необходима встреча с Кабиром.

Эмре задумчиво потер лоб, не зная, где сейчас Кабир и сможет ли он приехать в Стамбул.

– Мне нужно время, чтобы прояснить все. Но я сомневаюсь, что это возможно. Я не помню, чтобы Центр такие встречи организовывал. Нет ничего такого, что вы не могли бы передать через меня. В чем, собственно, сложность?

– В двух словах не скажешь.

– Можно и не в двух…

Тарек покачал головой:

– Мне нужен разговор с глазу на глаз с Кабиром, и чем быстрее, тем лучше.

– Хотя бы обозначьте тему… – Эмре достал бумажник и положил на стол шесть лир за кофе.

– Это напрямую связано с моим основным заданием. – Тарек помолчал и добавил. – Передай для Кабира, что речь идет о турке, который заходил к нам в цирюльню в Багдаде.

Эмре кивнул и, перекинув куртку через плечо, стал пробираться к выходу мимо болельщиков, сквозь белесую дымовую завесу, которую генерировали кальяны.

Сентябрь, 2014 год, г. Москва

С нардами в сумке и вещами Зарифы, своей напарницы-курдянки, погибшей в перестрелке с турецкой полицией в Мардине, Петр Горюнов прошел пограничный контроль «Шереметьево-2» и остановился, растерянно оглядывая зал прилета, не увидев встречающих.

Он почувствовал себя сиротой, которого только что сдали в детдом. К тому же словно бы услышал лязг, с которым захлопнулся воображаемый персональный железный занавес за его спиной. Дороги за границу ему перекрыты. Высунься он куда-нибудь за пределы России без дипломатического прикрытия, арестуют, в лучшем случае, в худшем – он исчезнет навсегда. Да и с дипломатической неприкосновенностью ни жить, ни работать не дадут. Постараются любым способом подставить и выслать из страны. Теперь он «погорелец».

– Погорелец! – окликнули Горюнова, и это прозвучало в унисон с его безрадостными мыслями.

К нему, огибая пассажиров с чемоданами, шел чуть вразвалочку вальяжный генерал Александров. Все такой же полноватый, поседевший еще сильнее, в светло-сером костюме с синим галстуком.

Он пожал Горюнову руку и притянул к себе, приобняв. Когда отстранился, Петр заметил растроганное, смягчившееся выражение лица Евгения Ивановича, но оно тут же сменилось на привычное жестко-деловое.

«Они испытывают облегчение, что я вернулся живой и невредимый, и только, – с укором подумал Петр, глядя на генерала и маячившего у него за спиной Константина Константиновича Володина – заместителя Александрова. – А то, что я теперь отработанный материал… «Погорелец»! И ведь не постеснялся меня так назвать. Сам же с помощью Мура подставил меня втемную под вербовку турецкой MIT. Мур заслужил этим доверие церэушников, а я теперь не у дел».

– Не кисни! – заметил его настрой Александров. – Все еще впереди.

– Угу, – мрачно согласился Горюнов. – У Теймураза.

Он имел в виду своего однокашника по ВИИЯ и коллегу Теймураза Сабирова – Мура, с которым они дружили и который сейчас считался погибшим. Американцы думали, что русские поверили в гибель своего разведчика в Сирии, куда Сабиров был внедрен в ИГИЛ[3] так же, как незадолго до того Горюнов.

Петр встречался с Муром в Мардине после его «смерти». Сабиров пришел по своей инициативе ночью на конспиративную квартиру курдов РПК – то ли попросить прощения, то ли попытаться убедить друга, что сломанная карьера Горюнова не на его совести. Не удалось ни то ни другое. Петр не смирился с предательством, пусть и шедшим на пользу их общему делу.

Александров стушевался, заметив, какой мрачный Горюнов. Смотрел на Петра и не узнавал. Виделись они последний раз чуть меньше полугода назад, и те разительные перемены, что произошли с ним за эти несколько месяцев, пугали. Напряжение, риск, ранение в Мардине, когда Горюнов оказался на волосок от гибели, потеря Зарифы – все это буквально иссушило Петра и прибавило ему седины.

За прошедший год случилось слишком многое. Вызванный прошлой осенью из Ирака, Петр был полон энтузиазма и рвался в бой.

Задачу перед ним поставили неординарную – найти вербовщиков ИГИЛ[4] в Стамбуле и добраться до Эр-Ракки в качестве новоиспеченного боевика. Отправляя его в Турцию, Центр уже знал, что Горюнов сразу же попадет под пристальное наблюдение MIT.

Несколько месяцев перипетий в Сирии, хождение по краю, ранение и контузия… Все это было для Горюнова по-настоящему, частью его и без того рискованной жизни. Турки вели его, контролировали каждый шаг, в том числе и в Сирии, посредством некоего Галиба, который и переправил Петра в Сирию.

Вернувшись из Эр-Ракки, Горюнов попал как кур в ощип и узнал, что Галиб – офицер MIT. Получил от турок псевдоним Садакатли и стал успешно работать на два фронта.

С подачи обоих Центров, родного и турецкого, Горюнов отправился в Северный Курдистан, в горы Кандиль, где внедрился в так называемый российский батальон.

MIT преследовала цель скомпрометировать одновременно и курдов, и законную власть Сирии. Для этого снабдило Горюнова-Садакатли химическим оружием, которое он должен был отвезти курдам на нескольких грузовиках через Сирию, и с его помощью совершить диверсию в стане давнего врага турок – на базе РПК в горах.

Провокация MIT сорвалась благодаря Горюнову. Но после этого Петр не мог более оставаться за границей. Пришлось спешно уезжать из Эрбиля с тем паспортом, что привез ему в аэропорт Тарек.

– Петр, не горячись! – попросил Александров и тут же рассердился на себя, не в силах подобрать нужные слова. – Думаешь, ты один такой? Мне когда-то пришлось вот так же начинать с нуля, когда я вернулся из Афганистана. Как видишь, работаю до сих пор. Главное, понимать, чего ты от этой жизни хочешь. Адреналина тебе и здесь хватать будет. Именно поэтому я предложил твою кандидатуру для работы в Управлении по борьбе с терроризмом.

– ФСБ? – уточнил Горюнов довольно безразличным тоном.

Они прошли по залу прилета, вышли под дождь. Расплывчатый свет фонарей и фар машин, подбиравших пассажиров, заставил Петра прищуриться. Он почувствовал, как устал, глаза слезились. Но Александров, похоже, вознамерился окружать его своей отеческой заботой всю ночь.

Володин держался на расстоянии. Следовал за шефом тенью. Вовремя раскрыл над генералом зонт, и Горюнов знал, что это не из раболепского чувства – Мур как-то упоминал, что Александров вместе с Володиным еще в Афганистане служили. Горюнов представил себе руководство в перухане[5], в песочном паколе[6] и дисмале[7] – такие носили в подразделениях Ахмад Шаха Масуда, и усмехнулся.

Подъехал служебный черный BMW с мигалкой на крыше.

– Куда мы? – сонно спросил Горюнов. – На полиграф?

– Завтра в девять поедешь к мозгоправам. Выспись только как следует.

Петр красноречиво взглянул на циферблат стареньких наручных часов «Orient». Он купил их на Сук ас-сарае. Они наверняка были ворованные, но подлинные, из дорогих. А продавал их медник, приторговывавший краденым, почти за бесценок в первые дни, когда после американского вторжения рынок снова заработал.

– Сейчас два ночи, – ворчливо заметил он. – Тогда куда мы, Евгений Иваныч? Насколько я помню, я живу в другой части города.

Генерал не ответил. Переглянулся с Володиным. Петру слишком хотелось спать, чтобы разгадывать их ребусы. И разговаривать с Александровым он не жаждал. Надеялся поспать дорогой, куда бы они ни направлялись, но его растрясло, заболело многострадальное раненое плечо. Он уставился через слегка тонированное стекло на дома, темные в это время. Город казался ему чужим, впрочем, так оно и было: родился и жил до окончания школы в Твери, а чувствовал себя багдадцем.

«Мать, – подумал он с тревогой. – Надо к ней съездить как можно быстрее. Сейчас начнутся проверки, медкомиссии. Потом будет все по-новой для перевода в ФСБ».

– Приехали. Вон к тому подъезду, – подался вперед генерал, тронув за плечо водителя.

BMW остановился около кирпичной девятиэтажки. Перед ней росли несколько сосен, улица была тихой, вдали от шумного шоссе. Во дворе при свете фонарей поблескивали мокрые от дождя качели и детская горка.

– Восьмой этаж, квартира двадцать восемь. Выходи, выходи, – толкнул его в бок генерал. Они подошли к подъезду. – Ты теперь живешь здесь. Трехкомнатная квартира лучше однушки, тем более турки знали твой прежний адрес.

– Трехкомнатная? – удивился Петр. Подняв голову, он глянул на дом. Два окна на восьмом этаже светились. – С чего мне такие привилегии?

– Скоро узнаешь, – загадочно сказал Евгений Иваныч. – На днях состоится награждение. Обычно орденом «За заслуги перед Отечеством» президент награждает в июне и декабре. Но для нескольких товарищей, в том числе и для тебя, сделают исключение. Закрытое награждение, без прессы. Ты уехал как раз тогда, когда пришел указ о награждении тебя «За заслуги перед Отечеством» III степени с мечами. А за две недели до сегодняшнего приезда пришел приказ на орден II степени.

– Обвешают как елку, – пробормотал Горюнов.

– Петр Дмитрич, не забывайся! – сердито осадил Александров. – Ты знал на что идешь. Это бывает жестоко, но…

– Не надо меня воспитывать, товарищ генерал. Спасибо за заботу.

Он повернулся и пошел к подъезду, ощутив тяжесть сумки с вещами Зары. Ее легкие платья, браслеты и зеркало с фальшивым топазом, вправленным в серебряную рукоять, теперь казались ему неподъемным грузом. Она просила его взять эти вещи, написав записку, предчувствуя свою скорую гибель…

Дверь открыл Мансур. Сын ничуть не изменился: все такой же тощий и бледный, с патлатой черноволосой головой. Он так и выглядел лет на десять, хотя ему уже исполнилось четырнадцать.

О его существовании Петр узнал только в этом году. До этого мальчишка воспитывался в Стамбуле среди курдов, а его мать Дилар убили не без участия спецслужб Турции. Зарифа после смерти подруги воспитывала Мансура и вывезла в Москву по просьбе Горюнова, спасая от преследования MIT.

Взглянув на него, Петр снова подумал о Заре. Как он расскажет сыну, что потерял и ее?

– Баво! – он назвал его папой по-курдски, а дальше радостно заговорил на турецком, с блеском в черных озорных глазах. – А мы тебя ждали еще час назад. Дядя Женя сказал, что привезет тебя…

Мансур неожиданно полез обниматься, боднув лохматой головой отца в подбородок. Поверх его макушки Петр увидел Сашу с… младенцем на руках. Александра коротко остригла свои пшеничные волосы и стала похожа на девочку-подростка. Темно-синие глаза, окаймленные тенями от недосыпа, выглядели большими. Ребенок лежал у нее на сгибе правого локтя, левой рукой она смущенно провела по своим волосам.

– Во время беременности полиняла, – пояснила она и ушла в комнату положить младенца.

– Чей ребенок-то? – не нашел ничего умнее спросить Петр ей вдогонку.

Мансур засмеялся. Он учил русский, хотя сам говорил с сильнейшим акцентом, но прекрасно понял, что имел в виду отец.

– Это как со мной, – съехидничал Мансур по-турецки. – Ты не верил, что я твой сын.

– Говори по-русски, – однако по-турецки велел Горюнов. – И не вмешивайся! Я просто не знал! Скажи хоть, это мальчик или девочка?

– Я заставляю Мансура говорить по-русски, а ты снова лопочешь с ним по-вашему, – Саша торопливо появилась из комнаты и обняла Петра, горячо зашептав ему в шею. – Теперь все? Евгений Иванович сказал, что ты больше не уедешь.

– Не понял, – Петр отстранил ее, взяв за плечи. – «Дядя Женя, Евгений Иванович». Он что, тут вас окучивал? Вился вокруг Мансура?

У Горюнова был еще свеж в памяти разговор, произошедший несколько месяцев назад с генералом о Мансуре. Александров намекнул, что пацан перспективный кадр. Два родных языка – курманджи и турецкий, знание традиций, мусульманин. Готовый нелегал. Подучить, создать легенду, дождаться, когда подрастет, изменится внешне, и засылай хоть к курдам, хоть к туркам.

– Ну что ты взвился? – Саша провела ладонью по его колючей щеке. Увидела шрам на виске, уходящий под волосы. Испуганно часто заморгала, но расспрашивать не стала. – Он помогал с переездом. Видишь, какую квартиру нам выхлопотал?

– Пока не вижу, – мрачно кивнул Горюнов, пряча за угрюмостью замешательство от встречи. Он с большим удовольствием оказался бы сейчас один, пусть и в своей старой квартире.

– Мансур, иди спать! – велела Александра и снова удалилась в комнату, крикнула оттуда. – Завтра тебе школу никто не отменял!

– Лихо ты с ним, – подхалимски заметил Петр, плетясь следом. Он оглядел спальню.

– Подсунул мне отрока, что прикажешь с ним делать? – Она переодевала ребенка, положив его на двуспальную кровать. В углу, у окна, стояли маленькая белая кроватка и комод, над которым висело квадратное зеркало, рядом с дверью – большой платяной шкаф. Горюнов присел на кровать около спящего ребенка.

– Это мальчик или девочка? – он осторожно, пальцем, провел по пухлой ручке младенца.

Руки Петра на фоне нежной кожи выглядели почти черными, не только от загара и табака, но и от въевшейся оружейной смазки. Последние недели он вместе с курдами участвовал в боестолкновениях с отрядами ИГИЛ[8], хозяйничавшими в некоторых районах Ирака около Мосула. Боролись и за безопасность курдов-езидов и их храмов.

– Ты так спокоен, будто тебе все равно – девочка или мальчик. И вообще все равно… – с легкой обидой в голосе заметила Саша.

Она стояла вполоборота, складывая в комод выстиранные детские вещи. Петр видел ее профиль, вроде бы не изменившийся и в то же время – другой. Наверное, из-за стрижки. Или отвык… Ее тонкий нос с едва заметной горбинкой напоминал ему дореволюционные медальоны – профили изысканных дам.

– Это девочка. Мансур у нас уже есть. Теперь и Манечка, – она все же соизволила осчастливить его ответом.

– Это что же, Мария? Мою мать так зовут. – Он не стал отвечать на выпад Александры о его равнодушии.

– А то я не знаю, как твою маму зовут! Она была здесь, уже в новой квартире, помогала мне с Маней, когда я только родила. Ты ведь был бог знает где! Тебе даже не сообщили, что ты станешь отцом. Это у тебя вошло в привычку – получать детей готовенькими…

– Не люблю беременных дам. Капризы, странные желания… – Горюнов усмехнулся.

Тут же у него на голове повисли ползунки, которыми в него запустила Сашка. Кинула не глядя, по-снайперски, спокойно продолжила раскладывать вещи и ровным голосом сказала:

– Наконец-то мы познакомились с твоей мамой. Такая милая женщина! Я уговаривала ее остаться подольше, но она засобиралась. Неделю назад уехала. Как нарочно! А так бы ты уже сегодня с мамой увиделся… Мы только вчера узнали, что ты приедешь… Петя, – она обернулась к кровати, не услышав привычных язвительных комментариев.

Горюнов лежал на боку и спал, поджав ноги в новых клетчатых тапочках, уткнувшись носом в шелковое золотистое покрывало рядом со спящей дочерью. Во сне у него лицо нисколько не расслабилось, и он измученно хмурился.

Саша переложила дочь в кроватку и села рядом с ним. Она уже знала, что он не просто военный переводчик, как Петр представился в первые дни их знакомства. Генерал провел разъяснительную работу с молодой женой Горюнова, растолковав степень ее ответственности в качестве жены разведчика.

Александра провела рукой по шраму на его виске и ощупала рубец, пытаясь понять, насколько он большой, запоздало испытав страх, от которого сдавило сердце.

Петр поморщился во сне и пробормотал что-то по-арабски. А уже через полчаса он и вовсе проснулся – с головной болью и ощущением, что уже не уснет до утра. Саша еще не ложилась, предчувствуя бессонную ночь. Эти полчаса Петр спал тревожно, что-то непонятное говорил во сне. Открыв глаза и оглядевшись, он спросил о чем-то по-арабски и, рассмеявшись, перешел на русский с сильным акцентом. Она и раньше обращала внимание на этот акцент, но теперь он заметно усилился.

– Сколько времени? Мне завтра к девяти надо быть на службе, – он не стал уточнять про полиграф.

– Ты шутишь? – изумилась Саша. – Они что, обалдели, что ли?! Совсем тебе передышки не дают.

– Они дадут! Догонят и еще дадут. Ты не трогала сумку? Там вещи Зарифы. Она просила их сохранить. – Он помолчал, подошел к комоду, над которым висело зеркало, заглянул в него, как в окно. И добавил. – А Зары нет больше. Я ее похоронил в горах. Там такое уютное кладбище, – он, продолжая говорить, задумчиво смотрелся в зеркало. – Вот где бы я хотел…

Договорить Горюнов не успел, получив кулаком между лопаток, и довольно крепко.

– Полегче! – возмутился Петр. – У тебя же силы немерено. В каком ты там обществе состояла? Рыболов-спортсмен? – Он вспомнил, как она в день их случайного знакомства ехала с рыбалки, а ее спиннинг в брезентовом чехле Петр вначале принял за винтовку. – Эй! – Он получил еще один тычок.

Саша вдруг обхватила его сзади так крепко, что он все никак не мог повернуться, только чувствовал, как она плачет, вздрагивает и прижимается к его спине щекой.

– Ну что ты? – он наконец сумел перетянуть ее в зону видимости. Но она опустила заплаканное лицо. – Сашка, что со мной сделается? Я здоровый, как лось!

– Угу, – пробормотала она, спрятав лицо теперь у него на груди, и неожиданно засмеялась. – И пахнет от тебя, как от лося.

– Не знал, что ты знаешь толк в лосях, – не стушевался Петр. – Если хочешь знать, от меня пахнет ветром дальних дорог.

– Да ты, Петечка, романтик, – она чмокнула его в щеку и прошептала. – И колючий, как лось. Только не смей говорить, что я целовалась с лосями! – Ее губы переместились к его губам.

Горюнов стал потихоньку теснить Сашку к кровати. Но она, с неохотой оторвавшись от его губ, сказала:

– Иди мойся и брейся. Не хочу, чтобы у меня в кровати гулял ветер дальних дорог. Я сквозняков боюсь.

– Ну и пендинка ты! Я приму душ, меня разморит, и я усну.

– Ничего, я тебя взбодрю, – показала ему свой маленький кулачок Александра и, когда он стянул рубашку, увидела на его плече новый шрам, рядом с прежним, но более уродливый и даже не до конца заживший. Тут она уже не сдержалась, ахнула и, шагнув к Петру, принялась осматривать его многострадальную руку. – Петька, это что такое?

– Ты спрашиваешь меня как нашкодившего пацана. Задело-то чуть, по касательной. Ну чего ты опять ревешь? Все ведь позади, – он погладил ее по голове как маленькую. – Ребенка разбудишь.

– Манька не плачет почти. Скрипит только, когда хочет есть. Вся в тебя. Ты хоть рассмотрел ее? – сквозь слезы, всхлипывая, спросила Саша с материнской обидой. – Какая хорошенькая наша Маня.

– По-моему, на тебя похожа, – подойдя к кроватке, Петр взглянул на дочь. – Я еще не видел ее глаза. Какие они?

– Такие же, как у тебя, – голубые. И подхалимские. Иди мойся!

Остаток ночи они то спорили, то бурно мирились, то Петр утешал плачущую Сашу. Нервы ее расшатались от ожидания ребенка и ожидания его, Петра. Бравада Саши, которая удивила Горюнова сегодня, когда они встретились, растворилась в сумерках комнаты – горел только слабый ночник около кроватки дочери. И Александра стала слабой, как этот тусклый свет, мягкой, покорной.

Девочка проснулась лишь однажды, и Саша ее покормила, потребовав, чтобы Петр отвернулся. Но он бесцеремонно подглядывал из-под локтя, которым якобы прикрыл глаза. Она чувствовала его взгляд на себе, однако не сердилась.

В четыре утра, измученные и довольные друг другом, они пошли на кухню есть. Это был то ли поздний ужин, то ли ранний завтрак. Большая кухня с новой мебелью с красными пластиковыми фасадами, стол у окна, тюль в три четверти, срезанный по низу полукругом, клетчатые шторы в тон клетчатой скатерти. Петр удивился, с каким вкусом Саша все организовала, когда успела все так обставить.

– Оборотистая ты, Александра, – он начал есть жареную свинину с картошкой, подумав, что сейчас не отказался бы от горячего леблеби в сыром зимнем Ираке, по дороге домой из своей цирюльни. – Небось все деньги потратила? – Его зарплату получала она, пока он был за границей.

– Что ты теперь будешь делать? – ушла она от щекотливой темы.

Сведения о сфере его деятельности ей сообщили весьма приблизительные. Но она понимала, что в основном Петр может работать за границей. С его познаниями в арабском, турецком, английском, курманджи и персидском…

Горюнов призадумался, но не над тем, как ответить, а подумал про жену Мура. Она с детьми уехала в Болгарию и там жила. Ее отправили в Софию, видимо, по просьбе Сабирова. Иначе видеться с ней Мур и вовсе не смог бы. Считаясь погибшим для соотечественников, в Россию ездить он не должен. Во всяком случае, до тех пор пока церэушники считают его своим надежным агентом. Как долго он будет вести свою игру? Впервые после смерти Зарифы, в которой Петр, по большому счету, винил и Мура, он подумал о Теймуразе без ярости, а даже с некоторой долей сочувствия и… зависти.

– Без работы не оставят.

– Вот это и пугает, – огорошила его Саша. – Ты должен к маме съездить. Я ей звонила, предупредила о твоем возвращении.

– И как она отреагировала? – с непонятной для Александры усмешкой спросил Петр.

– Она сказала, что ты найдешь массу причин и дел, чтобы не приезжать. Побежишь спасать мир, как обычно. И тебе не стыдно? Глядишь прямо в глаза.

– Я просто сплю с открытыми глазами, – Петр натурально зевнул и злорадно подумал, что не стоило назначать проверку на полиграфе человеку, несколько месяцев не видевшему молодую жену. Как же, выспится он!

Ранний телефонный звонок застал Петра врасплох. Не открывая глаз, он начал искать сотовый рядом, думая, как это у него в горах Кандиль мог оказаться мобильный телефон? Он точно помнил, что не брал его туда. Функционировал в горах только спутниковый. Карайылана из-за телефона чуть там не прикончили – турки отслеживали его перемещения. Горюнов не хотел давать лишний козырь своим «друзьям» из MIT – возможность отслеживать его перемещения.

Вдруг откуда-то из рассветной темноты ему ткнули в руки трубку городского радиотелефона.

– Петька, да проснись же ты! – требовал знакомый женский голос. – Твой Александров!

– Сколько я спал? – Петр сел на кровати, прижав трубку к груди и ежась от утренней осенней прохлады, сочившейся в приоткрытое окно.

– Час, наверное, – хмыкнула Саша. – Да ответь же ты!

– Слушаю, – буркнул Петр в трубку.

Александров многозначительно покашлял в ответ и после паузы велел:

– Приезжай к девяти в управление.

– А полиграф?

– Позже. Твоих будущих сослуживцев заинтересовала тетрадка, которую ты нам передал весной. Они до сих пор с ней возятся, не все разобрали в почерке твоего приятеля и в его своеобразной терминологии. Поскольку в ближайшее время ты перейдешь к ним, я дал добро на вашу личную встречу. Иначе бы потребовал от них письменный запрос. Напрямую светить тебя не стал бы. А если ты сочтешь нужным, ускорим запрос твоему приятелю – автору тетрадки, чтобы получить уточнения.

Речь шла о тетради, которую трясущимися руками почти полностью исписал в иракском кафе турецкий инженер Недред Ердек бесценными сведениями о террористах ИГИЛ[9], действующих на территории России. В Стамбуле Недред работал в порту и по совместительству был координатором ИГИЛ[10] – направлял добровольцев в Сирию, а оттуда, уже подготовленных в тренировочных лагерях, распределял в основном по России и по странам Европы.

Горюнов, после того как повоевал в Сирии, выполнил основное задание Центра – добыл в одном из тренировочных лагерей в Эр-Ракке копии паспортов граждан России, Узбекистана, Таджикистана и других бывших союзных республик, пересекся с Недредом и получил от него задание в качестве бойца ИГИЛ[11]. Так и познакомились.

Затем Недреда его игиловское руководство направило в Ирак, для того чтобы активировать «спящих» боевиков в Багдаде для проведения там терактов. Недред решил соскочить, почуяв опасность. Он небезосновательно опасался, что его ликвидируют, и обратился за помощью к Кабиру Салиму. И Горюнов помог, по-своему, конечно, – обеспечил Недреда фальшивыми документами на имя Рашада Сафира Назира и устроил Недреда на работу в порт Умм-Касра, попутно завербовав Ердека. Пускай поработает теперь на благо мира, а не на войну.

Горюнов тогда уже понимал, что вскоре придется стать «погорельцем» поневоле, но не думал, что содержимое этой заветной тетрадочки ему удастся осваивать самому, работая в ФСБ…

Перевод в Управление по борьбе с терроризмом длился довольно долго из-за проверок, доскональной медкомиссии и улаживания всех формальностей. Параллельно Петр фактически уже начал работать, занимаясь расшифровкой тетради Недреда для коллег.

* * *

Дома у Горюнова теперь пахло не жильем холостяка и вечного странника, что было естественно для полковника нелегальной разведки, долгие годы прожившего под личиной цирюльника из Багдада – Кабира Салима. Нынче тут стоял тревожный запах детской присыпки, памперсов, а в ванной висели ползунки и комбинезончики – они, мокрые, норовили проехать то по носу, то по макушке Петра, пытавшегося контрабандно курить в ванной. На лоджии громоздились коробки, оставшиеся после переезда, – Петр порывался курить там, но не смог пробраться к перилам.

Сашка же начала активную кампанию против его пагубного пристрастия к табаку. Но последние недели и месяцы нахождения в Кандиле Петр стал курить столько, что создавалось ощущение, что он не просто курит, а дымится постоянно. Курды в большинстве своем заядлые курильщики, так же, как и арабы и турки, среди которых Горюнов жил много лет. Бросать он не собирался, смирившись с невыносимой потребностью в никотине.

Ему необходимо было отгулять отпуск, положенный ему в своем прежнем ведомстве, но его просили выйти уже на новую работу. Пришлось опять откладывать поездку в Тверь, а с матерью общаться по телефону. Он услышал порцию наставлений вперемежку с мамиными слезами. Теперь уж хоть родительница не требовала от него жениться и внуков. Она профессионально начала разрабатывать его в отношении Мансура. Допытывалась, кто его мать и как так вышло, что Ее сын спутался с иностранкой. Да и вообще, его ли, Петечкин ли, это отпрыск? Она пообещала приехать сама, но Горюнов знал, что после смерти отца, известного в Твери психиатра, она стала тяжела на подъем. Удивительно, что Сашке удалось ее заманить в Москву. Наверное, природное любопытство заставило Марию Кирилловну покинуть уютную квартирку с окнами, глядящими на Волгу. Кого там ее Петечка выбрал себе в жены?

Горюнов после полученной отсрочки испытал облегчение и стыд. Облегчение оттого, что мать не увидит его таким иссушенным, испепеленным иракским солнцем, событиями последних месяцев и потерями. А стыд из-за того, что совершенно бросил ее. Посылаемые ей деньги нисколько не оправдывали его.

Он торопился выйти на работу – дома не мог найти себе места. Не привык сидеть без дела, от ничегонеделанья ругался с Сашкой из-за своего бесконечного курения или из-за навязчивого арабского акцента. Не осознавая специфику его профессии, она считала, что нельзя настолько погрузиться в чужую языковую среду, чтобы забыть родной язык. Думала, что он рисуется, а Петр и не пытался оправдываться, просто не замечал свой корявый русский.

Александра особенно стала наседать на него после того, как вывела его «в свет» – похвастаться мужем своим студенческим подругам и их мужьям. Там Петра приняли за египтянина, которого Сашка легкомысленно подцепила в поездке на море. А поскольку его истинную профессию она назвать не имела права, ее раздирали противоречия.

Ссорился Петр и с Мансуром. Мальчишка отлынивал от школьных занятий и уроков с репетитором русского. Пару раз Петр заставал его с сигаретами – жизнь Мансура среди курдов, боевиков РПК, давала о себе знать. Если бы не лояльность Александры, успевшей узнать Мансура ближе, чем родной отец, то Петр уже несколько раз от души налупил бы сына.

Они орали друг на друга в основном по-турецки. И Горюнову было так проще, и, само собой, мальчишке. Саше оставалось только догадываться, что делят ее горячие турецкие парни, и бдительно следить, чтобы муж не хватался за ремень. Она пресекала подобные поползновения.

– Всегда считал себя сдержанным человеком. Никогда столько не орал и не скандалил за всю жизнь. Странно быть здесь и понимать, что это твой дом и твоя семья, когда мой дом совсем в другом месте, – как-то в порыве откровенности выдал Горюнов.

– Ты привыкнешь, – с жалостью взглянула на него Александра.

От одного ее взгляда, сочувствующего настолько, словно она сама испытывала ту боль и смятение, что ощущал он, Петру стало легче. Во всяком случае, его не осуждают, а пытаются понять. Они с Сашей слишком быстро сошлись прошлой осенью. У Горюнова не было времени на свадьбу, притирку. Все будет теперь.

Зима, 2014 год, г. Москва

Незадолго до выхода на новую работу Петра вызвали в Кремль для награждения. Наверное, впервые после окончания ВИИЯ он надел форму. Она сидела на нем слишком свободно из-за сильной худобы.

Саша впервые увидела его при параде и охарактеризовала грустно: «Ты как лист из старого гербария – остались только кости, мышцы и кожа, сожженная солнцем».

Он надел награды, достав их из сейфа, и позвякивал ими, когда ходил по комнате, собираясь, рассовывая по карманам телефон, удостоверение, сигареты, наглаженный Сашей носовой платок, бумажник. Ключи от машины он взвесил на ладони и положил обратно на комод.

Петр успел купить джип «Тойоту», попытался ездить на нем по городу, но после того, как машину у него эвакуировали, Петр понял, что отстал от жизни и московских реалий. Поездил по пробкам, отчаянно ругаясь по-арабски, поминая шайтана часто и в разных интерпретациях, и довольно быстро пересел на общественный транспорт.

Сейчас он планировал взять такси. Не тащиться же через весь город при таком параде.

– У тебя столько наград, – удивилась Саша. – А тебя всегда в Кремле награждали?

Мансур вился около отца, вытягивая шею, чтобы рассмотреть получше отцовские медали и ордена.

– Нет. Но орден «За заслуги перед Отечеством» II степени вручает только Президент.

У Саши на лице отразилась досада, что нельзя тут же позвонить друзьям, знакомым, родственникам и похвастаться.

– Я из-за тебя поседею раньше времени, – с укором взглянула она на мужа. – Меня доконает необходимость сдерживаться, все утаивать.

– Ты вроде не болтушка, – пожал плечами Горюнов. Он начал слегка волноваться перед предстоящим мероприятием и не слишком прислушивался к словам Александры и репликам Мансура, привычно произнесенным по-турецки.

В Кремле Петр старался держаться незаметно. В ожидании выхода президента он встал у окна и теребил край присборенной атласной шторы. В форме и в такой обстановке он чувствовал себя незащищенным.

– Петька, ты, что ли?! – вдруг раздался за спиной знакомый голос.

Горюнов обернулся и увидел улыбающееся круглое лицо Кольки Юрасова – однокашника по ВИИЯ. Дружили втроем, вместе с Сабировым.

Колька схватил Петра за локоть, и тот непроизвольно скривился. Юрасов догадался:

– Ранен? Извини, дружище. А я бы тебя и вовсе не узнал. Стыдно быть таким загорелым посреди московской зимы – товарищи завидуют. Но ты так характерно наклонил голову, исследуя швы на этой замечательной шторе… – карие глаза Юрасова излучали иронию, он словно всегда подсмеивался то ли над тем, что сам говорит, то ли над словами собеседника. – По этому наклону я тебя и признал. Ты точно так же смотрел на девиц в мини.

Горюнов слышал, что Николай служит в ГРУ – ныне Главном управлении Генштаба, догадывался, что однокашник работает по Турции, – турецким языком Юрасов владел не в пример лучше самого Горюнова.

– Что Сабиров? Я слышал… – он замялся. Взял Петра снова под локоток, но уже за здоровую руку. Николай был из тех людей, что все время держат собеседника за пуговицу на рубашке или за локоть, похлопывают по плечу, сокращают дистанцию до минимума. Горюнов вспомнил об этой его привычке, когда Юрасов уже шептал ему на ухо, как змей-искуситель. – Он вроде погиб.

Петр ограничился кивком головы. Его никто не уполномочивал сообщать, пусть и коллегам, о том, что Мур живее всех живых.

– Как же это вышло? Вы же вместе служили! Неужели не знаешь подробностей?

– Я давно не был в России, – пожал плечами Горюнов. – Сам только узнал. А ты здесь какими судьбами?

– Наверное, теми же, что и ты! – засмеялся Юрасов, тут же переходя от уныния по поводу утраты к веселью по поводу предстоящего награждения. – Я за «Мужеством» пришел.

У Горюнова вертелся на языке каверзный вопрос: «Что, своего не хватает?» Но спрашивать, конечно, не стал.

– Ты скоро уезжаешь? – не отставал Юрасов. – Хорошо бы встретиться. Вспомнить учебу, всех наших…

– Пока в Москве, – он решил не выкладывать все карты.

Петр испытывал неловкость из-за своего провала – сторонние люди подумают, что дело в его непрофессионализме. Но к тому же сидела в подсознании мысль – Юрасова он не видел слишком давно, прежнее доверие слегка поугасло. Да и раньше Петр общался больше с Муром. С Колькой постольку-поскольку. Юрасик (так они звали его между собой) сам приклеился к их тандему.

– А ты где территориально? У меня твои старые адреса-телефоны. Оставь мне новые.

– Погоди, – Петр отвел его рукой в сторону. – Нас уже зовут. Потом.

Но «потом» не состоялось.

На банкете для награжденных Петра посадили за стол с незнакомыми ему офицерами. Знакомиться, впрочем, между собой они и не собирались. Вели ни к чему не обязывающий разговор. На Горюнова его невольные собеседники смотрели с любопытством, потому что Президент к нему проявил особый интерес. И во время вручения ордена довольно долго полковнику Горюнову о чем-то говорил. А тот слушал, чуть склонив голову, и смущенно улыбался.

Юрасов подавал Петру знаки из дальнего угла зала и, наконец не выдержав, поднялся и устремился к нему. Слегка полноватый, он ходил мелкими шагами, однако очень целеустремленно.

– Товарищ полковник, – Горюнова тронули за плечо. Он обернулся и увидел офицера кремлевской охраны. – Пройдите, пожалуйста, со мной. Мобильные же отключены. А вас срочно разыскивают по телефону.

Офицер увел Петра из зала. Юрасов, не успевший подойти к Горюнову, досадливо похлопал себя по бедрам ладонями и неторопливо побрел обратно к своему столу.

Петра провели коридорами и впустили в одну из комнат за высокими резными дверями. За такой представительной дверью должны были оказаться царские покои, но там находился обычный кабинет с современным столом, компьютером и несколькими телефонными аппаратами, в том числе и правительственной связи. Одна из трубок лежала на матовой черной столешнице в ожидании Горюнова. Петр глазами вопросительно показал на трубку. Офицер кивнул и вышел, плотно притворив дверь.

– Петр Дмитрич, – в телефонной трубке нетерпеливо или просто одышливо сопел генерал Александров, – понимаю, что сегодня ты именинник, поздравляю, но прошу, чтобы ты как можно скорее приехал ко мне.

– Ну, через часик мероприятие закончится… – начал было Горюнов, однако Александров бесцеремонно, впрочем, как обычно, перебил:

– Сейчас же выезжай!

– Есть, – машинально ответил Петр и, уже повесив трубку, разозлился: «У меня теперь другое начальство, чего это он командует?» Тут же мелькнула мысль, что такая спешка может быть из-за Мура, и тревожно защемило сердце.

Однако речь шла о другом их с Александровым знакомом, о Ясеме Тареке.

– Этот твой иракец требует встречи с тобой лично. Каков? А? Багдадский вор! – Евгений Иванович прохаживался по своему кабинету в воинственно накинутом на плечи пиджаке, как в бурке. Поглядывал на Горюнова в парадной форме, при наградах, стоящего около стола для совещаний. Сесть ему пока не предложил.

– При чем тут вор? Это у него украли и его обожаемого Саддама, и его родной Ирак. Украли те, кому безразлично и то и другое. А к чему спешка? Я мог бы насладиться банкетом в полной мере. Сами же сказали, именинник…

– Ответить надо сейчас. Эмре скован временными рамками. Тарек твой чего-то торопит. Через Эмре передал, что речь идет о турке, который заходил к вам в цирюльню в Багдаде. Кого он имеет в виду? Галиба или Ердека?

– Недред не заходил ко мне в цирюльню, – задумчиво проговорил Петр. – Так сказать он мог только про Галиба.

– Ну, – поторопил Александров взволнованно, – что ты тянешь? Это для нас плохо?

– Для нас? – хмыкнул Горюнов, вспомнив о своем переходе в ФСБ. – Так я же теперь ВОС[12].

– А воз и ныне тут, – скаламбурил генерал, прекрасно понимая намек. – Все оговорено с твоим новым руководством из УБТ.

– Так легко согласились? – лукаво посмотрел Петр на бывшего шефа.

– Приняли с пониманием и… навязали своего сотрудника для участия в предстоящем мероприятии – Зорова. Он, собственно, как я понял, будет у тебя в подчинении и в дальнейшем. Ты будешь руководить направлением. Твой любимый ИГИЛ[13]. Но и встреча с Тареком связана так или иначе с той же темой. Я всех карт, конечно, фээсбэшникам не раскрывал, и ты повоздержись. То, что не касается твоего направления, оставь за скобками. Приедешь, отчитаешься в первую очередь передо мной. А там поглядим что и как. Постарайся вывести Тарека на полноценную работу с Эмре, чтобы нам тебя не дергать.

– Объяснить ему, куда я перешел?

– Чего ты ухмыляешься? Сядь ты! Не надо ему всего говорить, как-нибудь обтекаемо. Впрочем, ты его лучше знаешь.

– Мне придется гримироваться? – Горюнов намекал на невозможность выезда за границу.

– Тебе придется ехать в Ростов-на-Дону. О загранице речи нет. Тобой никто не станет рисковать. Исключено! – Александров сбросил пиджак с плеч на диван в углу кабинета и устремился за письменный стол, поднял трубку внутреннего телефона и набрал номер. – Костя, все в силе. Пусть назначает встречу. Да, как мы с тобой обговаривали. Двое. Два билета. Второй? Мирон Зоров. Тебе перешлют коллеги его данные. Когда? – Александров поморщился и повесил трубку. – У тебя есть время заехать домой, собраться – и в «Шереметьево». Полтора часа – и ты уже там. Необходимо, чтобы ты оказался в Ростове загодя. Неизвестно, когда туда сможет прибыть Тарек. Надо быть готовыми. Ты с этим Зоровым хотя бы знаком? – генерал увидел, что Петр кивнул. – Что он из себя представляет?

– Майор. Молодой. Бьет копытом. Фонтанирует идеями. А так вроде толковый парень.

Горюнов отвечал, а сам думал о том, почему Александров согласился на участие ФСБ в спецмероприятии, проводимом разведкой. Даже внутри ведомства управления и отделы неохотно делятся информацией, сохраняют герметичность в отсеках, если выражаться терминологией подводников, и таким образом удерживаются на плаву. Мало ли где какая течь. Конспирация во всем. А тут контакт с агентом! И подключают майора Зорова. Для себя Петр мог это объяснить только тем, что хитрый, дальновидный Александров планирует и в будущем задействовать его, Петра, поэтому согласился на условия ФСБ.

«Интересно, – подумал Горюнов, глядя на пухлого, херувимистого генерала, – что шеф замыслил? Опять комбинирует? Играет со мной втемную? Черт его разберет, матерого лиса!»

– Где мне с ним встречаться там, в Ростове?

– С Тареком? На конспиративной квартире.

– Чьей? – уточнил Горюнов, начиная понимать ход мыслей генерала.

– На их, конечно! – имея в виду ФСБ, отрезал Александров с таким холодным выражением лица, что Петр не рискнул спрашивать еще о чем-то.

Он и так уже догадался, что Зоров необходим для пущей конспирации. Зачем светить лишний раз свою явку, если можно использовать чужую? Но почему генерал не доверяет Тареку? Вот это было непонятно Петру и в какой-то степени неприятно. Он, и только он, знал Тарека и мог его оценить наиболее полно и решать вопрос о доверии или недоверии. Обидно стало – замордуют его напарника и дружка подозрениями. Петр улыбнулся, опустив голову. Не так-то просто вывести из себя Тарека. Тот живет по принципу «вытягивай ноги по длине своего ковра» и не просто декларирует это на словах, но старается и на деле не тянуть на себя одеяло. Он умеет быть партнером, хотя и руководить способен. Слишком умен, чтобы быть излишне тщеславным. А своего не упустит.

– Вы знаете, я никого не люблю рекомендовать и никогда этим не занимался – дело неблагодарное. Но напрасно вы ему не доверяете, товарищ генерал.

– Ладно-ладно, – отмахнулся Александров. – Тебя до дома довезут, я распорядился. Володин подъедет в аэропорт, проводит и передаст мобильный, с которого будешь держать связь со мной. И прошу тебя, без самодеятельности. Все, свободен.

– Два слова, товарищ генерал. Насчет Мансура…

Евгений Иванович помрачнел еще больше и молча ждал продолжения.

– Я прошу вас со всей серьезностью – перестать окучивать Мансура. Если не хотите со мной ссориться.

– Ты мне сейчас угрожаешь? – Александров встал из-за стола и, хмурясь, уперся кулаками в столешницу, как в трибуну. – Запомни, дорогой, не стоит этого делать. Твой сын почти с тобой не жил. Он имеет право на собственный выбор, и незачем тебе ломать ему жизнь.

– Вот и я о том же. Про сломанную жизнь. Он не знает достоверно, к чему вы его подталкиваете. А я в курсе, и я лично нахлебался. – Петр встал и одернул китель, звякнув наградами. – Для него такой жизни не хочу. И все же я выбирал осознанно. Он – мальчишка, у него ветер в голове – машинки, компьютеры вперемежку с идеями Че Гевары, жаждой приключений, стремлением казаться взрослым, бороться за справедливость и быть крутым бойцом РПК, какой была его мать. Помани его вербовщики ИГИЛ[14], он и туда бы ринулся, сам говорил про пацанов, которых готовят в Башакшехире и Пендике для переправки в Сирию.

– Не прав ты, Петр, – покачал головой генерал. – Вижу, и в самом деле ты сына не знаешь. Он тебя за ориентир держит. И все прекрасно осознает. Ну да никто тебя не торопит с принятием решения. Пока не торопит. Пусть языки не забывает, и иногда мы можем его на стрельбище брать, кое-какие навыки исподволь прививать. В жизни все пригождается, даже если он не станет нелегалом. Да и легенда подходящая понадобится, и ситуация сейчас переменчивая. Везде свои люди нужны, но в некоторых районах особенно. Тем более со знанием турецкого, курманджи.

– Знаю я эти «районы»! – сквозь зубы, сдерживаясь, чтобы не наорать на Александрова, процедил Горюнов. – Он или в стычках с полицией голову сложит, либо свои порешат, если полезет куда не следует. Сразу авторитетным не станешь. Авторитет нарабатывать надо. А опыт – это кровь, и твоя, и на твоих руках.

– Недооцениваешь ты парня. Я с ним говорил и наши спецы… Не морщись. Все без излишнего энтузиазма. Прощупали слегка. У него и психика устойчивая, и цели определенные, и мыслит он ясно. Так что насчет возможности его стремления к радикальному исламу – это ты зря. Не пошел бы. Слишком здраво рассуждает.

* * *

– Так ехать не хочется, – Петр стоял между кроваткой Мани и комодом, прислонившись к стене спиной и затылком.

Саша торопливо собирала ему сумку в дорогу. Укладывала рубашки, бритвенные принадлежности. Она дернула плечом и предупредила:

– Имей в виду, Петечка, будешь там очередную Зару или Дилар кадрить, я больше твоих детей не приму. Хватит с меня Мансурчика!

– Я же по работе, – скромно напомнил Петр, любуясь тем, как Саша ловко складывает его рубашки. Так их лишь на фабрике упаковывают, не хватало только булавками скрепить…

– Мансура ты тоже в рабочее время произвел. У тебя, можно сказать, безотходное производство.

– Во-первых, это до тебя было, а во-вторых… обещала же не попрекать.

– Я не попрекаю. Просто Мансур опять две двойки принес. Непослушный он!

– Выпорю его, – грустно пообещал Петр и, вспомнив разговор с генералом, мрачно добавил. – Если в мое отсутствие объявится Евгений Иванович или кто-то от его имени и станут куда-нибудь Мансура зазывать, скажешь, что Горюнов категорически запретил… – Петр выдвинул ящик комода, посмотрел в него задумчиво. Он увидел лежащее там зеркало Зарифы и забыл, что хотел достать. – Ты сказала ему о Заре? – Петр не оборачивался, но чувствовал взгляд Саши на своем затылке. Он поднял глаза и увидел в зеркальном отражении, что жена в самом деле смотрит. Сочувственно, а не ревниво.

– Как она погибла? И почему именно я должна ему сказать?

– Ты – женщина. У тебя мягче получится. А у меня и так с ним напряженные отношения. Он догадается, что я виноват.

– Если ты его налупишь, у вас не станут лучше отношения.

– Ты не понимаешь. Мальчишка рос в мужском мусульманском обществе и понимает одну лишь силу. Поэтому тянется к Александрову, подсознательно чувствуя, что тот наделит его этой силой.

– Он слишком похож на тебя. Он не потерпит насилия или унижения. Ты сказал, что он догадается о твоей вине… А ты разве виноват в смерти Зары?

– Она погибла у меня на глазах, а я ничего не смог… Значит, виноват, – он достал из ящика браслет Зарифы, составленный из множества старинных динаров. Он купил его у того же скупщика краденого, что и свои часы. Цепочка браслета была из золота, и на нее нанизаны древние монетки. Странно, как не задержали с этим украшением на таможне.

Петр положил браслет в карман пиджака. Саша проследила взглядом за его манипуляциями, однако тактично промолчала, убежденная, впрочем, что все у него с Зарой было, но предпочитая не бередить душу ни себе, ни ему и не собираясь сражаться с тенью погибшей курдянки.

Горюнов уже сменил парадную форму на спортивного кроя светло-синий пиджак, черные джинсы и черную рубашку. Два новых, полученных в Кремле ордена убрал в сейф и взял оттуда пистолет, разрешенный к ношению, но не табельный, а иракский ТТ. Этот пистолет он передал через связного Тобиаса в Москву из Багдада по дипломатическим каналам с одобрения руководства. С одной стороны, в качестве трофея, а с другой – генерал уже тогда рассматривал перспективу работы Горюнова только в России. Такой пистолет вещь незаменимая в случае внедрения. Многое скажет о своем владельце.

– Ты меня пугаешь все больше, – Александра обняла его, сунув руки под пиджак и ощущая правым предплечьем рельеф пистолетной кобуры для скрытого ношения. – Зачем тебе оружие?

– Это излишняя информация для тебя. Мне ничего не угрожает, – Петр растрепал ее короткие волосы, ткнулся в них носом, но тут же, скосив глаза, посмотрел на электронные часы, стоящие на прикроватном столике. – Мне пора. Опоздаю на самолет. Слушай, а тебя проинструктировали насчет безопасности? По поводу звонков или если кто-то будет спрашивать обо мне или Мансуре.

– Все я знаю! – сердито оттолкнула его Саша, сверкнув синими глазами. – И Мансур под другим именем в школе учится. Ты равнодушный, как бревно!

– У бревна нет души, а потому оно не может обладать таким качеством, как равнодушие, – попытался отшутиться Петр и постарался привлечь Сашку к себе, но она отдернула локоть и отошла к детской кроватке.

– Ты был легким, шутил, а теперь ты – черный. И снаружи, и внутри. Словно через тебя прошел ток высокого напряжения и ты обуглился. Я с тобой говорю, а ты где-то по ту сторону.

– По ту сторону чего? – машинально уточнил Петр, прикидывая, успеет ли он перед отлетом перекинуться парой слов с Володиным и выведать у него планы Александрова на его, Горюнова, счет. «Хотя какие, к черту, планы? Я теперь в ФСБ», – подумал Горюнов, глядя на стену поверх Сашкиной головы.

– По ту сторону реки, моря, океана! – выпалила она. – Вот как сейчас. Думаешь, я не вижу, что ты не слушаешь меня? Нет, ты стал другим.

– Мне же надо было тогда обаять тебя. А теперь я обычный, стареющий полковник, у которого красивая и очень молодая жена, родившая ему прекрасную дочь. Но этой самой жене придется смириться с тем, что походы в кино и театр, в гости будут редкостью, работы у меня много, меньше не станет; что сейчас сложный период, когда я начинаю жизнь практически с нуля по определенным причинам. Я жил бирюком большую часть жизни и вряд ли резко стану покладистым, добропорядочным семьянином.

Саша слушала внимательно, наклонив голову так, что челка пшеничных волос наползла ей на глаза, спрятав их в тени.

– Подхалим ты все-таки, – наконец проговорила она после паузы. Саша то ли ждала продолжения, то ли пыталась совладать с волнением. Ему показалось, что, стараясь говорить весело, она едва сдерживает слезы.

* * *

У хитрого Володина выведать ничего не удалось. Еще бы! Александров выбрал себе зама под стать.

В зале ожидания аэропорта Петра встретил Зоров – невысокий крепыш с зачесанными со лба черными волосами, в костюме, при галстуке. Он напоминал Петру депутата советских времен. Для завершения образа ему не хватало только депутатского значка, кожаной папки вишневого цвета и секретарши за спиной с блокнотом в наманикюренных пальцах, готовой записывать каждый звук, исторгаемый из благородного осанистого тела Мирона Гавриловича.

«Вот же имечко у него старорежимное! – думал Петр, бесцеремонно оглядывая своего подчиненного с ног до головы. – Как он в чекисты-то угодил? Попович!»

Глаза у Зорова изумрудные, котовские, с прищуром, лицо тоже крепкое, как и фигура, смуглое от сочинского загара. Стабильное какое-то лицо – стабильность источал весь его облик.

Петр отчего-то, глядя на Зорова, вспомнил события сегодняшнего утра, награждение и слова Президента: «Я о вас много наслышан, Петр Дмитрич. Давно хотел познакомиться, да вы ведь все за пределами нашей Родины трудились на благо России. Спасибо вам. Трудные задачи выполняли, и я уверен еще послужите. Знаю, что в другом ведомстве теперь, но враг все тот же – терроризм».

«С кем воевать по одну сторону баррикад? С этим майором?» – думал Горюнов, когда они уже прошли в самолет, сдали оружие пилоту в сейф и заняли свои места.

Но как ни накручивал себя Петр, Зоров ему был симпатичен своей аккуратностью в одежде и в прическе – это не поза, не заносчивость, а уважение к профессии и к окружающим. Сам Горюнов не придавал значения одежде, только если в качестве элемента маскировки. Саша накупила ему одежды, решив, что все старое пригодно только для поездок за город.

С Мироном Горюнов уже немного общался, когда разбирались в каракулях Недреда. Петр взял с подчиненным покровительственно-насмешливый тон, а майор не обижался – смотрел ему в рот, узнав, что эту бесценную тетрадь полковник раздобыл самолично.

Когда они уже пристегнулись, а самолет, подрожав от нетерпения перед взлетом, начал свой судорожный разбег, подпрыгивая на стыках сырой от зимней слякоти бетонки, Зоров подался к Горюнову:

– Петр Дмитрич, я вас поздравляю с госнаградами.

– Что за сорока на хвосте принесла?

– Володин, – кивнул с улыбкой майор и поерзал в кресле. – Все хотел спросить, этот ваш арабский акцент… Вы не в России родились?

– Ну если Тверь это теперь не Россия… – пожал плечами Петр. – Не копай, майор, меньше знаешь, язву не наживешь.

Горюнов ухитрился уснуть в неудобном кресле самолета и проспал все полтора часа. Ему снились древние улицы Мардина и лежащая на грубых булыжниках окровавленная Зарифа. Она оставалась неподвижной, но вдруг улыбнулась и поднялась, а в ее руках оказалась грудная Манечка. Из-за спины курдянки тот толстый полицейский продолжал стрелять, но пули отскакивали от Зары, как от резиновой. А она все улыбалась и шла…

Он проснулся, обуреваемый ужасом. Вспомнил совет своей бабушки, когда снится дурной сон, три раза повторить: «Куда ночь, туда и сон». Беззвучно шевеля губами, он последовал совету.

Ростовский аэропорт встретил их метелью и черным фордом. В темноте кружило, подвывало, мельтешило, попадая в свет фонарей и фар, становилось еще более рьяным. Мелкий и колючий снег сыпал на голову, за шиворот, царапал щеки. К счастью, до служебного форда встречающих идти далеко не пришлось.

Занырнув в спасительное тепло, Горюнов подумал, что в Багдаде сейчас тоже холодно и стыло в неотапливаемых домах.

Их повезли в гостиницу «Эрмитаж» на Ульяновской. Встречавший майор сел на заднее сиденье с Зоровым и перешептывался с ним довольно дружески, пока Петр додремывал на переднем сиденье.

В неосвещенном салоне светились только приборы на панели управления и магнитола над рычагом коробки передач. Под зеркалом заднего вида болтался плоский освежитель воздуха в форме зеленого яблока, источавший стойкий химический запах, показавшийся навязчивым после свежего, снежного воздуха снаружи. Приоткрыв глаза, Петр глядел на качающееся яблоко с тоской.

Он так стремился вырваться из дома из-под навязчивой опеки Сашки, а теперь вдруг впервые в жизни почувствовал, что хочет домой, едва уехал. Соскучился по Маньке. Вечерами Александра, пока проглаживала детские вещи, укладывала дочь Петру на грудь. В этот час Мария Петровна бодрствовала и активно шевелила руками и ногами, лежа на животе, таращилась на отца голубыми глазами и робко улыбалась, пытаясь наладить контакт. А то, вцепившись в его волосы за ухом, тянула что есть силы…

Мирон уже в гостинице объяснил, что майор Толбухин, встречавший их, его однокашник.

Следующие два дня, в ожидании Тарека и страдая от безделья, Петр слонялся по городу. Зоров таскался следом. Замерзнув, они заныривали в кафе, пили коньяк местного производства и кофе, ели пельмени.

Говорить им особо было не о чем. Оба держали свои секреты при себе. А на общие темы беседа тоже быстро затухала.

Горюнов слишком отвык от России, современных реалий почти не знал. Он активно смотрел новости и покупал кипы газет, наверстывая упущенное, хотя понимал, что газеты и телевидение не дают полной картины. Все зависит от того, кому принадлежит канал или газета.

Знал, что у нас многие издания, получая гранты от Штатов, да и откровенно имея часть уставного капитала западного происхождения, публиковали вполне конкретные заказные вещи. В издательском деле установился и вовсе монополизм, организованный в девяностые. Американцы тогда шуровали в бывшем Союзе активно, не таясь. Скупали торговые площади, даже незначительные точки-киоски, а теперь не давали туда хода другим, пытающимся выживать издательствам.

В этом вопросе Горюнова просветил муж Сашкиной подруги Танечки Фатеевой. Смуглая девица с мужской фигурой, с короткой черноволосой мальчишеской стрижкой напоминала севастопольского пацана из детства Петра, когда он ездил к дядьке-подводнику на море в Севастополь.

Петр догадался, что Александра постриглась в подражание подруге, а не потому, что «полиняла» из-за беременности. Танин муж Михаил работал в этом самом издательстве-монополисте и, не догадываясь, кто Петр по профессии, выложил ему всю их неприглядную «кухню» – в особенности про американцев, которые приезжают к гендиректору, проводят семинары. А выпускают дрянные, кое-как состряпанные и тяп-ляп отредактированные книги. И все, как слепые и глухие, выставляют, презентуют, покупают и… выбрасывают эти книги.

Горюнов, привыкший из всего извлекать полезную информацию, внимательно выслушал Михаила. И у супружеской пары Фатеевых осталось впечатление от Петра как от человека внимательного, вдумчивого. И только Саша заметила, как изменилось выражение его голубых глаз. Слушая Таню, он сонно щурился, а когда услышал рассуждения Михаила, взгляд Петра обрел холодную осмысленность, словно бы до этого его сознание блуждало где-то далеко, и глаза выглядели опустошенными, а теперь сознание выплыло на поверхность.

Александра за три месяца их совместной жизни успела заметить эти его метаморфозы – переходы от абсолютного внимания, обостренного и даже хищного, к состоянию погруженности в себя и к полной отрешенности. Подобные переходы увидеть мог не каждый, внешне Горюнов все так же внимательно слушал собеседника, на что и клюнули Таня и ее муж.

Он откладывал сигарету, если начинал вникать в слова собеседника, а если принимался снова медитировать, то окружал себя табачными облаками и укрывался за ними, как за дымовой завесой. Эта его особенность не укрылась только от взгляда влюбленной женщины, наблюдавшей за ним с пристрастием. Александра и сердилась, и ссорилась с ним только потому, что чувствовала все большую привязанность к этому нелюдимому человеку, какую-то особенную жажду общения с Петром, словно ждала от него, что он вот-вот раскроет ей секрет уж если не мироздания, то бытия. Пусть и их отдельно взятого бытия, семейного, тесного мирка, куда вхожи лишь он, она и дети…

В очередном походе по Ростову Петр увидел небольшой магазинчик восточных сластей рядом с Центральным рынком. Надпись на вывеске по-арабски должна была, вероятно, гласить что-то про сласти, но на деле… Прочитав, они с Зоровым одновременно рассмеялись.

– Руки бы оторвал этим умельцам, – Зоров имел в виду создателей вывески. – Давайте зайдем, узнаем, как магазин называется на самом деле. Стало любопытно.

Внутри пахло выпечкой, а за прилавком стояла пухленькая черноволосая девушка-ростовчанка.

– Как ваш магазин называется? – спросил Зоров, пока Горюнов рассматривал витрины. – Вы в курсе, что у вас на вывеске написано?

– Там по-арабски! – гордо вскинулась черноглазая. – «Слаще мечты».

– Спешу вас разочаровать. В переводе то, что у вас начертано… – Зоров подошел к продавщице и шепнул ей на ухо.

Она густо покраснела и поглядела на него с недоверием.

– Да-да, – кивнул Мирон. – Уж поверьте.

– А вы почем знаете?

– Хотите, я напишу, как надо правильно? Дайте листок и ручку. – Мирон быстро написал по-арабски. – Вот это в самом деле «слаще мечты». Поменяйте лучше, а то ведь найдутся те, кто понимает, будет неприятность. В городе много мусульман.

Девушка схватила листок, ушла в подсобку, вместо нее появилась другая, приглядывать за покупателями. А через минуту вышел хозяин-армянин. Он начал рассыпаться в благодарностях, поносил какого-то Хачатуряна, но не композитора, разумеется. В итоге предложил выбрать что-нибудь за счет магазина.

Горюнов не стал злоупотреблять его щедростью и взял иранские финики в пластиковом ведерке. На крышке было написано по-персидски, и он не сомневался, что товар из Тегерана.

* * *

Ведерко с финиками стояло на полированной столешнице низкого кофейного столика в большой комнате конспиративной квартиры. Обстановку составляли диван, два кресла с вишневой обивкой, шкаф-купе с зеркалом на дверце, два стула в простенке между высокими окнами с деревянными старыми двойными рамами. В открытую маленькую форточку задувало снежным воздухом, холодным и чуть влажным. Ветер сегодня дул с Дона, и хоть реку сковал лед, но все же чувствовался какой-то своеобразный запах реки. Даже зимой. А может, Горюнову так казалось.

– Его встретят и сюда привезут, – явно волнуясь, сказал Зоров, прохаживаясь по комнате. Он был чуть бледен и морщился от сигаретного дыма, которым Петр, вольготно сидевший на диване, наполнял комнату. – Вы бы еще у местных бабок самосаду купили, Петр Дмитрич.

– А где они торгуют? – оживился Горюнов и засмеялся, увидев, как вытянулось лицо доверчивого Мирона. – Не боись! Сейчас мой друг наверняка притащит турецкий табачок. Я что, я так, балуюсь, а уж он-то курильщик настоящий. Готовься, Узоров!

– Я – Зоров, – сквозь зубы поправил Мирон.

– Вот и я о том же. Что за фамилия? Я понимаю – Взоров или Узоров, ну, на худой конец, Невзоров. А твою фамилию как интерпретировать?

– А вашу? – озлился майор. – Моя от слова «зоркий».

«Его легко вывести из себя, – заметил про себя Петр. – Это жаль, это в работе помешать может. Воспитывать его еще придется. А волнуется перед приходом агента – это хорошо, значит, дело ему небезразлично».

Горюнов не ошибся. Зашедший в комнату Тарек (входную дверь ему открыл Зоров и помог повесить куртку в шкаф) бросил на стол два блока «Winchester» – он их достал из темно-синей дорожной сумки. Оттуда же извлек бутылку арака.

Мирон смотрел на все эти приготовления с большим скепсисом и сдерживаемым осуждением. Петр, пока Зоров мялся в дверях, встал и начал крепко обниматься с Тареком.

Когда они заговорили, Зоров сперва прислушался, затем нахмурился, потом в восхищении замер. Он едва понимал, о чем толкуют эти двое мужчин, похожих друг на друга неуловимо, как братья, с одинаковым загаром и схожей мимикой и жестикуляцией. А уж чтобы так по-арабски говорил русский, Мирону слышать и вовсе не доводилось. Он поймал себя на том, что уставился влюбленно на полковника, которого несколько минут назад хотел придушить.

– Нас тут пишут? – первое, что спросил Тарек.

– Нет, – покачал головой Горюнов. – Спасибо, дружище, что приехал. Я теперь на приколе. Как ты устроился в Париже?

Тарек кивнул и похлопал Петра по плечу с благодарностью во взгляде:

– Ты хлопотал насчет Парижа? Абдуззахир твой там верховодит, а я приглядываю за ним. Но теперь в Стамбуле изображаю радикала, благо не приходится изобретать велосипед. Все закономерно – я был в оппозиции, суннит, имею опыт террористической деятельности – сам Бог велел сделать следующий шаг в ИГИЛ[15]. Но главное, тот человек. Помнишь турка, что приходил к нам в цирюльню? Франтоватый тип. Он твой агент? – Тарек сел рядом с Петром на диван и обратил внимание на ведерко с финиками, прочел этикетку. Улыбнулся. – Ты решил подшутить над стариком? Чтобы персидское угощение мне поперек горла встало?

– Очень даже вкусно! – Горюнов бросил в рот финик, посмеиваясь. Он знал, что Тарек участвовал в ирано-иракской войне. – Мне же не встанет поперек горла турецкий табачок. Дисциплинируй себя. Выбирай лучшее у противника. Чего уж говорить, финики у иранцев отменные. А ты любишь сладенькое.

– Шайтан с ними! – махнул рукой араб и тоже взял финик. – Так что насчет турка? Тебе не интересно?

– Где и при каких обстоятельствах ты с ним виделся в Стамбуле?

– Пацан понимает арабский? Можно при нем? – Тарек покосился на Мирона.

– Это мой подчиненный. Вместе работаем.

– Товарищ полковник, – вмешался Зоров, услышав, что разговор о нем. – Этот тип, похожий на Саддама Хусейна, назвал меня мальчишкой?

– Я бы перевел уничижительнее, – не пощадил самолюбия майора Петр, – пацаном. Кстати, он понимает по-русски.

– Немного, – с сильным акцентом сказал Тарек с усмешкой в глазах. – Проходил в СССР стажировку. Ты еще тогда не родился, хабиби.

Акцент араба сделал его еще более похожим на Петра.

Кое-что о полковнике Горюнове Зорову удалось разведать. Мирон был не таким уж нервным увальнем, каким вообразил его себе Петр. Впрочем, этими качествами Мирон тоже обладал: и медлительностью, с одной стороны, но и нервозностью – с другой. Правда, на этом своем нерве он принимал неординарные решения, что определенно способствовало его повышению по службе.

Работа под началом Горюнова, в новом, выделенном практически под Горюнова направлении, и стала очередным повышением. Было еще одно, что смущало Мирона. Его попросили приглядывать за полковником, направлять в русло правил и порядков, заведенных в ФСБ и конкретно в их Управлении по борьбе с терроризмом. Зорову объяснили это тем, что Горюнов не знает тонкостей контрразведывательной работы, но Мирон понимал – если бы он вернулся из зараженной радиацией зоны, то требовалась бы дезактивация, своего рода карантин. А на такой «карантин» нужно время. Не допускать его до работы – значит, оскорблять недоверием, тем более всевозможные проверки он прошел, и в то же время нельзя исключать, что, находясь на острие, он мог вступить с противником в контакт более тесный, чем допускалось инструкциями по связи разведчика с его информаторами и агентами.

Отношения разведчика с агентом в случае с Тареком, очевидно, выходили за все допустимые инструкциями рамки. Внешне. Зоров не преминул для себя и для будущего рапорта по поводу состоявшейся встречи взять на заметку это слово – «внешне». Он почувствовал, что при внешней раскованности и откровенной симпатии друг к другу оба мужчины, оба полковника, помнили о деле и соблюдали правила и формальности хоть и шутя, между строк, но все же держали их в уме непрестанно.

Он видел перед собой двух немолодых мужчин (Мирон считал, что и Горюнову за пятьдесят, хотя Петру исполнилось только сорок четыре, но из-за седины в черных волосах он выглядел лет на десять старше). Один из них служил еще Саддаму, участвовал в юности в ирано-иракской войне. Другой много лет жил в Ираке. Горюнов, судя по временному отрезку, который он провел в Багдаде, попал и под американские бомбежки.

Шпарят по-арабски, как из пулемета слова вылетают. Кроме того, они использовали много багдадских словечек, какой-то базарный жаргон, да и плюс ко всему понимали друг друга с полуслова. Мысль между ними металась, как каучуковый мячик, ускоренный тем, что оба очень быстро соображали что и к чему. Как ни пыжился Зоров, считавшийся неплохим арабистом, на таком уровне языком он не владел.

А Тарек начал рассказывать то, что с ним случилось с полмесяца назад, в конце ноября. Он был очень осторожен с турками, которых ненавидел, хотя и не так остро, как персов, которые отрезали во время войны его брату ухо, а самого Ясема Тарека взяли в плен и пытали до умопомрачения.

Араб разлил по кофейным чашкам арак. Зоров с укором и намеком пояснил, что рюмок тут не держат, поскольку на конспиративной квартире по инструкции запрещено выпивать. На что Тарек сказал, что видал он те инструкции под хвостом у верблюда. Посмеиваясь, Горюнов задымил всю комнату сигаретным дымом. Александра ошибалась, полагая, что Петр, когда курит, невнимателен и погружен в себя. Он всегда был настороже, как кот, который и во сне поводит ушами и над мягкими подушечками лап таит острые крючковатые когти.

– Скажу тебе то, что должен был сообщить твоему Эмре. Пацан! Еще один, – Тарек покосился на Зорова, сидевшего на подлокотнике кресла верхом и увлеченно прислушивавшегося, склонив голову набок. – Так вот. Одно я знаю наверняка. У вас тут, парни, в России намечается много занимательного в плане террористических мероприятий.

– Да мы в курсе. Ты поконкретнее, старик. И в первую очередь тот турок меня интересует…

– Ты помнишь Алима? – увидев, что Горюнов кивнул, Тарек продолжил. – Он был моим подручным еще по ССБ. После гибели Саддама долго прятался. Потом я его отыскал, и мы вместе организовали группу сопротивления. Нам мало что удавалось. Алим потерял семью во время американских бомбежек, как и я. Он начал от наших неудач и с горя выпивать, а больше того, злоупотреблял наркотой. Деньги водились. Ну ты помнишь нашу схему с контрабандой сигарет. Короче, почуял Алим, что я охладел к общему делу и начал подыскивать себе новую синекуру. А я тебе скажу, он ведь отличный снайпер, причем не прошлого века, что называется. Разбирается в современном оружии, как профессор. В общем, многие его дружки подались в ИГИЛ[16], ну и он с моего благословения не преминул. Что ему в самом-то деле сидеть без дела…

Горюнов скосил глаза на кончик сигареты, подумав, что Тарек никогда не сделал бы ничего просто так, без задней мысли. Не пожалел он своего подручного Алима, долговязого угрюмого мужика, ходившего в традиционной дишдаше, которого Петр видел несколько раз приходившим в их цирюльню и на Сук ас-сарае. Направил его Тарек в ИГИЛ[17] с дальним прицелом.

– Короче, уехал в Мосул, – заметив скуку на лице Кабира (Тарек знал его только под этим именем), он решил побыстрее окончить прелюдию. – Обосновался там. Связь держал через нашего общего знакомого в Багдаде. Но пропал надолго. Я успел побывать в секторе Газа, ты – в Северном Ираке…

– Кто он? – увидев недоумение во взгляде иракца, Горюнов пояснил. – Связной в Багдаде. Ты говоришь, я его знаю?

– Медник, я у него снимал комнату. Он был моим осведомителем еще в прежние годы… – Тарек пригладил усы, вспоминая, о чем говорил. – Ну да. Я уехал в Париж, а туда мне поступила весточка от Алима. Звал в Мосул. Расхваливал обстановку. И денег полно, и наркотики не возбраняются. «Живу, – писал, – как в былые времена. Делаю, что хочу и имею, что хочу. Только донимают излишней религиозностью. Но это та же пропаганда, что при нашем незабвенном шефе. Тогда она была светской, а теперь наоборот. А так – один шайтан. Работы, я тебе скажу, много. – Тарек призадумался, вспоминая дословно. – Серьезное дело готовится. Силы мобилизуются и экипируются. Поймешь сам, о чем я».

– Он так хорошо устроился в силу каких обстоятельств?

– Любишь ты, Кабир, умно выражаться! – повел головой Тарек, словно ему жал воротник рубашки. – Он приехал адресно, к своим дружкам. Растрепал, какой он крутой. Мне там рекламу сделал. Приближенный Саддама-сайида, что я в определенный период осуществлял личную охрану Хусейна, и хозяин даже подарил мне белый «Мерседес», сгоревший во время американских бомбежек.

И Тарек, и Горюнов одновременно взглянули на Зорова. Один хотел посмотреть, как «пацан» отреагирует на его приближённость к такому человеку, как Саддам, а Петра интересовала степень осведомленности нового подчиненного о полковнике Тареке.

Зоров не удивился. И Горюнов погрустнел, догадавшись, что и о нем самом Мирон знает больше, чем демонстрирует.

– Алим, правда, умолчал об истинной причине такого щедрого подарка Саддама. – Тарек потер круглый шрам на тыльной стороне ладони между большим и указательным пальцами, многозначительно переглянувшись с Петром. Тот знал, что Тарек посадил приятеля Удея, сына Саддама, за что Удей прострелил полковнику руку. А «Мерседес» Хусейн презентовал в качестве извинения за неуравновешенного сыночка. – Я велел Алиму перебраться в Сирию.

Вдруг Тарек заерзал, попросил Зорова принести воды, чтобы разбавить арак до молочного цвета. Горюнов напрягся, ожидая чего-то от Тарека, которого неплохо успел узнать. И не ошибся.

Тарек заговорил тихо, по-персидски (язык своих врагов он знал хорошо):

– Я в самом деле должен все при нем говорить? Ты можешь продвинуться по службе, используя мою информацию. Зачем он здесь? Тебе не доверяют? Я так понимаю, ты не в прежнем ведомстве?

– Слишком много вопросов, – покачал головой Петр, подался к другу, попутно затушив окурок в пепельнице на кофейном столике, стоявшем между ними. – Говори все. Никаких секретов. Галиб, ну тот турок, я знаю его под этим именем, он из MIT.

– Ах ты, сука! – выругался Тарек в адрес Галиба. – Мне придется туго.

– Особенно если учесть, что он знал и мое подлинное имя, и звание, и кто я на самом деле. Сечешь, хабиби? Так-то. Тебе придется вертеться будь здоров! Откреститься от меня понадобится. Я тебе не друг и другом не был. Усек?

– Не зря я заподозрил неладное насчет этого типа. Не пошел на сближение. Видел его издалека. Теперь и не знаю как быть…

Конец ноября 2014 года, г. Стамбул

Тарек проснулся в просторной светлой комнате и увидел записку, оставленную хозяином, координатором ИГИЛ[18] Атмаджи Озбеком. Тот написал Тареку, где его найти в Гранд Базаре. А оттуда они вдвоем поедут на встречу, которую полковник ожидал уже больше недели…

Остальные гости Озбека ютились в двух других комнатах. Газовый баллон, висевший на балконе, едва обогревал квартиру. Все спали на полу, мерзли, и только полковнику из Ирака предоставили низкую оттоманку. Зимний свет падал наискосок на стену, где висела фотография хозяина в Сирии, обвешанного оружием, с воздетым к небу указательным пальцем. Он там проходил обучение в одном из специальных лагерей.

За окном виднелась мечеть. Муэдзин надрывно зазывал уже на вторую молитву. Надо было соответствовать званию религиозного фанатика, и Тарек, торопливо сделав омовение, вместе с остальными обитателями квартиры совершил положенный салят, мыслями витая далеко, думая о предстоящей встрече.

По его просьбе Алим перебрался в Сирию, обосновав это перед игиловцами в Ираке тем, что в Сирии он сможет быть более полезен в обучении новых воинов джихада. Несмотря на увлечение наркотиками, Амин оставался верен Тареку, вытащившему его в свое время из жуткой нищеты и сделавшему достойным офицером, состоятельным человеком. Тарек женил его на двоюродной сестре своей жены Бадры. В общем, всем ему был обязан Алим. А когда понял, что от его оборотистости зависит благополучие уважаемого Ясема-сайида, он и вовсе взял себя в руки. Для всех окружающих оставался расслабленным, увлеченным наркотиками, а на самом деле практически не употреблял, а понимая, что и собственной жизни, и будущности Тарека его задурманенный мозг стал угрозой, он и вовсе завязал.

С Тареком держал связь по интернету, шифруя тщательно все свои послания. По его же наущению он приехал в Алеппо, где находился тренировочный лагерь «Шейх Сулейман», состоящий примерно из семидесяти человек. По информации, полученной из Центра Тареком, именно в этот лагерь больше всего приезжало выходцев из стран бывшего СССР. Лагерь принадлежал группировке «Джейш аль-Мухаджирин валь-Ансар»[19], которая вместе с «Фронтом ан-Нусра» принимала участие в боях за Алеппо.

Алиму предстояло быть там инструктором. А сам Тарек, побывав и в Алеппо, и в Харитане, где располагался еще один тренировочный лагерь джамаата[20] «Имарат Кавказ» («Кавказский эмират»), и в Атме, в распределительном пункте, куда прибывали новобранцы, направился в Турцию для подбора кадров из прибывших в Стамбул радикалов и для участия в своеобразной сходке главарей ИГИЛ[21].

В загородном домике собрались деятели ИГИЛ[22] со всей Турции. В самом деле, Тарек добился много больше, чем год назад Горюнов в своем «сирийском походе». Но если бы Петр имел такую игиловскую биографию, он бы тоже не растерялся…

Особняк с белым ажурным металлическим забором вроде бы выглядел обычной виллой богатого стамбульца. Но был нашпигован камерами, датчиками движения. Решетчатый полупрозрачный забор мог ввести в заблуждение своей открытостью, но с дороги виднелись только мощенные розовой плиткой площадки для машин, за ними плотная живая изгородь – не продерешься, не подглядишь. С другой стороны – огромная веранда над Босфором с зонтиками от солнца, вмонтированными в бетонные круглые подставки, чтобы не улетели от ветра. Сейчас, осенью, зонты были сложены и напоминали каждый в отдельности пику Дон Кихота.

Выросший в нищете, Тарек паталогически страдал от нехватки образования и наверстывал упущенное в зрелые годы. Собрал приличную библиотеку в том доме, который разбомбили американцы и где сгорели и жена с дочерями, и библиотека, и тот самый известный «Мерседес» от Саддама. Он читал и «Дон Кихот» Сервантеса, изумляясь сумасбродству идальго, а увидев напомнившие пики сложенные зонты, подумал, что в наше время с Дон Кихотами только так – закатают в бетон, и никто не станет выслушивать их нравоучения. Он с пикой, а ему из «Стечкина» в лоб.

Собравшиеся мужчины выглядели, пожалуй, даже чересчур солидно. Никаких тебе бород, фанатичного блеска в глазах! Только у двоих в руках Тарек заметил четки. Их всех можно было охарактеризовать как менеджеров среднего звена, банкиров, портовых инженеров. Солидные костюмы темных оттенков, рубашки, галстуки. Озбек, к счастью, предупредил Тарека о дресс-коде, и он не испытывал неловкости.

По сути эти люди и были управленцами – менеджерами войны и смерти, далекими от религиозности, как неандерталец от фуги Баха. Планирование, мотивация, контроль, организация – все как в солидной фирме. Только на выходе не продукция, а цинковые гробы, которые они переправляют родственникам, чьи дети, мужья погибли в чужой стране за мнимое толкование Корана, за черный халифат и власть бандита-халифа, за похищенные в сирийских музеях и церквях ценности, посланные через Турцию на Запад коллекционерам за немалые деньги. Отправляли цинки не всегда, чаще безымянные, без документов тела растаскивали по косточкам одичавшие собаки в зоне боев, а белые обглоданные черепа безглазо взирали на белое сирийское солнце. Счастье из пустых глазниц не лучилось. Остались дома матери, отцы, жены, дети, живые, родные, осиротевшие, порицаемые соседями, что воспитали боевика. И нет райских кущ, а есть застывший в разверстых глазницах страх, предсмертный и запечатлевшийся навсегда.

Смерть за веру – святость во все времена. Никто не отменял величие подвига – умереть за Родину, за веру, за семью, за честь! Радикальные исламисты опошлили и это.

Тарек считал, что его сын Наджиб погиб именно так, отдав жизнь за Родину и за семью. Стиснув в кулаке военный медальон своего сына, Тарек вечерами молился ему как святому, разговаривал мысленно с ним. Но не хотел принять бессмысленные смерти в Ираке, в Сирии, произошедшие во имя того, чтобы эти (Тарек исподлобья окинул взглядом «менеджеров») наслаждались осенним вечером у Босфора, ели и пили, приезжали сюда на роскошных японских и немецких машинах…

Души погибших не будут свидетельствовать о рае. Отнюдь! Они могут свидетельствовать только о глупости их обладателей. Да и есть ли души у людей, способных отрезать голову другому человеку, пытать, издеваться над стариком – директором музея, над ребенком, женщиной, монахинями, разорять чужие храмы?

Тарек прошел войну, повидал всякое, да и после войны работал не в богадельне. Слыл человеком жестким и даже жестоким, но он не принимал идеологию черного халифата, считая ее сродни фашистской. Чем не та же расовая теория, теория превосходства? Только вместо расы «правильный» ислам. В свое время именно арабы поддерживали Гитлера, они создали организацию наподобие «Гитлерюгенда» – «Al Futuwwah». Тогда уже подбивали молодежь на агрессию, выбрав возрастную категорию, благодатную для обращения в свою веру. Дисциплина, обучение стрельбе из всех видов оружия, конспирация – какой мальчишка и юноша откажется от игры в войну, да еще с настоящим оружием, когда у тебя власть в руках, пахнущая порохом и страхом более слабых?

В конце тридцатых и в первой половине сороковых аль-Хусейни[23] усердствовал. Власть и тщеславие – вот что было движителем этого человека. Что движет нынешними провокаторами? Они также привлекают молодежь и вооружают ее, обещают праведную жизнь и рай после скорой смерти. А никто в смерть не верит, особенно молодые… Но все-таки как им удается так воздействовать на людей, что они едут как зомби в Турцию, затем в Сирию, в Ирак? С одной стороны, у современной молодежи большая степень информированности – доступ ко всем возможным источникам – телевидение, интернет. А с другой – в этом и заключено зло – через интернет как раз и вербуют бойцов для черного псевдохалифата. Компьютерные сети окружены ореолом истины в последней инстанции, дескать, нет там цензуры. Зато есть ощущение сопричастности к истине, которая для избранных, тех, кто «понимает», создает абсолютное доверие ко всему там написанному. И всеобщая недообразованность мешает здраво рассуждать. Cui prodest?[24]

«Кто в этом мире станет так настойчиво бороться за души других? – рассуждал Тарек. – Со своей бы разобраться. Да еще армии сколачивают…»

Он сел за столик на веранде вместе со своим координатором. Суть загородной встречи заключалась в том, что «менеджеры» общались друг с другом. Прямо конференция по обмену опытом!

Подходили и к ним, знакомились, обсуждали с Озбеком что-то про автоматы для Ваиза и Джари, находящихся в Бухаре. Как обеспечить их «длинными стволами» и не засветить.

Тарек понимал, что Ваиз и Джари – это не подлинные имена, а псевдонимы, которыми боевиков-радикалов называли в учебных лагерях Сирии для конспирации. Вычислить их по таким именам практически невозможно. Только если отследить по переписке, по СМС, по интернету. В любом случае сам факт, что эти парни собираются вооружиться в мирном городе «длинными стволами», принесет много проблем властям Узбекистана.

В дальней части веранды, у самой воды, готовили шиш-кебаб, замариновав баранину в йогурте – так она становилась гораздо мягче. Дымок от стационарного мангала то стлался по-над водой, то ветерком его загоняло на веранду и раздразнивало аппетит. Тарек озяб от ветра, хотелось пересесть поближе к мангалу и погреть руки – от углей исходил сухой ровный жар. Он так и сделал: прошел к ажурному парапету и, облокотившись, стоял рядом с мангалом, ощущая жар боком и глядя на пролив.

Вдруг он почувствовал что-то тревожное… Обернулся. На веранду в этот момент вышел мужчина в шикарном костюме, темно-сером, с легким блеском ткани, поверх пиджака была легкая куртка, кожаная, отличной выделки. Мясистый нос и низкий лоб не портили его, даже, пожалуй, придавали некую мужественность смуглому лицу.

Тарек отвернулся, без труда вспомнив, где видел этого фактурного турка. Теперь он думал как быть: подойти, поприветствовать, напомнить об их встрече в Багдаде? Или… Полковник припомнил, что Кабира не слишком обрадовал визит турка. Что, если у них контры? Не стоит так рисковать до выяснения у Центра деталей общения Кабира и носатого турка.

Бочком, бочком, словно любуясь видами Босфора, Тарек, не поворачиваясь лицом к турку, но краем глаза держа его в поле зрения, добрался до Озбека.

– Атмаджи, мне надо уехать. Есть срочное дело. Еще утром планировал, но не знал, что тут все так затянется. А отсюда не свяжешься ни с кем. – Тарек достал из кармана выключенный мобильный телефон и потряс им с досадой. – Важный разговор, понимаешь?

Из-за конспирации присутствующие не принесли телефоны с собой или держали их выключенными, поврозь с сим-картой и батареей.

– Слушай, я ведь хотел познакомить тебя с интересными и полезными людьми, – разочарованно вытянулось и без того узкое, продолговатое лицо Озбека. – Что за срочность?

– Надо успеть до семи связаться с моим командиром в Алеппо. Иначе у меня будут неприятности, – Тарек решил напустить побольше туману, лишь бы уйти быстрее.

Декабрь 2014 года, г. Ростов-на-Дону

– Ты когда-нибудь видел, как кот ловит мышь? – неожиданно спросил Петр, когда Тарек закончил рассказ о своей встрече с Галибом.

– Как-то не ставил перед собой задачу наблюдать за животными. Хватает заметок из жизни людей.

– Занимательно, – Горюнов поерзал на диване и непроизвольно погладил себя по плечу: побаливало от стылой морозной погоды. – Кот бьет мышь лапами, перекидывает через себя. Ну и у мыши свой шкурный интерес – выжить. Она притворяется мертвой: закатывает глаза, пасть приоткрыта, лапки кверху. Молится своему мышиному богу, чтобы кот охладел к ее персоне и не слишком покалечил. И ждет, ждет. А кот все еще катает «труп», подминает под себя так, что мышь слышит биение сердца своего убийцы. И ждет, когда стоит попытаться рвануть во все лопатки. Один шанс на тысячу, что сбежит. А иначе кот несколькими игривыми движениями переломает кости и хребет, – Горюнов помолчал, перекатывая сигарету из угла в угол рта. – Я сам был в роли этой мыши.

– Судя по всему, ты попал в тот один процент. Или кот не столь проворный?

– Отнюдь! Речь о нашем общем теперь знакомом. – Горюнов сказал, а сам подумал: «Кто шуровал под личиной кота, это еще большой вопрос». На поверку Петр оказался интеллектуальной мышью. Сделал Галибу козью морду. Интересно, турок хоть получил нагоняй от руководства? Может, в должности его понизили? По идее, он теперь должен рвать и метать от злости, хватать лапами воздух.

– Я гляжу, у тебя побрякушка Зарифы, – указал желтым прокуренным пальцем Тарек. – Никак не успокоишься?

Горюнов в самом деле достал из кармана браслет Зары еще в начале разговора и перебирал в руке, как четки. Спохватившись, спрятал его в карман. Поразмышлял, нужно ли говорить, и все-таки сказал:

– Это он ее… Не сам лично. Но с его прямого приказа.

– Хочешь, я его придушу? – ласково спросил Тарек.

Поглядев в глаза иракца, Петр понял – тот не шутит, да и знал, что он способен. На его руках хватало крови. Но в то же время Горюнов не сомневался: Тарек не будет совершать поспешных и необратимых поступков даже из большой любви к Кабиру Салиму.

В преданность и любовь Тарека Петр, конечно, не верил. Слишком опытный и битый жизнью этот полковник Ясем Тарек. Он также пребывал в роли мыши до сих пор. Правда, кот, к которому он попался в лапы, оказался умным, и с ним удавалось договориться до поры до времени. Тарек нашептывал в мохнатое ухо ласковые слова и информацию, где сметана и сосиски. Араб сам кормил кота. И всех все устраивало. Но в любой момент коту может показаться, что его обманывают, или мышь взбунтуется.

– Успеется. Надо прикинуть, что мы выгадаем, если ты с ним войдешь в контакт, – Горюнов вдруг почувствовал себя в шкуре Александрова – каково это принимать решения, которые не только влияют на судьбу разведчика, но и, вероятно, на серьезные внешнеполитические решения в обозримом будущем.

– О ком вы говорите? – поморщился Мирон. – Кто этот турок?

– Он служит в MIT.

– Любопытно, – Зоров почесал затылок, взъерошив аккуратно уложенные черные волосы. – Что же, он пришел открыто на эту встречу игиловцев?

– Ну почему открыто? Не сомневаюсь, какая-то легенда у него имелась, – Горюнов закурил новую сигарету и выпил арак с навязчивым анисовым вкусом. – Хорошо бы узнать какая. И под каким именем он там крутится. Еще лучше было бы сфотографировать его на фоне всех этих, в костюмчиках, чтоб уж если скомпрометировать, так наверняка.

– Обижаешь, – Тарек тоже выпил и закусил фиником. – Твои снабдили меня хорошей миниатюрной камерой. Все их рожи в цифровом формате я переслал в Центр, в том числе и Галиба… Чего ты боишься? – Тарек задумчиво посмотрел на опустевшую бутылку из-под арака.

– Опасаюсь, – Горюнов хмурился, пытаясь просчитать возможные варианты. – Он не поверит, что я приблизил к себе человека, обстряпываю при нем дела в цирюльне, а он, этот человек, ни сном ни духом…

– Но так ведь и было три года, – развеселился вдруг Тарек, хлопнув себя по колену.

– Короче, я не могу сейчас единолично принять решение, – Горюнов покосился на Мирона. – На месте Центра я бы тебя и вовсе отозвал. Игра с Галибом может стать слишком опасной. Не заметишь, как окажешься в турецких застенках. Они достойные правопреемники Османской империи в том, что касается методов воздействия на арестованных, – он вспомнил о Дилар, которую арестовали и довели до предательства, да она к тому же была беременна Мансуром. Мысль о сыне еще больше омрачила Петра. – В случае, если Центр начнет настаивать на контакте, невзирая на твою ценность для нас, надо будет максимально обезопасить тебя надежной легендой. Особенно по поводу общения со мной. Это камень преткновения. Галиб, прежде чем затевать какие-нибудь дела, будет тщательнейшим образом проверять. Обжегшись на молоке, станет дуть на воду. Ты ведь поживешь в Ростове хотя бы несколько дней? Как ты обосновал свой отъезд в Россию? – Петр покачал головой. – Если Галиб узнает об этой поездке…

– Я работаю по вербовке кадров для ИГИЛ[25], и мой визит сюда вполне обоснован, в том числе и для Галиба. Я должен встретиться здесь с двумя потенциальными кандидатами, перед тем как они поедут в Турцию, а оттуда в Сирию. Одно дело общение с ними по интернету и совсем другое – личный контакт. Не надо на меня так смотреть. Я, разумеется, информировал Центр и об их установочных данных, и о месте встречи, и даже о паролях, которые будут произнесены при встрече. Я просил сделать так, чтобы их не брали тут в Ростове, да и вообще, лучше воздержаться от ареста. Иначе я засыплюсь. Не хотелось бы. Только начал копать. Надо побольше наработать связей, адресов, подлинных фамилий. Они ведь так любят скрываться за арабскими псевдонимами, будь то узбек, татарин или кавказец. Все они Абдуллы, Мохаммеды и тому подобное. Попробуй их потом вычисли. Да и в тренировочных лагерях парни, которых готовят для диверсионной работы в России или других странах, носят маски все время. Их лица видят только командиры.

Горюнов хмыкнул удовлетворенно, понимая, что такая конспирация в собственном лагере говорит о серьезном страхе перед разведчиками, внедренными в ряды радикалов. Петр сам внедрялся и догадывался, что он не один такой. Теснят боевиков в их логове, теснят.

– И главное, – Тарек потер шрам на тыльной стороне руки между указательным и большим пальцами – памятку от Удея. – На этом сборище, до появления Галиба, я услыхал крем уха, что в Россию, на Кавказ, сейчас заслана группа, подготовленная в Сирии. Они скоро начнут действовать. В ближайшие месяцы. Их задача на данный момент аккумулировать средства, оружие.

– Ты сообщал об этом в Центр?

– Разумеется.

Горюнов понял, что благодаря этой информации они с Зоровым сейчас здесь. Александров хотел, чтобы он получил сведения из первых рук. Дело не терпит отлагательств, а пока сведения передадут в Управление по борьбе с терроризмом, да еще переведут с арабского, да еще начнут фильтровать информацию, дабы не вывести никоим образом на источник… Время утечет безвозвратно.

Неспроста генерал пошел на то, чтобы организовать этот контакт.

– Детали, хабиби, нужны те детали, которые выведут нас на этих типов. Кавказ большой.

– Если начну расспрашивать, меня заподозрят. За такие вопросы не только язык, но и голову отрежут.

– Ну ты, по-моему, никогда не был робкого десятка. Да и умеешь спрашивать так, чтобы комар носа не подточил. Что еще? Есть хоть какие-нибудь зацепки? – Горюнов посмотрел на наручные часы и на опустевшую бутылку.

– Ну если считать это зацепкой… – Тарек задумчиво собрал лесенкой морщины на лбу, где еще заметна была светлая незагорелая полоска от ношения гутры – без платка он выглядел в глазах Петра словно бы неодетым. – Я так понял, что один из этой группы был в 2012 году в Египте и учился там в мечети языку и углубленно осваивал ислам.

– А кроме года? Может, месяц? Название мечети?

– Слишком много хочешь. Какая-то каирская мечеть… Да, и вот еще… Ваиз и Джари – эти двое в Бухаре.

– Какая связь с нашими делами? Где Бухара, а где Кавказ.

– А те двое обучались вместе, в одном тренировочном лагере в Алеппо, в 2013 году. Ты же был там как раз в 2013 году.

Уже когда Тарек заговорил о банде в России, на Кавказе, члены которой прошли обучение в Сирии, Мирон затаил дыхание, а уловив, что новый шеф тоже побывал в Сирии, и вовсе окаменел – само внимание.

– Я был в Эр-Ракке, – неохотно при Зорове напомнил Петр. – Считаешь, Ваиз и Джари могут знать что-то о наших клиентах?

– Дело за малым – найти Ваиза и Джари, учитывая, что их имена – псевдонимы.

– Ты сможешь под благовидным предлогом выйти на тех, кто обсуждал проблемы этих боевиков в Бухаре и на Кавказе и вывести их на откровенность? Кто там из Турции руководит нашими доморощенными боевиками? Это один и тот же человек?

– Ты мне даешь поручение? – в голосе Тарека звучали ядовитые нотки. Он уже понял, что Горюнов не имеет полномочий, как прежде, и подначивал.

– Иди ты, хабиби! – беззлобно послал Петр, с досадой вспомнив, что и в самом деле не может ни о чем просить агента. Только Александров через Эмре или еще через кого-то, с кем на связи Тарек, о ком Горюнов и знать-то не должен. – Мне надо связаться с руководством, и тогда… Черт возьми, теперь все затянется. А что бы ты делал как контрразведчик на моем месте?

– Бывший контрразведчик. Последние годы я служил в ССБ, как ты знаешь. А там наша работа сводилась к принятию более грубых решений. Схватить, допросить, охранять. Это как если бы охотничья собака и сторожевая.

– В ССБ ты был сторожевой? – с усмешкой спросил Горюнов. – Похож. Особенно усы.

– Не зли меня, хабиби! Я имею в виду по уровню интеллектуальности задач в Мухабарате и в ССБ. Короче, есть у меня в Египте люди. Тестюшка организует. Разузнают, что смогут, прочешут мечети.

– Тестюшка твой ведь из ХАМАС? Они с ИГИЛ[26] вроде бы одной крови.

– То, что сунниты и в чем-то радикалы, – да. А остальное… У хамасовцев сейчас проблема, их молодняк рвет в ИГИЛ[27], подпав под болтовню пропагандистов. Их не просто сманивают, а грозят, когда захватят Израиль, разобраться и с ХАМАС. Брат моей жены поддался пропаганде, да так и пропал безвестно, дорогой тесть не позволил ему вернуться. А парень все же понял, куда влип…

– Жестоко, – вздохнул Горюнов, прикидывая, как сам бы поступил в такой ситуации, соберись его сын участвовать в джихаде.

– А как твой сын? – вдруг спросил Тарек и, когда Петр с недоумением посмотрел на него, то пояснил. – Ты же говорил…

– Не припомню, – холодно отрезал Петр по привычке таить все связанное с личной жизнью от кого бы то ни было. Но Ясем смотрел открыто. – Он упрямее ослика, – решил отшутиться арабской поговоркой Горюнов, что, в общем, отражало действительность. Ему хотелось поделиться с кем-то своей озабоченностью по поводу перспектив Мансура в нелегальной разведке, вернее, как он считал, их отсутствия. Но не с Тареком.

– И ничуть не жестоко. Пусть знают, что обратной дороги нет. Билет лишь в один конец, – араб пригладил усы, и взгляд его стал совсем саддамовский, из-под бровей, темный, свирепый. Горюнов помнил этот взгляд Хусейна, когда иракский лидер выступал по телевидению и чехвостил персов или израильтян. – Хочешь победить врага – воспитай его детей. Воистину! Они воздействуют на молодежь, выхватывают ее из привычной среды. И среда, как болото, благополучная. Скучно им, понимаешь, живется, не хватает остроты ощущений. Или наоборот, терять нечего. А вообще, к шайтану их всех! Слушай, а водки в этой вашей берлоге нет? Где ваше русское гостеприимство?

– И правда, – Горюнов повернулся к Мирону и спросил уже по-русски. – Где водка?

– Товарищ полковник, ну что вы? Мы же на конспиративной квартире. Вы же знаете правила. Вы что, шутите?

– О таких вещах я не шучу. К тому же когда речь идет о моем старом багдадском друге.

– Вы уже и так выпили, я закрыл на это глаза. Но устраивать тут пьянку… – Мирон покашлял от растерянности.

– Кто говорит о пьянке? Не поверю, что тут нет заначки, – Горюнов обвел взглядом комнату. – Хотя лучше сбегай купи. Мы не будем одалживаться, – он достал из кармана бумажник и вручил несколько купюр Мирону. – Не ломайся ты как барышня!

– Товарищи, вы же мусульмане! – почти взмолился Зоров, чувствуя, что с этими полковниками он наверняка попадет в переделку.

Оба отмахнулись похожими движениями. «Чертовы арабы! – мысленно охарактеризовал их Мирон и поймал себя на том, что назвал и Горюнова арабом. – И в самом деле, его не отличишь. Вот ведь вжился в образ».

– Если не можешь остановить безобразие, возглавь его, – на корявом русском провозгласил Тарек и перешел на арабский. – Так, кажется, говорил ваш полководец Суворов?

Горюнов рассмеялся:

– У тебя каша в голове. Это Макиавелли говорил и в другом смысле: «Не можешь победить толпу, возглавь ее».

– Вот-вот. Ты, юноша, должен уважать наши седины. Мы, возможно, никогда не встретимся с Кабиром. Надо же как-то отметить его благополучное возвращение на Родину и наше с ним сотрудничество.

В следующие часа три Мирон наблюдал, как эти арабы пили. За окном повалил снег. В комнате стало совсем темно. Зоров задернул шторы и включил свет. Эти двое вроде бы не пьянели, но их арабский становился все менее понятным для майора. А они прекрасно понимали друг друга. Курили, пили, хрипло хохотали над одними им понятными шутками, переходили вдруг на персидский и снова смеялись. Зоров смотрел во все глаза на шефа, таким его он себе совсем не представлял.

Затем внезапно разговор снова вернулся в абсолютно трезвое русло, как будто им надоело играть роль пьяных и настало время поговорить всерьез. Зоров не успевал отслеживать мгновения, когда происходили метаморфозы.

– Сколько времени у тебя займет запрос в Египет? – спросил Горюнов.

– Терпение – ключ к облегчению, – отшутился Тарек. – Как только, так сразу, как любят говорить русские. Да не сердись! Сделаю как можно быстрее. Но сам же понимаешь, если торопиться, значит, действовать в открытую. А это чревато. Пойдет слушок, что искали по школам при мечетях. Нет, тут надо на цыпочках. Да еще и вопрос с этим Галибом… Как бы мне и в самом деле не пришлось сворачивать все дела в Стамбуле. Вдруг он все же меня там видел? Вдруг сам выйдет на меня? Сделать вид, что я его не узнал? В общем, предстоит думать и думать. Твоему Центру, – добавил он с улыбкой.

– А что если такая версия? Кабир тебя кинул, цирюльня в долгах, и тебе пришлось сбежать из Багдада, поскольку денег нет, и ты подался в ИГИЛ[28], – вмешался в разговор Зоров. – Ты очень зол на хозяина цирюльни. Мечтаешь отомстить, но не можешь его никак отыскать. Должно сработать.

– Вряд ли, – подумав, ответил Горюнов. – Слишком откровенная попытка откреститься от меня. Вот если, наоборот, он с пеной у рта будет убеждать Галиба, какой я чудесный парень, спас его несколько лет назад, когда за ним гнались американцы. Утверждать, что Кабир стал бы отличным командиром – верный, опытный, повоевал в ИГИЛ[29], но что-то у него там не заладилось. Вернулся в Багдад. Ну чего ты? – он заметил ироничный взгляд Тарека.

– Не знал, что за тобой водится дар восхвалять самого себя. Не волнуйся, я найду слова для проклятого врага, чтобы восхвалить друга. Хотя согласен с твоей подачей наших взаимоотношений. Нам оставалось только пожениться, чтобы закрепить наши теплые взаимоотношения.

– Старый ты… – выругался Петр. – Я тебе дело говорю.

Январь 2015 года, г. Бухара

Частный дом находился в старом районе Бухары среди узких улочек, по которым когда-то ходили ослики с тюками с товаром. Немногое изменилось. Глинобитные дома перемежались с кирпичными двух– и трехэтажными, покрытыми трещинами из-за подземных толчков.

Уже неделю Горюнов с Зоровым околачивались в Бухаре в этом частном доме, но пока обусловленная встреча не состоялась. Несколько раз Петр ходил по адресу, оговоренному через турецкого куратора Ваиза и Джари. И хозяйка в традиционных цветастых шароварах и платье повторяла, что они еще не вернулись из Гиджувана. Хозяйка показалась Горюнову слабоумной. У молодой девушки подергивалось смуглое лицо, один глаз косил к переносице, говорила она невнятно, путано. Петр даже засомневался, понимает ли она его корявый узбекский? Хотя другие понимали. В том числе и хозяин лачуги Фатхулла, у которого они сняли с Зоровым комнату. Особенно когда Горюнов, назвавшийся Кабиром, предложил оплатить съем вперед и долларами.

Еще большую симпатию у Фатхуллы вызвала набожность нового жильца, когда тот выяснил у него направление на Киблу и стал пять раз на день совершать намаз, разложив старый молельный коврик. Его Горюнов приобрел на местном рынке, разыскав потертый, не новый. Свой он оставил в Багдаде.

Зоров изображал американца. Но только изображал. Въезжал в Узбекистан он как русский. Так решило руководство.

Генерал Уваров, непосредственный начальник Горюнова, лично утверждал план нынешней командировки. И его идеей было выдать Мирона за американца.

– Не похож он ни на араба, ни на турка. Как считаете, Петр Дмитрич? – Анатолий Сергеевич, сухощавый, высокий, чуть сутуловатый, с седой короткой стрижкой, которая его не старила, поглядел на стоящего перед ним Зорова поверх узких очков с дымчатыми стеклами. – А вот если американский акцент изобразит, то вылитый Джон или Сэм. Набожный араб и американец – чем не представители ИГИЛ[30]? Ваш человек в Турции не выяснил подлинные имена и фамилии узбеков, но устроил так, что с ними можно связаться. Вот и пойдете на контакт. Раз они обучались в Сирии вместе с боевиками с Кавказа, вам предстоит выяснить у них детали, имена, приметы – все возможное, чтобы мы смогли их обнаружить у нас на территории и… – Уваров сжал сухой крепкий кулак, словно душил кого-то за длинную узкую шею.

– Товарищ генерал, а что, если связаться с руководством узбекской СНБ[31]? Пусть задержат этих субчиков, допустят нас к допросам. А мы… – Зоров осекся, увидев, как Горюнов и генерал, улыбнувшись, переглянулись.

– Узбеки неплохо работают по нашему направлению, я имею в виду борьбу с террористами, – генерал перестал улыбаться и вернулся за письменный стол. – Они очень увеличили свой штат по сравнению с советскими временами. Пять тысяч – это только бригада спецназначения. Но есть сложности. Нынешняя структура напоминает ССБ Ирака – вам это должно быть знакомо, Петр Дмитрич. Тотальный контроль на каждом предприятии и в организациях. В общем, это бывает на пользу, – он посмотрел на Горюнова, тот согласно кивнул и подсказал:

– Для контрразведчиков. А не для нашего брата.

– Ну вы теперь в нашем лагере. Да и вообще, разрабатываем не разведчиков, а террористов. Так вот Каримову не привыкать бороться с исламистами. Когда Союз развалился, они из всех щелей полезли. Исламское движение Узбекистана они вытеснили за границу. А вот «Хизб ут-Тахрир» ушла в тень. Теракты, взрывы. Они со всем этим хорошо знакомы и настороже. Так что и вы там не светитесь. Не хотелось бы, чтобы вас задержали и чтобы нам пришлось вас вытаскивать.

Горюнов наклонил голову, скрывая улыбку в отраставшей бороде (он уже готовился к командировке в Бухару и встрече с игиловцами). Подумал, что много лет работал, вовсе не рассчитывая на чью-то помощь, автономно. Если бы схватили, одна задача – ни в чем не признаваться. Только матери потом сообщат, может быть, что сын пал смертью храбрых или пропал без вести. Во втором случае есть надежда: вдруг все-таки вытащат путем хитрой игры – спецоперации. Или, узнав, где он, начнут действовать в открытую. Но это скандал. И все равно могут не выпустить живым.

– Скандал ни к чему, – продолжил Уваров, сделав вид, что не заметил гримасничаний полковника. – Действуйте тихо, конспиративно и по линии ИГИЛ[32], как вас проинструктировал товарищ из Турции, – он подмигнул Горюнову, подразумевая Тарека. – И само собой, по линии ФСБ. Никаких случайных знакомых – ими могут оказаться сотрудники местной СНБ. Связь по интернету в экстренном случае. У них там выборы на носу, меры безопасности усилены на порядок. Не забывайте это. Вы, Петр Дмитрич, привыкли действовать аккуратно, но решительно. Вы отвечали сами за себя. Здесь ситуация немного другая. Прислушивайтесь к рекомендациям майора Зорова там, где речь идет о нашей специфике и вопросах законности действий.

– Если я не ошибаюсь, нас ведь поджимают сроки?

– Но это не значит, что надо применять жесткие методы, – отрезал Уваров, понимая, куда клонит Горюнов.

– Ну до ликвидации дело, надеюсь, не дойдет, – было непонятно, всерьез он или шутит.

– Вы это бросьте, Петр Дмитрич! Мне нужен результат, но желательно бескровно, с обеих сторон. Вы должны уехать из Бухары мирно, мы даже пока не будем сдавать СНБ этих Ваиза и Джари, чтобы не всполошить наших местных игиловцев. Пройдет информация об арестах в Узбекистане, и боевики, те, что у нас на Кавказе, могут залечь на дно. Не хочется усложнять себе жизнь. Да, и ведь вы полетите в Бухару на самолете как туристы, паломники, без оружия.

– А жаль! – вздохнул Горюнов. – Мне бы с моим иракским ТТ. Хотя справлюсь и без него в экстренной ситуации.

– Не сомневаюсь, – мрачно кивнул Уваров. – Вот уж, пожалуйста, без экстремальных ситуаций. Избегайте их всячески. Это приказ, товарищ полковник.

У Горюнова с Уваровым возникла обоюдная симпатия сразу же, в первую их встречу, когда Петр только проходил собеседование. Горюнов посчитал, что этот серьезный, уравновешенный и в чем-то даже аристократичный генерал хорошая замена кругленькому Александрову. А сам Уваров в новом сотруднике увидел себя, когда был помоложе. Он также перешел в ФСБ из разведки, разве что легальной.

Анатолия Сергеевича несколько насторожили угрюмость и сарказм полковника и, пожалуй, его сильный арабский акцент. Но не оттолкнули. Напротив, Уварову хотелось общаться с этим человеком и вне службы, такой в Горюнове заключался магнетизм.

– В общем, девиз нашей командировки – тихо и быстро, – заключил Зоров, довольный предстоящим мероприятием.

Уже в самолете, летящем в Бухару из Москвы, Зоров, склонившись к подремывающему Горюнову, начал выяснять, как будет к нему обращаться Кабир в Узбекистане.

– Рон. Как тебе такое сокращение? Вполне американский вариант, – сонно пробормотал Петр.

– Никогда в голову не приходило, что можно так испоганить мое древнегреческое имя.

– Ты обиделся?

– Удивился. И мне, в общем, нравится. Мать меня называла Роня.

– А что в переводе Мирон означает?

– С греческого? Источающий благовоние, благоухающий. Что ты ржешь?

Они перешли на ты по просьбе Горюнова еще после командировки в Ростов.

– А я думаю, что оно от персидского, в таджикском варианте Миран – эмир, повелитель, – перестал улыбаться Петр. – Арабский у тебя вполне, но американский акцент тебе удается отменно.

– Я окончил английскую спецшколу, – состроил горделивую физиономию Мирон. – Слушай, а как ты объяснишь мое присутствие при встрече? Ведь им сообщили, что приедет один.

– Мы же обсуждали… – приоткрыл один глаз Горюнов и глядел раздраженно. – Я и пойду один сперва. А потом, когда они убедятся, что я тот, о ком их информировали из Турции, тогда подключим и тебя. Одна голова хорошо, а две лучше. Только если вторая голова, запасная, дает выспаться первой, основной и более умной, то это еще лучше.

– Фу-ты ну-ты, ножки гнуты! – отреагировал Мирон, уже начиная привыкать к манере Горюнова постоянно всех подкалывать.

Оказавшись в тесной комнате в бухарском доме, Мирон четко следовал легенде, лопотал только по-английски. Ведь дом Фатхуллы Горюнов выбрал не случайно, по совету Тарека. Фатхулла наверняка шпионил за постояльцами. Поэтому «американец» оставался американцем в любое время дня и ночи.

Тарек разжился адресом Фатхуллы, Ваиза и Джари у некоего Джумаева, околачивающегося в Турции уже не первый год. Он торговал тканями на рынке, а по совместительству работал на ИГИЛ[33], курировал узбекское, родное ему направление. Сам он был выходцем из Исламистского движения Узбекистана.

Хитрый Тарек связался с ним через несколько дней после приезда из Ростова посредством Озбека. Это не вызывало никаких подозрений, поскольку Тарек присутствовал на той знаменательной встрече за городом на вилле с террасой над Босфором и даже познакомился с Джумаевым, пусть и шапочно. Доверие уже не требовалось завоевывать.

Тарек встретился с Джумаевым в Капалы Чарши[34], в задней комнате, за его лавкой с тканями. Оба разговаривали по-турецки. Сидели за маленьким квадратным низким столиком, пили чай из узких пузатых стеклянных стаканчиков. Тарек хотел закурить, но Джумаев показал сухим, тонким, напоминающим коготь орла пальцем на ткани, громоздящиеся на стеллажах:

– Дымом пропитаются, уважаемый Басир.

У Джумаева в углу стоял на небольшом холодильнике ноутбук. На мониторе шли новости. По сообщению агентства САНА, в провинциях Алеппо и Дараа шли боестолкновения боевиков с армейскими подразделениями. В Аль-Бабе, в населенных пунктах Расм Аль-Кабир, Расм Аль-Кама, в городе Дараа… Бравурно сообщалось об уничтоженных пикапах, оборудованных крупнокалиберными пулеметами, в том числе и возле аэродрома Ан-Нейраб. Правительственные войска осаждали укрепрайоны «Джебхат ан-Нусры». И все в таком же духе.

«Мелочевка, – подумал Тарек. – Уничтоженные машины победу не принесут. Бить надо не только по радикалам, но и по финансистам. Машины боевикам новые подгонят. А вот Джумаев этот не так прост. Информацию хочет получать объективную. И сирийцев слушает, и турецкие новости. Вычленяет, анализирует. Неспроста этот торгаш удостоился приглашения на ту загородную виллу. Ценный для ИГИЛ[35] кадр».

Исходя из того, что Джумаев выходец из Исламистского движения Узбекистана (об этом Тареку между делом сообщил Озбек), Тарек предположил, что он наверняка в розыске, и не только в Узбекистане, но и в России. Руководит своим узбекским направлением дистанционно, а это не всегда действенно, надо лично подбадривать людей, усердствующих на пути Аллаха, и он, скорее всего, не откажется иметь доверенного посредника, а ушлый Басир Азар готов ему предоставить такого человечка.

Тарек не ошибся в своих расчетах. Прикинув, что посредник готов сотрудничать не за слишком большой бакшиш, Джумаев начал наводить мосты в попытке узнать, а какой интерес, кроме финансового, «человечку» помогать.

– Разве он именно в Узбекистане живет? Из России поедет? Ему это зачем и тебе?

– Вот ты сказал «бакшиш», – начал издалека Тарек. – И тут персы руку приложили – их словечко. Вот уж кого не люблю… Воевал против них. Мой человек – дельный парень. Он мои дела в России решает, на связи с агентами, а чтобы не простаивал, получил приработок – пускай съездит. И потом, я тебе сейчас помогу, а ты мне как-нибудь после.

Джумаев думал какое-то время, собирая морщины на лбу и продольные, около губ, на смуглом сухом узбекском лице. Черные глаза словно маятники – туда-сюда.

– Что мне с этого? Я только финансово теряю.

– Ну бесплатно мой парень не поедет, – Тарек встал, потоптался, разминая ноги, затекшие от сидения за низким столиком, огляделся по сторонам, прошелся по подсобке, делая вид, что собирается уходить, раз не получается договориться.

– Ты хочешь, чтобы я выдал тебе адрес моих людей, дал к ним пароль и в то же время ничего не рассказываешь о своем человеке. Он знает узбекский?

– И узбекский. Немного. Вообще, он араб. Воевал в Сирии. Был в Эр-Ракке еще год назад.

– Ну это слишком общие сведения. А оружие достать он сможет?

– В России без проблем. А вот в Бухаре, – Тарек потер щетинистые щеки, – навряд ли. А собрать ВСУ запросто[36].

– Ну мои ребята тоже способные технари. Связь я и так с ними держу по интернету. Зачем мне этот посредник?

– Не хочешь, не надо, – отмахнулся Тарек. – Просто предложил. Деньги им передать или еще чего. Нет так нет. Мне же проще. Мой араб человек серьезный. Попусту его дергать не стану. Так даже лучше. А что торговля? Бойко идет? Может, мне тут тоже обзавестись торговой точкой? Хотя я скоро, наверное, вернусь в Алеппо. Там я готовлю бойцов для боев в Ираке. Я же родом из Ирака, обстановку на родине знаю хорошо, вот меня и попросили. Спасибо за чай, дорогой Наримон.

– Постой, – Джумаев задержал руку Тарека, протянутую для рукопожатия. – Постой, – повторил он, что-то решая для себя. – Ну, допустим, деньги я им давно обещал. Надо передать. Но он в самом деле надежный?

– Дорогой Наримон, поверь моему слову.

– Ну если что, с тебя спрошу. Деньги немаленькие, – засмеялся узбек несколько натянуто. – Я сообщу своим людям о предстоящем визите… Как, ты сказал, его зовут?

– Кабир.

* * *

Горюнов, прищурившись, посмотрел на почти пятидесятиметровый минарет Каляна – главной соборной бухарской мечети. Над ним по размытой голубизне неба, почти весенней, а вовсе не январской, рвались на ветру облака, стремительно перемещающиеся, подсвеченные солнцем – лимонно-серые, с розовыми подпалинами. Петр взглянул на часы. Ваиз опаздывал.

Ветер трепал полы короткого плаща Горюнова и отросшую бороду, надоевшую ему еще в Сирии. Теперь, правда, в такой пронизывающий сырой холод растительность на лице в какой-то степени согревала. Он крутил на пальце широкое серебряное кольцо, где арабской вязью был написан девиз ИГИЛ[37]: «Сохраниться и расшириться». Подаренное Зарифой, оно напоминало о ней (все-таки жена по мусульманским законам – они так и не развелись) и играло роль своеобразного сигнала – «я свой».

Зоров прогуливался неподалеку. Сегодня они запланировали познакомить Ваиза с «американцем» – представителем ЦРУ. «Партийно»-образцовый вид Зорова в этой ситуации был как нельзя кстати.

Горюнов вчера наконец застал Ваиза дома и сказал ему пароль по-арабски: «Мы идем дорогой Аллаха». «Дорога приведет нас в рай», – обрадованно ответил Ваиз.

Маленький щуплый парень с черный патлатой головой и короткой реденькой бородкой, с косыми скулами. Его лицо напоминало лисью морду, как ее рисуют в детских книжках – несколько утрированно. Девушка, показавшаяся Горюнову слабоумной, была сестрой Ваиза – Темира Ахматжонова.

Имя Петр узнал просто, воспользовался старым добрым, испытанным по Ираку методом. Остановил на улице бездельничавшего после школы мальчишку в другом районе Бухары, заплатил ему аванс и попросил разузнать у соседей Ваиза, кто живет в означенном доме. Пояснил свой интерес тем, что ищет девушку, в которую влюблен. А девушку прячут от него ее родители, хотят выдать замуж за другого.

Мальчишка должен был изложить соседям Ваиза свою версию – якобы ищет школьного приятеля, который переехал со старшим братом в этот район. Горюнов проследил за мальчишкой, убедившись, что парень отработал аванс и не выдумал имя-фамилию Ваиза.

Тареку не сообщили ничего, кроме адреса и псевдонима боевиков. Джумаев страховался. Зачем курьеру знать детали? Передаст деньги, и все. Но у Горюнова имелись свои виды на Ваиза и Джари.

Вчера Горюнов увидел лишь Ваиза. На вопрос Петра о Джари Ахматжонов пробормотал в ответ что-то невнятное. То ли уехал, то ли вышел ненадолго. Решив зацепиться за эту недомолвку, Горюнов повременил отдавать деньги. Отсутствие напарника – веский повод для задержки финансирования, а то и для отказа.

Где гарантия, что Джари не задержан? А Ваиз, может, работает уже под колпаком. Этим могло объяснятся и его отсутствие дома несколько дней подряд. Попасться при передаче денег боевику в чужой стране – это совсем не то же, что просто встречаться с ним. Горюнов попросил прийти Ваиза к мечети вместе с Джари, так как хочет видеть их обоих. Ваиз не стал спорить с человеком из Турции, но выглядел откровенно раздраженным.

Теперь Ахматжонов опаздывал. Зоров поймал взгляд Петра и демонстративно постучал пальцем по циферблату своих наручных часов.

Мирон был взъерошенный, сердитый – он не высыпался здесь, в Бухаре, в доме Фатхуллы. Из-под старой деревянной кровати пахло сохнущими там тыквами. Горюнов беспрестанно курил. Ночью часто вставал и бродил по комнате, кашлял и курил, курил и кашлял. Или молился, расстелив на полу коврик, щепетильно соблюдая конспирацию. Хозяин мог зайти в любой момент. Так и случалось – он словно бы проверял. А Петр был настороже и усердно совершал намазы, которые называл на арабский манер – салятами. Поражала серьезность и даже истовость, с которой Горюнов произносил: «Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного! Нет бога, кроме Аллаха, Терпеливого, Щедрого! Нет бога, кроме Аллаха, Высокого, Великого!..» Он не терял концентрацию и вел себя как боевик ИГИЛ[38] всё время. Не ослаблял внимания, даже оставаясь с Мироном в комнате наедине. Зоров от этого испытывал напряжение и неловкость. Он понимал, что это умение быть сдержанным связано с опытом нелегальной работы. Зоров такой сдержанностью похвастаться не мог.

Да еще мешала спать жена Фатхуллы, она с раннего утра что-то варила и жарила, гремела посудой, и стоял удушающий запах кухни…

Горюнов хмурился, прохаживаясь около мечети, досадуя на необязательного Ваиза.

– Слушай, чего ты ночью бродил? – сварливо спросил Мирон, приблизившись. – Я не выспался. И где этот чертов Джари?! Что-то мне подсказывает – пора уносить ноги. Сейчас как нагрянет группа захвата!

– А фиг его знает! – Горюнов огляделся, прислушался к себе, но волнения не испытывал. – Подождем еще минут десять. Покочевряжится и придет. Что-то у него не заладилось с Джари – вот и боится, что ему финансирование перекроют из-за их разлада. Ты все-таки держись в стороне. Твое присутствие может его спугнуть. Подойдешь, когда я подам знак.

Петр не ответил на вопрос о своих ночных бдениях, но его беспокоило то, что сказал ему перед вылетом в Бухару Александров.

Горюнов к нему наведался буквально накануне, уточнял детали сообщения Тарека. Петр в какой-то степени стал посредником между разведчиком, действующим в Стамбуле, и Управлением, в котором теперь работал.

Между делом Евгений Иванович спросил неожиданно (а он любит неожиданные вопросы):

– А что у тебя с Юрасовым?

– Откуда вы его знаете? Он же из другого ведомства, – Горюнов поднял глаза от шифровки, полученной от Тарека.

– Он интересовался тобой у некоторых наших коллег, а мне об этом доложили.

– В каком плане «интересовался»?

Александров выбрался из кресла, прошелся вдоль окон кабинета. Он часто так прохаживался и на паркете словно протоптал дорожку, там почти стерся лак. Генерал будто не слышал вопроса или задумался о чем-то своем. Горюнов не торопил. И Александров все же пояснил:

– Расспрашивал, где ты обретаешься. Дескать, по старому адресу тебя не отыскал.

– Евгений Иванович, вы это к чему?

– Просто возьми телефон Юрасова у секретаря, – сердито ответил генерал. – Набрался от своих арабов хитрости. Ни слова в простоте.

Горюнов подумал, что то же самое в точности можно сказать об Александрове и его афганском прошлом. Но промолчал, дожидаясь продолжения.

Генерал походил еще, Петр уткнулся в донесение от Тарека.

– Он же тебе не друг? Он из Главного управления Генштаба? Встретишься с ним, разберешься, с чего такой интерес к тебе. И доложишь мне. Что ты ухмыляешься?

– Да так. Не знал, что все еще работаю под вашим началом. А почему такой интерес к Юрасову?

– Встретишься и доложишь. И не афишируй ему свои служебные перемещения и нынешний адрес. Сашу твою мы инструктировали на этот счет.

Недоумевая, отчего так всполошился генерал, Петр пожал плечами. Неужели турки попытаются выйти на него в России, чтобы отомстить? Такие предположения должны иметь под собой серьезные основания. Горюнов покосился на бывшего шефа и подумал: «Он будет отслеживать всех моих знакомых? Это в его полномочиях? А мне жить под колпаком у бывшего ведомства? Неужели турки решатся на убийство в России? Я бы на их месте попытался похитить неугодное лицо и, если и не удастся вывезти за границу, нашел бы где-нибудь укромное место, к примеру, в Подмосковье, и плотно поговорил бы с этим “лицом”. А потом прикопал в лесочке».

Но это он бы так поступил. А поскольку «неугодным лицом» являлся сам, насоливший туркам сверх меры, то заносчиво, однако небезосновательно рассудил, что похитить его будет крайне затруднительно. Зато Александра, Маня и Мансур окажутся под ударом. Мысль о Мансуре вызвала у Горюнова подозрения, что пестовавший Горюнова-младшего Александров именно о мальчишке и беспокоится.

– Если ты думаешь, что это из-за Мансура, – словно прочитал его мысли генерал, – то напрасно. Выйдет ли из него нелегал – это еще бабушка надвое сказала, а потерять тебя или Александру по беспечности мне бы не хотелось.

Сказал он это, стоя лицом к окну. Петр опустил голову, испытывая волнение от серьезности сказанного и понимания, что охота за ним турок, по всей вероятности, не миф. Просто Евгений Иванович не нагнетает, но некоей информацией обладает.

– Я проинформировал и твое новое руководство о потенциальной опасности для тебя. Саша и Мансур под другими фамилиями. О твоем семейном положении митовцы не знали, кроме существования Мансура. Но ты тогда вывез мальчишку из Стамбула, и его следы для турок затерялись. Постарайся свести к минимуму общение с кем бы то ни было, а если станешь общаться со своими старыми знакомыми, а уж тем более незнакомыми людьми, – не афишируй свое семейное положение. Если кто-то будет проявлять интерес, – докладывай. Если неожиданно появятся те, о ком ты и думать забыл, – докладывай.

– У меня теперь будет не жизнь, а малина, – бесстрастно констатировал Петр.

– Согласись, это было весьма прогнозируемо.

– Лучше было бы программируемо, а не прогнозируемо. Но вы не дали мне такой возможности, – намекнул Горюнов на то, что его подставили туркам. Александров угрюмо промолчал, понимая правоту полковника и зная, что сам выбрал единственно правильный на тот момент выход в отношении связки Горюнов – Сабиров.

Из-за вспыхнувшей с новой силой обиды Горюнов, только когда вышел из кабинета генерала, вспомнил о деталях разговора с Юрасовым, о которых неплохо было бы известить Александрова. А возвращаться не стал. Евгения Ивановича наверняка бы напрягла информация о том, что Юрасов расспрашивал о Теймуразе Сабирове. Хотя эти вопросы нельзя было считать такими уж неожиданными от человека, дружившего с Муром. Но вот весть о гибели Теймураза… Как она дошла до Юрасова? Это хотелось бы выяснить и самому Горюнову.

На месте Юрасова он бы выдал самую удобную версию – о гибели Мура ему сказала вдова, уехавшая теперь в Болгарию с детьми. Такая версия могла быть правдой, а могла быть и прикрытием каких-то неблаговидных целей. Но пойди разберись – ложь или правда? Особенно если учесть, что связи с Марианной нет. А Горюнов невыездной. Но о том, что он невыездной, в курсе только на службе и… турки.

– Салам! – поздоровался с Горюновым подошедший Ахматжонов и отвлек его от размышлений.

В спортивном костюме и кожаной куртке. Он пришел один и выглядел подавленным.

Горюнов покачал головой, ожидая объяснений.

– Задержался немного, извините, – выдавил Ваиз.

– Где Джари, дорогой? Мы так не договаривались. Вас было двое, потрачены средства на вашу подготовку. Как я буду отчитываться перед нашим штабом? Нет, так дело не пойдет.

– Он… Он не захотел. Уехал домой в Гиджуван. И не суется в город вовсе. Отключил телефон. Приезжал его брат, сказал, что убьет меня, если я от него не отстану. Вроде Джари отправился в Россию или собирается. На заработки. Я один справлюсь. Я не отступлюсь.

– Не сомневаюсь в твоих решительных намерениях. Но план-то рассчитан на двоих. Подбирать сейчас кадры уже поздно и опасно, могут подсунуть агента под прикрытием. Спецслужбы у вас тут не спят. Ты не мог бы говорить по-арабски? Мне ваш язык дается с трудом.

– Попробую, – оглянувшись по сторонам, перешел на арабский Ваиз. Но когда Горюнов заговорил уже на арабском, парень покраснел и смущенно пояснил. – Я так хорошо не говорю. Не понимаю, что вы говорите.

– Ладно, – смирился Петр, возвращаясь к узбекскому, но убедив Ваиза в том, что является самым настоящим арабом. Во всяком случае, тот поверил. Испугался еще больше. Горюнов помнил по своему пребыванию в Эр-Ракке, что узбеки, таджики и другие боевики из стран СНГ побаивались арабов из псевдохалифата, считая их опасными, агрессивными и наиболее фанатично настроенными. – Адрес Джари в Гиджуване, – потребовал он.

– Зачем вам? – озлился Ваиз. – Вы лучше деньги дайте. Мне сказали, вы бабки привезете.

– Деньги после того, как я удостоверюсь, что Джари не арестован. Ты явно скрываешь что-то. Темнишь. Я и тебя не мог столько времени застать дома, хотя с твоим куратором было оговорено время встречи. Адрес!

Ваиз оробел и полез в карман за телефоном. Зоров тревожно поглядывал на них издалека, не понимая, почему Горюнов не подзывает его. Вечерело. Мусульмане начали собираться на намаз. Стало холоднее, и Мирон ежился, напряженно всматриваясь в фигуру полковника, готовый прийти на помощь. Он уже понимал, что отсутствие Джари – это нестандартная ситуация. Горюнов пытается использовать этот «некомплект» с полной выгодой для себя. Фигура «американца» Петру уже не нужна, поскольку изменились обстоятельства.

На светившийся в сумерках экран телефона Ваиза Горюнов смотрел напряженно и даже жадно. Он догадывался, что там довольно много той информации, которая им пригодилась бы в их поисках. Боевики в Сирии очень любили запечатлевать себя на фоне пулемета, закрепленного в кузове пикапа, или на фоне обезглавленного ими только что трупа неверного, фотографируясь на камеру в телефоне. На этих снимках могут быть и те боевики с Северного Кавказа, которых ищет ФСБ. Пара наводящих вопросов между делом, и можно услышать хоть какие-то детали, способные помочь в поиске. Но не было возможности задавать эти непринужденные вопросы. Не сложился доверительный разговор с узбекскими боевиками. Джари вовсе пропал, Ваиз насторожен.

Петр, глядя на телефон, уже что-то решил для себя. Но задуманное предпочел отложить до возвращения из Гиджувана. Записав адрес, он пояснил Ваизу:

– Съезжу к Джари, и вернемся к вопросу финансирования. Что у тебя со взрывным устройством?

– Мне нужны деньги, чтобы купить недостающие химикаты, – уныло пожал плечами парень.

– Купишь, – пообещал Петр, похлопав его панибратски по плечу. – Поговорю с Джари, попытаюсь наставить его на путь истинный и вернусь, надеюсь, с ним вместе.

На самом деле он хотел исчерпать все возможности получения информации, прежде чем приступать к радикальным мерам, которые однозначно не одобрит генерал Уваров.

Выехали в Гиджуван ранним утром с автовокзала около Карвон-базара на маршрутном такси. Мирон спал, прикорнув у Горюнова на плече. За окном мелькали пустынные места и небольшие селения.

Гиджуван встретил их ветром, пронзительным ветром, несущим пыль по улицам древнего города, находящегося в пятидесяти километрах от Бухары. В этих местах останавливались караваны, идущие в Индию и Китай…

Горюнов, выбравшись из маршрутки, ругаясь по-арабски, пытался закурить на ветру. Зоров, замотавшись в шарф, оглядел площадь автовокзала. Тут тоже расположился базар. Продавали все – от велосипедов, ковров до старых советских и немецких швейных машинок и хлопка, свернутого в белые тюки. Из ближайшей ошхоны[39]пахло шашлыком и запеченной в тандыре самсой[40] по-гиджувански – с бульоном, бараниной, бараньим жиром, помидорами, луком, зеленью и приправами. А кругом слышалась в основном таджикская речь, более понятная Горюнову, знавшему фарси.

Зоров чувствовал себя лишним во всей этой поездке. Пока что Горюнов справлялся сам. Вот и теперь, оставив Мирона на привокзальной площади рассматривать товары и пробовать пирожки из тандыра, сам отправился по адресу к Джари, которого звали Ислом Алибаев. Его подлинное имя рассекретил Ваиз.

Однако через час Петр вернулся мрачнее тучи со свертком из грубой коричневой бумаги.

– Свалил наш Исломчик. Его мать сказала, что он в России.

– Прячут? – подсказал Мирон, протягивая пирожок Горюнову. – Увидели твою бородатую… твое бородатое лицо, – поправился он. – Испугались. Тебя же за километр видно – головорез из халифата.

– Похоже в самом деле уехал. Они посчитали, что там для него безопаснее. Есть даже адрес, – Петр съел пирожок и, сдвинув брови, сообщил. – Джари будем трясти в Москве, когда найдем. А здесь надо отыграть до конца. Возвращаемся в Бухару. Возьмемся за нашего узбекского террориста всерьез.

– Это как? – насторожился Зоров, догадываясь, что речь идет о не совсем законных методах. – Ты это брось! Нет никакого желания сидеть в местной тюряге.

– Дак и я не рвусь в застенки. А вот в телефоне Ваиза покопаться жажду. Надо его попугать слегка. Ну что ты руками машешь? У тебя есть варианты?

– А если все зря и он не знает тех кавказцев?

– Тарек сказал, что обучались они вместе. Этого достаточно, чтобы взяться за Ваиза всерьез. Будем блефовать. Ты сыграешь роль американца, как и договаривались.

В свертке у Петра оказалась керамическая тарелка с золотисто-зеленым геометрическим орнаментом, характерным для гиджуванских мастеров керамики. Зоров полюбопытствовал о содержимом свертка в маршрутном такси на обратном пути. Горюнов чуть смущенно сказал: «Для жены».

Зоров хоть и знал, что полковник женат, но в голове этот факт не укладывался. Такие люди обычно по сути своей одиноки. Мирон уже начал привыкать к своему новому шефу и напарнику. И к его поразительным настойчивости и целеустремленности. Эта нацеленность Горюнова не мешала быть ему открытым и восприимчивым, а всю полученную из окружающей среды информацию он использовал снова-таки для достижения цели.

И все же гиджуванская тарелка не вязалась с возникшим в голове Зорова образом. Сам Мирон постеснялся бы покупать своей Таньке что-то в служебной командировке, вообще считал – нечего ее баловать. И детей у них еще не было. Да Зоров и не стремился связывать себя чем-то.

* * *

В комнате было почти темно. На лампу на столе Горюнов накинул рубашку Ваиза. Тот сидел на низкой кровати и утирал кровь с лица. Он ее не стер, только размазал, и теперь у него словно вопросительный знак возник на щеке, кроваво-красный. В дополнение к недоумению, отраженному на лице. Тень от его фигуры, увеличенная до потолка, шевелилась еле заметно, напоминая затаившегося перед прыжком зверя…

Но Горюнов его нисколько не опасался. Он знал этот тип людей – робких внешне и со скрытым динамитом внутри. Понимал, что только сила, превосходящая заложенный в человеке взрывоопасный потенциал, способна накрыть его как купол локализатора взрыва, к примеру, «Фонтан», который использует спецназ. И Петр обладал этой силой. У него запас прочности из кевларовых слоев был изрядный. И не с такими субчиками приходилось работать. Тем более он считал, что сейчас находится в выгодном положении и никоим образом не раскроет себя подобным поведением. Он – арабский головорез и может бить, пытать и даже убить. Подходящее амплуа для той миссии, которую сам себе поручил.

Зоров противился решению полковника идти до конца с Ваизом и тем не менее, к удивлению Горюнова, проявил хладнокровие и последовательность, когда дело дошло до драки – и в прямом, и в переносном смысле. Зоров не стал кукситься, заявлять, что всенепременно доложит начальству о неправомерном поведении Горюнова. Мирон впрягся и стал отрабатывать роль «американца», финансирующего и инспектирующего боевиков.

Они завалились к Ваизу вечером, почти ночью. Узбек отправил сестру ночевать к соседям. Она безропотно подчинилась. Ей, видно, было не впервой.

А затем Горюнов пошел с места в карьер. Начал с угроз и перешел к рукоприкладству, когда Ваиз робко возразил, что он не хозяин Джари. Ислом не захотел стать шахидом, не стрелять же его за это. Тогда Петр первый раз ударил Ваиза, без замаха ткнул кулаком в лицо, и тот покатился на пол, пролетев несколько метров до стены.

Ваиз переполз с пола на кровать, сел и стал утирать кровь кулаком.

– Не надо со мной играть, – тихо посоветовал Горюнов. От выражения лица Кабира Салима, выступающего угловато-заостренно из полутени, смуглого и бородатого, от интонации, с которой он произнес эти слова, у Зорова мурашки побежали по шее и затылку. – На пути Аллаха не может быть отговорок. Ты знал, на что подписывался, и твой приятель тоже. Он свалил в неизвестном направлении, может, сейчас в России закладывает нас в ФСБ с потрохами. Знает псевдонимы тех, с кем проходил подготовку в Сирии.

– Никого он не сдаст! – воскликнул Ваиз нервно. – Он струсил. Трус он!

– Почему ты не сообщил о его отступничестве? – механическим голосом спросил Горюнов. Так говорят роботы в фильмах в жанре фантастики. – Ты хотел получить деньги на двоих? Так теперь ты ничего не получишь! Возникает вопрос и о твоей благонадежности. Предательства мы не потерпим. Ты ведь видел в Алеппо, как поступали с отступниками? – Горюнов провел ребром ладони по горлу.

– Я верен вам! Верен! – узбек стукнул себя в грудь.

– Надо быть верным только Аллаху и тому пути, пути джихада, на который ты уже встал, – занудно бубнил Горюнов. – Вот и мистер Коунс приехал специально для того, чтобы вас двоих подбодрить. И что мы видим? Полный разброд и шатание! Что я ему скажу? – Петр повернулся к «мистеру Коунсу» и заговорил по-английски. – Вас же не устраивает такой расклад, Джон?

Они не рискнули по-английски разговаривать на отвлеченные темы. Что если Ваиз понимает? Но Ахматжонов струхнул уже настолько, что едва понимал родную речь.

Джон закивал и свел брови, обозначая свое недовольство. Взглянув на него, Горюнов скрыл улыбку, подумав, что Зоров похож не только на советского депутата, но и на чиновника Госдепа. Важный, слегка надменный, с неизменно зачесанными назад волосами – волосок к волоску. Аккуратист.

– С кем ты созваниваешься, переписываешься? У нас уже нет доверия тебе. Давай-ка сюда телефон, отключи пароль. Живо-живо! – Горюнов протянул руку. Он на всем протяжении «беседы» курил, даже когда бил Ваиза, не выпускал сигарету из уголка рта.

У Мирона было ощущение, что полковник вот-вот начнет тушить окурки о физиономию узбека, но Петр и без того запугал парня. Тот быстро протянул телефон, привыкший подчиняться безропотно арабам-командирам в Сирии, когда проходил обучение и принимал участие в боях против правительственных войск и курдов.

Горюнов отошел к окну и стал просматривать содержимое электронной памяти телефона – фотографии, адреса, телефоны. Он отвернулся и подсоединил небольшой приборчик к телефону. Технику пришлось запрашивать из Москвы. В посольстве прибор получили вализой, а уж связной оставил его в тайнике. Хорошо хоть из Центра не стали задавать лишних вопросов.

В несколько мгновений карта памяти была скопирована. Петр отсоединил прибор и спрятал его в нагрудный карман. Обернулся к Ваизу:

– Сейчас мы проверим твою благонадежность. Ты ведь проходил подготовку в тренировочном лагере «Шейх Сулейман»?

Ваиз с готовностью закивал.

– Там были кавказцы в тот же период времени. Мы потеряли с ними контакт, а из-за пожара после бомбежки утратили их данные. Если ты поможешь нам восстановить сведения о тех бойцах, то командир рассмотрит это как плюс, как некое оправдание в твоей ситуации. Ты был старшим вашей группы в Бухаре и профукал обученного напарника, на которого мы потратили средства и время. Тебе и отвечать.

– Я скажу, что вспомню. Ведь мы там не слишком откровенничали друг с другом. По территории лагеря бойцы, которых готовили для работы в России, в Узбекистане и других странах бывшего Союза, ходили в масках. Вы же знаете.

– И все-таки ты и Джари общались с ними. Мне это достоверно известно.

– А почему вам не расспросить инструкторов? – спохватился Ваиз. – Они-то должны помнить и псевдонимы, и реальные фамилии.

– Само собой. Но сейчас я расспрашиваю тебя.

Через несколько минут в спутанных воспоминаниях Ваиза всплыл псевдоним Абдулла и то, что он был из Чечни или Ингушетии.

– Мы в Харитане находились вместе, нас обучали минно-взрывному делу в группе из десяти человек. Мы сражались с курдами в районе Атмы. Там был один чеченец, но не Абдулла, другой, – Ваиз стал сосредоточенно морщить лоб, вспоминая. – Абдурахман. Этот был серьезней и солидней. Старший у них – это точно.

– Ты в 2013 году там был? – с брезгливым выражением уточнил мистер Коунс.

– Что он спросил? – растерялся Ваиз.

Когда Горюнов перевел, кивнул в ответ:

– Ах да! Он говорил, что жил на левом берегу Аргуна, недалеко от Грозного. В каком-то поселке, не помню название. Чудное какое-то.

Зоров догадался, что, скорее всего, речь идет о Гикало – поселке неподалеку от Грозного. Там проживает около девяти-десяти тысяч человек. Найти среди них Абдурахмана и Абдуллу лишь по их позывным практически невозможно. Зато реально выяснить, кто из местных выезжал в 2012 году в Египет и в 2013 году из России – конечный пункт поездки неизвестен. Само собой, конечный пункт был Сирия, но они это не афишировали и наверняка обозначили выезд как туристический в Турцию либо для учебы или работы. Зоров по опыту знал, что будущие боевики из России и стран бывшего Союза именно так и делали. «Реально отыскать, вполне реально, хоть и трудоемко», – мысленно ликовал Мирон.

Размышления Горюнова лежали в другой плоскости. Памятуя о родственнике Тарека из ХАМАС, который обещал проработать вариант обучения кавказских боевиков в одной из мечетей Каира, Петр надеялся наконец получить что-то посущественнее, чем почти бессмысленные для оперативников псевдонимы. Теперь Тареку можно переслать фотографии из телефона Ваиза и псевдонимы боевиков. Они могли их себе взять уже в Египте, хотя обычно получали в тренировочных лагерях в Сирии.

– Они есть на фото в твоем телефоне? – Петр вернул мобильный узбеку.

– Вообще-то вряд ли. Не помню, чтобы мы вместе фотографировались, – Ваиз поискал и вдруг воскликнул. – Вот же Абдурахман! Почему же он без маски? – спросил он сам себя и ошалело уставился на фотографию, где позировали несколько обвешанных оружием боевиков, скалились в объектив, похожие друг на друга, самодовольные, обладающие, как им кажется, абсолютной властью.

Сейчас Горюнов наглядно демонстрировал, что эта власть иллюзорна и поставил на место Ваиза и словом, и действием. Он знал цену подобным «воинам Аллаха», у него в подчинении в Эр-Ракке были такие же субчики. Одному он даже прострелил руку, когда тот ослушался. Жесточайшая дисциплина исключала свободу как таковую.

В пропаганде в интернете и при некоторых мечетях умалчивали о палочной дисциплине. Столкнувшись с ней в Сирии или Ираке, боевики мечтали о том, чтобы выжить, а вернувшись на родину с заданием, провести теракт.

Однако довольно большой процент парней, как и Джари, стараются исчезнуть, затеряться, лишь бы быть подальше от этой самой свободы и власти, которые им пригрезились и к которым они стремились. Эта жажда власти к тому же составляет гремучую смесь с псевдорелигиозными заблуждениями, создающими теоретическую базу обыкновенному бандитизму. «Басмачи, одним словом», – заключил старорежимно Горюнов, испытывая желание прихлопнуть Ваиза, а не оставлять его на произвол судьбы, улетев в Москву.

– Почему ты был с кавказцами? Ведь они находились в составе джамаата «Имарат Кавказ?» – спросил «американец» по-арабски с сильным акцентом, который умело имитировал.

Горюнов удовлетворенно кивнул, порадовавшись сметливости Зорова.

– Так вышло. Меня направили в их группу, поскольку я делал успехи при первичной подготовке. А эта группа из десяти человек считалась продвинутой, что ли. Сфотографировались мы в Кафр-Хамре. Мы там охраняли границу. Да вы, наверное, знаете.

– Я в курсе, – согласился Горюнов, несмотря на то, что про действия боевиков в Кафр-Хамре не слышал. Он, будучи в Сирии, действовал в другом районе. Разрушил со своими бойцами монастырь в Маалюле, за что до сих пор себе пенял каждый раз, когда вспоминал. – Ты с куратором из Турции часто связываешься? Почему не сообщил ему о дезертирстве Джари? – Горюнова не интересовал в данном случае Джари, а только регулярность общения Ваиза с хозяевами. Ведь если Ваиз донесет раньше Кабира об их сегодняшней «беседе», неизвестно каким боком это выйдет Тареку. Надо чтобы Тарек успел переговорить с Джумаевым первым.

– Довольно-таки часто. Но я просто не успел сказать насчет Джари. Он буквально накануне вашего приезда сделал этот финт и свалил.

Ваиз наверняка врал и куратору из Турции, и теперь Кабиру Салиму, и мистеру Коунсу в надежде получить все же те пять тысяч долларов.

В самолете Горюнов начал мысленный диалог с Сашей, вернее, продолжил его. Перед его вылетом в Бухару у них вышла размолвка, когда он сообщил Александре, что на все время командировки не будет звонить. Жена начала возмущаться, а Петр урезонил ее убийственным, как ему казалось, доводом: «Ты знала, за кого шла». «В том-то и дело, что нет, – парировала Саша. – Ты выдавал себя за военного переводчика». «Я и есть военный переводчик, по образованию», – уперся он.

Он ожидал, что Александра встретит его с обидой на лице. Но она встретила его со слезами, очевидно, не по поводу их ссоры.

– Мансур уехал, – огорошила она его. – Собрал вещи и уехал. Ты знаешь, я против телесных наказаний, но я была на грани того, чтобы схватить твой ремень, – Саша кивнула на дверцу шкафа и вытерла мокрые глаза со склеившимися от слез ресницами, – и всыпать ему как следует, чтобы опомнился. Но он собрал вещички и уехал.

– Куда? – не теряя самообладания, спросил Горюнов, усевшись на табурет около двери.

– К твоему Александрову! – с вызовом сказала Саша и с удивлением наблюдала, как Петр спокойно пошел мыть руки, затем направился в спальню и улегся на кровать, словно ничего не происходило. И когда замешкавшаяся в коридоре Александра появилась в спальне, он уже спал.

– Молодец! – вспыхнула она.

Нервными раздерганными движениями стала разбирать его сумку с вещами. Нашла гиджуванскую тарелку.

– Это тебе, – с закрытыми глазами прокомментировал Горюнов.

– Не понимаю, – оживилась Александра, – почему ты такой спокойный? Это же наш сын! Тебе наплевать на его судьбу?

– Отнюдь! – Петр сел и потянулся к тумбочке, куда кинул пачку сигарет.

– Эй-эй! – Саша окриком напомнила о запрете на курение в комнате, где находится дочь. – Тогда позвони своему Александрову.

– Мансур сам объявится, – отмахнулся Петр. – А не объявится… – он что-то пробормотал по-арабски.

– Что это значит?

– По-русски? Вроде баба с возу, кобыле легче. Ну что ты кривишься? Он уже не пятилетний. Я, конечно, могу его задавить и физически, и авторитетом. И что это изменит?

– Ты можешь объяснить, что он задумал, что происходит? – она откинула волосы со лба. Темно-синие глаза ее смотрели настороженно и грустно.

Горюнов промолчал, думая, что отъезд Мансура каким-то образом связан с разговором, состоявшимся с Александровым перед отъездом в Бухару. «Неужели он решил его спрятать? – думал Петр, глядя на Сашу задумчиво. – Или Мансур столь заметен, что может навести опасность и на Сашку с Маней? Не так сложно поискать по московским школам и найти мальчишку с сильным акцентом и броской внешностью. Хотя я отстал от жизни. В школах столицы уже слишком много смуглых пацанов с акцентом. Или это все-таки связано с желанием Евгения Ивановича сделать из Мансура нелегала?»

Внезапный уход сына отчего-то проявил для Петра очевидность, что Мансур не справится с уготованной ему Александровым ролью. И от этой мысли Горюнову полегчало. А то его тревожило, что время истекает слишком быстро и Мансур очень скоро выпорхнет из гнезда. Тем более не считает дом отца таким уж родным. Трущобы в Стамбуле, где обитали курды, ему ближе.

– Когда он уехал? Вещи все забрал?

– Нет, сумку только и вчера ушел, после обеда.

Саша вдруг расплакалась. Петр встал, притянув ее за руку, усадил на край кровати и сел рядом.

– Ну чего ты, Сашка? Ты же такая амазонка, рыбу на спиннинг ловишь, добытчица…

Она улыбнулась, смаргивая слезы, и прижалась носом к его плечу.

– Я к нему привязалась. И тебя мне жалко. Что он так с тобой обошелся, – Александра снова шмыгнула носом.

– Брось! Я взрослый дядечка. А Мансур никуда не денется. Побегает, поиграет в самостоятельность и вернется.

– Он, кстати, твои сигареты забрал, – наябедничала Саша, – те, что на холодильнике лежали.

Петр кивнул.

– И главное, – Саша нанесла удар, когда он уже не ждал, – вот ты не взял с собой телефон, с тобой не было никакой возможности связаться! А если бы…

– Вот теперь узнаю язву, – хмыкнул Петр и тут же получил тычок локтем в бок. Он погладил ее руку, которой она его пихнула.

– Не подлизывайся, – довольным голосом сказала Александра. Встала и поцеловала его в макушку. – Мне еще надо бросить в стиральную машинку твои вещи.

– Где мой телефон? – Горюнов уже копался в верхнем ящике тумбочки.

– Где бросил, там и ищи. И нечего на меня грозно смотреть! Это ты у себя на службе молнии из глаз выпускай. У меня громоотвод.

– Фифа, – пробормотал Петр.

Уже из коридора раздался комментарий:

– Я все слышу!

Он нашел телефон, включил его и набрал номер Юрасова.

Предвиделось несколько дней в ожидании новостей от Тарека. Зоров планировал задействовать агентуру, попытаться выяснить, не слышал ли кто-нибудь эти псевдонимы: Абдурахман и Абдулла.

Эта идея показалась Петру не самой лучшей, преждевременной и грозящей вызвать череду слухов, способных дойти до ушей Абдурахмана и Абдуллы. Но Уваров не выказал обеспокоенности по этому поводу, и Горюнов решился положиться на опыт нового руководства, да и Зорова. Тот не лыком шит. Пусть поработает.

– Юрасик, физкульт-привет! Мне передавали, что ты звонил…

– А, Горюшко, салют! – в том же шутливом тоне ответил Николай. – Да вот хотел тебя в кабак позвать, языками почесать. Давно жизнь не сводила, так надо брать инициативу в свои руки. А то жизнь ведь, она такая штука – сегодня есть возможность свидеться, а завтра как Мур. И привет родителям.

– Понято. Ну кто девушку гуляет, тот ее и танцует.

– Само собой. Завтра в девятнадцать в Спиридоньевском, там есть маленькая уютная забегаловка. Выглядит как коммуналка, а кормят там, как в нашем советском детстве. Или ты предпочитаешь восточную кухню?

– Предпочитаю там, где не отравят. А так я всеядный, – Горюнов покосился на дверь спальни. Он услышал какой-то шум в коридоре и прислушался.

– Может, хочешь со своей благоверной?

– Где бы ее взять? – вздохнул Петр, памятуя о наставлениях генерала. – Одинокий как перст.

– А чего переехал? Раньше ты на Филях обитал.

– Не знал, что ты в отделе кадров подрабатываешь, – хмыкнул Петр. – До завтра! – он отключил телефон и крикнул в темноту коридора. – Что там?

Появилась взволнованная Александра с торжествующим видом и шепнула:

– Мансур вернулся. Узнал, что ты уже дома, и боится заходить, топчется у входной двери.

– Правильно боится, – Петр нехотя поднялся. Он бы с большим удовольствием сейчас завалился спать после перелета из Бухары.

– Баво, я… – Мансур мялся за дверью, сжимая в кулаке лямку рюкзака, висевшего на правом плече. Говорил он привычно по-турецки. – Я просто съездил пострелять. Меня Евгений Иванович позвал на стрельбище.

– Почему ты Саше не объяснил? – Петр не торопился его пропустить внутрь. – Решил поиграть в супермена? Надеялся, что генерал тебя заберет насовсем?

Мансур покраснел и замотал головой. Глаза у него блестели от близких слез, которые он сдерживал из последних сил.

– Ну почему ты против? – пробормотал он. – Ты же сам… Такой же. А мне хочется заниматься чем-то серьезным.

– Я против таких самовольных отлучек! И курения, – Петр сдвинул брови. – У нас семейный дом, а не проходной двор. Хочешь – уходишь, хочешь – приходишь. На всякое хотение надобно терпение. А ты – несовершеннолетний. Если будешь испытывать мое терпение, посажу под замок. Усек?

Мальчишка кивнул и шмыгнул мимо отца, решив, что теперь можно. Горюнов наградил его отеческим подзатыльником.

– А сам, между прочим, куришь, – удалившись на безопасное расстояние к дверям своей комнаты, не удержался Мансур. Увидев, что отец шагнул в его направлении, он стремительно скрылся за дверью.

– Он, наверное, голодный, – сочувственно заметила Саша.

– Поголодает. На голодный желудок приходят здоровые мысли. Еще ремня бы надо всыпать. А то у него сплошной туман в голове, – пресек ее благотворительный порыв Горюнов, запирая входную дверь.

* * *

У Тарека возникли сложности. Чтобы связаться с тестем, пришлось задействовать Хануф. Никакой другой связи они с Хапи не оговаривали. Своенравный хамасовец предпочитал иметь дело с Тареком напрямую и не стал бы усердствовать ради эфемерного Центра, на который работал его зять. Только личная связь – никаких посредников.

Осторожность спасала Джанаха Карима, работавшего на иракские спецслужбы под псевдонимом Хапи, и Аллах хранил. Теперь он вместе с Тареком действовал на благо России. Не особо задумываясь, кто хозяин, лишь бы деньги платили. Хотя Джанах не страдал от безденежья – был совладельцем единственного в секторе Газа пятизвездного отеля, наживался на контрабанде по тоннелям из Египта, он все-таки утверждал, что работает с разведкой ради денег. Тарек же считал, что старый хамасовец любит пощекотать свои нервы и тщеславие.

Джанах получил от Хануф сообщение, что надо найти мечеть, где в 2012 году проходил религиозное обучение парень с Северного Кавказа. Обучался арабскому языку. Как тертый калач, палестинец, получив это задание, довольно-таки обтекаемое, не побежал его исполнять сразу. И оказался прав. Довольно скоро пришли необходимые дополнения – искать Абдурахмана и Абдуллу. И фотографии, на которые он и сделал ставку, поскольку псевдонимы, как сообщал Тарек, могли быть получены боевиками гораздо позже, уже в Сирии.

Сам Хапи ехать не мог, поручил своему сыну Ахмеду. Светиться лишний раз в Египте толстяк опасался. Новый президент Ас-Сиси довольно активно боролся с «Братьями-мусульманами»[41], а заодно и с хамасовцами, которые являлись порождением «Братьев».

Для хамасовцев не составляло большого секрета, что многие потенциальные игиловцы проходили обучение арабскому, литературе, изучали хадисы[42] и фикх[43] именно в университете-медресе мечети Аль-Азхар – религиозном университете Каира. Именно туда и направился Ахмед.

После смены власти в Египте мечеть стала оплотом протестного движения. В ней и без того предпочитали обучать радикальному исламу, а после прихода Ас-Сиси к власти и начала преследования «Братьев-мусульман» радикализм стал приобретать оттенок черных флагов псевдохалифата. Там часто употреблялся термин «неверные» и звучали призывы «неверным рубите головы».

Сам университет находился не в мечети, а в светло-бежевом с желтыми симметричными вставками комплексе зданий. Но Ахмед направился в саму мечеть с ажурными минаретами на фоне пронзительно-голубого неба и огромным двором, мощенным светлым камнем, блестевшим, как зеркало, под иссушающим египетским солнцем. Он встал в тени колоннады, обрамляющей двор по периметру. В праздничные и пятничные дни двор заполнялся тысячами молящихся. Ахмед пару раз попадал сюда на джума-намаз и испытывал воодушевление в этом месте, смешанное с волнением.

Ахмед ждал недолго. Скоро к нему вразвалочку приблизился крепкий коренастый мужчина в потертых бледно-голубых джинсах и белой рубашке, оттенявшей его смуглую кожу. Солнцезащитные очки он поднял на макушку, и они там плотно держались в густых черных волосах, влажных то ли от геля, то ли после недавно принятого душа.

Ахмед вместе с ним учился в Аль-Азхаре. Максуд остался там преподавать и периодически снабжал информацией о некоторых студентах, рекомендовал их для ХАМАС. Сливал он эти сведения не безвозмездно, и вне зависимости от результата встречи Ахмед платил. Вот и сейчас он сунул в руку приятелю желтый конверт. Максуд убрал его в небольшую сумку на поясе.

Копия фотографии, полученной от Ваиза, также перекочевала в руки Максуда.

– Искомые персоны обведены маркером, – уточнил Ахмед, постучав пальцем по фото, которое разглядывал Максуд.

Про Абдурахмана он сразу сказал: «Этого никогда не видел». Долго всматривался в фото, словно в уме перебирал картотеку, и наконец кивнул:

– Его помню. Он из России. Чеченец. Да. А вот фамилию… – он замешкался, что-то прикидывая. – Придется снова встретиться, когда я уточню фамилию-имя в нашем архиве.

– А если так? – Ахмед с усмешкой достал из кармана легкого кремового парусинового пиджака еще один конверт.

– Ну если поднапрячься, – не стал ломаться Максуд, и второй конверт исчез в его поясной сумке. – Это Аслан Байматов.

– Что еще? – нетерпеливо поторопил Ахмед.

– Ты шутишь? Он у нас был недолго и года три назад. Эти ребята тут не задерживаются… Около месяца язык подучат, Коран по верхам – и вперед на передовую. Либо в Ирак, но чаще в Сирию. Кому повезет больше, парней посообразительнее, тех отправляют домой с заданием чего-нибудь взорвать.

– Уверен, что ИГИЛ[44]?

– А то как же. Рекомендовал его один человек, который к нам направляет этих ребят. Они похожи, как инкубаторские. Завербованные, как правило, в мечетях или через интернет. Борзые, диковатые, ошалелые, – было очевидно отношение Максуда к ИГИЛ[45].

– Что еще? – настойчиво повторил Ахмед, имея в виду детали, факты.

– Если я не ошибаюсь, он родом из Казахстана. Это все, – Максуд сделал ловкое движение головой, так что солнцезащитные очки упали на его крупный нос, скрыв черные сонные глаза.

Над мечетью зазвенел высокий голос муэдзина, призывающего на молитву, распевающего азан[46]: «Аллах велик! Я свидетельствую, что нет божества, кроме Аллаха! Я свидетельствую, что Мухаммад – посланник Аллаха. Идите на молитву! Ищите спасения!..»

Январь 2015 года, г. Москва

Снег с дождем и влажный воздух с привкусом бензина навязчиво преследовал Горюнова. Он пришел в ресторанчик недалеко от Патриарших раньше Юрасова и страдал от противоречия – желания закурить и невозможности это сделать. Уже несколько раз подходила официантка, заметив, как Петр вынимает из кармана сигаретную пачку, и говорила, что в квартире не курят.

Ресторан был оформлен как коммунальная квартира – комнаты, столы, накрытые скатертями с бахромой по краю, абажуры, мебель из старых советских домов. И меню соответствовало обстановке – квас, салат оливье, холодец, хреновуха, селедка под шубой, квашеная капуста, Жигулевское пиво.

Горюнов заказал кружку кваса, пытаясь избавиться от желания закурить. Глядел в окно на хлопья мокрого снега и потягивал холодный шипучий квас, думая, что в Багдаде на улицах бывает даже смрадно, дышать нечем от бензиновых паров, дыма, особенно в районе, где выделывали и красили кожу, и в районе Сук ас-сарая. Но тем не менее к московскому сырому воздуху Петр не испытывал симпатии.

Днем поступила информация от Тарека. Сработал он довольно быстро. И теперь Зоров прилагал усилия, чтобы установить Аслана Байматова и его местонахождение. Петр привык действовать сам, но в данной ситуации решил расслабиться и воспользоваться тем, что он теперь начальник.

«Побуду беем», – думал он с усмешкой, глядя на прохожих через запотевшее до половины окно, установленное в глубокой нише, с невысоким подоконником с цветочными горшками.

Герань терпко пахла, ее запах смешивался с ароматами кухни, домашней еды и напомнил Горюнову их небольшую квартиру в Твери, когда отец приходил с работы в поликлинике, садился в кожаное кресло у письменного стола и читал газету перед ужином. В это время Петр на краешке того же письменного стола спешно доделывал уроки, потому что со двора оглушительно кричали приятели, вызывая на футбольную баталию. У Петра голова, как магнитная стрелка, то и дело поворачивалась к открытому окну, но он получал газетой по макушке и возвращался к алгебре.

«Сейчас уже некому по башке настучать, – он снова достал сигареты и положил их перед собой. – Я теперь и сам кому хочешь настучу, и не газетой. Но и отвечать за все только мне», – он вздохнул и проводил заинтересованным взглядом проходившую за окном девушку в длинном лиловом пальто и в лакированных ботиках на шпильке. Она шла по слякоти, нисколько не заботясь о том, что заляпает свои блестящие ботики. Горюнов вспомнил, что женат, и отвернулся от окна. Тем более его хлопнул по плечу появившийся Юрасов.

Потирая руки, он уселся напротив.

– Ну и погодка! Это тебе не Анкара. Ты что-нибудь заказал?

– Тебя дожидался, – Петр щелкнул по кружке кваса. – Так ты, значит, в Анкаре обретаешься?

Юрасов поднял глаза от меню и кивнул:

– Ты за рулем? Я по поводу хреновухи.

– Какой там! В Москве теперь на машине ездить себе дороже. Москва для москвичей, но только для избранных, тех, что в центре живут. Валяй, заказывай хреновуху. Гулять так гулять.

– Да уж, не виделись сто лет. Жаль только не в том составе. Что же с Муром вышло? Вы же служили вместе.

– Номинально – да. Но ты же знаешь, как это на деле. Только слухи дошли, как и до тебя. Он погиб. Подорвался на фугасе, ехал в машине с какими-то арабами из ИГИЛ[47]. Ты же помнишь Мура – слишком рисковый парень… был. Язык не поворачивается так о нем говорить.

Принесли хреновуху – горькую настойку на хрене. Они выпили за встречу и за успехи в службе, а еще за упокой Сабирова. Мысленно Горюнов пожелал Муру долгих лет. Сколько Теймураз еще сможет держаться, балансируя на грани? Сколько он будет нужен американцам в отрыве от доступа к информации? Они переманили его, забрали у MIT, значит, какие-то виды на него имели. Он должен будет выдавать методики нашей работы, его станут выжимать как лимон. На сколько времени у него хватит запала и как плотно его укомплектовали правдоподобной дезинформацией или какие полномочия он получил по сдаче подлинной информации?

– Давно оттуда?

– Да не слишком. А ты-то женат? – постарался сразу уйти от скользкой темы Горюнов.

– Куда деваться? Конечно, – он развел руками. – Странно, что ты засиделся в холостяках.

– Молодой еще, – посмеялся Петр. – Успеется. А дети у тебя есть?

– Дочь, уже студентка и уже невеста. Вот ведь головная боль эти девицы. К счастью, в основном жена с ней сражается. Я, как правило, в отъезде. Сейчас вот выдался небольшой отпуск в связи с награждением. А ты?

– Так у меня тоже сбор урожая, в смысле орденов. – Горюнов испытывал дискомфорт от разговора с Юрасовым, полагая, что с ними случилась банальная вещь – студенческая дружба подзабылась, перетерлись нити, связывающие их. Общие темы существовали, но для обоих они под запретом. На место той безоглядной дружбы пришли опыт, осторожность и закостенелость.

Им оставалось только предаваться воспоминаниям о годах учебы, преподавателях и сокурсниках. Довольно быстро выяснилось, что несколько из них помимо Сабирова погибли. Один в Африке, другой так же, как и Мур, в Сирии, третий в Афганистане. Помянули всех, поочередно.

Горюнов контролировал себя, а Юрасов пил неумеренно и нервозно. У Петра создалось ощущение, что он хочет расслабиться и вести себя непринужденно, но что-то его все же сковывает. Даже снизился градус привычной иронии Николая. Он временами казался мрачным, и его карие глаза с темными подглазьями выглядели мутными и отрешенными то ли от выпитого, то ли от неразрешимых проблем, которые его, по-видимому, одолевали.

Допытываться, что его гложет, Петр не желал. А в разгар затянувшегося ужина позвонил Зоров:

– Петр Дмитрич, есть новости.

– А чего ты вдруг завыкал? – спросил Горюнов, с раздражением почувствовав, что собственный голос звучит нетрезво, – слишком громко и словно простуженно.

– Ты сможешь сейчас подъехать на службу?

– Да я под хреновухой. Ясность ума притуплена, – он лукавил. Не хотелось ехать на ночь глядя в Управление.

– Все-таки придется, – грустно сообщил Зоров. – Начальство тут, будем совет держать. В конце концов, в нерабочее время хреновуха не возбраняется. Я бы тоже не отказался… – Он, видимо, сгорал от любопытства, с кем это Горюнов распивает настойку.

– А с Марианной ты отношения не поддерживаешь? – вдруг спросил Николай, когда они уже прощались, выйдя на сырую улицу, пронизанную влагой и светом фонарей.

Горюнов дорвался до сигарет и курил, трезвея от пронзительно-холодного воздуха и крепкой сигареты. Они ждали такси, которое Петр вызвал для однокашника. Он прекрасно понял, о ком идет речь, но переспросил:

– Ты о ком?

– О жене Теймураза, – опустив голову, Юрасов выглядел сильно пьяным, хотя выпил сравнительно немного. В институте они на вечеринках поглощали и большее количество высокоградусных жидкостей.

– Разве ее Марианна звали? – изобразил удивление Петр. – Я уж и забыл. Последний раз ее видел лет… да уж больше пятнадцати. А может, и того больше. А что?

– Я подумал, надо бы помочь ей. Сам понимаешь, финансово, да и морально не помешало бы.

– Согласен, – кивнул Горюнов. – Найдешь ее, я приму участие. Просто не знаю, где они жили. Теймураз же переехал, на новой квартире я у него так и не был.

– Кто-то говорил, что она уехала за границу, – продолжая рассматривать свои ботинки, пробормотал Юрасов.

Горюнов выругался по поводу глупых сплетен:

– Чего бы ей уезжать? Что она забыла за границей? Это просто-таки даже опасно для нее и детей. Что за бред?! – возмущался он натурально, прекрасно зная, что Марианна уехала в Болгарию по инициативе «погибшего» Мура.

Вдруг вспомнилась ночь в Мардине, когда Теймураз пришел поговорить и оправдаться и когда Петр проснулся в кромешной темноте комнаты с ощущением того, что на него смотрят. Разговор состоялся тяжелый, и до сих пор, иногда проснувшись среди ночи, он вспоминал ту ночь, наполненную обидой на Мура и горем по недавно убитой Зарифе…

Усадив в такси Юрасика, Петр долгим взглядом проводил машину и пошел к метро. Он нес пакет с пирожками и с бутылкой кваса, курил и то и дело проверялся через отражения в витринах кафе и магазинов. И только когда дошел до метро, понял, что ожидал увидеть за собой «хвост», а проверялся неосознанно, автоматически. Даже если с Юрасовым что-то не так, то, будь на его месте, Горюнов не послал бы следить в первый же день за тем, чей адрес хотел узнать.

Обычным способом узнать адрес невозможно. Горюнова ищут турки, и Александров приложил определенные усилия, чтобы они его не нашли.

«Не пойман – не вор, – подумал Петр о Юрасове. – Мало ли, хотел удовлетворить любопытство. В конце концов, мы же дружили втроем, и вдруг известие, что Мур трагически погиб. Конечно, хочется узнать детали, что в этом предосудительного?»

И все же осадок остался и от встречи, и от вопросов Николая. Ради чего Юрасов проявил такую настойчивость, чтобы встретиться, а в итоге вел себя как скупой рыцарь? И дело, само собой, не в оплате счета, а в эмоциях.

Совещались в кабинете Уварова. А перед этим Горюнов в их с Зоровым кабинете по-отечески накормил Мирона пирожками. Тот разве что не урчал от удовольствия, и это не осталось незамеченным генералом.

– Что это ты такой довольный? – с подозрением поинтересовался Анатолий Сергеевич. – Пока радоваться нечему. Результаты наших действий весьма скромные. Ну да, установили этого Аслана Байматова. Что там по нему известно?

Зоров заметно скис и достал из внутреннего кармана пиджака блокнот, пролистнул, сверился с записями и спрятал блокнот обратно.

– Байматов попал под наблюдение в связи с общением с неким Наргизовым. Это его троюродный брат. Наргизов и есть Абдурахман, который на фотографии рядом с Байматовым. По информации из Каира по фото опознан только Байматов. Наргизов в розыске. Его фото у нас есть. Сличили с тем, что дал Ваиз. Совпадает. Со слов Ваиза, Абдурахман в их паре ведущий, Абдулла – ведомый. Достоверно известно, что Байматов и Наргизов уезжали в Турцию. Во всяком случае, так они сообщили своим родственникам. Мы подозреваем, что из Турции они направились в Сирию. Это было в 2013 году, через год после того, как Аслан получил образование в исламском университете и в голову ему вложили радикализм уже с научной точки зрения. Кстати, по информации наших пограничников, Наргизов выезжал в Египет в том же 2012 году вместе с братом и со своей молодой женой. А вот когда они вернулись из Турции (во всяком случае, они так обозначали конечный пункт своей поездки), Наргизова вызвали в администрацию Старопромысловского района. Для профилактической беседы. Наверное, не подозревали, что все так далеко зашло по поводу участия братьев в НВФ[48].

Горюнова позабавила наивность людей, считавших, что можно подействовать словами на подобных Наргизову, на бешеных собак, почуявших кровь. Он считал, что их надо только отстреливать, ну, на худой конец, изолировать на всю оставшуюся жизнь, а вести с ними душеспасительные беседы – пустая трата времени. Кроме того, промедление лишь усугубит ситуацию.

– Ну допустим, – вздохнул генерал, с укором поглядев на Горюнова, скорее, не из-за его циничного хмыканья, а из-за его бесконечного курения, с которым уже перестал бороться. Гнать его в курилку – значит, прервать совещание. А Зоров и так позевывал в кулак. – Наргизов в розыске, местонахождение его неизвестно. Теперь подозрение тамошних правоохранителей об его участии в НВФ отчасти подтвердилось. Эта фотография, – он побарабанил пальцами по распечатанной фотографии, – показания Ваиза, записанные на диктофон. Еще вопрос, примет ли их суд? Фотография – косвенная улика. Скажет, что переоделся шутки ради. И никто его пока не опознал.

– Надо бы установить остальных на фото, кроме Байматова и Наргизова. Вдруг они уже засветились где-нибудь как игиловские боевики? – с надеждой предложил Зоров.

– Может быть, – с улыбкой кивнул Уваров. – А ты пойди установи. Нет, мы ничего не имеем для ареста, а уж тем более для выхода в суд. Улавливаете, Петр Дмитрич?

– Вполне. Это то, на что вы намекаете, возможно сделать только из Турции – выйти на Асланчика, понять, где он зашхерился, получить к нему направление от турецкого куратора, чтобы доверял. А далее – контролировать, наблюдать, направлять, фиксировать, собирать доказательства, на которых вы так настаиваете. Хотя как по мне, так достаточно узнать, где его нора, и прихлопнуть на месте при попытке задержания. Уверен, что он, уже побывав в Сирии, без оружия не остается. Боится. Они ведь в большинстве своем трусоваты. Безоружные, как кисель, растекутся при малейшей опасности. Поэтому они, вернувшись сюда, стремятся как можно быстрее обзавестись стволом. Смастерить СВУ.

– То, что они уже вооружились, – это наверняка. Если судить по первоначальной информации, они находятся на Северном Кавказе. Где-то поближе к дому затаились. Собираются ли они там устроить террористическую акцию или направятся для этих целей в столицу?

– А как обычно в такой ситуации действуют контрразведчики? – заинтересовался Петр.

– Так же, как и вы, – снова улыбнулся Уваров. – Работает агентура, и так или иначе просочится информация, что кто-то покупает аммиачную селитру, алюминиевую пудру и тому подобное. Кое-что нам ваши коллеги бросят с барского плеча.

– Да, взаимодействие не слишком активное. Все таятся друг от друга, а такие, как Байматов, гуляют на свободе.

– Ну я бы не был так категоричен. Что могут, нам сообщают. Но чтобы ускорить нынешнюю разработку, мы бы не отказались от более активной помощи. И вы, Петр Дмитрич, могли бы стать связующим звеном.

– Думаю, у вас и без меня налажены контакты с моим бывшим ведомством, – дипломатично заметил Горюнов.

– И тем не менее личный контакт куда действеннее, – мягко, но настоятельно намекнул Уваров.

– Есть один человек, который мог бы направить дело в нужное русло, – Горюнов сложил ладони почти в молитвенном жесте, пытаясь сосредоточиться. Он подумал о Недреде и тут же с досадой вспомнил, что не сможет самолично к нему слетать в портовый южно-иракский Умм-Каср, куда устроил Недреда для работы в порту…

Бывший игиловский координатор, трудившийся инженером в Стамбульском порту, Недред Ердек, а на досуге переправлявший новобранцев в Сирию с проводниками или намечавший цели для террористических атак в России, сам обратился к Кабиру Салиму в Багдаде за помощью.

Горюнов нашел выход для Недреда. «Убил» его и отправил работать в порт Умм-Касра под другой фамилией, ухитрившись заручиться поддержкой самого министра транспорта Ирака Хади аль-Амири – человека влиятельнейшего, чуть ли не теневого лидера, активно поддерживаемого Ираном.

Воспоминания нахлынули на Петра, у него даже потемнели голубые глубокие глаза, словно прямо сейчас он перенесся в жаркий Умм-Каср, небольшой город, куда он приезжал уже после вторжения американцев и их поганой коалиции убийц. Сколько они положили иракцев в одном только этом портовом городе, за который шли страшные бои! Организовали в Умм-Касре фильтрационный лагерь Букка. Содержали в нем без суда и следствия, взрастили там и псевдохалифа Абу Бакра аль-Багдади, и многих его приспешников. И как небезосновательно считал Горюнов, американцы не просто создали невыносимые унизительные условия для людей, после чего те ударились в экстремизм, но и проводили с некоторыми определенную работу. Подручный Тарека Алим сидел в этом лагере, еле унес оттуда ноги и утверждал, что будущая верхушка ИГИЛ[49] жила в лагере не в пример комфортнее остальных и периодически их вызывали в административный корпус, якобы для профилактических бесед, чтобы не бунтовали обитателей.

Поэтому, услышав словосочетание «профилактическая беседа» применительно к боевикам ИГИЛ[50], Петр с таким скепсисом и отреагировал, хотя в данном случае фраза была уместной, хоть и наивной.

В Умм-Каср ездить Кабиру доводилось в 2011 году, когда он еще не подозревал, что ему уготовил Центр. Он чувствовал себя свободным и в тонусе. В порту Кабир проводил кое-какую доразведку, связанную с американским присутствием там. За две недели от портовых рабочих и от горожан получил столько информации, что пришлось дважды встречаться со связным, чтобы передать все детали тамошней обстановки.

– Так в чем загвоздка? – спросил Уваров, бросив взгляд на часы.

– Время, Анатолий Сергеевич. Только Всевышний знает, сколько времени это займет.

Зоров быстро взглянул на Петра, пытаясь понять, не рисуется ли шеф, выражаясь велеречиво. Иногда ему казалось, что и акцент – это в какой-то степени желание продемонстрировать свою исключительность, особость. Однако Горюнов говорил так по привычке, не замечая ни акцента, ни некоторой манерности, свойственной арабам, но по-русски звучавшей чужеродно.

– Поподробней, Петр Дмитрич. Я смогу со своей стороны ускорить процесс?

– Не думаю. Это наши внутриведомственные заморочки. Я попрошу, для меня сделают быстрее, чем если бы выполняли просьбу по вашему официальному запросу. Мы потом сделаем запрос, задним числом. Так можно?

– Можно, если осторожно, – проворчал Уваров, покосившись на Зорова. Ему явно претила мысль соглашаться на такой маневр в присутствии майора. – Сейчас по домам, а завтра с утра пораньше надо браться за дело всерьез. Мирон Гаврилыч, манипуляции Петра Дмитрича не отменяют наши разработки. Пусть коллеги в Грозном аккуратно опросят родителей этих субчиков. Под любым благовидным предлогом. Через соседей, по поводу социальных пособий и так далее, сам сообразишь, подскажешь. Да им на месте виднее. Только не спугнуть!

– Лучше подождать ответа от моего человека, – вмешался Петр.

– Будем действовать параллельно. А также, Мирон Гаврилыч, переговорите с Тимофеевым и Павлюткиным. Надо, чтобы они расспросили проходивших по их делу осужденных игиловцев. Показать им фотографию, кто что знает. Как раз Тимофеев, насколько я помню, и Павлюткин вели дела, где фигуранты побывали в Сирии именно в 2013 году, и существует вероятность, что они там пересекались.

– Из тюрьмы тоже можно весточку передать, – напомнил Горюнов.

– И Байматов, и Наргизов знают, что их ищут, – уже раздраженно заметил Уваров. Его начинала выводить из себя прямолинейность и излишняя осторожность полковника.

– Они думают, что ищут за их поездки в Турцию и только подозревают. А если начнем расспрашивать в колонии их соратников по ИГИЛ[51] – это то же, что в мегафон прокричать, что мы их ищем за причастность к ИГИЛ[52]. Затаятся, возможно, рванут обратно в Сирию, чтобы отсидеться.

– Как перейдут границу, если мы их ищем? – неуверенно поддержал генерала Зоров. – А вот затаиться могут.

– Это не самое страшное, – покачал головой Горюнов. – А что если они решат ускориться и начнут действовать без особой подготовки? В таком случае они наломают еще больше дров. Озлобленные и обученные убивать, владеющие почти всеми видами оружия. Как волк в стаде овец. Тренировочный лагерь «Шейх Сулейман» – это серьезно. Я там лично не был, но наслышан. А уж наших фигурантов в лагере натаскивали отдельно ото всех, со слов Ваиза. И я уж не говорю о том, что они обретались в Харитане в «Имарат Кавказ».

– Откуда эти сведения? – насторожился генерал.

– Так Ваиз же нам сообщил, – напомнил Зоров.

– Так вот, – продолжил Горюнов, – они там особо агрессивные. Из той же породы, что нашим пленным в Чечне горло резали еще будучи детьми. В Сирии таких же пацанов готовят, – Петр осекся, вспомнив про Мансура.

Он испытал сейчас острое ощущение, что с его сыном происходит нечто схожее, что и с теми мальчишками, которых формирует среда черного халифата. Судьба и сам Горюнов своей внезапно накрывшей его страстью поместили Мансура с рождения в среду воинственных курдов РПК. Что парень постигал все эти годы? Кто на него оказывал влияние?

Зарифа, подавленная митовцами, с революционным мусором в голове, мрачный Бахрам, по сути человек неплохой, но бандит. Сейчас Мансура выдернули из той среды, но все осталось в нем – в душе, в привычках, в повадках. Поэтому идея Александрова упала на благодатную почву.

Мансура так же будут натаскивать, прививать навыки, но только для созидания, а не разрушения. Горюнову, в принципе, претила идея стирания собственной личности ради чего бы то ни было. Не каждому хватит терпения и смелости сохранить себя. Иногда его посещала мысль, что он ощущает себя больше Кабиром Салимом – цирюльником из Багдада, чем Петром Горюновым. Правда, это его не пугало, а скорее, забавляло, а чаще просто раздражало, так как становилось неуместным в новой обстановке. Петр порой хотел стряхнуть с себя Кабира, а когда ему было выгодно, прятался за него, как за ширму.

– Ладно, – нехотя согласился Уваров. – Ограничимся разведкой на местности. Опросим родственников и знакомых. Проверим их связи – не было ли контактов по телефону, по интернету с нашими объектами. Нам нужен хоть какой-то их след, пусть самый слабый.

– Анатолий Сергеевич, может, целесообразнее нам выехать на место? – Зоров снова подавил зевоту.

– Не думаю. Насколько я понимаю, то, что планирует осуществить Петр Дмитрич, пока требует его присутствия в Москве для получения информации.

– К тому же нам не стоит светиться в Грозном раньше времени, – подтвердил Горюнов, рассчитывая внедриться в банду.

* * *

Александров охотно согласился помочь с получением информации от Недреда. И Тобиас-связной там, в Ираке, отправил в Умм-Каср человека к инженеру. Но вот идею с внедрением Горюнова к боевикам в Чечне генерал воспринял в штыки, опасаясь, что Петр может быть узнанным.

– Евгений Иванович, что же, вы полагаете, что у всех игиловцев в кармане моя фотка? – с усмешкой спросил Петр, глядя на полноватую фигуру генерала, нервозно прохаживающегося мимо окон в своем кабинете. – Встретить Галиба в Чечне – вероятность нулевая. Он сюда не сунется. MIT не контролирует всех боевиков, находящихся у нас.

– Некоторые у них все же карманные. Это факт, – возразил уже не так раздраженно Александров. – И ты это знаешь лучше чем кто-либо. Где гарантия, что Абдулла и Абдурахман – не тот самый случай?

– Тарек для меня выяснит, – самонадеянно сказал Петр, – он уже вошел в контакт с Галибом? Ну-ну, товарищ генерал, от меня какие секреты? Я же свой в доску, – Горюнов заметил, что Александров нахмурился и не собирается откровенничать.

– Ты, Петя, стал слишком… – Евгений Иванович задумался, подбирая характеристику, – циничным.

– По-моему, не я один, – мрачно ответил Петр. – Я уже не тот юный наивный парубок, который готов был грудью на дзот. Хотя вру, все еще готов, но с оглядкой, сначала хочу убедиться, что это в самом деле дзот, а не муляж и что он в самом деле вражеский.

– Думаю, сейчас на новой работе тебе будет проще разобраться. А что, встреча с Юрасовым состоялась? – Александров прикрыл глаза, словно устал, чуть покачался с пятки на носок, ожидая, что расскажет Петр.

– Мне все это не нравится, – Горюнов закурил. – Не встреча с Юрасовым, а ваши такие настойчивые расспросы о нем. Мы даже не договорились с ним о новой встрече. Я его пьяненького посадил в такси и отправил домой. То, что он спрашивал о Муре… Сабирове – это нормально. Я бы его тоже спросил. Мы дружили.

– Дело не в Юрасове конкретно. Меня интересуют все твои контакты.

У Горюнова вертелась на языке пошлость по поводу контактов, он сдержался, а генерал поглядел на него строго, уловив это поползновение.

– И эти тоже. Но имей в виду, я твоей Сашке скажу, если узнаю. Она тебе рога пообломает. А про тебя Юрасов расспрашивал?

– В пределах разумного, – пожал плечами Петр, потерев затылок, оценивая серьезность намерений генерала, в случае чего, нарушить мужскую солидарность.

Февраль 2015 года

Тарек действовал по наущению Кабира педантично. Как человек, привыкший к дисциплине. Он спал, ел в разных стамбульских наргиле-кафе и ресторанчиках и снова отсыпался, не делая никаких попыток выйти на Галиба. Не так уж сложно, благо его не торопили с возвращением в Сирию, в тренировочный лагерь. Он предпочитал отсиживаться в мирном Стамбуле.

По просьбе из Центра Тарек задействовал своих людей в Ираке. Человек от Тобиаса не смог выйти на контакт с Недредом. Тот не пришел, хотя снял парольный знак в оговоренном еще в Багдаде месте. Центр волновался, опасаясь за инженеришку. А Тарек полагал, что тот, сбежав от ИГИЛ[53], благополучно легализовавшись с новым паспортом с подачи министра транспорта Ирака, почувствовал себя свободным от обязательств перед спасшим его шкуру Кабиром.

Тарек порывался сам добраться до Недреда и потолковать с ним по душам, но его оставили в качестве приманки для Галиба. Приходилось ждать. И надеяться, что опытный Галиб все же заметил Тарека на той сходке в пригороде Стамбула и, терзаемый чувством мести, отыщет его в городе, где от спецслужб сложно укрыться. Да Тарек и не собирался скрываться.

В один из пасмурных дней Тарек пошел в рыбный ресторан в Бешикташе на набережной Босфора. На открытую веранду он сесть не рискнул из-за сильного ветра. Хоть горели газовые уличные обогреватели, но ни редких для этого времени года туристов, ни уж тем более местных там не наблюдалось. Внутри сидели два араба-бизнесмена из ОАЭ[54] за соседним столиком, скорее всего, из Шарджи, как определил по их разговору Тарек.

Он заказал запеченного на углях окуня, отчасти из гастрономической ностальгии по иракскому мезгифу – запеченной целиком речной рыбине. В детстве они с мальчишками и сами себе организовывали такое блюдо, выловив в Тигре рыбину и сунув ее в глину под костер. А уж если удавалось стащить на рынке лепешку – это был пир, ведь добытый таким образом трофейный хлеб, как известно, самый вкусный.

– Добрый день, уважаемый Басир, – по-арабски поздоровался Галиб своим низким хриплым голосом.

По его интонации Тарек безошибочно понял, что день вовсе не добрый, а вечер так и вовсе может стать непредсказуемым. Невольно он прикинул, как бы сам вел себя, когда еще служил в контрразведке или в ССБ будь он на месте Галиба. Эти прикидки ему не понравились. Тем более ни о какой поддержке от Центра в данном случае не могло быть и речи. С MIT напрямую в открытое противоборство они не вступят. Остается только строго придерживаться тех указаний, что в Ростове получил от Кабира.

– Мы знакомы? – поглядел он на Галиба снизу вверх без признаков волнения. – А, да, точно, за городом виделись на одной тусовке. Не знаю твоего имени.

Галиб сел напротив без приглашения, вальяжно, по-хозяйски, так, если бы этот ресторан принадлежал ему. В костюме-тройке и с черной полированной тонкой тростью в руке.

– Можешь звать меня Кюбат. Мы виделись и раньше.

– Где же, эфенди Кюбат, – Тарек подумал, что это может быть и настоящее имя Галиба, уж больно привычно он его назвал.

– Давай без церемоний, – сморщил свой крупный нос собеседник, и его черные пронзительные глаза сверлили иракца изучающе и зло. – Я видел тебя в Ираке, в плохой компании.

– Я не люблю загадки. Что для тебя плохая компания? И кто ты вообще такой? Если судить по тому, где мы виделись недавно, ты – свой. Однако твое поведение и вопросы говорят о другом, – Тарек демонстративно положил руку на пояс под пиджаком, где у него был пистолет.

– Не суетись, если не хочешь быть задержанным за ношение оружия. Речь о Кабире.

– Сразу бы и сказал. Кабир – мировой парень, – Тарек улыбнулся, вспомнив, как они пили водку с «мировым парнем» из российской разведки в Ростове-на-Дону и как тот увещевал иракца нахваливать его Галибу. – Вы разве знакомы? Он мне жизнь спас, когда я ноги от янки уносил. Накрыли одну из моих групп сопротивления – кто-то предал. Кабир пустил в свою цирюльню, оставил работать помощником, – Тарек сделал вид, что всматривается в Галиба с узнаванием во взгляде. – Так ты приходил как-то к нему. Я вспомнил. Не знаешь, где он? Кабир толковый. В Сирии воевал за наш халифат. Я бы хотел его сейчас привлечь к своей нынешней работе. Он стал бы отличным командиром. Это он-то плохая компания? – спохватился араб.

– А если я тебе скажу, что он не тот, за кого себя выдает?

У Тарека похолодела спина от сказанного. Он не ожидал лобовой атаки.

– А за кого? – с иронией в голосе, которая стоила ему большого мужества, уточнил он. – Мы все немного не те, за кого себя выдаем. Я-то подумал, что вы с Кабиром – друзья. Он у тебя, наверное, женщину отбил. Уж не Зарифу ли? Он ее привез из Сирии. А потом как уехали вдвоем, так и пропали. Бросил цирюльню на меня…

Галиб морщился раздраженный повышенной болтливостью Басира. Он не был столь наивен, чтобы верить всей этой болтовне. Но пока не мог понять, случайно именно этот иракец, смахивающий на повешенного Хусейна, оказался в той же компании, что и он, – на загородной вилле или в этом заключены происки подлого Садакатли-Горюнова? Уже несколько дней за Басиром ходила наружка. Но он ее или не замечал, или игнорировал. Не пытался уйти, даже когда по просьбе Галиба сотрудники провоцировали, демонстрировали свое присутствие. Басир оставался на удивление индифферентным. То ли болван, то ли слишком большой профессионал.

Начальство торопило, а после фиаско с Горюновым источало большой скепсис в отношении любых действий Кюбата Намика. (Митовца, которого Горюнов знал как Галиба, и в самом деле звали Кюбат – интуиция не подвела Тарека.)

Кюбат решил больше не ждать результатов слежки, а форсировать. Провести разведку боем, попытаться разговорить подозрительного иракца и понаблюдать за реакцией. Однако сбить с толку Басира сразу же ему не удалось, и он чувствовал, что завяз в болтовне араба, как в болоте. Такая вязкая манера общения сбивала с толку Кюбата. Но Кюбат собрался, лицо его закаменело, и он очень миролюбиво, что жутковато контрастировало с его почти безэмоциональным лицом, предложил:

– Позволь тебя угостить араком. Только не говори, что не пьешь.

– С удовольствием, – Тарек потер руки, догадываясь, что разговор переходит в конструктивное русло. Он не рассчитывал на вдруг вспыхнувшее к нему доверие Кюбата и догадывался о подоплеке в смене интонации.

Подозвали официанта, тот глядел с опаской на угрюмую рожу Кюбата, делавшего заказ. Корявым почерком официант записал все в свой блокнотик, сунул его в карман черного фартука и поторопился уйти.

– Почему ты не сразу подался в ИГИЛ[55]? Насколько я понимаю, ты бывший офицер иракской армии.

– Так точно. Вот только хотелось бы узнать, кто ты, прежде чем впадать в ностальгические воспоминания о моем боевом прошлом.

Официант вернулся и разлил по узким высоким стаканчикам арак. Кюбат долил воды себе и собеседнику.

– Я тот, кто может быть весьма полезен. У меня есть неограниченные возможности в Турции и… в Сирии.

– Тогда зачем тебе я? Человек немолодой и не столь влиятельный, – Тарек пригладил усы, выпил арак и обезоруживающе улыбнулся.

– Не прибедняйся. Если ты попал на ту загородную сходку, значит, все не так уж безнадежно. А мне нужны серьезные люди в ИГИЛ[56].

– Для чего? И что мне с такого сотрудничества?

– Информация, кое-какие поручения, ну не безвозмездно, разумеется. Я вижу, ты не из тех фанатиков, с которыми не имеет смысла договариваться.

– Ты не похож на американца, – Тарек окинул взглядом Кюбата.

– При чем здесь американцы?

– Да ведь церэушники любят такие подходы. Сталкивался с этим еще в Багдаде, – Тарек решил казаться предельно открытым. – Значит, не ЦРУ? Тогда понятно. Не люблю турок… – он скривился. – Сам понимаешь, между нами никогда не было теплых чувств. А если я откажусь?

– Какой смысл отказываться от денег и защиты? – впервые за разговор у Кюбата возникло что-то человеческое в глазах. – Или ты собираешься надрываться за власть этого халифа? – слово «халиф» он произнес так, словно выругался. – Так объясни все же, почему не с самого начала в ИГИЛ[57]?

– Я рассчитывал попортить кровь американцам в Багдаде. Но мои бойцы стали разбегаться. Да и последнее время ИГИЛ[58] стал набирать обороты. Половину Сирии и Ирака уже подмяли. Разберутся и с курдами, которых я, мягко говоря, недолюбливаю.

– В этом мы солидарны, – охотно согласился Кюбат. – Тем более нет смысла тебе отказываться от работы со мной.

– А ты на той вилле был в качестве кого? Как я буду объяснять своим коллегам встречи с тобой? Встреч, видимо, будет много?

– Об этом тебе беспокоиться не стоит. Мне доверяют, многие из них кормятся из моих рук. Скажу тебе больше, эта вилла принадлежит моей службе.

Тарек посмотрел в лукавые глаза Кюбата, пытаясь понять, чего турок добивается этой своей «откровенностью»? Вряд ли хочет произвести впечатление на малознакомого иракца. Кто для него Тарек, которого митовец знает как Басира Азара? Перспективный кадр? Все же нехарактерный вербовочный подход. Нет интриги. Чем он мог бы припереть араба? Неподготовленный подход.

– Чем я удостоился такой доверительности? – Тарек продолжал действовать прямолинейно, без ложной скромности. Когда тебя подписывают на какое-то сомнительное мероприятие, лучше понимать все с самого начала.

– Не вижу смысла скрывать что-то. Я слышал о Басире Азаре еще несколько лет назад. Он, то есть ты, сколотил группу в Багдаде и действовал очень дерзко. Здесь кое-кто мне говорил, что твои люди занимались контрабандой сигарет через Мерсин в Ирак и затем в Стамбул. Хотели было уже задержать твоих людей, но ты вовремя свернул эту деятельность и переключился на другое. После я увидел тебя в Багдаде в помощниках у Кабира, но не знал, кто ты есть. Теперь неожиданная встреча тут. В принципе, при желании мы могли бы тебя задержать за контрабанду, – Кюбат поднял ладонь в предостерегающем жесте, заметив, что Тарек вознамерился возразить. – Есть у нас доказательства. Все у нас есть. И уехать из страны ты не сможешь. Пока… – он сделал паузу, – пока я не разрешу.

Тарек почувствовал некоторое облегчение от этого незамысловатого шантажа. И слабую надежду, что Кюбат отступился. Но над всем их разговором незримо парил образ Кабира. Для Кюбата это был камень преткновения, и Тарек не верил, что турок забыл об их знакомстве. Может, и случайном знакомстве. Но где гарантия для Кюбата, что Басир Азар не организовал свою группу сопротивления с помощью Кабира и российских денег? Теперь Кюбату везде мерещились русские шпионы. И небезосновательно.

– Я так понимаю, ты не оставил мне выбора, – Тарек оглядел зал ресторана, удивляясь, что в обеденное время здесь, кроме двух арабов, так никто и не появился. Об этом явно побеспокоился Кюбат. Не зря официант смотрел на него с таким испугом.

Холодный ветер проникал в чуть приоткрытое, видимо, на кухне окно, шевелил легкий белый шелковый ламбрекен над почти полностью стеклянной смотровой стеной. Пахло жареной рыбой и анисом от опустевших стаканчиков.

Подобный шантаж устраивал Тарека, и теперь он ожидал продолжения. Кюбат не торопился завершить первую пристрелочную беседу, пытаясь понять для себя, расшевелил он этого араба, напугал? Тот выглядел довольно спокойным для человека, которого хотят использовать и которого ждет непредсказуемый финал, когда к нему утратят интерес.

– Правильно понимаешь. Хорошо, что мне не придется тратить время на убеждения. Приятно иметь дело с сообразительным экземпляром. А то среди вашего брата хватает не только фанатиков, но и просто упертых типов. Правда, те долго не жили. А некоторые до сих пор сидят в турецкой тюрьме. Я предпочитаю сговорчивых парней.

– Какой у нас план? Когда начнешь платить? Хочется конкретики и денег, раз уж я подписываюсь на эту авантюру. А от твоего предложения сильно пахнет авантюрой, как из канализационных решеток, когда ветер с Босфора. Вот как сегодня!

Кюбат расхохотался, и это было более угрожающим, чем его мрачное неподвижное лицо.

Следующие несколько дней Тарек водил за собой по городу наблюдателей, посмеиваясь над преследователями. Он уже заранее обеспокоился, как осуществить связь, не вызывая подозрений у наружки. В салон красоты он пойти не мог, зато туда могла пойти прилетевшая из Парижа еще неделю назад Хануф.

Она готова была ехать за мужем когда угодно и куда угодно. Даже если пришлось бы рожать по дороге, между делом. Выросшая в семье хамасовца, она умела стрелять, знала, что такое конспирация на деле, а не в теории. Приехала она, правда, в сопровождении жены Ваддаха – Захры. Без мужа или махрама[59] мусульманке больше чем три дня путешествовать нельзя – харам[60]. Но если нет возможности поехать с мужем или с родственником, то подойдет группа благочестивых женщин. На худой конец, подойдет и одна благочестивая – так решил Тарек, а Ваддах скрепя сердце отпустил Захру. Они полетели через Германию, где им сменили паспорта. Захра стала француженкой арабского происхождения, благо знала французский. Хануф сделали сестрой ее мужа.

Эмре снял для них квартиру у надежного человека. В гостинице регистрироваться и таким образом засвечиваться лишний раз они не стали. С самим Эмре они лично не встречались. Предполагалось, что они придут к нему в салон красоты на набережной, где он теперь работает, в случае, если в указанное время Тарек не выйдет с ними на связь условленным способом. И Тарек не вышел.

Хануф могла в какой-то степени дублировать работу мужа – хотя бы в качестве передаточного звена. Она была лично знакома с некоторыми его подручными в ИГИЛ[61]. Доверенных людей Тарек подбирал из своих иракских бойцов по терроргруппе сопротивления. Хануф познакомилась с ними в Ираке, когда приехала с мужем в Багдад и они ждали там переезда в Париж. Кроме того, Тарек взял нескольких парней в ИГИЛ[62] из ХАМАС по просьбе тестя, чтобы у того была возможность отслеживать сбежавших из сектора Газа парней и либо возвращать их, либо избавляться от позора семьи радикально.

Алима она знала тоже. Когда он прибыл в Стамбул, то, как и договаривался с Тареком, вышел сперва на его жену. А уже Хануф ему пояснила, что Тарека сейчас беспокоить не стоит, а всю информацию, полученную в Умм-Касре, необходимо передать ей. Тарек не хотел, чтобы Алим светился перед митовцами.

Алим явился на съемную квартиру, адрес которой получил загодя. Его впустила Захра, которая не так строго соблюдала мусульманские правила для женщин – не пускать мужчину, если в доме нет мужа или родственников-мужчин. Она уже была из тех светских иракских женщин, как жена Саддама. Отказалась от хиджаба.

…Ходивший в Багдаде в дишдаше, Алим облачился в джинсы, свитер и кожаную куртку с меховым воротником, как у летчиков. Уже недели три не курил и не нюхал, зная, что из-за наркотиков Тарек во многом и утратил былое доверие к нему. Выполнять серьезное поручение под кайфом не стоило. Алим держался, но раздражение росло. Он-то планировал доложить лично Тареку, который в восприятии Алима приобрел образ лидера вместо Саддама. А Хусейна Алим боготворил. Потому и рыл носом в поисках пропавшего Недреда Ердека. И нашел его вовсе не в порту.

Ердек перевелся в инженерную службу аэропорта гражданской авиации, заметая следы. В большей степени Недред хотел скрыться от игиловцев, чем от Тарека. Страх перед бывшими партнерами по бизнесу (а Недред расценивал ИГИЛ[63] как коммерческое предприятие, замешанное на крови и деньгах) гнал его с места на место. Не успокоила Ердека и статья, опубликованная в иракской газете о его собственной смерти.

Когда на пороге его аккуратной маленькой квартирки, предоставленной ему руководством аэропорта, появился бородатый громила Алим, Недред решил, что его пришли убивать и смерть не будет легкой.

– Шайтан тебя забери! – вместо приветствия пожелал Алим побледневшему инженеришке, слившемуся по цвету с белой стеной коридора. Половину стены занимало матовое зеленоватое стекло, подсвеченное из комнаты лампой. – Я перевернул весь этот чертов портовый городишко. Ну что ты вылупился?! – Алим вспомнил о парольной фразе. – Я и так из-за тебя нарушаю конспирацию. Ясем мне голову отвернет… В Умм-Касре много кораблей в порту.

– В порту всегда много кораблей, и все они уходят в море, – машинально ответил на пароль Недред, чувствуя, как приклеилась рубашка к спине и не проходит противная слабость в ногах. У него начали сползать очки в металлической оправе по влажному носу. Он проклинал тот миг, когда связался с ИГИЛ[64].

– Почему ты сменил работу и не известил Центр? – Алим бесцеремонно прошел в комнату, по дороге заглянув в ванную и на кухню, убедившись, что они в квартире одни. – Прячешься от нас?

Недред судорожно помотал головой.

– Я… мне просто показалось, что меня ищут, и я решил, – пробормотал он.

Алим провалился в мягкие подушки кресла, подумав, что Недред свил комфортное гнездышко.

– Брожеку нужна информация и твоя помощь, – Алим назвал тот псевдоним Горюнова, под которым он был известен Недреду.

– Ведь я ему все выдал. Целую тетрадь исписал.

Алим не был посвящен в детали, но кивнул, оглаживая широкой ладонью густую черную бороду.

– Понадобится, испишешь еще несколько тетрадок, – тяжело взглянул на инженера Алим. – Сейчас придется поднапрячься и вспомнить своих знакомых по Стамбулу. Нужен кто-то, кто даст надежную рекомендацию Азали, – было оговорено, что Горюнов обретет в своей новой ипостаси имя Азали. – Это имя ты укажешь в записке. А опишешь внешность Брожека. Проблема в том, чтобы твой человек не был связан с MIT и направил Азали в качестве куратора и наставника к конкретным боевикам, находящимся в Чечне. Задачка сложная.

– Особенно потому, что я умер для всех своих бывших знакомых, – Недред поправил очки, чуть успокоившись. Сел в кресло напротив Алима, понимая обреченно, что бородач не уйдет с пустыми руками и надо включать мозги. А Недред отличался большой изворотливостью, потому еще жил. – Почему сам Брожек не приехал? С ним бы мы быстрее все порешали.

Вопрос повис в воздухе. Алим, положив здоровенные кулаки на подлокотники кресла, ждал. Недред вздохнул и спросил:

– Давай конкретно. Кто подойдет к моему человеку? Так понимаю, что не Брожек. Он не в Турции? – не дождавшись реакции, Недред добавил. – Я должен написать записку, а тот человек, только увидев мой почерк, станет разговаривать.

– Значит, не для всех ты умер, – удовлетворенно заметил Алим. – Пиши, что Басир Азар – надежный человек, проверенный, бывший офицер иракской армии. Сейчас в ИГИЛ[65].

– А Брожек тут каким боком?

– Это уже тебе знать необязательно. Басир там сам все порешает. Только ты в своей записочке сообщи, чтобы Басиру доверяли. А что, твой человек сможет вывести нас именно на боевиков ИГИЛ[66] в Чечне? Он такой влиятельный? Я второй раз тебя не намерен разыскивать, если выяснится, что твой человек фуфло. У меня неприятные ассоциации с Умм-Касром.

Недред покосился на Алима, пытаясь понять, с чем связаны эти негативные ассоциации. Мелькнула мысль о Кэмп-Букка[67], но сейчас Ердека больше занимала собственная судьба. Он приосанился.

– Я для Брожека фуфло советовать не стану, – Недред подумал, что, если что-то не так пойдет, Брожек из-под земли достанет. Себе дороже.

Утром, проходя через Галатский мост, Тарек снял парольный знак от Эмре. Это стало неприятной неожиданностью. Вероятнее всего, Алим нашел Недреда и получил от инженера информацию, но Эмре должен был напрямую передать ее в Центр. Очевидно, что-то пошло не так.

Теперь в обстановке, когда за ним постоянно наблюдают, Тареку придется незаметно забрать содержимое тайника. Для этой экстренной выемки они с Эмре выбрали самое безопасное в данной ситуации место – Капалы Чарши, где легко затеряться на несколько минут. Причем затеряться, не вызвав подозрений преследователей.

Тарек забрал оставленный ему в магазинчике у греков конверт. Хозяин сделал вид, что не заметил, как покупатель, неуловимо похожий на Саддама Хусейна, забрал конверт, стоявший между коробами с пишмание и лукумом. Иногда сюда приходил Эмре, который оставлял подобные конверты, а другие незнакомые люди их забирали. В конвертах был прайс-лист на сласти в магазине. С цифрами цен в турецких лирах. Цены менялись от раза к разу и содержали скрытый смысл.

В квартире Атмаджи Озбека расшифровывать послание Тарек не решился. Он подозревал, что дом нашпигован спецтехникой. Искать ее бесполезно, потому что такого рода аппаратуру монтируют в стены, пол и потолок от соседей. Обнаружить ее практически невозможно. А она может не только слушать, но и записывать картинку. Кюбат будет удовлетворен, если получит запись, на которой Тарек колдует над «прайс-листом» из греческого магазинчика восточных сластей. Кроме того, он подставит и греков.

Тарек зашел в ресторанчик, заказал кофе, а сам удалился в туалет. Там в кабинке он расшифровал послание от Эмре и тут же уничтожил. Вернувшись за столик, отгородился от окружающих газетой «Sabah». Лицо его выглядело напряженным и крайне озабоченным. Ему предстояло решить непростую задачу. Сейчас он не мог действовать свободно, а действовать необходимо. Кабир ждет. Время играет против них. Чем скорее Тарек выведет его на боевиков в Чечне, тем больше шансов нейтрализовать банду до готовящегося теракта.

Недред направлял Басира Азара к некоему Кану Татлыбалу. Если Кан хоть каким-то боком имеет отношение к MIT, провал Тарека неизбежен. Но не рисковать, значит, потерять шанс помочь Кабиру. Еще больший риск заключался в том, что встретиться с Татлыбалом необходимо без соглядатаев. Уйдет Тарек от слежки, и подозрения Кюбата вспыхнут с новой силой, как пожар при Мураде IV в 1633 году в Стамбуле. Тогда пожар охватил верфи, дома, лавки мастеровых, а в случае с Кюбатом, как и с огненной стихией, сложно предположить последствия. Какие площади охватит пожар его гнева и подозрений?

Но Тарек даже хотел рискнуть и спровоцировать Кюбата на более открытые действия. Доказательств связи с Кабиром, а через него с российскими спецслужбами у Кюбата не прибавится, если Тарек оторвется от наружного наблюдения. Это ни о чем турку не скажет. Разозлит – да. Но именно теперь Тарек может себе подобное озорство позволить, после того как митовец открыл ему карты. Почему бы таким образом иракцу не продемонстрировать свою строптивость и своеволие? Если бы Тарек мог предвидеть, к каким последствиям это приведет… Что Кюбат еще более неуравновешенный, чем он предполагал.

Принятое решение пойти на контакт с Каном вызвало цепь вопросов, на которые необходимо найти ответы для себя, прежде чем встречаться с неведомым Каном. И самый главный вопрос, чем заинтересовать нынешнего куратора Абдуллы и Абдурахмана, если на него выведет Кан, заинтересовать настолько, чтобы куратор решил ввести в дело нового человека – неизвестного ему Азали?

Такой интерес могли представлять дополнительные денежные средства, которые не надо будет перевозить через границу, или возможность иметь в России доверенного человека, который будет держать в узде террористов.

Ранним утром следующего дня над Босфором висела дымка от холодного воздуха, смешивавшегося с теплым воздухом из печных труб. Турки топили больше дровами, после того как власти запретили топить углем. Из-за большой влажности горький угольный дым прибивало к земле, и невозможно было продохнуть. И все же уголь дешевле, и многие втихаря продолжали отапливаться им.

Без особых трудностей Тарек ушел от слежки. От наружного наблюдения он умел уходить еще тогда, когда местные топтуны пачкали пеленки и агукали. Атмаджи, не вдаваясь в детали, обеспечил Тарека транспортом. Темно-синий минивен стоял на улице в Таксиме неподалеку от гостиницы «Сейлан Интерконтиненталь». Ключи лежали на задней покрышке под крылом.

Усевшись за руль, Тарек с грустью вспомнил их с Кабиром минивен, оставшийся в Багдаде, с желтым пластмассовым крабом на приборной панели, который во время движения покачивал клешнями. Вздохнув, он завел мотор и, через сорок минут выехав на загородное шоссе, направился к мосту Мехмеда Фатиха Завоевателя. Маневрируя по мосту среди бесконечной череды фур, направляющихся в Европу, съехав с шоссе на небольшую дорогу, Тарек добрался до дома Татлыбала. Остановился на гравиевой площадке перед решетчатыми воротами, увитыми сухими ветвями плюща. За домом гулко лаяла собака, учуяв чужака.

Тарек позвонил по домофону, и женский голос сообщил ему, что эфенди Татлыбал рыбачит на набережной, внизу у ресторана и магазина. Расспросив дорогу, Тарек добрался до Босфора на машине и увидел со спины уже немолодого мужчину в старом плаще и шляпе, с удочкой в руках. Поскольку никого поблизости не наблюдалось, ошибиться было нельзя.

Кан – морщинистый, но явно не слишком старый мужчина, с жиденькими усами и унылым взглядом. Он нисколько не удивился появлению незнакомца. Поглядел на Тарека, облокотившегося рядом на железные перила, и снова стал глядеть на поплавок. Курил и ежился от холода, которым тянуло от воды, терся щетинистым подбородком о высокий ворот серого толстого свитера, выглядывающего из-под коричневого плаща.

– Вы Татлыбал? – спросил Тарек, толком не понимая, как этот человек сможет ему помочь.

– Допустим, – согласился рыбак и взял протянутую ему записку от Недреда. Передал удочку Тареку, вынул из кармана очки, неторопливо водрузил их на нос и принялся читать, едва ли не шевеля губами.

Тарек бы засмеялся, но он прожил немаленькую жизнь, чтобы внешнее не принимать за сущность. Он невольно стал наблюдать за поплавком, посматривая на невозмутимое лицо Кана.

Наконец Кан свернул листок, спрятал его в карман вместе с очками и поглядел на Тарека изучающе. По просьбе Алима в своем письме Недред описал внешность Басира, чтобы у Кана при встрече не закрались сомнения.

– Похож на Саддама? – спросил он и хмыкнул удовлетворенно. – И в самом деле. Ты видел Ердека лично?

– Мой человек его навещал, – осторожно уточнил Тарек, понимая, что лукавить не стоит. – Мне расписали, что вы влиятельный человек. Я вот тоже теперь в ИГИЛ[68], однако у меня нет возможности выйти на куратора чеченцев.

– Есть конкретные фамилии бойцов, которые тебя интересуют?

– Байматов и Наргизов.

– Мне надо посмотреть кое-какие записи. Пошли-ка в дом. – Он смотал удочку и двинулся вверх по тропе, которую раньше не заметил Тарек. Оставив машину здесь, внизу, араб двинул следом.

– Не спрашиваю, зачем тебе это нужно, – по дороге заговорил Кан. Он быстро шел по тропе, не оглядываясь. Колючие кусты, росшие вдоль тропы, цеплялись за его плащ и за брючины Тарека. – Не спрашиваю, где Недред. Не стоит мне это знать. Жив – и слава Всевышнему.

Он замолчал, будто на самом-то деле ожидал, что Басир сглупит и все же разоткровенничается. Они так и дошли до виллы молча, только слышалось сиплое дыхание Кана и скрежет камней под ногами.

По склону росли оголившиеся на зиму деревья. Среди них торчали зелеными конусами вечнозеленые кипарисы. Из-за деревьев виднелся минарет, и по холодному воздуху разносился призыв муэдзина на молитву, записанный на магнитофон.

В доме никто не попался Тареку на глаза. Женщина, ответившая по домофону, где-то затаилась. В большой комнате на первом этаже горел небольшой камин, через высокие окна проникали слабые лучи февральского солнца, обещавшего скорое тепло. Они освещали деревянный нарочито грубый пол, по которому приятно ходить босиком. В Багдаде кругом был бетон, дерево – редкость. Только у Кабира в квартире были деревянные полы.

Кан снял плащ и расположился в кресле у камина.

Он и не собирался сверяться с записями, о которых упоминал. Тарек понял, что этот человек способен держать в голове большое количество информации без особого затруднения.

– Ты знаешь их позывные?

– Абдулла и Абдурахман, – с готовностью ответил Тарек. Он сел к обеденному столу, догадываясь, что имеет дело с высокопоставленным деятелем в ИГИЛ[69], но не понимая, зачем Кан соглашается помочь. Что их связывает с Недредом? Кан ради дружбы или родства с ним (что вероятнее) готов сдать нескольких мелких, по его мнению, боевиков?

– Их готовили в джамаате «Кавказский дом»? В каком году?

– Думаю, 2013 год, – Тарек пожал плечами и закурил с молчаливого разрешения хозяина.

Кан кивнул своим мыслям, встал, прошелся около камина и, заложив руки за спину, повернулся к огню спиной.

– В тот период ими там, в Сирии, руководил Хабиб. Я знаю о нем не слишком много. Он в свое время проходил подготовку в Афганистане. Настоящего его имени не знаю. Кажется, он выходец из Дагестана. Вроде бы участвовал в советско-афганской войне, не исключено, что он из советских перебежчиков. Стал моджахедом. Их спонсировали американцы. Ну там и ваших ребят-наемников хватало. – Он сразу понял, что Басир Азар – араб. – Они и тогда, кстати, практиковали эти «гостевые дома» для боевиков, как сейчас в Сирии. Еще в восьмидесятые, еще предшественница «Аль-Каиды» – «Мактаб-аль-Хидамат» в Пакистане. Были передаточным звеном для американских денег.

– Так он дагестанец? Сколько же ему лет?

– Хабибу? Насколько я знаю, около пятидесяти, даже чуть меньше. Он отбирал боевиков для спецподготовки, для диверсионной работы. В том числе и в джамаате «Имарат Кавказ», который входил в «Джейш-аль-Мухаджирин валь-Ансар».

– Это которой Умар аш-Шишани руководил? – вспомнил Тарек.

– Ну да, Умар этот, кажется, из Грузии. Он как раз в 2013 году влился в ИГИЛ[70] со своей группировкой. Так вот Хабиб часто бывает в Турции. Он и сейчас тут.

– И продолжает курировать этих бойцов? Координирует их действия в России? – оживился Тарек. – Разве это входит в его обязанности? Ведь он просто инструктор.

– За такие вопросы могут язык отрезать, – грустно сообщил Кан.

– А за ответы на такие вопросы и голову заодно, – в унисон ему добавил Тарек.

Они переглянулись и засмеялись. У Тарека мелькнула безумная мысль, уж не с коллегой ли он столкнулся? Вот только из спецслужбы какой страны? Недред гарантировал, что человек не имеет отношения к MIT. «Сириец, – подумал Тарек. – Он такой же игиловец, как и я. Наверняка, прежде чем дать деру, Недред советовался именно с этим человеком. И Кан дал ему хороший совет. Во всяком случае, благодаря этому инженер жив и вследствие его побега российская разведка заполучила агента в порту Умм-Касра». (Алим в довольно-таки приказном порядке велел Недреду вернуться на работу в порт.)

– Он не просто инструктор. Хабиб сам отбирал парней в лагере «Шейх Сулейман» для диверсионной работы. Сам же обучал. И уж он, как никто другой, знает, на что каждый из них способен, поэтому он и осуществляет общее дистанционное руководство.

– Вы в этом уверены?

– Иначе не стал бы тебе про него говорить, – Кан кинул окурок в камин. – Что ты хочешь конкретно от меня?

– Мне необходимо, чтобы от лица Хабиба один человек был направлен к Абдулле и Абдурахману и ему бы доверяли.

– С какой целью, я спрашивать не стану, – твердо сказал Кан. – Но ты же понимаешь, если с боевиками что-то случится, а я рекомендовал…

– Тот человек, о котором идет речь, воевал в Сирии в 2013 году. Он стреляет из всех видов оружия, может собрать СВУ. Я думаю, что такой человек, тем более уже легализовавшийся в России, мог бы оказаться полезным для работы в Северо-Кавказском регионе.

– Да? – переспросил Кан и пристально, заинтересованно посмотрел на Тарека. – Ну допустим, я найду людей, которые настойчиво порекомендуют твоего человека Хабибу. Так, чтобы не подставляться самому. Но что я с этого буду иметь?

– А какие пожелания? – поскучнел Тарек, понимая, что наивно было верить в чудесную безвозмездность.

– В деньгах, как ты понимаешь, я не нуждаюсь. Информация – вот что сейчас ценно.

– Какого плана? – Тарек аккуратно затушил окурок о край большой квадратной пепельницы и спрятал окурок в пачку сигарет.

– Ну для начала хотелось бы узнать, чем кончится история с этими отморозками на Кавказе, – Кан встал и снял свитер, согревшись.

Тарек отметил немного нарочитое слово «отморозки», подумав, что Кан хотел обязательно оттенить свое отношение к боевикам.

– А она ведь чем-то закончится? – Он бросил свитер на кресло и оставался стоять, демонстрируя, что разговор подходит к концу. Тарек поднялся. – Дальше поглядим, чем мы можем быть полезными друг другу.

Тарек вдруг подумал, что Недред продолжает оставаться на связи с Татлыбалом до сих пор и сообщил ему, хоть и в общих чертах, на кого работает теперь. Это могло произойти только в том случае, если инженер убежден, что Кан и Брожек находятся не в противоборствующих лагерях. Иначе Недред очень рисковал бы. А он осторожный до фанатизма.

– Проблема в том, что я не смогу в ближайшее время с вами встретиться и даже связаться по телефону.

– Кто тебя пасет? – догадался Кан. – Если так плотно, как ты говоришь… MIT, что ли?

Тарек промолчал, почесывая подбородок смущенно.

– Кому я смогу передать условия контакта твоего человека с Абдуллой и Абдурахманом в России? – понятливо кивнул Кан.

Снова пришлось задействовать Алима как передаточное звено. За него Тарек не боялся. Алим изворотливый и опытный, если не начинает злоупотреблять травкой. Тарек побоялся напрямую связывать Кана с Хануф. Хоть и сложная схема, но зато наиболее безопасная для жены и для Эмре.

…Возвращаясь от Татлыбала, Тарек оставил в тайнике шифровку для Эмре, где изложил в подробностях результаты сегодняшней встречи и подозрения насчет Кана. Тарек досадовал, что не может сейчас плотно заняться этим Каном и выяснением его подноготной. Сам находился под наблюдением. И, оторвавшись на несколько часов от «хвоста», еще не знал, какие будут последствия.

Он оставил минивен там же, где взял его. Приехал к своему временному жилищу на долмуше. Лег спать, понимая, что наблюдатели, остававшиеся около дома Атманджи, уже сообщили Кюбату: «Объект появился». Какое-то время они будут совещаться, решать, что делать – проигнорировать или начать активные действия.

Тарек ожидал появления Кюбата на пороге его жилища и решил выспаться. Положил на голову подушку, а сам думал с досадой о Хабибе. Как бы ему хотелось увидеться с ним лично. Вот бы этого Хабиба вывезти в Россию. «За такого красавца, глядишь, и орден дадут», – мысленно подначивал себя Тарек.

Однако на пороге появился не носатый Кюбат, а парни в камуфляже, ворвавшиеся в дом Атманджи с криками: «Полиция! Лежать!» И Озбек, и его постояльцы миролюбиво подняли руки вверх и покорно легли на пол, пока Тарека, закованного в наручники, выводили из квартиры. Больше никого не задержали.

Тарека впихнули в черный микроавтобус с тонированными стеклами, бросили на пол, держали так всю дорогу под стволами автоматов. Он не то чтобы струхнул, но понял, что не зря Кабир так опасался человека, которого знал под именем Галиб. Этот митовец действует на грани. Тут и авантюризм, и нахрапистость, и своего рода психопатия.

«Уже не смешно, – думал Тарек, разглядывая пыльные берцы спецназовца, расположившего свои ноги прямо перед лицом иракца. – Плен у иранцев был самым страшным, потом Центр дознания в Израиле и шабаковские выродки, чуть меня не прикончившие за сутки, теперь турки… Что-то неохота на своей шкуре испытывать все их методы дознания. Кабиру придется долго замаливать грехи, если я стану жертвой своего энтузиазма и дружеского к нему расположения».

Тарек поежился, чувствуя, как мороз пробирает по коже. Он прикрыл глаза, стараясь унять волнение и собраться с мыслями.

Конец февраля 2015 года, г. Москва

В дверь кабинета постучали, и Горюнов приподнялся на диване, стоящем под окном. Заглянул Мирон с белой картонной папкой в руках. Как обычно, в костюме-тройке и при бордовом галстуке с массивным узлом, поднимавшимся и опускавшимся синхронно с кадыком Зорова, когда тот говорил.

– Ты чего разлегся? – почему-то шепотом спросил он.

– Заведешь детей, узнаешь, – Петр поднялся и переместился за письменный стол. – Машка всю ночь верещала. Мансур накануне получил опять две двойки, а от меня люлей и тоже ныл весь вечер…

Горюнов умолчал еще о том, что Саша, сама ругавшая сына за неуспеваемость, наэлектризованная из-за хныкавшей дочки, тут же напустилась на Петра, как только он посмел взяться за Мансура всерьез. Петр сказал ей: «Ты не амазонка, а тигрица», – и ушел обиженно курить в ванную. А рано утром Горюнова вызвонил Володин по поручению генерала Александрова и попросил приехать еще до работы.

Евгения Ивановича Петр застал сердитым, в том состоянии, когда в разговоре с ним приходилось быть скромным, сдержанным, строго соблюдать субординацию, а лучше всего молчать и слушать. Но невыспавшийся Горюнов – это худший вариант Горюнова, источающий иронию и яд.

– От Эмре пришло, – с этими словами генерал шлепнул папку перед полковником на стол. – Только сразу тебя предупреждаю: я против.

Петр уже открыл папку и поднял недовольный взгляд на генерала.

– Хорошо бы еще понять, против чего, – пробурчал он. Достал из кармана браслет Зарифы и, пока читал, стал машинально его вертеть в пальцах, раздражая Александрова еще больше. Тот пыхтел, бродил вдоль окна, но пока сдерживался.

– Ну! – заметив, что Горюнов дочитал до конца и уже перечитывает текст заново, поторопил генерал. – Что думаешь обо всем этом?

Петр сжал браслет так, что монетки браслета впились в ладонь. Новость об аресте Тарека выбила его из равновесия еще сильнее. «Галиб отыграется на нем из-за меня, – подумал он, пытаясь вчитаться в написанное, но сосредоточиваясь с трудом. – Как старик выкрутится? Он, конечно, опытный, но Галиб зачастую идет напролом, наплевав на логику и здравый смысл. Так он убил Зарифу руками полицейских в Мардине, игнорируя даже то, что и я мог попасть под пули, а он в таком случае лишился бы курицы, несущей золотые яйца».

– Думаю, что Тарек рисковал ради меня, вернее, ради того дела, которым я сейчас занимаюсь. Судя по намекам Эмре, полковник сунулся к Кану, чтобы мы не теряли времени. Я считаю, что этот Кан уж если не коллега покойного Аббаса из курдской разведки, то сирийский товарищ, коллега.

– Вот это меня и выводит из себя. Тарек угождал тебе, а поставил всю нашу операцию под угрозу срыва. Мы можем потерять агента.

– Такая вероятность существует всегда, – сухо сказал Горюнов, снова испытав досаду за свою судьбу. Ведь Петра много лет готовили к работе, и много лет он успешно действовал, а потом его легко сдали. А за случайно полученного, хоть и ценного агента генерал так сильно переживает.

– Думаешь, Галиб его дожмет?

– Кто знает, что в голове у этого придурка? – нахмурился Петр. – Но и Тарек непрост.

– На это я и надеюсь, – генерал поджал губы и о чем-то задумался. Сел за стол и признал неожиданно. – Как тебя не хватает. Как сейчас все было бы проще. Так что ты думаешь?

– Не зря же Тарек добывал для меня рекомендацию…

– Я категорически против этого внедрения. И сообщу твоему руководству свое особое мнение. Теперь контрразведка знает, где искать этих типов. Что еще надо? Арестовать, да и дело с концом.

– Не мне вас учить, товарищ генерал. Но ведь у них наверняка есть пособники, поставщики оружия, компонентов для СВУ, есть не выявленные боевики, которых готовили вместе с Байматовым и Наргизовым в одной группе для заброски на Северный Кавказ. Не факт, что задержанные сдадут остальных, да и всю цепочку, способы связи и так далее и тому подобное. Я передам им деньги и буду осуществлять общее руководство здесь, на месте. Жаль, пока нет возможности добраться до этого Хабиба. Афганский след – это любопытно.

– Ну какой там след? Обучался в Афгане, и все. Судя по всему дезертир. Твои нынешние коллеги могли бы постараться выяснить, кто он. Примерный возраст и национальность позволят вычислить его подлинные имя-фамилию. Перебежчик-дагестанец.

– Он может числиться пропавшим без вести, – возразил Петр. – А в таком случае список подозреваемых увеличится в несколько раз. Даже если мы его вычислим, нужно будет подтверждение, опознание по фотографии. Абдулла и Абдурахман способны его опознать, но захотят ли… Да и все-таки сейчас главное взять их с поличным и предотвратить готовящийся теракт. А то, что они его готовят, я не сомневаюсь. Да что вас, в конце концов, смущает? – он пристально посмотрел на Александрова.

– Хочешь знать? – усмехнулся Евгений Иванович. – Что ж, изволь. Во-первых, рекомендация от Хабиба. С какой стати он будет внедрять в устоявшуюся, сработавшуюся группу нового, совершенно неизвестного ему человека? И во-вторых, если он все же согласился, то кто на него так надавил и не связан ли этот кто-то с Галибом-Кюбатом? А в таком случае это западня.

– Даже если Недредик порекомендовал нам человека, связанного с Галибом каким-то немыслимым образом, и Галиб велел Хабибу согласиться включить меня в эту группу… Ну, – Петр развел руки, – это из области фантастики такое совпадение. Даже если Хабиб связан с митовцами, мне это ничем не грозит. Он же не знает, что я – это я. Мы сообщили другое имя. Теперь я Азали. И всем понятно, что это мой псевдоним, а кто за ним скрывается, им неведомо.

– Вот тут ты как раз ошибаешься. Если, не дай Бог, этот Хабиб связан с турецкими спецслужбами, то очень велика вероятность, что курирует направление «ИГИЛ»[71] в их конторе именно Галиб. Байматову или Наргизову будет достаточно отправить Хабибу твою фотографию, о чем он наверняка их попросит. Хабиб покажет фото куратору из MIT, и ты окажешься в ловушке, даже не догадываясь об этом.

– Внешность можно слегка изменить, – согласился с этим доводом Петр. – Да и вряд ли Галиб, увлеченный на данный момент Тареком, – Горюнов поежился и мысленно попросил прощения у Тарека за такое кощунство, – будет заниматься чем-то еще. Он решил, что напал на след ненавистного Кабира Салима и схватил его пособника. У Тарека есть козырь в рукаве, мы обсуждали с ним алгоритм действий на случай задержания. Лучше пусть они пойдут в лобовую, тогда у Тарека есть шанс. Если бы Галиб наткнулся на него позже и в момент, когда полковник был бы активно занят очередным заданием Центра, стало бы хуже.

– Куда уж хуже? – вздохнул генерал и пальцем оттянул воротник рубашки. – Наш человек задержан, он не владеет таким уж большим спектром сведений, однако может сдать кое-кого. Чего ты смеешься? – поглядел он на Петра исподлобья.

– Тарек своим врагам уши отрезал во время ирано-иракской войны. Он Галибу просто-таки глотку перегрызет, чему бы я был крайне рад, – Горюнов, опустив голову, уставился на браслет Зарифы, лежащий у него на ладони, и выглядел совершенно отрешенным, словно унесся далеко отсюда, из кабинета, – на узкую каменную улицу древнего Мардина, где он валялся на мостовой рядом с Зарифой, истекая кровью, зная, что его телохранитель и по мусульманским законам жена стреляла до последнего, защищая его, закрывая собой.

– Слушай, а чего твой Мансур встал в позу? Я звонил ему вчера, а Саша сказала, что он не хочет со мной разговаривать. Что это за демарш?

– Вам виднее должно быть, – источал яд Горюнов, ликуя мысленно, что его Мансурчик прокатил самого Александрова. «Что там в голове у этого парня?» – подумал он о сыне. – Вы же наверняка уже составили его психологический портрет. Что-то пошло не так?

– Тебе не идет, когда ты язвишь. Ты что, хочешь, чтобы сын болтался неприкаянный? Поверь, он не адаптируется здесь. Слишком взрослый. Всегда будет чувствовать себя не в своей тарелке.

– Я хочу, чтобы он был жив и по мере возможностей доволен жизнью. Но как его защитить, если он не нуждается в моей опеке? Он привык жить без меня. А тут еще и вы ему в уши дуете.

– Выбирай выражения, – хмурясь, посоветовал Александров. – В общем, свои соображения насчет предстоящего внедрения я доведу до твоего руководства. А что касается Хабиба, я попробую узнать по своим каналам, кто он и что. Ты ведь небось как новоявленный контрразведчик жаждешь выманить его сюда, в Россию? У него срок давности по статье «Дезертирство» истек по-любому. А доказательств его деятельности в ИГИЛ[72] у нас пока попросту нет. Вот если бы были фотография Хабиба, опознание и запротоколированные показания свидетелей… Это я к чему? Пока что у него нет препятствий для въезда в Россию, даже если он приедет по своим подлинным документам. Впрочем, старые документы у него давным-давно утеряны и просрочены. В любом случае на границе его твои коллеги пропустят, чтобы здесь вести и взять тепленьким.

– Поживем – увидим, если поживем, – «оптимистично» заявил Петр, но, наткнувшись на свирепый взгляд Александрова, посмеялся и спросил. – А вот как бы мне встретиться с тем вредным езидом, с которым мы встречались прошлой весной в Москве? Как бишь его? Шиван Авдалян.

– Ты же с ним воевал бок о бок против игиловцев, не делай вид, что запамятовал, – скривился Александров. – Он, кстати, сейчас в Москве, но завтра улетает обратно на базу РПК в Кандиль. Зачем он тебе?

– Хотелось кое-что узнать о курдах YPG[73]. Он говорил, что у него есть там надежные знакомые.

– Они, по-моему, не слишком-то ладят.

– Ну турки так не думают. Они давно их отождествляют – РПК и YPG. Боевики РПК получают от них оружие, которое тем в свою очередь поставляют американцы. Да и Бахрам мне рассказывал, что для совершения терактов в Турции некоторые группы боевиков РПК готовили в Сирии на базе YPG.

– Так зачем тебе? – генерал спрашивал, но сам уже листал записную книжку, лежащую на столе. – Адрес ты помнишь? Он там же, на конспиративной квартире. Телефон запиши… Хотя сейчас ему наберу, предупрежу. И все-таки зачем?

– Ваиз из Бухары упоминал, что их группа не только базировалась в районе Атмы, но и воевала там с курдами YPG. Мне подумалось, что кто-то из тамошних курдов мог слышать о Хабибе. У них разведка работает хорошо, может, есть какие-то наработки по этому дагестанцу. Нам нужны будут доказательства для суда.

– Эк куда хватил! «Для суда», – подначил генерал. – Ты его сперва поймай.

– Меня куда больше сейчас занимают бойцы из Чечни. Слишком серьезную подготовку они прошли, и надо поторапливаться.

…Когда Петр приехал на работу от Александрова и прилег доспать то, что ночью недобрал, приперся Зоров со своей бюрократической папочкой. И начал что-то бормотать про свидетеля, которого отрыл в архивном деле.

– Этот парень проходил по другому делу и уже осужден. Им занималось наше Управление по борьбе с терроризмом. Он, в общем, после задержания вел себя довольно лояльно. Показания давал охотно.

– Короче, – Горюнов взглянул на часы. – Мне надо съездить по делам. А назавтра нам с тобой нужны билеты до Грозного на поезд. Будет проще довезти стволы. Поедем к Абдулле и Абдурахману. Сначала я выйду с ними на контакт, потом подключу тебя по схеме, которую мы обкатали в Бухаре. Ты – американский финансист. Чего ты с лица спал?

– Все это надо обсудить, утвердить. Ты забываешь, что действуешь сейчас не на свой страх и риск, а в команде, и эта команда рядом, а не в тысячах километров, – напомнил Зоров. – И твою безопасность должны обеспечивать множество сотрудников. Твои залихватские методы не всегда, а вернее, почти всегда не подходят для нашей работы.

– Поучи меня, поучи, – вальяжно предложил Горюнов. – Только выбора у нас особого нет. Нам придется действовать в цейтноте. И так проваландались столько времени. Что там твой свидетель нового сообщил?

Мирон хмурил лоб, пытаясь собраться с мыслями после огорошившего его сообщения полковника.

– А что, ты уже знаешь, где их найти? – не удержался он от вопроса.

Горюнов только кивнул в ответ, закуривая. У него еще оставались сигареты, привезенные Тареком из Турции, едкие и противные. Зорова аж перекосило от этой вони, дым глаза ел. А полковник словно этого и не замечал, скрывшись за клубами дыма. Он вспомнил о Тареке и стал совсем угрюмым. Мирон оробел.

– Я думаю, надо доложить сперва Уварову, а потом…

– Мне доложи, майор, а там решим что и как…

Горюнов мог так дистанцироваться, что у Зорова складывалось впечатление, словно они и вовсе не знакомы, не ездили вместе в Бухару, не жили в одной комнате. Надменность шефа даже оскорбила Мирона, однако он сдержал эмоции, догадываясь, что это не личное отношение, а какая-то тягостная мысль тревожит Петра.

– Этого парня зовут Руслан Нарутдинов. Он входил в состав незаконного вооруженного формирования джамаата «Имарат Кавказ». Перед этим состоял в НВФ «Джейш аль-Мухаджирин валь-Ансар». Также в 2013 году, как и двое наших чеченцев. Я отправил в зону фотографии, ему предъявили для опознания. Нарутдинов опознал их как Абдуллу и Абдурахмана. Его показания запротоколировали, что нам очень пригодится, учитывая, что есть опосредованные показания Ваиза. Но только… Он не знает их подлинных имен и фамилий. Прибыл Нарутдинов в Сирию из Турции, ну, собственно, как и большинство из них. Они под разными предлогами выезжают в Турцию, оформляют липовые документы, что учатся там или работают, а сами переправляются через границу и вливаются в дружные бандитские ряды. Потом по приезде сюда пытаются втюхать правоохранителям, заинтересовавшимся их длительным пребыванием за бугром, свои липовые справки. Зачастую, пока их фальшивки проверяют, они уходят на нелегальное положение. Времени тратится много на такие проверки, сразу нет оснований для задержания. – Зоров заглянул в папку и продолжил. – В джамаате он сталкивался с различными группами боевиков, которых готовили для засылки в разные страны мира и в Россию. Обучали там минно-взрывному делу. Они почти все не снимали масок. Те, с кем он разговаривал, рассказывали, что их готовят для очень серьезных задач на территории РФ и поэтому такая строгая конспирация. В «доме взрывников» он видел Абдуллу. Больше всего запомнил его. В муаскаре[74] у них был какой-то крутой инструктор-дагестанец. Он о нем упоминал, но не сказал про него больше ничего. Следователь, который вел его дело, пояснил мне, что инструктора Нарутдинов сдать не решился.

– Инструктора зовут Хабиб, – устало сказал Горюнов, раздраженный, что они ничего толком пока не знают. Словно плавают в мутной воде Тигра, а бурые водоросли, то и дело выступающие из этой мути, принимают за удава, за крокодила или за дракона. А Тарек сидит и находится в полной власти безумного, оголтелого Галиба… – Да, он дагестанец, воевал в Афганистане еще в восьмидесятые, примерно мой ровесник, чуть старше. Скорее всего, дезертир, хотя не исключено, что попал в плен и числится пропавшим без вести.

– Откуда такие детали? – ревниво спросил Мирон.

– Из леса, вестимо, – невесело отшутился Петр. – Короче, этим Хабибом мы еще займемся. Давай сейчас к Уварову. Надо успеть ему изложить свои планы, до того как мой бывший шеф преподнесет Анатолию Сергеевичу все в черном свете. А затем съездим пообщаемся с одним моим знакомым.

Сухощавый высокий Уваров навис над сидящим Горюновым вопросительным знаком. Зоров не успел сесть, хотя генерал разрешил. Но после того как полковник в двух словах (как он это умел) сообщил суть предстоящего мероприятия на Кавказе, Мирон решил принять смерть стоя, учитывая вспыльчивость Уварова.

Но тому уже позвонил по закрытой связи Александров, и Анатолий Сергеевич успел перекипеть, обдумать и сердился больше на Евгения Ивановича, что тот пытается навязать ему свое мнение, чем на пришедших оперативников. Раздражал сам факт звонка, словно бы Уварова уличили, что его не заботит безопасность своих сотрудников.

– Вступить в контакт с боевиками необходимо. Главное, как они вас воспримут. Не будет ли излишним вводить в дело «американца», как вы считаете? И цель его присутствия там? Инструктировать игиловцев нет смысла, они обучены хорошо еще в Сирии.

– Не инструктировать, – согласился Петр. – А инспектировать. Как они расходуют средства, выделенные им на покупку машин, оружия, компонентов для создания СВУ? Присутствие американского куратора придаст нашему предприятию особенную весомость. Они это уважают, понимают, хоть и не любят. А мне будет спокойнее, подстраховка не помешает. Тем более я убежден, что не стоит привлекать местных коллег к нашему мероприятию.

Уваров несколько секунд смотрел на Горюнова сквозь узкие дымчатые стекла очков, затем вздохнул и велел стоящему столбом Зорову:

– Сядь! Вы, Петр Дмитрич, боитесь утечки?

– Скажем так, опасаюсь. Если и стоит известить тамошнее УФСБ, то лучше кого-то из руководства, на всякий случай. Чтобы им внезапно не захотелось задержать всю нашу теплую компанию в самый неподходящий момент, а еще хуже, если с применением свето-шумовых гранат. Мне мои барабанные перепонки дороги как память.

– Давайте посерьезнее, Петр Дмитрич, – урезонил его Уваров. – Может, нам их в самом деле просто задержать?

– А если ничего у них не найдем, никаких свидетельств приготовления к теракту? – вмешался Зоров.

– Учитывая, что они на нелегальном положении, боевики находятся в состоянии постоянной боевой готовности, – Петр потянулся к карману с сигаретами, но сдержался. – Они наверняка будут вооружены. Этого достаточно, чтобы их посадить, но послужит слабым утешением для раненых и, не дай Бог, погибших при штурме.

– Давайте снизим градус пессимизма, – Уваров заметил мучения полковника, перегнулся через письменный стол, выдвинул ящик и достал сигареты. – Курите эти. Ваш турецкий табачок всем глаза уже выел.

– Это арабская привычка, – смутился Горюнов. – Там сложно не закурить, – он добавил по-арабски какую-то фразу.

Зоров опустил голову и прикрыл лицо ладонью. Он понял, что за пословицу сказал Петр: «То, что взрастил весенний дождь, может убить, вызвав вспучивание живота, или приблизить к этому». Он таким образом витиевато выразил негодование по поводу своего злоупотребления излишествами, в данном случае никотином.

– В общем, выбора особо нет, – подытожил Уваров, сел в свое рабочее массивное черное кресло, поднял и опустил трубку звонившего городского телефона. – Мы ограничены во времени. В течение недели этот Абдулла будет ждать Азали, как сообщил ваш агент из Турции. Так?

– Так точно. Сроки встречи оговорены. Если в них не уложимся, боевики могут сменить адрес. И тогда ищи-свищи.

– На связь с нами выходить будете по телефону, оговорим парольные фразы. Сигналы тревоги и так далее. Я не исключаю, что по просьбе Хабиба за вами будут приглядывать, опасаясь от вас подвоха. Если все пойдет успешно по замыслу Хабиба и его руководства из ИГИЛ[75], возможно, Хабиб захочет с вами встретиться лично и использовать для дальнейшей работы.

– Думаю, это произойдет гораздо раньше, – Горюнов пригладил бороду, которую так и не сбрил после поездки в Бухару. – Я бы на его месте заинтересовался. На него поддавили. Совершенно очевидно, что кто-то из высшего руководства ИГИЛ[76]. Он не мог отказать, но полюбопытствует, кто я такой, наверняка. Либо последует приглашение мне приехать в Турцию, либо он появится здесь сам, что было бы нам на руку.

– Наши коллеги из военной контрразведки сообщали о хищениях оружия из нескольких воинских частей. Они, конечно, ведут и сами поиск тех, кто похитил и кто продал на сторону. Но оружие приобреталось, похоже, для конкретных целей.

– Есть ведь номера стволов, – кивнул Петр, догадываясь, к чему клонит Уваров. – Пусть нам дадут все данные на оружие. Я так понимаю, там и длинные стволы, и короткие.

– Два АПС с двумя магазинами к нему, патроны 5.45 около двух сотен, два АК-47 и патроны к нему – сто двадцать штук, ПМ с двумя пачками патронов. А кроме того, две гранаты Ф-1, снаряженные взрывателями, и довершает комплект, наводящий на мысль о заказе террористов, электродетонатор марки ЭДП.

– Нехило! – присвистнул Горюнов. – ЭДП – это такой стерженек из алюминия с проводками? – он говорил в ироничном тоне, из чего Зоров сделал вывод, что полковник не только держал электродетонатор в руках, но и применял на практике. – Серьезная штука, тем более если не самодельная, а промышленная. Но к нему ведь нужен пластит или гексоген или, на худой конец, прессованный тротил. ЭДП-р или просто ЭДП? – уточнил Петр.

– ЭДП, – Уваров заглянул в папку, лежащую на столе. – А что?

– То, что не взяли электродетонатор с резьбой. Его можно ввинчивать в мины и тротиловые шашки. А для самодельного устройства это ни к чему. Впрочем, не факт, – перебил он себя. – Вы сами связали эту информацию по украденным стволам с нашим делом или у военной контрразведки есть свои наработки в этом направлении?

– Наше дело сигнализировать в случае обнаружения, – обтекаемо ответил Уваров. – Но сомнения меня терзают, что, как говорится, нет дыма без огня. Похищение оружия в такой комплектации… Само собой, не одна группа боевиков действует у нас на территории. Все наши, кто работают по игиловцам, снабжены подробными списками с номерами оружия. Хотя номера и спилить недолго… Так все-таки, может, самолетом полетите на Кавказ? А железнодорожными билетами вас снабдим для достоверности?

– Так и сделаем. Долетим до МинВод. Я смотрел расписание поезда Москва – Грозный. В МинВодах поезд стоит сорок две минуты, прибывает туда в двадцать два пятьдесят девять. Ночь в поезде, и в девять утра мы в Грозном. С нами вылетит капитан Тарасов, заберет у нас документы после перелета и пусть будет в Грозном для подстраховки.

* * *

В аэропорт МинВод прилетели днем. Тарасов забрал удостоверения у Горюнова и Зорова и с коллегами вместе на железнодорожный вокзал уже не поехал. Планировалось, что он доберется до Грозного своим ходом, снимет там квартиру и под видом научного исследователя фольклора в творческой длительной командировке начнет собирать песни и сказки Кавказа.

Залегендированный таким образом, он сможет выполнять функции либеро, как игрок в волейболе, действующий только на прием подач и отражающий атаки. Он не должен активничать – ни нападать, ни блокировать. Будет поблизости и в экстренной ситуации начнет действовать быстро и координировать действия местных коллег, открыв им карты.

Горюнов посчитал, что такая мобильная малочисленная группа будет наиболее эффективной и удастся соблюдать надлежащую конспирацию.

Рано утром, когда он был еще дома, в Москве, Петра поприветствовала Мария Петровна, которая только прикидывалась поначалу молчаливой и сдержанной. Теперь она заявляла о себе громогласно и преимущественно по ночам или на рассвете. Александра извлекла ее из кроватки и сунула Петру под бок, а сама пошла готовить завтрак и провожать в школу Мансура.

Маня затихла, открывала рот, засовывала в него кулак, слюнявила и тыкала в бороду отцу, наверное, предлагая попробовать на вкус. Горюнов вежливо отказывался, отводил в сторону пухлую руку дочери и пытался доспать, негодуя на Сашку, что не дала ему выспаться перед долгой дорогой.

Когда Александра заглянула в комнату, он попытался выразить свое недовольство спросонья по-арабски.

– Не прикидывайся, что забыл русский. И не выражайся при дочери. Надолго ты выпадешь из нашей жизни? Что ты плечами пожимаешь? – Саша вздохнула. – Я чувствую, что ты приедешь, когда уже родится еще один ребенок.

Петр приподнялся на локтях, глядя на жену заинтересованно:

– Это метафора?

Александра хмыкнула и промолчала.

– Блин! – Петр взъерошил бороду. – Может, у тебя какой-то вирус беременности?

– Сейчас по башке огрею, – пообещала Сашка, взвесив на ладони памперс, который сняла с Мани. – На себя лучше пеняй.

– А заказы на мальчиков принимаются? – робко поинтересовался он.

– Принимаются, – Сашка откинула волосы со лба с благосклонной улыбкой. – Я так понимаю, что с тобой нельзя будет по телефону связаться? – Она подошла и крепко схватила его за бороду. – Имей в виду – никаких там курдянок!

– Я в России буду, – Петр раболепски поцеловал руку, тянувшую его за бороду.

– Никаких татарок, черкешенок, чукч, – наставляла Александра, уже приглаживая его встрепанную бороду. – А то я тебе всю бороденку выщиплю, по волоску.

– Мне некогда будет заниматься черкешенками, а тем более чукчами. Они не в моем вкусе. Скажи мне лучше, ты, что ли, по своей инициативе послала Александрова лесом от имени Мансура? Это ведь не поможет.

– Я так подумала, что ты не хочешь, чтобы Мансур повторил твою судьбу.

– Если бы знать, кому что на роду написано, – Петр провел рукой по животу Саши.

…Ошарашенный новостью о беременности жены, Петр поехал в аэропорт, а пока ждал автобус на остановке, наблюдал занимательную сценку с двумя алкашами, вышедшими из магазинчика около автобусной остановки. Оба держали в руках по двухлитровой пластиковой бутылке со светло-желтым газированным напитком «Колокольчик» и, матерясь, икая от обилия пузырьков газа в воде, боролись с похмельным синдромом, заглатывая живительную влагу. «Кто-то счастлив и этим», – философски заключил Горюнов.

А через два с небольшим часа уже вдыхал сырой воздух Кавказских Минеральных Вод, стоя на длинной заснеженной железнодорожной платформе, разглядывая белое здание вокзала с ротондой и фонтаном с бронзовым орлом в центре. За вокзалом домики, летом утопающие в зелени, а сейчас в снегу, кое-где с вечнозелеными вкраплениями из елей и кипарисов. Платформа казалась взлетным полем, длинная, в блеске подтаявшего снега, выпавшего ночью.

Во избежание случайностей уже сейчас Горюнов и Зоров вживались в образы. Разговаривали между собой по-английски или по-арабски. Вдруг, к примеру, проводница или попутчики окажутся знакомыми Наргизова или Байматова и сообщат им, что «американец» прекрасно разговаривал по-русски, да и у араба хоть и есть акцент, но не такой сильный, какой он планировал изображать перед боевиками.

Но общаться не хотелось обоим. Зоров сосредоточенно слушал музыку с телефона, Петр прокручивал в голове вчерашний разговор с Шиваном Авдаляном.

Когда они пришли к нему с Мироном, Шиван неожиданно порывисто обнял Горюнова, похлопал по плечам и, отстранившись, поглядел так, словно видел впервые.

– Не ожидал, Кабир, что ты выживешь в той ситуации, какую вы тогда накрутили! Турок ты провел знатно. Наверняка у многих теперь числишься в кровниках. Карайылан был доволен, что ты жив, когда мы получили эту информацию. Вернее, я получил, а ему передал. Представь мне паренька, – он перевел взгляд на Зорова.

Он выпалил все намеренно на курманджи, даже в порыве теплых чувств не забывая о конспирации, чтобы незнакомый человек, пришедший с Кабиром, не понял, о чем он говорит.

Внешне похожий на араба, с сильным армянским акцентом в русском языке, Авдалян показался Зорову скользким типом, однако Горюнов оставался спокойным, даже чуть снисходительным, общаясь с ним. Мирон очередной раз с удивлением отметил, как действует полковник в зависимости от того, с кем общается. Как зеркало, отражающее собеседника, его мимику и настроения, или отчасти как подвижная ртуть, он быстро менял интонации, языки, темы разговора, чтобы добиться какой-то одному ему понятной цели. Но то и дело Зоров вспоминал, каким жестким был Горюнов в Бухаре с Ваизом…

Шиван гостеприимно предложил им чаю с малиновым вареньем и бутерброды с колбасой.

– Ну и что ты хочешь узнать? – спросил он, когда Горюнов представил Зорова.

Мирон вспомнил с опаской, как в Ростове полковник пил водку вместе с Тареком на конспиративной квартире. Как бы и сейчас этого не произошло. Тогда тоже все мирно начиналось, с фиников.

– Ты говорил, что у тебя есть приятели в YPG. Меня конкретно интересуют те, кто сражался с боевиками ИГИЛ[77] в 2013-м в районе Атмы, на сирийско-турецкой границе.

– Да там все время кутерьма. Игиловцы жаждут взять под контроль всю долину Африн. Но большая часть остается за курдами. Атма на юге долины. Курды там мешают и туркам, и игиловцам шастать через границу. Поэтому турки поспешили заявить еще в 2013 году, что это мы там воюем – РПК, чтобы обосновать свое вмешательство. Даже агентство «Рейтер» тоже так сообщало. Им один черт, что РПК, что YPG, что турецкие курды, что сирийские. Там свои интриги. Боевики «Сирийской свободной армии» и сами игиловцы считают, что есть сговор Асада с YPG. И они, дескать, координируют свои действия, чтобы дать прикурить всем боевикам. Выступал с заявлением некий Мухаммед Абдалла – какой-то там активист из «повстанцев» и утверждал, что видел военных сирийской армии в Джиндиресе (это в семи километрах севернее Атмы) на позициях YPG.

– Какой смысл такой дезинформации? – Горюнов откинулся на спинку стула и заложил руки за голову. – Хотят воздействовать на американцев? Рассорить союзников?

– Ну я бы не сказал, что YPG союзники с американцами. Союз подразумевает равноправие, а курдов используют как третью силу, которая создает помехи. С одной стороны – сдерживает игиловцев, а с другой – не дает Асаду обрести полновесную власть над страной. Они ее уже раскололи, как и твой многострадальный Ирак, – он до сих пор был убежден, что Горюнов настоящий араб. Его не смог переубедить и генерал Александров. – А что ты все-таки хотел по поводу Атмы? Тебя интересует кто-то конкретный из курдов YPG?

– Из ИГИЛ[78]. Из тех, кто в 2013 году попадал в поле зрения командиров YPG. Ну я не знаю – радиоперехваты, рапорты разведчиков, свидетельства местных… Один из инструкторов с позывным Хабиб. Дагестанец по рождению. Может говорить по-русски, по-арабски и, скорее всего, на пушту. Его натаскивали в Афганистане в «Аль-Каиде». Он в свою очередь готовит боевиков для засылки к нам в Россию. Знает в лицо многих уже засланных, их подлинные имена-фамилии. Вот бы такого «языка» заполучить.

Шиван наклонил свою долговязую фигуру над журнальным столиком, около которого они втроем сидели, и размышлял, постукивая кончиками тонких длинных смуглых пальцев по столешнице.

– Заманчиво, – наконец сказал он. – Только подобные ему не сдаются живыми. Догадываются, что с ними сделают по ту сторону.

– Меня на данном этапе обрадует не столько его пленение, тем более что это вряд ли возможно, сколько сведения о нем. Пусть даже на уровне слухов. Все сгодится.

– Попробую разузнать, – кивнул Шиван. – Могу я от твоего имени попросить Карайылана? С его связями это сделать будет гораздо проще.

Авдалян, по-видимому, продвинулся по службе. Раньше напрямую с Карайыланом он не общался.

Горюнов кивнул, допивая обжигающий чай, заваренный Шиваном, как в Ираке, вернее, сваренный с заваркой. Настолько крепкий, что Зоров, чуть отпив, едва не фыркнул этим подобием чифиря на Авдаляна. Мирон ломал голову над тем, зачем шеф притащил его на эту встречу с езидом, хотя ему это польстило и показалось занимательным.

– Я на некоторое время не буду доступен для контактов, – Горюнов словно услышал мысли Зорова. – Вот Мирон – мой заместитель, если понадобится что-то сообщить. Сигнализируешь Александрову, а тот пришлет Мирона.

– Завтра я улетаю в Эрбиль, – сказал Шиван, и лицо его стало чуть отрешенным, словно он мыслями уже был в горах Кандиль на базе российского батальона. – Наши девушки приглядывают за могилой Зары. Мы помним ее.

Зоров быстро взглянул на Горюнова. Но тот сосредоточенно смотрел на дно чашки, словно не реагируя, но все же ответил глухим голосом:

– Я тоже.

…Пассажирский поезд Москва – Грозный прибыл в МинВоды без опоздания. Горюнов и Зоров уже занесли свои сумки в купе СВ и вышли обратно на платформу. Петр курил, зябко ежась, – он вышел без куртки, в одном свитере. В домиках на склоне светились окошки, здание вокзала освещалось желто-зеленым светом.

– Поезд будет стоять сорок минут. Ты что, все это время будешь курить? Легкие посадишь, – Зоров отвернулся, потому что дым ему ветром приносило в лицо. Он говорил по-английски. – У меня есть дома макивара. Вот чем надо заниматься, а не куревом.

– Макивара? – переспросил Петр, выкинув окурок. – У меня дома жена и двое детей. Я сам там в роли макивары.

– Зачем ты сказал Авдаляну, что я буду с ним на связи? Я ведь с тобой вместе еду в Грозный.

– Думаю, ты будешь посвободнее, чем я. Твое присутствие в Чечне не станет длительным. А курить надо бросать, ты прав. Знаешь, в Эр-Ракке это сделать проще, из опасения, что тебя выведут на площадь и публично побьют.

– Только так с вами, курильщиками, и надо, – занудным голосом сказал Зоров. – У тебя телефон звонит.

Петр достал мобильный из кармана и узнал номер Александрова. У Горюнова был новый сотовый с пустой электронной телефонной книгой на случай, если попадет в чужие руки. Он отошел в сторону от поезда, к ограждению платформы, где не сновали пассажиры, и откликнулся:

– Да, Евгений Иванович, слушаю. – Петр понимал: если генерал звонит сейчас, что-то случилось. С тревогой подумал, не добился ли Александров своего – отмены предстоящего мероприятия или участия в нем Горюнова?

– Ты еще в МинВодах?

– Уже едем, – покривил душой Петр.

– Не ври, Петр Дмитрич, у меня часы перед глазами, а расписание поезда я посмотрел. Не собираюсь я тебя возвращать. К счастью, за твою буйную головушку я уже ответственности не несу. Только волнуюсь, как за сына. – Он помолчал, Горюнов не стал торопить. – Я хотел, чтобы ты знал: он, – генерал сделал паузу, – довольно давно не выходит на связь. Как ты понимаешь, в его положении это непросто, но уже прошли все сроки. По косвенным признакам понятно, что либо он под наблюдением и не хочет рисковать, либо произошло то, о чем и думать не хочется.

– Я понял, – Петр почувствовал, как поднимается волна раздражения из-за так не вовремя сообщенной неприятной новости. Александров говорил о Теймуразе. – И как это связано с тем, что мне предстоит?

– Хочу, чтобы ты знал, – настойчиво повторил генерал. – Меня беспокоит одна мысль – не связано ли это с судьбой твоего приятеля? – Он имел в виду Тарека.

– Каким боком? Думаете, активизировался по всем фронтам мой носатый знакомый?

– Но какая-то связь этих двух событий, несомненно, есть. Слушай, там далеко твой «американец»? Дай ему трубку.

Петр удивился, что Александров просит Зорова и тем более знает, что майор должен выступить в роли американца в предстоящем мероприятии.

Мирон взял телефон, приподняв брови. Горюнов дипломатично ушел к вагону, поглядывая на часы.

– Слушай-ка, Мирон Гаврилыч, мы лично не знакомы, но Анатолий Сергеевич тебя рекомендовал с лучшей стороны. Он и посоветовал к тебе обратиться и обещал лояльность. Короче, ты был на той встрече в Ростове. Мне необходимо знать, ты постоянно присутствовал при их разговоре?

– Я не понимаю… Я все изложил в рапорте. Если вы так тесно общаетесь с Анатолием Сергеевичем, можете у него полюбопытствовать.

– Речь не о пустом любопытстве! – рявкнул в трубку Александров. – Ты там был по моему личному разрешению. Я от тебя не требую невозможного, это не повредит Петру.

– Этого я не могу знать наверняка. Пусть будет письменный приказ от моего руководства, тогда и поговорим. Тем более не по телефону.

– Мне сейчас и не нужны детали, – усталым голосом сказал генерал. – Подробности изложишь, когда тебя вызовут в Москву, если я сочту нужным и попрошу об этом твое руководство. Постоянно ты присутствовал при разговоре?

– Нет! – зло ответил Мирон.

– И последнее. Когда он разговаривал с ним при тебе, ты все понимал?

– Я вообще-то знаю арабский.

– Я не спрашиваю, знаешь ли ты язык. Я спрашиваю, понимал ли ты все, о чем они говорили?

– Нет, – хмуро признался Зоров. – Один араб от рождения, другой там жил. Они шпарили так, что…

– А запись ты случайно не делал?

– У меня не было оснований. И никто передо мной не ставил такой задачи. Вы же сами понимаете, запись могла вестись только в случае недоверия либо Петру Дмитричу, либо нашему гостю. А в чем, собственно, дело?

Но Александров не ответил, пожелал счастливого пути, и это прозвучало как саркастическое «скатертью дорога».

Над платформой нависла ночь, лежала как на упругой подушке из света фонарей и прожекторов, которые удерживали ее от окончательного падения. Мирон был озадачен странным разговором и грубой безапелляционностью незнакомого генерала. Огонек сигареты Горюнова то вспыхивал, то почти совсем гас в сумерках, которые не рассеивали ни фонари, ни свет из окон поезда.

Петр стоял рядом с проводницей и живо беседовал с ней с чудовищным арабским акцентом – он уже сейчас вживался в образ. Полная проводница в черном берете и в синем пальто смеялась, демонстрируя несколько металлических зубов, поблескивающих в свете, падающем из тамбура. Блестела ледяной коркой поверхность платформы и пахло скорой весной.

Горюнов не стал расспрашивать Мирона, о чем они говорили с генералом. Только потому, что догадывался, в чем дело. Александрова смущало поведение Тарека после встречи с Горюновым и вообще тот факт, что Тарек затребовал ту встречу.

Почему до поездки в Ростов Галиб не заинтересовался Тареком? Ведь Тарек утверждал, что турок не видел его на той загородной встрече игиловских функционеров. И все-таки по возвращении из Ростова Тарека взяли в оборот. Что изменилось? Может, установки Горюнова сработали, и Ясем Тарек спровоцировал активизацию митовца? Вопрос в том, что за установки Петр ему дал? Александров планировал прояснение ситуации с Галибом – что тот предпримет, когда узнает о том, что бывший помощник Кабира Салима по багдадской цирюльне теперь в ИГИЛ[79], и не на последних ролях? Но у Александрова создалось четкое ощущение, что Тарек вел себя активнее, чем запланировал сам генерал. Намеренно шел на сближение с митовцем путем провокации.

Март 2015 года, г. Грозный

Комната с окрашенными охряной краской стенами была настолько узкой, пеналообразной, что в ней умещался диван и шкаф, а сидевший на диване Горюнов, которого теперь звали Азали, упирался ступнями в стену напротив. Единственным украшением комнаты было окно, за которым виднелись серые вершины гор и ветки голых деревьев вдали за городком Маяковского.

«Летом тут, наверное, хорошо», – думал Петр, рассматривая дырку на носке. По возвращении из Ирака Саша его одела во все новое, и довольно франтовато. Однако как она ни следила за тем, чтобы его одежда оставалась в порядке, носки он снашивал до дыр. По этому поводу шутил, что волка ноги кормят, оттого и обувь, и носки быстро изнашиваются.

Горюнов рассчитывал, что до лета он уж точно тут все уладит и упакует этих двоих. Зоров пребывал сейчас в гостинице. Ему сделали документы журналиста-фрилансера[80]. Он собирал материалы для своих статеек, которые «отправлял» в разные издания на Запад. В это же время капитан Тарасов записывал народные сказания и легенды, имитируя научную деятельность. А Петр рассматривал свои дырявые носки в тесной комнатке съемной квартиры, планируя познакомить «американца» Джона Коунса с братьями Асланом и Шамилем в ближайшее время…

Шамиль Наргизов произвел на него впечатление маленького тирана. Невысокий, злобный, с черными прямыми волосами и ровно, как по линейке, подстриженной челкой, закрывающей шишковатый лоб, но, несмотря на строптивость, он готов был подчиняться Азали, только потому, что тот араб. Наргизов явно фанатично относился к идеям всемирного халифата, основанного на праве сильного, на псевдоисламе, а Петр, как куратор из Турции, умело подогревал в нем эти настроения.

В первый же день приезда Азали, когда боевики убедились, что он тот самый, о котором им по закодированному «Скайпу» из Турции сообщил Хабиб, Петр начал выяснять, что у них есть из огнестрельного оружия.

– Мы еще год назад по наводке Хабиба в Орджоникидзевской купили пистолет у Дирара и Хайрулаха, – похвастался Аслан Байматов, поглядывая на брата. Тот кивнул одобряюще. – Он, правда, самодельный, девятимиллиметровый, переделанный из газового, что ли.

Петр удовлетворенно похлопал по плечу Аслана.

Они сидели на кухне – такой же микроскопической, как и все комнаты в этой двушке. За квадратным столом, близко друг другу, упираясь коленями в ножки стола.

– Где прячете? – уточнил он. – Мой-то всегда при мне, – Петр показал кобуру, отведя в сторону полу легкого спортивного кроя пиджака.

– На Дьякова квартиру снимали, теперь на Псковских десантников. Там и прячем. А можно посмотреть? – Шамиль жадно протянул руку.

Петр достал ТТ, вынул обойму и протянул ему пистолет.

– Иракский? – оценил Шамиль оружие. – Мне доводилось стрелять из ДШК[81], ЗУ-23[82], из ПЗРК[83] «Игла», минометов и гранатометов. А такие, – он взвесил на ладони пистолет, – я видел у американцев, трофейные из Ирака.

Это замечание неожиданно больно задело Горюнова. Он находился в Багдаде во время американского вторжения, пережил всё вместе с обычными иракцами, и бахвальство трофеями вызвало у него внутреннее бешенство. Но он не показал и виду.

– Мало оружия, – Петр вщёлкнул обойму и спрятал пистолет в кобуру. – Необходимо еще. А как насчет СВУ? Компонентов к СВУ? Вы же подрывники.

Они переглянулись с явным воодушевлением.

– Да мы бы и рады. Но конспирацию соблюдай, отчитывайся без конца, – Шамиль спохватился и сказал. – Я понимаю, отчитываться необходимо, но ведь главное – работа. А они нам передали только карту памяти с инструкциями по изготовлению «коктейля Молотова» и поясов шахидов. Мы-то готовились к серьезному делу.

– Нам нужны и короткие, и длинные стволы, мы должны быть вооружены на случай задержания, чтобы продать жизни подороже, отправить в ад побольше неверных, – витийствовал Горюнов, угощаясь долмнашем – так назвал голубцы в кастрюльке Шамиль.

Баранина, бережно завернутая в капустные листья, сваренная в томатном соусе с добавлением картошки, – слишком сложное блюдо, чтобы они приготовили его сами, тут женщина приложила умелые руки. Хабибу братья рапортовали, что в целях конспирации не сообщали даже близким, что вернулись в Грозный в ноябре 2013 года. Но когда на стол вслед за долмнашем последовали чуду – пирожки все с той же бараниной, Петр был уже уверен, что, если не к матерям, то к женам боевики наверняка наведываются. Совсем молодые парни, чтобы умерщвлять плоть и наживать гастрит.

Им в эйфории от мнимого могущества, крутизны после обучения в Сирии в засекреченной группе подготовки террористов ИГИЛ[84] дом в Грозном казался местом безопасным. Они пережили бои около Атмы, не пострадали от шальной пули при охране Кафр-Хамры, так чего бояться местных правоохранителей? Отсюда могло быть и пренебрежение правилами конспирации.

– Надо будет связаться с Хабибом, – Шамиль протянул Петру кружку с чаем, налив из чайника, не вставая, всего лишь повернувшись на табурете. – Вот вы бы с ним и поговорили, что пора нам приступать к делу. Сколько времени сидим. В час по чайной ложке, – он прищурил и без того маленькие глазки. – Деньги дают нам понемногу, а с людьми, у кого можно купить оружие, не знакомят, словно не доверяют. Когда вернулись из Сирии через Измит, нам дали только две тысячи баксов.

– Как вы с Хабибом контактируете? – вопрос не прозвучал праздно или подозрительно. Горюнов сразу им пояснил, что отдельного канала связи Хабиб ему не давал, предполагалось, что он сможет с ним войти в контакт через братьев.

– По интернету, по «Скайпу». Часто меняем симки. Связываемся по «Ватсапу»[85] или «Телеграм».

Переговоров по «Скайпу» Горюнов избегал, хотя жаждал увидеть лицо Хабиба. Но в то же время не хотел демонстрировать свою собственную физиономию. В итоге он написал дагестанцу по «Ватсапу», что прибыл на место, вошел в контакт с Абдуллой и Абдурахманом и высказал недоумение, почему они стагнируют уже столько времени в бездействии, ведь падает их моральный дух. Писал по-русски, с намеренными ошибками, коряво, с мучениями, как истинный араб, кое-как, по мере сил и необходимости, освоивший русский язык.

Горюнов преследовал цель спровоцировать игиловцев на активные действия. Взять этих орлов с самодельным пистолетом – это не та добыча, на которую он рассчитывал. А то, что боевики способны на большее и жаждут большего, он понял сразу, иначе в Сирии не тратили бы такие деньги на их подготовку. Не скупились даже на боеприпасы, чтобы обучить их владению всеми видами оружия. Где им могло понадобиться использовать ПЗРК «Игла»? Или зушки? Может, они собирались, объединившись с другими группами, организовать разветвленное подполье и штурмовать, к примеру, Грозный или Гудермес? Кто знает, что им в голову взбредет?

Хабиб прислал на удивление грамотный и доброжелательный ответ. Правда, вначале послания попросил стереть сообщение по прочтении, чтобы двое его подопечных, Абдулла и Абдурахман, не увидели. Он писал, что рад знакомству, пусть и заочному, и что Азали рекомендовали слишком серьезные люди, объяснив рекомендацию простоем Азали. Дескать, тот решает серьезные вопросы в России, а между делом может наведаться к Наргизову и Байматову. Хабиб расценил это как удачу, так как сам встряхнуть парней не в состоянии дистанционно, а дорога в Россию ему заказана. Он вообще перебрался сейчас обратно в Сирию, для него стало небезопасно и в Турции.

Задержку с приказом на реальные действия он объяснял в какой-то степени недоверием двоим обученным им боевикам, недостаточностью их веры в истинный ислам, недостаточностью практики.

На что Горюнов возразил, что бойцы полны решимости, рвутся в бой и уже начинают обижаться на своего инструктора.

«В ближайшее время пусть соберут пробное СВУ. Тротил достанут у Хайрулаха в станице Орджоникидзевской. Там же аммиачная селитра и алюминиевая пудра. СВУ надо будет опробовать. А в дальнейшем я проработаю варианты для приобретения группой оружия. Пускай задействуют Хузейфа интенсивнее».

Стерев сообщения, свои и Хабиба, Горюнов, озадаченный, прикидывал про себя, кто такой Хузейф и как побыстрее сообщить Тарасову, что Хабиб перебрался в Сирию? Уваров уже сам сообразит передать эту информацию Александрову.

В последующие дни он выяснил у Аслана про Хузейфа наводящими вопросами. Оказалось, что это троюродный брат жены Шамиля и подлинное его имя – Эмин Ашрафов. У него трое детей, у Аслана – двое. А Наргизов, можно сказать, молодожен, поэтому Горюнов по размышлении догадался, что ел стряпню жены Шамиля, с которой тот в нарушение строгой конспирации встречается на съемной квартире.

Ашрафов единственный из этой троицы не был ни в Турции, ни в Сирии, не проходил спецподготовку, но поддался уговорам Шамиля, после того как они породнились. Он примкнул к ним месяца четыре назад, получив имя Хузейф и решив тоже поучаствовать в джихаде.

Аслан был довольно разговорчивым и о многом проговаривался. От него же Петр узнал, что Ашрафова используют как водителя. Перед законом Ашрафов чист. Он водил «Ладу-Самару», приобретенную боевиками на деньги из Турции. На мотоцикле «Кавасаки» ездил сам Шамиль Наргизов. Они снимали две квартиры за те же деньги. Так что мнимая проверка Азали показала, что боевики тратят финансы строго в соответствии с теми отчетами, что посылают в Стамбул. Об этом он и сообщил Хабибу при очередном сеансе связи.

Хабиб велел завтра прийти на Центральный рынок Грозного, где группе должны передать новую порцию денег.

Накануне похода на рынок Шамиль пришел с очередной порцией домашней стряпни. В этот раз он притащил хингалш – лепешки с тыквой, и боевики пили крепкий чай. Наргизов по телефону при Горюнове велел Хузейфу подогнать машину к девяти утра.

Так вышло, что больше времени Горюнов проводил именно с Асланом. Наргизов жил на другой съемной квартире – на улице 84 Псковских десантников, а то и вовсе исчезал куда-то на время, и Петру не терпелось выяснить, куда именно. Поэтому он и подумывал о том, что пора вводить в дело «американца». Рассчитывал, что, наблюдая за общением Наргизова с Зоровым со стороны, удастся понять всю подноготную этого типа. Волей-неволей станешь психологом, чтобы понимать дальнейшие шаги Шамиля.

Аслан находился под сильным влиянием троюродного брата, буквально глядел ему в рот. Рыжеватый, длинный, худой, с бородой, словно приклеенной, реденькой, особенно яркой на фоне бледного лица.

Петру в какой-то момент показалось, что Аслана можно свернуть с того пути, на который он встал под давлением брата.

Благодаря своей хорошей памяти и знанию арабского Горюнов помнил Коран целыми блоками, и к тому же, когда готовился к командировке в Сирию в 2013-м, ходил в Мемориальную мечеть на Поклонной горе, где не только изучал сам Коран и порядок проведения намаза, но и вел долгие беседы с имам-хатыбом[86], который разъяснял ему суть сур…

Горюнов то и дело заводил разговор с Асланом и Шамилем о толкованиях Корана, вел религиозную пропаганду. Зачем он педалирует эту тему, объяснять не приходилось. Оба парня (а они были довольно молоды, моложе тридцати) внимали его словам, как будто он проповедник. Вот и сейчас, поглощая хингалш, он пытался прощупать почву и больше всего наблюдал за реакцией Аслана.

– Вы помните, как в суре «аль-Анфаль» говорится про битву при Бадре? «Для того чтобы установить истину и уничтожить ложь, пусть даже преступники воспротивятся этому». Как толкуют это многие богословы? За то, что курайшиты нападали на Мухаммада (салля-л-Лаху алейхи ва-саллям), – Петр произнес привычный салават[87] после имени Пророка, – и его сподвижников, били, изгоняли верующих из их домов в Мекке и забирали их вещи, случилась эта битва. Мухаммад (да благословит его Аллах и приветствует) решил напасть на караван курайшитов и поехал с черными знаменами к каравану. А курайшиты, прознав о готовящемся нападении, призвали подмогу. Но это их, конечно, не спасло. Так, взяв трофеи и пленных, по велению Мухаммада (да благословит его Аллах и приветствует) его воины ели финики, а пленным давали хлеб. Он оказывал милость пленным и щедрость. Ведь финики ели только бедняки, – Горюнов не вовремя вспомнил, как угощал Тарека иранскими финиками, и затосковал, но внешне никак не показал своего тягостного настроения. – Это я к тому, что Божья справедливость дает о себе знать всегда, и восстанавливается справедливость по отношению к обиженным. Но усилия обиженных тогда увенчаются успехом, когда они будут созидать, а не разрушать.

Заметив, как скривился Шамиль, Горюнов торопливо добавил:

– В этой же суре написано: «А в сердца безбожников Я посею ужас. Бейте выше шеи (рубите головы)». Или это: «Верующие! Если безбожники пойдут всем войском в наступление, то не поворачивайтесь к ним спиной!» «Кто же повернется к врагу спиной, покинет поле битвы, тот заслужит Божий гнев и обитель того – Ад…»

Шамиль с удовольствием покивал. Аслан сидел как замороженный, уставившись на дымящуюся в пепельнице беломорину…

Турецкие сигареты у Горюнова закончились, он тут в ларьке купил «Беломор» – нервное напряжение требовало крепкой альтернативы турецкому табаку. Байматов тоже курил, но первый день таился, опасаясь осуждения араба, но, увидев, что тот курит, закурил и сам.

* * *

Когда утром следующего дня Горюнов сел в машину, он протянул руку для пожатия Ашрафову, ссутулившемуся за рулем. Тот знал, с кем ручкается, и оробел от пиетета. Полноватый, крепкий, чуть за двадцать лет, с густой черной шевелюрой, он нервно то и дело проводил пятерней по волосам. Горюнов заметил, что у него руки, темные от въевшейся грязи.

Петр хлопнул ладонью по панели управления:

– Где тачку брали?

– На рынке в Урус-Мартане. А мотоцикл по интернету. Я через посредника купил, – с заднего сиденья пробурчал Шамиль. Он, видно, злился, что араб сел впереди, на командирское место. А ведь амиром числился в группе именно он – Наргизов.

– А регистрационные номера на ком? – поинтересовался Горюнов.

– Мы не меняли, чтобы не светиться.

Ашрафов завел машину – мотор чихал, как хронический аллергик, но машина шла ходко, несмотря на шумовые эффекты.

Подъехали к рынку, к обшитым белым сайдингом зданиям-павильонам. Перед входом в одно из зданий, где припарковал машину Ашрафов, на столы выставили на продажу сервизы – белоснежные, вычурные, с золотой отделкой. Неподалеку торговали картошкой и связками красного крымского лука.

– Хузейф, ты остаешься в машине, – начал распоряжаться Шамиль и тут же робко поглядел на затылок Горюнова.

Петр догадался, что пауза затянулась в ожидании его указаний, и, вальяжно махнув рукой, разрешил:

– Распоряжайся.

– Мы пойдем внутрь с Абдуллой. Я думаю, вам, Азали, лучше с нами не ходить. Этот человек знает нас в лицо. А увидев чужака, может испугаться.

Горюнов решил не лезть на рожон. Расспросы о том, с кем будут встречаться братья внутри рыночного павильона, могли им показаться, по меньшей мере, странными.

Вернулись они оживленные. Шамиль нервно прижимал локтем полу куртки к боку. Когда сел в машину, достал целлофановый черный пакет, в котором лежало триста восемьдесят тысяч.

– Хабиб не обманул, – дрожащим взволнованным голосом сказал Аслан. – Теперь можно будет раздобыть стволы.

– У кого? – Петр обернулся к братьям. – Если у каких-то ваших старых знакомых, еще с досирийских времен, то это реальный риск. Вы в розыске. Спецслужбы шерстили ваше окружение. Кого-то, может, прихватили на торговле оружием, но сажать не стали, держат под контролем.

– Мы свяжемся с ним сегодня, – сник Шамиль. Он и в самом деле собирался воспользоваться старыми связями.

Однако Горюнова интересовали возможности игиловцев в России, их каналы получения оружия, а не уголовные дружки Шамиля, торгующие стволами, оставшимися после двух чеченских кампаний в схронах и в подвалах бывших боевиков, сдавшихся властям. Ведь через границу стволы привезти сложно, практически невозможно.

Февраль 2015 года, г. Стамбул

Маленькая квадратная комната с бежевым кафельным полом и с одним окошком. Из-за чуть пыльного стекла сочился теплый свет предвестием близкой стамбульской весны с цветением каштанов и неистребимым дымком во влажном воздухе от множества жаровен у собора Святой Софии. На противнях жарят каштаны. А Кыз Кулеси словно подернется голубой дымкой посреди Босфора, и чайки, одуревшие от весны и вечно голодные, будут летать вокруг тонкого шпиля старинного маяка, высматривая добычу в ярко-синей весенней воде пролива.

Комната выглядела бы как обычно, если бы не решетка на окне, отсекающая не только Стамбул с его предстоящими весенними незатейливыми радостями обновления, но и саму весну, и перспективу для Тарека на жизнь. Металлическая скамья вдоль стены, привинченная к полу, напоминала стол в прозекторской. Не хватало только отверстия для стока.

От этих мыслей Тарека внутренне передернуло. Но, понимая, что за ним наблюдают, он виду не подал. Усмехнулся и, свернув пиджак, положил его на скамью. Уселся довольно удобно, демонстрируя, что он здесь случайно, Кюбат вот-вот одумается, придет с извинениями и лично проводит узника на свободу.

Однако никто не приходил, и это навевало тяжелые думы. Кабир предупреждал, что легко не будет, и сейчас Тарек чувствовал слабость, лоб покрыла испарина. Он давно не испытывал такого всплеска адреналина. Но думал, что Кабир все просчитал. Запретил себе думать иначе. Ведь если его друг Кабир до сих пор жив, значит, все эти годы он делал все правильно. Не станет же он своими советами подставлять завербованного им самим агента.

Хотя Тарек не мог не понимать, что рекомендации, полученные от Кабира по взаимодействию с Галибом-Кюбатом, выходили за рамки должностных. Кабир и не мог быть объективным по отношению к митовцу. Все время в ходе их ростовских посиделок на конспиративной квартире вертел в руках браслет Зары. Это уже стало у него привычкой, а узнав о случайной встрече Тарека с Галибом, очень воодушевился. Видно, хотел посчитаться с турком.

Тарек понял это однозначно. Потому что заговорил Кабир о необходимости форсировать контакт с Галибом тогда, когда отправил за водкой «мальчишку», как Тарек назвал Зорова.

Испытывая к Кабиру щемящую привязанность, Тарек был готов придушить Галиба собственноручно, но Кабир, опустив голову, глядя на монетки, составлявшие браслет Зары, выдавил: «Пусть живет. Пока». Да, Кабир оставался профессионалом в любой ситуации, даже когда эта ситуация болезненно затрагивала его самого.

А Тарек про себя решил прикончить турка, едва только выдастся подходящий случай. Решил он это в тот момент, когда наблюдал, как на лбу друга вздулись вены, как Кабир смотрит на браслет. Тарек знал, что значит терять близких.

Он ни о чем не жалел. Вообще, предпочитал никогда ни о чем не жалеть – непродуктивно. Теперь необходимо было собраться. Слегка удивляло, что его заперли в этой комнате-камере и не сразу Кюбат потащил его на допрос. Довольно импульсивный темперамент турка, о котором упоминал Кабир еще в Ростове, по всем раскладам, не позволил бы ему медлить.

Но что-то шло не так. Никто не появлялся. Подобные приемчики Тарек в свое время сам использовал по отношению к задержанным, выматывая их без допросов. Держать в полной изоляции, в неведении – эта методика действовала зачастую эффективнее жестких допросов и даже пыток.

Улегшись на железную скамью и подсунув под голову пиджак, Тарек заснул как человек с чистой совестью и крепкими нервами.

Через час, понаблюдав за спящим и даже похрапывающим безмятежно иракцем, Кюбат возник на пороге комнаты. Угрюмый донельзя и не настроенный на долгие подходы, он молча дождался, когда Тарек продерет глаза, потянется и примет вертикальное положение.

– Итак, – произнес Кюбат, закуривая, но не предлагая курить узнику, – давай не тратить время попусту.

– Так я и не трачу. Вот выспался тут у тебя в застенках. Чего случилось-то? Вроде мы обо всем с тобой договорились. Так что за фортели, дружище?

– Не изображай вселенскую скорбь! Ты ушел от наблюдения.

– И что это доказывает? – пожал плечами Тарек. Он снова воспользовался пиджаком как подушкой, подсунув его под спину и глядя на митовца снизу вверх с довольно независимым видом. – Во-первых, это могло быть случайностью. Допустим, я не знал, что ты пустил за мной своих людей.

– А во-вторых? – скептически скривился Кюбат, обхватив себя за плечи и прислонившись к стене напротив Тарека.

– А во-вторых, я срисовал твоих топтунов еще до того, как ты ко мне подвалил в ресторане. Надоело, что они за мной ходят, вот я и ушел.

– Твоя связь с Кабиром для меня неоспорима, – сигарету он зажал в зубах и цедил слова, при этом выдыхая клубы дыма. – И это для тебя фатально. Так что особо не заигрывайся в крутого. Есть один человек, с которым ты встретишься и станешь сразу разговорчивым донельзя.

Перестав подпирать стену, Кюбат постучал в дверь. Появились двое амбалов, они схватили Тарека, заломив ему руки за спину и наклонив вниз головой, увлекли по коридору. Такой расклад иракцу уже и вовсе перестал нравиться. И то, что Кюбат настолько немногословный и эти его намеки на встречу с кем-то. Осведомитель, предатель? Мелькнула крамольная мысль, что приволокут его в соседнюю камеру, а там – Кабир собственной персоной.

«Да нет, быть этого не может, – думал Тарек, чувствуя, как кровь приливает к голове в таком неудобном положении. – Кабиру дорога за границу заказана, он же сам говорил. Потому и встречаться с ним пришлось в России. Ну если только турки его выкрали…»

Додумать он не успел, его втолкнули в просторное помещение со множеством люминесцентных ламп на потолке. Свет от них был голубоватый, мертвый. Вдоль стены стояли металлические шкафы, как в спортивной раздевалке или в архиве. Несколько столов в ряд, как в читальном зале. На некоторых столешницах закреплены металлические трубки, за которые цепляли наручники.

Не сразу Тарек заметил человека в простенке между двумя шкафами. Его запястье было пристегнуто наручниками к трубе на столе, около которого он сидел. Мужчина оставался неподвижным, и в этой его статичности таилось что-то крайне неестественное. Поэтому Тарек его и не заметил. Как если бы увидел манекен. Он сразу смекнул, что человек находится под воздействием психотропного препарата, который и сделал его заторможенным, с подавленный волей.

Красивый парень, чернобровый, с бледностью, проступавшей сквозь загар, с черными, словно остекленевшими глазами. Он напомнил Тареку его погибшего сына – Наджиба, армейский жетон которого Тарек так и носил на шее. Сейчас жетон у Тарека забрали вместе со шнурками от ботинок и ремнем. Непроизвольно он то и дело поднимал руки, скованные наручниками, касался ворота рубашки, где обычно висел жетон на цепочке.

– Присаживайся, дорогой, – предложил Кюбат иезуитским тоном.

Он достал ключи от наручников и прищелкнул Тарека к поручню на столе, напротив незнакомца. Между ними было около метра.

– Ну что же, поговорим, – потер руки митовец, присаживаясь на край стола, ближе к Тареку. – Теймураз, скажи, ты знаешь этого человека?

Кюбат говорил по-турецки. Стеклянный опустошенный взгляд черных глаз Теймураза медленно переместился на Тарека. Он смотрел словно сквозь иракца.

– Не-ет, – вяло ответил он.

– А тебе знаком этот человек? – Кюбат чуть повернул голову в сторону Тарека.

Созерцая мясистый нос турка в профиль и его рельефный лоб, полковник подумал, с каким наслаждением он стиснул бы крепкую шею Галиба в своих руках.

– Нет. Впервые вижу, – он дернул плечом, скользнул взглядом по Теймуразу. – А должен знать?

– Да. Он русский разведчик, такой же, как и твой Кабир.

– Чепуха! – искренне воскликнул Тарек. – Ты же с ним общался. Кабир араб! Самый настоящий!

– Можешь пока поиграть, – разрешил турок. – Правда, актер из тебя никудышный. Сядешь на полиграф, для начала, – оттенил он, подразумевая, что в дальнейшем может состояться допрос под воздействием спецпрепаратов, как в случае с Теймуразом, и тогда игры закончатся.

– Ты имеешь в виду детектор лжи? – наивно уточнил Тарек, нисколько не опасаясь этого прибора. В свое время он проверял многих коллег с помощью полиграфа, вникал во все тонкости, как можно обмануть детектор.

Проигнорировав вопрос, Кюбат снова обратил свое внимание на Теймураза:

– Ты знаешь Кабира Салима?

– Не-ет, – так же вяло ответил мужчина.

– Ты знаешь Горюнова?

– Да.

– Кто он?

Теймураз замялся.

– Не понимаю.

Тарек посмотрел на него с удивлением. Незнакомец явно сопротивлялся воздействию спецпрепарата, которым его накачали. Дело, конечно, и в спецподготовке, однако все же химический препарат на каждого человека действует индивидуально и довольно непредсказуемо, так как это связано с физическим состоянием. Если человек был измотан физически и морально, то и сопротивление ослабевает.

Теймураз был измотан, Тарек понял это по его истощенному виду, бледности и темным кругам под глазами. Но все же держался.

– Салим и Горюнов – один и тот же человек. Ты понимаешь? – Кюбат спрашивал Теймураза, но искоса посмотрел на Тарека, ожидая от него определенной реакции.

В этот момент Тарек прикидывал, выдержит ли он сам воздействие спецпрепаратов и какие именно разновидности применяют турки при допросах с пристрастием. «Все-таки я уже немолодой, – оценивал он свои возможности. – Может, стоит вскрыть карты, как мы и оговаривали с Кабиром? Или не наступил еще критический момент? Зачем Кюбат устроил этот допрос в моем присутствии? Кто этот Теймураз?»

– Я не знаю Салима, – у Теймураза вдруг прояснился взгляд, и он довольно осмысленно сказал. – Ты пожалеешь, Кюбат. Мёрфи тебе не простит.

– Он мне спасибо скажет, что я вычислил крысу. Я всегда тебя подозревал. Ты и Горюнова нам подставил нарочно, зная, что тот не станет с нами полноценно работать.

– Я не мог прогнозировать, как он себя поведет. И контролировать не мог, вы же решили меня «убить».

Кюбат снял трубку телефона, висевшего на стене за его спиной, и, нажав несколько цифр, сказал:

– Бюлент, зайди. Живо!

Тарек внутренне дрогнул. Теймураз сидел все так же, почти неподвижно, но слегка ссутулился. Он, вероятно, уже знал, кто такой Бюлент.

Зашел невысокий, напоминающий подростка мужчина, моложавый и подвижный. Он держал в руках пластиковый чемоданчик.

– Почему его ничего не берет? Вколи ему что-нибудь! – велел Кюбат.

– Он сдохнет, – пообещал Бюлент почти весело. У него был, наверное, спортивный интерес по отношению к пациенту. – Слишком много всего и на протяжении стольких дней. Не имеет смысла. Он впадет в кому или обезумеет. Он уже на грани. Полиграф мимо пролетел. Безрезультатно. Спецсредства в разных сочетаниях испробовали. Коктейльчики те еще. Можно диссертацию написать по воздействию, а вернее, бездействию на него. Я могу сейчас только антидот вколоть. Может, за этого возьмемся? – он взглянул на Тарека, как глядят на кусок мяса в магазине, выбирая между лангетом и грудинкой.

С досадой Тарек подумал, что не хотел бы попасть в руки к этому «доктору», а потому придется раньше времени вскрывать карты, если мясник подойдет к нему со шприцем и своими склянками со спецпрепаратами. Пока что доктор вколол антидот Теймуразу, и тот довольно быстро, в течение минут пятнадцати, стал более осознанно смотреть на окружающих.

– Ты пожалеешь, Кюбат! – снова и уже более четко произнес он. – Американцы тебе не простят потерю такого агента, как я. Это уже не твои личные разборки, ты переходишь грань дозволенного. Кто это? – он словно только сейчас заметил сидящего напротив Тарека.

– Это приятель Горюнова, твоего дружка. Он его, правда, знает под именем Кабир Салим. Но это дела не меняет. Ты нам подсунул Горюнова, сдал все его установочные данные, а он оказался котом в мешке. А ты ручался за него! Значит, несешь ответственность.

– Мёрфи уже говорил тебе, что я не мог за него ручаться. Я выдал вам российского действующего офицера нелегальной разведки. А то, что вы не смогли найти к нему подход, – это ваш непрофессионализм, и только.

– Я знаю, что ты с Горюновым в сговоре. Мои люди засвидетельствовали твое присутствие в Мардине в то время, когда и он там был. Это не может быть случайностью.

– Мёрфи знает, где я? – устало спросил Теймураз.

Тарек, слушавший их беседу, понял, что Кюбат не сообщил неведомому Мёрфи, вероятнее всего, церэушнику, о своей инициативе задержания Теймураза и уж тем паче о допросе с применением спецпрепаратов, на использование которых необходимо разрешение директора MIT как минимум.

Кюбат проигнорировал его вопрос и обернулся к Тареку:

– Ну что, не возникло желание поговорить о Кабире и о его задании, с которым ты оказался в Турции?

– А у тебя не возникло желание прекратить весь этот фарс? – сказав это, Тарек поймал на себе заинтересованный взгляд Теймураза.

– Так ты свой выбор сделал. Док, вколи ему чего-нибудь для начала.

– Погоди, Кюбат. Давай поговорим, только наедине, – попросил Тарек. – Я тебе скажу, кто я, раз уж пошел такой серьезный разговор. При посторонних говорить не стану.

Тут же появились сотрудники, те самые, что привели Тарека сюда. Они и препроводили его обратно в комнату с железной скамьей вместо койки. Через полчаса явился сам Кюбат:

– Говори быстро и по делу.

Он встал у двери, прислонившись к стене и потирая окровавленный разбитый кулак. Видимо, с Теймуразом у него так и не сладилось. Тот, наверное, сказал нечто такое, что взбесило турка. Кюбат и сейчас дышал тяжело и выглядел до крайности взвинченным, он смотрел тяжелым, просто-таки свинцовым взглядом.

– Мое настоящее имя не Басир Азар, а Ясем Тарек. Я полковник иракской армии, сотрудник ССБ, бывший сотрудник, – нехотя поправился он. – Я был какое-то время в личной охране Хусейна-сайида. Я возглавлял группу сопротивления все эти годы. Мы подрывали американцев в Багдаде. Ты легко сможешь это проверить. То, что ты слышал о Басире Азаре и контрабанде, – это только верхушка айсберга. Я в розыске в Ираке как Тарек. Убрался оттуда, потому что было уже очень небезопасно. Кабира я использовал как удобное прикрытие, правда, понятия не имел, что он российский разведчик. А он понятия не имел, кто я.

– Допустим, – лицо Кюбата приняло мечтательное выражение. – И что это меняет? Если ты иракский офицер, почему тебя не могла завербовать российская спецслужба? В чем противоречие? Я не верю, что Кабир прошел мимо твоей персоны, особенно если это такая персона!

– И тем не менее. Он пропал внезапно. Даже не сказал куда. Больше я его не видел. А тут мой подчиненный Алим уехал в Сирию. Согрел там для меня теплое местечко, разрекламировал. И я занял, скажем так, подобающее положение. А с русскими я не стал бы иметь дело по многим причинам. Во-первых, они поддерживают Иран, а я участник ирано-иракской войны, – он увидел сомнение в глазах турка. – Да, я уже не так молод. Во-вторых, курды, которых тоже русские поддерживают. В свое время я их перебил лично довольно много, участвовал в операции «Анфаль», лично вывозил часть из тех ста восьмидесяти тысяч пропавших без вести курдов и расстреливал. И в-третьих, считаю, что косвенно Россия причастна к гибели Хусейна-сайида. Могли вмешаться активно, а они только посоветовали ему уйти с поста и спасать свою шкуру, пока его страну будут разносить по кирпичикам. Мой Ирак погиб, и виной тому Израиль и США, ну и некоторые их прихвостни из коалиции. Я теперь в ИГИЛ[88], против которого выступает Россия. Моя жена из ХАМАС.

– Ну кстати, против ХАМАС Россия не выступает.

– Но и с Израилем они дружат. Нет, хабиби, я против всех. Моя жизнь с Аллахом и на стороне арабов. Я не фанатик, однако у меня нет выбора. Я сам готовлю боевиков для засылки, в том числе и в Россию. Ты можешь проверить, мои парни не арестованы и действуют там до сих пор. Да, может, тебя убедит еще и тот жетон, что вы сняли с меня. Это моего сына, погибшего при бомбежке Багдада. Капрал Наджиб Ахмед Тарек. Я не стал бы носить жетон чужого человека. Это на случай, если ты сомневаешься в подлинности моей личности. Существуют фотографии. Многие тебе подтвердят, что я – Ясем Тарек. И мог бы стать полезным по-настоящему твоей службе.

– Ты забыл еще кое-что: в-четвертых, арабы ненавидят турок, потому что мы были всегда выше вас. И мы еще вернем свою власть над нашими землями. Сначала Сирию, потом и Ирак. Курдов уничтожим. Так что тебе нет резона работать с нами. С чего вдруг ты предлагаешь сотрудничество?

– Я разумный человек, проживший немаленькую и непростую жизнь. Я не плыву против течения, если у меня нет в загашнике мотора и достаточного запаса топлива. Турки сейчас на высоте. Вы активно помогаете ИГИЛ[89], у вас неплохая армия. Я предпочитаю работать с людьми серьезными, и в данном случае мои антипатии не имеют никакого значения.

– Допустим, – повторил Кюбат. – Это не значит, что я тебе верю. Но если все как ты говоришь, то с полиграфом ты знаком неплохо и достоверность проверки будет небольшой. Психотропные препараты… Ты мне нужен в добром здравии, если мы и в самом деле станем сотрудничать. Тебе придется много рассказывать и писать. Вспоминать имена, фамилии всех тех, с кем ты работал. Не сомневаюсь, что до сих пор функционируют многие разведчики, несмотря на развал Ирака. Вы же не всех сдали американцам – прятали документы, архивы сжигали. Вижу по глазам, что так.

– Я не работал во внешней разведке, с нелегалами дел тоже не имел. Но кое-кого помню, правда, не знаю об их дальнейшей судьбе, тут уж не обессудь. Ты как Мункар и Накир[90]. Будешь донимать своими вопросами.

– И не только. «И как же, когда их упокоят ангелы, они будут бить их по лицам и по хребтам», – турок процитировал Коран.

– Это если я грешник. Но я чист перед своими братьями-суннитами и Аллахом.

– Все вы, иракские офицеры, вспомнили о вере, когда у вас дом сгорел. Когда Всевышний указал вам ваше место, вы опомнились. – Он усмехнулся. – Теперь все встало на свои места, ты мой мамлук[91].

Тарек скривился, но промолчал. Он намеренно заговорил об ангелах, желая продемонстрировать Кюбату свою набожность, и ввязался в ненужный спор. «Конечно, – подумал Тарек, – турки хотят вернуть свою империю. У него это на лбу написано».

Соглашаясь работать на российскую разведку, Тарек поставил условие, что он не будет действовать против Ирака. Где угодно, в любой другой арабской стране. Но теперь наступил час икс. Придется чем-то жертвовать, чтобы выжить и выполнить задание. Да и Кабир очень просил.

Тареку нужно было сдавать козырные карты – достоверную, стопудовую секретную информацию, чтобы заинтересовать MIT наверняка, с гарантией. Он тянул время, недоговаривал, утаивал сведения так, чтобы это стало заметно туркам. Допрашивал его не только Кюбат, но и другие… Но это было позже, и это продолжалось несколько месяцев. Был все-таки и полиграф, на котором митовцы уточняли детали его откровений.

А вначале было то, чего, в общем, Тарек не ожидал. На следующий же день, когда иракца перевели в более комфортное помещение – там хотя бы стояли кровать и стол со стулом, через час за ним снова пришли. Он-то думал, состоится очередной допрос. Но его повели в противоположную от допросных камер сторону. Он уже успел запомнить маршрут.

В узкий коридор, где очутился Тарек, выходила только одна дверь, и около нее скучал Кюбат. Увидев иракца, он распахнул дверь и пальцем указал внутрь:

– Вот так будет и с тобой, если ты задумал нас обмануть.

Тарек заглянул в дверной проем и увидел лежащего на полу человека. Сразу понял, что тот мертв. За спиной иракца Кюбат щелкнул включателем и с любопытством следил за выражением лица Тарека, наблюдая за ним сбоку.

Араб никак не отреагировал. Видел слишком много трупов за свою жизнь, а Теймураз лично для него ничего не значил. Мертв он был уже больше суток. Сильно избит и замучен, с кровоподтеком на виске, там, куда, по-видимому, пришелся смертельный удар. Тарек решил для себя, что Кюбат убил его случайно, в порыве гнева.

«Дурак! – подумал полковник про турка. – Такими разведчиками так не размениваются».

Из допроса Теймураза, при котором невольно присутствовал, Тарек понял, что этот человек не просто бывший российский разведчик, но и связан уже теперь с ЦРУ. Даже если он продолжал действовать на благо России, митовцы могли использовать его как двойного агента и заполучить крота в ЦРУ, не подпуская при этом к своим секретам, мирясь с его работой на Россию. Убивать-то зачем?

«Кюбат – псих! – заключил Тарек, покосившись на турка, и, увидев его улыбающееся лицо, решил. – Садист к тому же. С ним надо поосторожнее».

Тарек словно обнаружил себя посередине минного поля. Каким образом он сюда попал – десантировался или его заманили, уже не имело значения. Теперь предстояло выбираться, долго и мучительно. С риском каждую секунду оступиться и взлететь на воздух.

Март 2015 года, г. Грозный

Склон холма в Старопромысловском районе уже слегка порос первой травой. В сумерках тут сложно было что-то разглядеть, когда Шамиль с загадочным и торжествующим видом привез сюда Горюнова на «Ладе».

– Видишь? – спросил он с гордостью.

Горюнов хотел ему сказать, что достопримечательности улицы Шефской лучше рассматривать при дневном свете. И уж точно когда не так сыро и промозгло. Но благоразумно промолчал, щурясь от сырого ветра и пытаясь собрать бороду в кулак – ее растрепал ветер, а мокрая борода на таком ветру – это особенно неприятно.

– Не говори загадками. Мы тут слишком заметны.

– Эмин, отгони машину, – велел Шамиль Ашрафову. – В самом деле, бросается в глаза. И фары погаси.

Он шагнул в сторону, обходя склон сбоку. Оглянулся воровато, наклонился и ухватился за что-то в земле, потянул. Горюнов уже догадался, что тут какой-то схрон, но не ожидал увидеть здесь, под землей, целый блиндаж, оборудованный на все случаи жизни. Вот куда исчезал Шамиль, вот почему у Ашрафова руки, темные от въевшейся земли.

– Осторожно, – шепнул Шамиль, придерживая крышку люка, замаскированного умело, покрытого слоем земли, которая не скатывалась. Они каким-то образом приклеили ее, и даже трава росла на крышке.

Петр нащупал ногой ступеньку, подсветил мобильным телефоном, нажав на первую попавшуюся кнопку. Когда следом за ним с сопением спустились сам Шамиль и Аслан, люк захлопнулся и зажегся свет. Тут была масляная лампа. Она высветила черный флаг ИГИЛ[92] на кирпичной стене.

Шамиль с гордостью продемонстрировал его Горюнову, наблюдая за реакцией араба. Это было одним из доказательств их верности черному халифату. Трое боевиков, в том числе и Ашрафов, сделали его сами, начертав неумелыми руками девиз псевдоисламского государства «Сохраниться и расшириться» и аш-шахаду[93].

Петра передернуло при виде черного флага. У него сразу воскресла в памяти сирийская поездка, пребывание в Эр-Ракке, где эти флаги развевались над домами, на антеннах машин, висели на стенах зданий и в помещениях. Они и тогда навевали на него уныние одним своим видом, они словно свет поглощали, эти знамена смерти.

– По моим каналам я получил сообщение, что к нам сюда приедет американец, – сказал Петр, оглядывая блиндаж. – Будет что ему показать.

– И не только. У нас есть еще одно укрытие, здесь же, чуть дальше по улице. Если нас совсем прищучат, мы можем перейти на нелегальное положение и скрываться долго. Мы сделали тут большие запасы. Врыли поблизости две бочки. Там спальные мешки, три палатки – это на случай, если придется уходить в горы.

– А вентиляция? – Горюнов проследил взглядом за металлической трубой, протянутой по потолку. – Выходящий отсюда пар может быть замечен снаружи.

– Мы это учли, – самодовольно сказал Аслан. – Трубу вывели в канализационный люк. Оттуда и так пар поднимается. А из другой землянки он выходит в лесок. В общем, никто ни о чем не догадается. Тут мало кто ходит.

– Молодцы!

– У нас здесь газовые баллоны. Запасы питьевой воды и консервов, аптечка. Всем запаслись. На все случаи жизни. И компоненты для изготовления СВУ. Вот и автомат, – Шамиль достал АК из деревянного ящика, который одновременно был и столом.

– Почему скрывали? И про блиндаж, и про оружие? Что за тайны от меня? – Петр угрюмо уставился на Шамиля.

– Да нет никаких тайн. Стволы я неделю назад прикупил, оптом. И пистолеты, и даже пару детонаторов.

Петр огляделся, испытывая волну досады. Как под его носом Шамиль затарился стволами и даже детонаторами? Не те ли это ЭДП, которые похитили из воинской части и о которых упоминал Уваров? Горюнов теперь думал только о том, как бы поглядеть на эти детонаторы, хотя тут же подумал, что по ним вряд ли сможет произвести идентификацию – нет на них маркировки. Вот бы осмотреть стволы! Но если начнет развивать тему оружия, может насторожить боевиков.

– Чего ему надо? – Шамиль начал любовно чистить «Калашникова» и поднял глаза на араба. – Я про этого американца.

– А ты что думал, что халифат – это богоугодное заведение, где всяким доходягам, изобразившим на черном полотне аш-шахаду, выдадут кучу бабла безо всякой отчетности?

– Мы отчитываемся, – хмуро возразил Аслан. – Чего им, мало, что ли? А Хабиб знает про американца?

– Нет, конечно! Бери выше, там только знают, – Горюнов сказал, а сам мысленно ахнул – не ожидал он от Асланчика такого точно сформулированного вопроса. И решил подпустить туману. – Если хотите получать бабки дополнительно, то он и не должен знать. Это не противоречит нашим идейным убеждениям. Напротив. У американцев, конечно, свои цели в России, но на данном этапе наши пути совпадают. Если вы хотите иметь дело только с Хабибом, я перенаправлю американца в другую группу – у меня есть парни в Ингушетии и в Узбекистане. Они с радостью «поотчитываются», пустят пыль в глаза янки, возьмут «зеленые» и будут продолжать свой джихад более сытыми и лучше одетыми, что, кстати, способствует конспирации. Да ведь Ваиза вы должны помнить и Джари. Вы с ними готовились в одном лагере «Шейх Сулейман». Я был у них недавно в Бухаре, передавал деньги и инструкции по сборке СВУ. И американец туда приезжал. Ваиз остался очень доволен.

Шамиль переглянулся с братом.

– Курить здесь можно? Дым вытянет? – Петр стал ходить по блиндажу, заинтересованно осматриваясь и резко прекратив уговоры. Он все сказал.

– Кури, – разрешил Шамиль. – А инструкции были тоже на карте памяти? Нам такую дали. Покажи, Аслан.

Горюнов покрутил в руке карту памяти «Kingston», пожалев, что не обладает рентгеновским зрением или задатками фокусника. Сейчас бы он хотел на несколько секунд испариться, чтобы скопировать незаметно содержимое карты. Хотя и так догадывался, что на ней.

– В лагере вас разве не обучали, как делать взрывные устройства? Зачем дублируют эти схемы? – Петр вернул карту памяти.

– Здесь приходится изворачиваться, мастерить из всякого мусора. У нас тут, в блиндаже, есть компоненты, те, что удалось купить в интернете. А что-то более серьезное, скажем, детонаторы, достать проблематично. Я их все-таки купил, но они старые, могут и не сработать. Хабиб обещал вывести на какого-то человека, кто может продать. Вроде бы в Гудермесе. Надо будет туда съездить, как только Хабиб даст отмашку.

Шамиль быстро взглянул на Аслана и все же решился:

– Мы не против, если приедет этот твой американец. Пусть смотрит, нам не жалко. Деньги нам тоже нужны. У Эмина и Аслана дети. У меня семья. Ты ведь тоже свой бакшиш получишь, поэтому нам его навязываешь?

– Ну это уже мое дело, – посуровел Горюнов, дав понять, что парень попал в точку.

Он докурил и поискал, куда ткнуть окурок. Аслан услужливо подставил ему консервную банку. Тем временем Петр заметил на полке нечто напоминающее взрывное устройство.

– Оно готовое? – Горюнов осторожно взял его в руки и переложил на серый ящик из-под снарядов.

Тут в домах таких ящиков оставалось много после войны. Те, что не сожгли в буржуйках, использовали в хозяйстве. Петр осторожно осмотрел самоделку. В целом она была сделана правильно, но не слишком аккуратно. Кое-что стоило подправить.

– Это пробный вариант. Тут есть недалеко подходящее для подрыва местечко, мы хотели опробовать, как оно сработает, – Шамиль ждал оценки от Азали.

У Горюнова отлегло от сердца, что этот агрегат предназначен не для толпы мирных граждан. Поэтому он с чистой совестью сообщил:

– Оно не взорвется. Или взорвется в руках. Есть инструменты?

– У нас все исправно, – уперся Шамиль.

Однако Аслан полез на полку, приделанную под невысоким потолком блиндажа, и достал пластиковый кейс с набором слесарных инструментов. Положил перед «арабом».

Петр хрустнул пальцами и едва не сказал: «Давно не брал я в руки шашки», но вовремя спохватился, вспомнив, что он Азали.

Аслан навис у него над плечом, внимательно наблюдая за его манипуляциями. Наргизов продолжал с индифферентным видом чистить автомат. Заметив восторженный взгляд брата, пробурчал:

– У нас еще «Зигзауэр» есть и другие стволы – один с глушителем, и подделки под ПМ, АПС, и настоящий ПМ.

– «Зигзауэр»? – переспросил Петр. – Травматический? Ижевский?

– Да нет, – удивленно вскинул голову Наргизов. – Разве такой есть? Обычный.

Петр мысленно обругал себя за неосмотрительность. Он слышал в конторе разговор среди коллег, что вот-вот должны выпустить в Ижевске травматический пистолет на базе боевого Sig-Sauer, который используют кроме американцев Израиль и Египет. Может, и не выпустили, а он вякнул. Хорошо, если Шамиль не обратит внимание на эту оговорку и не начнет докапываться, и хорошо, если пистолет уже появился в продаже. Откуда это братья раздобыли боевой «Зигзауэр»? Многое они еще скрывают. Не исключено, что кроме Ашрафова есть люди, вращающиеся вокруг амира Наргизова и его группы. Надо их выявить, чтобы не гадать на кофейной гуще после задержания.

– Ты здорово разбираешься, – подал голос из-за плеча Аслан, имея в виду взрывное устройство, которое почти полностью Горюнов разобрал и сейчас ловко монтировал заново. – Ты разве сапер?

– И сапер тоже, – кивнул Петр. – Где вы храните оружие?

– Да здесь и храним, – Шамиль показал на ящик, на котором расположился «араб» с СВУ.

Горюнов поднял крышку и мельком увидел перечисленное Наргизовым оружие и в придачу еще пару гранат Ф-1. В голове у него появился список, прочитанный в кабинете Уварова. Два АПС, два АК-47, ПМ, две гранаты Ф-1. Очень похожий наборчик. Под благовидным предлогом надо бы осмотреть стволы. Вдруг с них не успели сбить номера?

Доделав СВУ, Петр посоветовал:

– Стволы и гранаты лучше припрятать в те бочки, о которых ты говорил. Они далеко отсюда вкопаны?

– Да нет, в пятидесяти метрах к северу. А что?

– Найдут случайно ваш блиндаж, и вы все потеряете разом. С таким трудом приобрести стволы, потратить кучу денег, и все пропадет. А хуже то, что, если найдут блиндаж, да еще напичканный оружием, объявят какой-нибудь план-перехват, как тут в России делают. Начнут шерстить все съемные квартиры, поднимут на ноги осведомителей. Скорее всего, не поймают, но нервы пощекочут. Придется начинать все с нуля. Тогда и в самом деле понадобится прятаться в лесу, возможно, уходить в Дагестан.

– Ты предлагаешь все перенести в бочки?

– Так лучше. Переложить в промасленную бумагу, и пусть себе лежат до подходящего момента. И с собой бы я стволы не таскал. Даже если задержат, есть шанс выкрутиться, откупиться, а со стволом – вряд ли.

Горюнов преследовал определенную цель. Во-первых, не хотел, чтобы при задержании боевики уложили кого-то из спецназа. А во-вторых, если задерживать их придется, штурмуя блиндаж, не стоит предоставлять им шанс отстреливаться, особенно если есть необходимость брать их живыми. А ведь чем дольше с ними Петр пробудет рядом, чем больше информации вытянет, тем меньше шансов у них выжить в случае сопротивления при задержании. Беречь их не будут. Только если сложат лапки мирно – тогда выживут.

– Сам-то тэтэшник носишь. – У Наргизова по лбу стекал пот. В блиндаже и в самом деле было душновато. – Нет, я предпочитаю не даваться живым. Как бы что ни было. Давайте сворачиваться. Там Эмин на улице ждет. На днях можем подорвать это взрывное устройство.

– Это еще обсудим. Не стоит светиться, обозначать свое существование. Взрыв – шум, останутся следы на месте подрыва… – Горюнов аккуратно поднял смонтированное им заново СВУ и переложил на полку.

После звонка Эмина, который убедился, что поблизости никого нет, они вылезли на поверхность, и Петр с наслаждением вдохнул сырой ночной воздух. Наргизов тронул его за локоть и отвел в сторону, пока Аслан маскировал вход в блиндаж.

– Азали, ты же знаешь, что я амир этой группы, и мне неприятно, когда ты делаешь замечания при моих подчиненных. Это вредит моему авторитету. Ты рано или поздно уедешь в Сирию или в Турцию, а я останусь. Нет, мне авторитет терять никак нельзя. Ты должен понимать.

– Понимаю, – Горюнов похлопал Шамиля по плечу. – Только завтра оружие надо все же перенести в ваш схрон, в бочку.

– Это пожалуйста. Вечером. Только без меня. Справитесь с Эмином и Асланом. У меня вечером дела.

Когда они сели в машину, Наргизов начал гнуть свою линию:

– Я вам уже говорил, чтобы стволы были у вас при себе.

Аслан, сидевший рядом с Петром на заднем сиденье, покосился на него, памятуя недавний разговор в блиндаже. Но «араб» прикрыл глаза, подремывая.

Петр осознавал, что волнения Шамиля не лишены оснований – его подчиненные охотно переключились на другого лидера, едва этому лидеру стоило продемонстрировать свои безусловные качества командира и навыки сапера.

– Нам теперь необходимо быть настороже, – увещевал тем временем Наргизов, перекрывая голосом музыку, несущуюся из магнитолы. – Теперь так, и это в большей степени тебя касается, – он взглянул на Эмина, – ты чаще за рулем. Если остановит гибэдэдэшник – стрелять. Не дожидаясь разговоров.

– А если нас несколько будет в машине? – спросил Аслан. Он подался вперед к спинке сиденья Наргизова. Его бледное лицо осветил голубоватый свет от магнитолы. – Кто должен стрелять?

– Чтобы не было паники и путаницы, стрелять должен тот, кого мент возьмет на подозрение.

– Так ты же сказал стрелять, не дожидаясь, когда он заговорит, – робко возразил Ашрафов, из чего Горюнов сделал вывод, что ни Ашрафов, ни Аслан не готовы стрелять вовсе.

Аслан воевал в Сирии, участвовал в реальных боевых действиях с оружием в руках. Но одно дело – воевать за халифат где-то далеко против арабов и совсем другое – на своей родине стрелять в соотечественников, которые могут оказаться соседом, одноклассником и даже дальним родственником. На родине и ответственность другая, чем для наемника в чужой стране. Тут не только посадят, но и проклянут свои же, близкие люди.

– Я сказал, не дожидаясь разговора! – Он выругался. – Если начнется разговор, значит, вас уже подозревают, возможно, тянут время, чтобы подоспела группа захвата.

Горюнов сдержался с трудом. Ему хотелось возразить, его не устраивал расклад, при котором эти придурки начнут палить в первого попавшегося на их пути постового. И этот их путь, который они именуют джихадом, просто путь серийных убийц, беспринципных, безэмоциональных и безродных. «Сражайтесь на пути Аллаха с теми, кто сражается с вами, но не преступайте, поистине Аллах не любит преступающих», – так бы мог процитировать одну из сур Петр, но вслух сказал, не открывая глаз:

– Издревле, когда на мусульман нападали, то от джихада освобождались только несовершеннолетние, умалишенные, слуги, женщины и больные. Я думаю, что вы не относитесь ни к одной из этих категорий. Если уж вступили в борьбу на пути Аллаха, то придется идти до конца, а если слабо, то мы поможем, встанем рядом, вложим в руки оружие, и вы не дрогнете.

Прозвучало это угрожающе. Все сидевшие в машине затаили дыхание, ожидая от «араба» какого-то далеко идущего вывода. Но он словно опять уснул. Шамиль обрадовался поддержке, но это выступление сыграло скорее на повышение авторитета «араба». Горюнов снова продемонстрировал, кто здесь главный в конечном счете.

– Теперь оружие будем носить с патроном в патроннике при перемещениях по городу и снятым с предохранителя. Надо быть настороже. Постоянно. Наша работа вот-вот должна перейти в фазу решительных действий.

Наргизов умолк на самом интересном месте, хотя Горюнов именно сейчас стал прислушиваться особенно внимательно.

Вернувшись в съемную квартиру в городок Маяковского, закрывшись в своей комнате с видом на горы, словно в тоннеле с охряными мрачными стенами, Горюнов улегся на диван и набрал на телефоне сообщение для «американца»: «Пора. Завтра в двенадцать». И написал адрес съемной квартиры.

Петр собирался детально передать собранную на данный момент информацию Зорову. При этом планировал ввести его в игру на случай, если она затянется и Зорову придется его подменять.

Изначально они с Уваровым решили тянуть как можно дольше, чтобы вскрыть большинство каналов поставок оружия для подобных групп боевиков и каналы связи с Турцией и Америкой. Но быть сколь угодно долго с группой Горюнов, по легенде, не мог. Какой он проверяющий, если становится просто членом банды? Он и так тут торчал достаточно давно. Ему необходима новая легенда, если придется остаться, и требовалось узнать, нет ли в Центре новостей о Хабибе.

Горюнов переложил пистолет под подушку, озабоченно подумав, что с заряженным стволом и даже снятым с предохранителя боевики почувствуют себя еще более взвинченными и всемогущими. Даже если на них никто не нападет, они будут испытывать агрессию постоянно. Сорваться могут в любой момент, среагировать даже на чей-нибудь взгляд, который им покажется подозрительным.

Сам Петр прекрасно мог обойтись и без оружия при необходимости. Оно для него являлось страховочным вариантом и статусным предметом. Без ТТ в обществе боевиков он чувствовал бы себя неловко.

Джон Коунс прибыл вовремя. Одетый с иголочки, словно и не торчал в дешевой гостинице все это время в роли журналиста-фрилансера.

Дверь ему отпер сам Горюнов. Они переглянулись, и Мирон оставался самим собой всего секунду. Успел озабоченно оглядеть полковника, и тут же Зоров исчез, остался только Коунс с надменным и даже брезгливым выражением. Лицо его изменилось, потому что он увидел за спиной Горюнова бледного Аслана. Тот наставил на незнакомца ПМ.

– Свои, Аслан, – посторонился Петр, пропуская в квартиру Зорова и одновременно опустив ствол пистолета одним пальцем. – Это мистер Коунс. Я вчера о нем говорил. Не стоит его пугать.

– Куда тут идти? Ну и конура! – по-английски заговорил Зоров.

Мирон прошел в ближайшую комнату, а Аслан придержал Горюнова за рукав и шепнул:

– Ничего не понимаю. Что он говорит? Я ведь английский знаю.

– Если хочешь, говори с ним по-арабски. – Еще в Москве Горюнов решил, что Зорову не стоит пытаться разговаривать по-русски. Может заиграться, имитируя акцент. – Хотя ты и арабский знаешь так же, как английский, – он отмахнулся. – Я переведу, если что.

В следующие два дня «араб» ознакомил Коунса с положением дел в группе, степенью готовности к терактам, с уровнем технического обеспечения. Ночевал Коунс эти дни в их съемной квартире, и тут они с Горюновым ничего не обсуждали. Разговаривали только по-английски.

Коунс познакомился и с Шамилем Наргизовым, оценив его как особо опасного в этой группе. Вернувшись в Москву, Мирон довольно нервно все изложил Уварову, всполошив его изрядно. Зоров считал, что дело надо закруглять – отзывать Горюнова и брать боевиков.

– Что ты там такого увидел, Мирон Гаврилыч, почему вдруг запаниковал? Полковник Горюнов бывал в разных переделках, человек опытный… Он что, высказывал беспокойство по поводу сложившейся там обстановки? Ты передал ему, что просил генерал Александров?

– Так точно! – слегка обиженно ответил Мирон. – Я сказал ему, что некий Мур не выходит на связь и Тарек тоже. Не знаю, каким боком это к нашим делам, однако передал. И деньги. Надеюсь, они не успеют их потратить, и мы задержим их раньше.

– Посмотрим, – кивнул Анатолий Сергеевич удовлетворенно. – Как он отреагировал на эти новости?

– По нему вообще что-то сложно понять, но кажется, он расстроился. Пока я там был, полковник смог осмотреть оружие, которое у банды на данный момент в наличии. Номера есть, я приложил их к рапорту, но они не совпадают с теми, о которых нас предупреждали военные контрразведчики. Анатолий Сергеевич, этот Наргизов опасный тип. По его распоряжению вся группа теперь ходит с пистолетами, снятыми с предохранителя. В любой момент они готовы стрелять. Если что-то заподозрят, Горюнову несдобровать.

Уваров показался Мирону возмутительно спокойным. А Зорова не отпускало волнение после встречи с боевиками, в окружении которых он оставил полковника.

– Тарасов прислал тебе вдогонку сообщение от Горюнова. Петр Дмитрич не собирается возвращаться, он планирует там задержаться. Ему предложил остаться сам Наргизов, так тебя напугавший. Прочти вот, – Уваров протянулся через письменный стол и положил перед Мироном донесение от Тарасова.

Зоров быстро пробежал глазами документ и поглядел на генерала.

– Я так понимаю, что мне лучше поехать туда?

– Не думаю, – Уваров задумчиво потер подбородок. – Ты мне и здесь нужен. Надо будет проработать полученную от Горюнова информацию. Есть номера оружия.

* * *

Предложение остаться в группе на неопределенное время и самого Горюнова застало врасплох. Он уже подумывал о том, чтобы свернуть свою затянувшуюся командировку, когда Наргизов вдруг тем же вечером, когда они проводили мистера Коунса, предложил ему побыть с ними подольше.

Шамиля впечатлила сумма, полученная от «американца». Минимум проблем, краткосрочный визит мутного типа, а в итоге – наличные, да еще и в обход Хабиба. Правда, Наргизов понимал, что такие деньги просто так не дают, а стало быть, придется уж если не отчитываться, то выполнять разные поручения.

Горюнов расценил предложение остаться с их группой, осуществляя моральную и техническую поддержку, как несостоятельность Наргизова в качестве амира. Командир из него никудышный – это факт. Но Шамиль еще и хитрил, желая держать около себя денежный мешок. Дружба араба с этим мистером Коунсом показалась Шамилю перспективной.

Накануне по инициативе Горюнова около железной дороги под прикрытием шума товарного поезда удалось успешно подорвать СВУ, заложив его в металлическую трубу. Покрасовались перед Коунсом и придали дополнительный стимул Аслану и в особенности Ашрафову. Если у Эмина и оставались сомнения, то теперь обратного пути для него не будет. Только вперед, только джихад. И этим успехом Наргизов, несомненно, был обязан арабу.

– Ты знаешь, – он подсел к нему на диван, угостился сигаретой из пачки, которую протянул ему Горюнов. – В скором времени я планирую разделить группу. Мне необходимо оставаться здесь, а в то же время из Турции требуют ускориться по совершению теракта в Москве. Я подумываю отправить туда брата и Эмина. Они там обоснуются, достанут дополнительные компоненты для взрывных устройств, подберут еще людей для нас. Ну а я подъеду уже в момент, так сказать, кульминации. – Он выглядел возбужденным и приподнятым. Глаза сверкали из-под ровно подстриженной челки демоническим огнем. – Хабиб поддержал мое решение. Он просит тебя остаться. Ты ведь располагаешь временем?

– Пока да, – согласился Горюнов. – Ну Аслан с Эмином уедут в Москву. А у тебя какие планы относительно меня? Ты предлагаешь мне отправиться с ними и там руководить?

– Нет! – торопливо ответил Наргизов, снова продемонстрировав свой страх утратить хоть часть командирской власти. – Я бы попросил тебя находиться здесь. Я планировал раздобыть еще оружие, найти единомышленников и перед отъездом в Москву устроить тут напоследок гастроль – теракт на транспорте. Подорвать какой-нибудь автобус или маршрутку, но подготовив заранее пути к отступлению. Я планирую уже сидеть в поезде, когда произойдет подрыв.

– То есть чужими руками? – одобрительно уточнил Горюнов, прикидывая, как действовать, чтобы контролировать ситуацию на сто процентов.

Если он будет оставаться рядом с Наргизовым, есть риск проморгать Аслана с Ашрафовым в Москве. Ну допустим, их там примут коллеги, если он сообщит, каким поездом. А если они отправятся на машине? А если в дороге поменяют тачку в конспиративных целях? У них тут не одна машина. И Горюнов пока не был уверен, что они показали ему все свои автомобили. Наргизов все время что-то придерживал про запас, таился. Не столько из-за недоверия, сколько из-за скрытности натуры.

Петр не рассчитывал, что Наргизов решится на разделение группы. Обычно боевики сбиваются в стаю, боятся действовать поодиночке. В одиночку действуют шахиды, и то их ведут до самого конца, не выпускают из поля зрения, продолжают накручивать, подогревать стремление попасть в рай, погибнув на пути Аллаха.

– Скажу честно, Аслан лучше меня разбирается в технике. А мне нужен человек, который здесь, в Грозном, поможет собрать взрывное устройство, пока Аслан будет выполнять основное задание в Москве. И Хабиб поддержал, – снова повторил Шамиль. – А потом он просил, чтобы ты приехал к нему, познакомиться лично. Я переписывался с ним по «Ватсапу» и понял, что он очень заинтересован, хочет заполучить тебя в свою команду.

Горюнов покивал, прикидывая, как правильно отреагировать на новость о разделении группы. Как подсунуть Наргизову идею о помощнике в Москве, хотя бы в лице «американца»? Или ввести новый персонаж, но кого? Для этого понадобится связаться с Центром и обговорить чью-то кандидатуру. Есть ли подходящие люди в Управлении по борьбе с терроризмом? Наверняка. Только при тотальной недоверчивости игиловцев сможет ли этот оперативник втереться в доверие к Аслану? Должен. Но лучше проверенный Зоров. Главное, не упустить боевиков в Москве.

Однако Наргизов разом отверг всякую помощь. Он отчего-то категорически отказался и от «американца», и от кого бы то ни было.

– Справимся сами. Это наш долг и основная задача. Если будем все время просить помощи, нам не поручат больше ничего серьезного. А я-то вообще хотел со временем переехать в Турцию и оттуда координировать несколько групп одновременно. В разных городах.

– У тебя далеко идущие планы. Но для этого надо подготовить людей. Кого попало ведь не возьмешь. Да и лучше бы их отправить в Сирию, чтобы повоевали.

– А я уже кое-что делаю для этого, – загадочно сообщил Шамиль и умолк.

Расспрашивать Петр не решился. Тем более Наргизов переключился на другую тему, достал ноутбук из спортивной сумки, которую притащил с собой. Открыл его и продемонстрировал аудио– и видеозапись, где они вместе с братом исполняли нашид – исламскую песню собственного сочинения на чеченском и русском. Традиционно без музыкального сопровождения, призывающую мусульманскую молодежь идти в халифат, отказаться от привычной жизни, которая, в сущности, пагубная, развратная и не приведет ни к чему хорошему.

– Ну как тебе? – вытянул шею Аслан, заглянувший в комнату и пытавшийся понять реакцию Горюнова по выражению его лица.

– По-моему, стоящая вещь. Хорошо бы еще и на арабском. Изначально нашиды исполнялись только на арабском. Это уже нововведение в ИГИЛ[94], чтобы охватить и русскоязычную публику.

– Вот если бы ты перевел. Я собираюсь отправить Хабибу через «Фейсбук». Они обработают, подберут видеоряд и разместят в интернете на своих ресурсах. Хабиб обещал, – с гордостью поведал Наргизов.

«Ну и болван!» – подумал о нем Горюнов, а вслух сказал:

– Конечно, переведу. Только петь, уволь, не буду. Я в таких делах не мастак. Подстрелить неверного, взорвать – это пожалуйста, – он улыбнулся, а парни загоготали довольные.

Конец мая 2015 года, г. Гудермес

Ворота на въезде в Гудермес в форме арок и трех башен, с золотыми куполами на перекладинах над дорогой и портретами президента России и двух глав Чечни, погибшего и действующего, на колоннах-башнях напомнили Горюнову отчего-то монумент «Мечи Кадисии» в Багдаде. Он бы сейчас многое отдал, чтобы оказаться в Ираке, вдохнуть снова этот пыльный воздух, пропитанный бензином и гниющими водорослями с Тигра. В Чечне он чувствовал себя как рыба, выброшенная на камни. Неуютно он себя чувствовал. Настолько неприятно ему не было даже в горах Кандиль, когда находился под колпаком у турок. Но там он хотя бы находился среди курдов, которых считал почти своими. Сын Мансур наполовину курд. И Зарифа-телохранитель спину прикрывала…

Однако, несмотря ни на что, Горюнов ехал на пассажирском месте в «Ладе» по Чечне. Сорок километров от Грозного до Гудермеса с оружием, приведенным в боевую готовность, лежащим на коленях.

К этому времени боевики уже сменили квартиру еще раз, поменяли и машину. Эта «Лада» была уже другая.

В конце апреля около 9-й городской больницы по наводке от Хабиба Наргизов вдвоем с Горюновым встретились с коренастым бритым парнем с бородой и золотой толстой цепочкой на мускулистой шее. Этого типа звали Машхуд. По поводу очередного арабского имени, которыми себя называли боевики, Горюнов язвительно подумал: «Я больший араб, чем эти недоумки».

Машхуд передал сверток с ПМ и две пачки патронов к нему. От Наргизова получил деньги.

Горюнова измотало это состояние подвешенности. Операция затягивалась. Наргизов никак не приступал к решительным действиям. Он наращивал запасы вооружения, скупая все, что только мог достать – от самоделок до пистолетов, переделанных из газовых. Шамиль и в самом деле собирался создать серьезную сеть групп боевиков ИГИЛ[95] в России. Более того, Петр упустил Аслана. Злился на себя, но уже не мог изменить ситуацию.

Наргизов сделал так, что брат поселился с Эмином, тоже перешедшим на нелегальное положение. Горюнов оказался в одной квартире с Шамилем. Несколько дней не видел Аслана, хотя между делом спрашивал Наргизова, куда пропал его брат. Но тот отвечал, что Аслан уехал в Гудермес по делам, связанным с закупкой компонентов для изготовления взрывного устройства. Легальных компонентов. Уехал на прежней «Ладе», у Наргизова на тот момент уже была другая машина.

А вчера Шамиль огорошил Горюнова, дескать, брат уже в Москве, устроился благополучно в общаге и прислал сообщение об этом по «Скайпу». Закупает теперь там недостающие компоненты.

Мысль о том, что в Москве орудуют два боевика, один из которых неплохо обучен, прошел минно-взрывную и стрелковую подготовку, воевал, умеет стрелять по людям, а не по мишеням, привела Горюнова в тихое бешенство. Аслан очень опасен.

Петр, конечно, сообщил через Тарасова в Центр, что они в Москве. Единственная зацепка – общежитие. Теперь дело за оперативниками. Хотя информация про общежитие может быть ложной. Да и Аслан не станет жить постоянно в одной квартире. Будет менять жилье. Контрразведчики могут просто не успеть напасть на его след.

Через Тарасова Горюнов предложил Центру рассмотреть вариант того, что Аслан в Москве разъезжает на той самой «Ладе», но надежда на это слабая. Также он посоветовал отработать проводников поездов, шедших из Грозного в Москву за последнюю неделю. Показать им фото боевиков. Хотя это мало что даст, лишь подтвердит, что они прибыли в столицу на поезде, а не на машине.

Оставался шанс узнать об их местонахождении от Наргизова или шпионя за ним. Но Шамиль оставался бдительным, не столько подозревая «араба», сколько по привычке, вдолбленной в него инструкторами в Сирии. Он стирал все записи на телефоне, да и к телефону его подобраться не удавалось, хотя пароль Петр уже знал, успел подглядеть однажды.

– Мы пробудем в Гудермесе пару дней, – сидящий за рулем Наргизов глянул в зеркало заднего вида, опасаясь преследования. Он не утрачивал бдительность ни на минуту. – Надо будет принять оружие от человека, которого направил к нам Хабиб.

– Он что, турок? Ну тот, кого прислал Хабиб?

– Нет, вроде русский. Хабиб намекнул, что это какой-то важный тип, он имеет влияние и доступ к оружию. Он и с детонаторами должен помочь. Это основная проблема. Все в наличии, а детонаторы достать почти невозможно. В Гудермесе у меня есть парни из новой группы. Оружие, в общем, для них предназначается. Давно пора их вооружить.

– Почему ты раньше мне о них не говорил? Могли бы задействовать их в Москве тоже. Нужны резонансные акции. После теракта хорошо бы записать твое видеообращение к собратьям по джихаду. Это будет иметь большое воспитательное значение. Особенно для сомневающихся. А вообще, мне уже пора уезжать в Сирию. Я ведь инструктор. Туда приезжает все больше добровольцев из многих стран, а опытных инструкторов не хватает. Как только ты перейдешь к решительным действиям, я буду считать свою миссию здесь выполненной.

– Жаль, я думал ты останешься. Мне очень нужны спецы, – посетовал Наргизов.

«Ишь что о себе возомнил!» – наблюдавший за метаморфозами, происходившими с Шамилем, Горюнов заметил, что Наргизов сильно изменился. Забыл, что араб приехал к нему как проверяющий, уже стал вести себя с ним панибратски. Да это и неудивительно, если учесть, как затянулась эта проверка. Обоих устраивала затяжка времени. Горюнова потому, что он хотел узнать побольше о группе Абдурахмана, а Наргизова потому, что ему необходим серьезный профессионал, поднаторевший в террористической деятельности.

Вечером в съемной квартире на окраине Гудермеса Шамиль познакомил Горюнова с двумя боевиками – Джадиром и Рашиком. Оба, если судить по акценту в русском, были чеченцами. Настоящих имен своих они не назвали, так же, как Наргизов не раскрыл их подлинных установочных данных. Горюнов только понял из контекста их разговоров, что они оба в Сирии не были, но жаждут повоевать там, надеясь подработать – ведь в Сирии платят как-никак боевые. И подзаработать, и поднять свой статус на родине среди приятелей, которые не нюхали пороха.

Горюнов, много лет проживший на Ближнем Востоке, уехавший из России в конце девяностых, когда в Чечне еще шла война, вернулся в другую страну. Иногда он приезжал на короткий срок домой, но ему некогда было вживаться в новую действительность. Он спешил обратно, мыслями оставался в Ираке.

По возвращении его удивило то, как проникли американцы в менталитет, в искусство, в большинство сфер жизни его соотечественников. Интернет, книги, кино, телешоу – все несло определенный налет американских идей, а то и откровенно чужеродный подтекст. Все это началось в девяностые, набрало нешуточные обороты, несмотря на попытки россиян в последние годы вернуть свою идентичность. Особенно попала под каток американской пропаганды молодежь. Лозунг «На Западе лучше!» стал превалировать в умах многих. Стоило кому-нибудь возвысить голос и попытаться возразить кричащим в мегафоны о западных идеалах, и с экранов телевизоров, со страниц газет, в эфирах радиостанций тут же робко заикнувшегося политика, писателя, журналиста обвиняли в попытке вернуть цензуру. Эта тенденция напоминала Горюнову начало девяностых, когда разваливали КГБ, предавали агентов, выдавали секреты. Ну как же – гласность, демократия! И зачем нам секреты? Не должно быть тайн, это пережитки советского прошлого. И где грань между свободой и банальной глупостью?

Как получилось, что молодежь имеет доступ к ресурсам ИГИЛ[96] и с ними легко связываются в интернете вербовщики псевдохалифата – террористы и профессиональные наемники-убийцы? Горюнов видел результаты и жертв этой активной вербовочной деятельности.

Его соратники бьются изо всех сил, выявляют, пресекают, но черная зараза выползает изо всех щелей. Надо вести свою пропаганду среди молодежи, если не удается пресечь все каналы. В школах и особенно в институтах не оглядываться на тех, кто кричит про свободу слова, свободу самовыражения, на тех, кто обвиняет силовиков в «охоте на ведьм». Громче всех кричат-то те самые «ведьмы». Правда, до тех пор, пока в очередном террористическом акте не пострадают их родственники, знакомые или известные люди. Тогда те же самые «ведьмы» зачастую начинают кричать, что государство слабое и не в состоянии защитить своих граждан.

Только разведчики и контрразведчики во всем этом гвалте, поднятом в обществе с подачи иностранных спецслужб, использующих людей недалеких либо подкупленных, преодолевая законодательные препоны, создающие большие сложности, продолжают ежедневно и еженощно работать. Не оглядываются, не прислушиваются, а, как диагносты и хирурги в одном лице, – выявляют и отсекают раковую опухоль.

Правда, у Горюнова создавалось ощущение, что борются уже не с самой опухолью, а с метастазами. Опухоль теперь в Ираке и Сирии и там, откуда спонсируют ИГИЛ[97] и другие банды, не входящие пока в черный халифат. Но они сольются в итоге, в этом Петр не сомневался. Так же, как шарики ртути, скатывающиеся вместе в одну лужицу. Только тут не разбитый градусник, а нечто глобальное, и ядовитые пары расползутся по всему миру. Затронут в конечном счете всех…

Ночь, проведенную в Гудермесе, Петр не спал совсем. Он ходил по комнате и курил – ему из уважения предоставили отдельную комнату с видом на мечеть Ташу-Хаджи, подсвеченную желтым светом. Минареты выглядели зажженными свечами. Из открытого окна пахло весной, дождем и свежей зеленью.

Обычно Горюнов засыпал в самых напряженных ситуациях без проблем. Даже в ту первую ночь в Эр-Ракке, когда Галиб в роли проводника провез в Сирию Кабира и Зарифу через турецкую границу…

Петр взвешивал в руке браслет Зары. Последнее время он особенно остро испытывал с трудом сдерживаемый гнев из-за бессмысленной гибели курдянки. Наверное, потому, что не мог ни изменить произошедшее, ни наказать виновника убийства – Галиба. Да еще и Тарек пропал так надолго… О Муре Петр особо не беспокоился. Был обижен на него и считал, что Теймураз выкрутится.

От Зарифы он перешел мыслями к Дилар – матери Мансура. Это воспоминание оптимизма ему не прибавило. В обеих этих женских смертях он видел свою вину. И чем больше времени проходило с тех пор, как все случилось, тем тягостнее на душе становилось.

Он прислонился лбом к стене и кулаками уперся в шероховатые обои. Папироса дымилась в пепельнице на подоконнике, а Петр, стиснув зубы, молча стоял у стены, словно силился, прорвав салатовые обои и бетон, пройти насквозь. Выплеснуть черноту тоски наружу в ночь, так, чтобы клочки ее, пролетев над городом, зацепились за верхушки минаретов и растаяли там с первыми лучами солнца, утекли в тени у подножия мечети.

О Саше он сейчас не думал, лицо Дилар с мраморной кожей, в обрамлении облака кудрявых густых волос маячило неотступно перед глазами. Мешало дышать. Он понял, что, если погибает та, кого любил, она навсегда останется любимой. Живую можно разлюбить, живая может надоесть и даже опротиветь. Мертвая не дает такого шанса и останется с ним на всю жизнь…

Он уснул утром у подоконника, положив голову на руки, около переполненной окурками пепельницы, сжимая в кулаке браслет Зарифы. Его растолкал Наргизов, умытый, довольный собой и своей ролью командира великого халифата.

Глядя на него, Горюнов вдруг вспомнил иллюстрацию в учебнике истории – карту Халифата, настоящего Халифата в IX веке. С территорией от Саны до Дербента, от Кабула до Феса. Нынешней мелочевке и не снилось подобное величие. Правда, где сейчас тот Халифат? Там же будет и нынешний.

– Сейчас перекусим и поедем, – сообщил Наргизов. – Этот Хамазан отзвонился и сообщил, что будет ждать нас у гаражей. Тут недалеко.

– Вот ты неплохо знаешь окрестности и в Грозном, и здесь, в Гудермесе. Это здорово облегчает решение многих задач, во всяком случае, конспирацию обеспечивать проще. А я что-то беспокоюсь, как там Аслан в Москве? Города он совсем не знает… – снова попытался закинуть удочки Горюнов, причесываясь перед зеркалом, висевшим за дверью на большом крюке.

– Эмин хорошо в Москве ориентируется. У него там родственники… Нам надо поторопиться, – Шамиль взглянул на часы.

– Эти, как их там, с нами поедут?

– Зелимхан и Магомед, – уточнил Наргизов, назвав их подлинные имена. – Да. На стреме постоят.

Шел дождь. Наргизов поставил машину у сырой от дождя стены из белых пеноблоков. Блоки вбирали в себя влагу, как губка. Смотреть на стену было тоскливо, а пришлось тут простоять почти целый час.

Зелимхан и Магомед, которых выставили наблюдателями на въезде в гаражный комплекс, вымокли и вернулись в машину злые, замерзшие. Хамазан не появился и даже не позвонил. Наргизов сам несколько раз пытался до него дозвониться, но абонент оставался недоступным.

Горюнов настаивал уехать тут же, как только вовремя не появился Хамазан. Ожидание становилось опасным, если торговца задержали с оружием на подходе к гаражам. Хотя Хамазан, скорее всего, снимал один из гаражей и хранил стволы тут, а не таскался с ними по городу. Однако Наргизов все ждал, бормотал что-то на чеченском, перемежая фразы русским матом.

Они уехали от гаража раздраженные и вечером уже вернулись в Грозный. С ними приехали и двое боевиков. Навскидку Петр определил их возраст. Зелимхану около двадцати пяти, а Магомеду за тридцать. Магомед был молчаливый и угрюмый, плотный, накачанный в тренажерном зале, с густой щетиной почти по всему лицу, только глаза посверкивали из-под густых бровей. Зелимхан был, напротив, живой, с тонкими чертами восточного лица, белой кожей и подвижный, весь как на шарнирах. Горюнов посчитал его развязным и пошловатым типом.

«Ну детей мне с ними не крестить», – подумал Петр, а на ночь все же заперся в комнате в съемной квартире. Его сильно напрягла несостоявшаяся встреча в Гудермесе. Беспокоило то, что это может быть следствием активизации местных спецслужб.

А утром Наргизов вдруг сообщил, что встреча все же состоится, и прямо в Грозном:

– Сегодня в три часа дня. Хамазан привез товар в Грозный и передаст в Старопромысловском районе поблизости от нашего блиндажа, мы сразу сможем припрятать полученные стволы.

– Как он объяснил, что вчера не пришел? – Горюнов сидел на продавленном диване и смотрел снизу вверх на бодрившегося Шамиля. – Перебрался сразу в Грозный, да еще со стволами? Зачем? Он что, знал, что ты здесь?

– Ему показалось, что за ним «хвост». Побоялся привести к нам. У тебя сомнения? – Он подождал ответа, но, не дождавшись, глядя на пасмурное лицо «араба», пожал плечами. – Не понимаю, что тебя так взволновало? Я столько раз уже покупал стволы. Да к тому же Хамазана не сам нашел, а по рекомендации Хабиба. Уж ему я не могу не доверять, как ты понимаешь.

– Я не в Хабибе сомневаюсь. Что, если Хамазан под колпаком уже со вчерашнего дня и приведет к нам ментов? Потому и на связь не выходил, потому и сюда едет, чтобы помочь следствию осуществить наше задержание. Как тебе такой расклад? А ты его и к блиндажу своему приведешь. То есть все выложишь на блюдечке – и своих бойцов, и себя, и свой тайник, и меня в придачу. Нет уж, я в тюрьму не стремлюсь. Меня ведь и экстрадировать могут. А там, где меня ищут, смертную казнь никто не отменял.

Наргизов взглянул на него заинтересованно, но понять, откуда родом Азали, по этой оговорке, в принципе, не смог бы. Смертная казнь есть и в Сирии, и в Ираке, и в Саудовской Аравии.

– Нет, дорогой Азали, ты мне нужен. Эти двое пороха не нюхали. И правда, мало ли что. Вот бой и дадим!

– По глупости гибнуть не в моих планах. Что, эти стволы того стоят? Какие там?

– «Калашников», АПС, патроны к тому и другому, гранаты и, главное, ЭДП, – Наргизов торжествующе взглянул на собеседника. – Вот тогда будет с чем работать и реализовывать наш план. А то столько времени впустую потратили.

– Да, время играет против нас на территории противника. Чем дольше мы тут в состоянии бездействия по основному направлению террористическо-диверсионной деятельности, тем заметнее могут быть наши телодвижения по подготовке к терактам. Закупка компонентов и оружия, перемещения по городу, смена квартир и машин, телефонов и SIM-карт. Все это, так или иначе, оставляет круги на воде.

Петр встал, прошелся по комнате, словно бы в задумчивости. Желание отказаться от участия в сегодняшней купле-продаже у него пропало, когда он услышал про ЭДП. Ему захотелось поглядеть на этого торговца и поглядеть на оружие. Вдруг и номера на стволах не сбитые? А если не поедет, то Зелимхан с Магомедом, перенеся оружие в блиндаж, могут взять и сбить номера, тогда пиши пропало.

– Ладно, поеду. А то и правда, наломаете там дров.

Горюнов сообщил в СМС в завуалированной форме Тарасову о предстоящем мероприятии и намекнул о своих опасениях, что торговец оружием, возможно, под наблюдением.

Столкнуться лицом к лицу со своими спецслужбами в такой ситуации, когда они ни сном ни духом о бурной жизни полковника Горюнова в стане террористов-игиловцев и легко примут его за одного из боевиков, было просто-таки опасно для здоровья. В случае чего, Наргизов и остальные начнут оказывать активное сопротивление с оружием в руках, тогда они наткнутся на ответный огонь силовиков. А Горюнов может попасть под случайную пулю.

Тарасов, получив сообщение, попытался связаться с Уваровым, но тот был на каком-то совещании, а его заместитель замешкался в принятии решения. Да и какое тут может быть решение? По сути, принять его может только сам Горюнов, осознающий реальную обстановку там, на месте, в Грозном.

Зам только посоветовал Тарасову находиться поближе к району, где будет совершена сделка между боевиками и торговцем оружием, и в случае, если заметит характерные приготовления к спецоперации, подать сигнал опасности Горюнову, чтобы тот успел приготовиться и постараться выйти из опасной зоны. «Пока себя нельзя демаскировать», – распорядился заместитель.

«А если наших боевиков укокошат в бою? И это тогда, когда их столько времени окучивали и собрали на них довольно серьезную доказательную базу?» – резонно спросил Тарасов, измученный долгим сидением в Чечне и тщательным изучением местного фольклора. «Ждем, – осторожничал зам, не решаясь брать ответственность на себя в отсутствие Уварова. – Не демаскировать себя до особых указаний!»

«Черт его дери! – подумал Тарасов о заме, торопливо собираясь, чтобы заранее выйти в заданный район. – Перестраховщик! До особых указаний! А если Горюнов попадет под перекрестный огонь – тогда какие указания кому понадобятся?»

Тарасов уже успел понять, что полковник, так внешне похожий на араба, за все время посылавший сообщения только касавшиеся дела, ничего лишнего, не склонен к паничным настроениям. А тут в его сообщении сквозили явные опасения. Чует что-то полковник. А у таких, как он, бывших нелегалов, интуиция развита особенно остро.

…Место встречи выбрали в стороне от блиндажа, за каким-то низким строением без окон, напоминающим складское помещение. С противоположной стороны тянулся бетонный забор местами в выбоинах и проходах, проделанных, видимо, местными, которым лень было идти в обход.

Глянув на этот забор из окна «Лады», Горюнов подумал, что лучшее место для засады сложно придумать. Удобно закрыть с двух сторон, как в тоннеле, и покрошить всех из КПВТ[98]. А чего? Тут нравы простые, подгонят БТР запросто. С боевиками церемониться не станут. Но это в том случае, если Хамазана в самом деле прищучили и он выдал, что оружие собирался продавать именно игиловцам.

Хамазан тоже приехал на машине, старый темно-синий «жигулёнок» остановился метрах в пятидесяти за выступом склада. Помигал фарами издалека. Наргизов помигал в ответ. В той машине сидели трое.

– Он разве не один должен был прийти? – спросил Горюнов, пытаясь разглядеть лица людей в машине.

– Не знаю, – слегка смутился Шамиль. – Мы это не оговаривали. Чего я стану ему диктовать, что ли? А он сам и не сказал. Боится, наверное. Это охранники. Сейчас подойдем к нему, переговорим… Зелимхан, пересядь за руль. Азали и Магомед, вы со мной.

Горюнов не стал препираться и напоминать, кто тут главный. Он вышел из машины и незаметно снял пистолет с предохранителя. Они приближались к «Жигулям», и у Петра ноги словно свинцом налились, вдруг возникло ощущение, что он у кого-то на мушке. Такое острое чувство, что мороз по коже продрал.

Первым приблизился к машине Наргизов, наклонился к опущенному стеклу. Что-то сказал, ему ответили. Было довольно пасмурно, но выглянувшее солнце подсветило салон автомобиля, и вдруг Горюнов увидел в салоне Юрасова. В мгновение мелькнула мысль, что Николай участвует в какой-то спецоперации, но тут же припомнились странные расспросы Александрова о нем.

Склонившийся к окну машины Наргизов неожиданно резко выпрямился и глянул в сторону Горюнова поверх крыши машины. По его взгляду Петр понял, что Юрасов не участвует ни в какой спецоперации, а занимается здесь чем-то другим…

На месте Юрасова Петр, наверное, попытался бы уехать отсюда как можно быстрее. Но только в первую секунду. Где гарантия, что бывший сокурсник не видел его лица? А значит, живи в страхе, что тебя вот-вот арестуют, а для начала возьмут под наблюдение, и он, Юрасов, может, не сразу его выявить. Коготок увяз – всей птичке пропасть. Скорее всего, подобные мысли промелькнули в голове Юрасова стремительным аллюром. И сформировалась единственно правильная в данной ситуации мысль – уничтожить Горюнова и решить тем самым все свои проблемы.

Однако у него не могло быть уверенности, что его уже не выявили раньше и что сегодняшняя встреча не проходит под наблюдением спецслужб. Но как бы то ни было надо стрелять, прорываться и уходить за границу. Так он, по-видимому, рассудил, и стекло стало опускаться около пассажира, сидящего за водителем, ближайшего к Горюнову, оказавшегося посередине дороги между «Жигулями» и бетонным забором.

Также Юрасов успел сказать Шамилю пару слов о Горюнове. В неведении о подлинной личности «араба» пребывал только Зелимхан, оставшийся за рулем «Лады». Но он быстро догадается по диспозиции, кто здесь лишний. Тот, по кому начнут стрелять. Ждать, когда его будут расстреливать, Петр не стал. Едва увидев ствол пистолета, показавшегося над кромкой оконного стекла, он начал стрелять.

Первым выстрелом нейтрализовал того, кто целился, затем выстрелил в шофера «Жигулей», чтобы боевики не смогли уехать. Но тут же началась ответная стрельба со стороны Юрасова и Наргизова. Подключился и Зелимхан, выскочив из машины. Он присел за крылом «Лады» и стрелял с колена из «Стечкина».

Горюнов больше опасался Юрасова, осознавая уровень его подготовленности. Но на деле серьезным стрелком вдруг оказался Зелимхан. И его устойчивая поза, и кучность стрельбы говорили о том, что он занимался этим профессионально. Либо на войне, либо служил в армии, либо был спортсменом-стрелком.

Петр перекатился несколько раз через голову. Но не мог же он кувыркаться так слишком долго, как рыжий на ковре. В рыжего хотя бы зрители не стреляют, только аплодируют. Тут вместо аплодисментов искры, выбитые пулями из асфальта, справа и слева и впереди.

Горюнов перебежал с линии огня, пытаясь укрыться за «жигулёнком». Но за колесом притаился Наргизов – между стеной и машиной. Он был ранен, под ним уже изрядно натекло крови, как успел заметить Петр, но стрелять от этого хуже Шамиль не стал – вдолбили ему инструктора в Сирии навыки. Там под страхом смерти быстро всему учились.

Беспокоил не столько подбитый Наргизов, сколько не прекращающий стрельбу Зелимхан. Горюнов перебежал за выступ дома и за несколько секунд передышки сменил магазин в ТТ и почувствовал, что голень мокрая. Брючина заметно потемнела и прилипала к ноге.

Ругаясь то по-арабски, то по-русски, он прикинул, добежит ли до дыры в заборе. Уж больно четко работает Зелимхан. Высунувшись на мгновение, Петр получил порцию каменной крошки в лицо и в глаза, но успел увидеть, как сюда бежит Игорь Тарасов. Невысокий и атлетичный, бежал он, как спринтер, и стрелял на бегу, не давая Зелимхану высунуться. Петр выскочил из укрытия, поддержав Тарасова огнем со своей стороны.

Краем уха он услышал какой-то шум за спиной. Успел обернуться и заметить выползающий из-за угла БТР. Тарасов подстрелил-таки Зелимхана. А сидевший рядом с Юрасовым на заднем сиденье боевик, в которого Петр выстрелил первым, оказался жив. Он отпер дверь, вывалился наружу и, падая, швырнул что-то в Горюнова. Тот не сразу смекнул, что летевшая в него бутылка – это «коктейль Молотова».

Вспыхнула брючина и ему пришлось сбивать пламя, стянув с себя ветровку. Его волновал БТР за спиной, но тот пока тарахтел, не приближаясь и не стреляя. Под прикрытием брони к ним приближались бойцы спецназа, наблюдая за тем, как боевики уничтожают сами друг друга.

Горюнова волновал Юрасов. Ему хотелось взять его живым. Петр быстро приблизился к боевику, запустившему в него бутылкой, и откинул от него в сторону ПМ. Раненый тяжело застонал. Горюнов заметил, что попал ему то ли в голову, то ли в шею – все было залито кровью. Перешагнув через него, Горюнов сунулся было в машину, но в салоне никого не было, пахло порохом и кровью. Вдруг из-под днища «Жигулей» под ноги Петру выкатилась эфка, ребристая, готовая взорваться.

Петр успел подумать: «Если она без замедлителя, мне хана!» – и бросился за багажник «Жигулей». Уже падая, чтобы не задело осколками, он получил в спину крепкий толчок взрывной волной, которая его, уже потерявшего сознание, протащила по асфальту несколько метров.

Он не слышал, как взревел мотор «Лады». Перебежавший в ту машину Юрасов рванул на ней в противоположную от БТРа сторону, хотя не мог не понимать, что район окружен, раз уж и тяжелую технику подтянули. Юрасов, наверное, решил, что спецоперация инициирована Горюновым.

В это же время из-за бетонного забора полезли спецназовцы, и Тарасов не успел подбежать к полковнику, лежащему на асфальте лицом вниз. Тогда Игорь отбросил пистолет в сторону, достал удостоверение и поднял руки над головой.

– Парни, я свой! – крикнул он. – ФСБ!

– На землю! – рявкнул спецназовец в маске. Он был готов к провокациям от боевиков. Нельзя исключать, что этот человек с удостоверением снаряжен поясом шахида и унесет с собой несколько бойцов, когда те приблизятся.

Тарасов лег покорно, понимая, что чем быстрее он это сделает, тем быстрее поможет полковнику. Удостоверение тщательно осмотрели.

– Братцы! – еще лежа на асфальте, воззвал Тарасов. – У нас тут свое мероприятие было. Там около «жигулёнка» лежит мой командир. Он ранен. Его удостоверение у меня в кармане. Надо быстрее оказать ему помощь.

Игорь и не собирался показывать удостоверение Горюнова. Совершенно им необязательно знать его настоящее имя.

– Остальные кто? – басом спросил другой спецназовец. – Вставай, капитан.

– Игиловцы, – пробормотал Тарасов, устремляясь к «Жигулям».

– Пропустите! – крикнул спецназовец своим, уже осторожно осматривавшим «Жигули» и лежащих на дороге мужчин. – Это свой! «Скорую» сюда! Тут раненые.

Тарасова сразу не подпустили.

– Да он же араб! – сказал кто-то из бойцов с опаской.

Контуженый Горюнов бормотал что-то на арабском. Он был дезориентирован. В его уже не раз контуженую голову (это была третья контузия за два года) втемяшилась идея, что он в Багдаде во время вторжения американцев. Петр видел людей в камуфляже и костерил их на чем свет стоит, обвиняя во всех смертных грехах, сообщив, что он обычный мирный багдадец, парикмахер и не приверженец Саддама.

Тарасова все-таки пустили. Он помог полковнику сесть. Спецназовцы уже перевернули его на спину.

– Петя, – позвал Тарасов, заглядывая в лицо полковнику. – Ты как? Говори по-русски.

У Горюнова наконец промелькнула в глазах хоть какая-то мысль. Узнавание. Он, чуть заикаясь, хрипло спросил:

– Где Юрасов? – Потом сообразил, что Игорь не знает, о ком идет речь, и добавил. – Куда д-делась «Лада»? Ее п-перехватили? Там предатель. Он чуть меня не прикончил. Сообщи Уварову. Срочно!

– У вас кровь, Петр Дмитрич, – Тарасов стал говорить официально, смекнув, что полковник уже приходит в себя и не оценит фамильярность капитана. – Сначала надо в больницу.

– Ты слышал, что я сказал?

Подошел спецназовец, присел на колено около Горюнова.

– Вот ИПП[99], – он протянул пакет Тарасову и ножом вспорол брючину Петра. – Тут пулевое, – присвистнул он. – Однако сквозное. Кость, наверное, не задета.

– Ну и хорошо, – отмахнулся Горюнов, не чувствуя пока боли. – Игорь, в «Жигулях» должно быть оружие, которым он торговал. Осмотри сам. С теми номерами сверь, ну ты знаешь, о чем речь…

Тарасов не знал. Но не стал спорить с полковником. Оглянулся в поисках «скорой». Он хотел отправить раненого и начать разгребать то, что они здесь наворотили с невесть откуда взявшимся спецназом.

– Кто прислал спецназ? – Горюнова посетила та же мысль. – Выясни обязательно. Пусть Уваров надавит на местных коллег, чтобы знать весь расклад.

Его беспокоило, что и Юрасов мог быть тем, кто вызвал спецназ, а Петр его записал в предатели. Может, Николай сейчас то же самое думает про него.

Горюнов понял, что контузия сказалась на его логике и способности размышлять здраво. Где он, а где Юрасов? Если Николай запланировал спецоперацию, то почему сбежал?

Тарасов, к счастью для Горюнова, не знал арабского. Уже оказавшись в госпитале, в отдельной палате, которую ему организовал деятельный Игорь, Петр вспомнил свое состояние наваждения и то, что он плел, и покраснел от этих воспоминаний. Часа через два, когда ему обработали огнестрельную рану и ожог, он почувствовал боль во всем теле. Другой бы пластом лежал, но не он.

Горюнов благодаря Тарасову вооружился ноутбуком и сигаретами. Он задымил палату, несмотря на возмущение врачей и медсестер, втайне надеясь, что из-за дерзкого поведения его быстрее вытурят отсюда.

Но седой заведующий хирургическим отделением только посмеялся, предположив, что беспокойный пациент долго не продержится – коктейль из никотина и контузии вещь взрывоопасная. Каково же было удивление доктора, когда он заглянул через пару часов в палату, рассчитывая застать Горюнова побледневшим и с лотком в обнимку. Но увидел Петра сидящим на постели в казенной темно-синей пижаме с сигаретой в углу рта и просматривающим новости в интернете.

Петр обнаружил там несколько сообщений о том, что в Старопромысловском районе Грозного сегодня проводилась контртеррористическая операция. И она еще продолжается. В ходе спецоперации убиты четыре боевика, легко ранен один полицейский. Другой источник сообщал, что убито трое боевиков: Шамиль Наргизов, Зелимхан Кашанаев и Магомед Мирзоев. Ранено трое полицейских, один из которых тяжело. Фигурировала информация, что боевики прошли подготовку в Сирии и планировали серию крупных терактов.

Горюнов всю эту информацию изучал с вполне конкретной целью. То, что в открытом доступе, станет известно и Аслану с Ашрафовым. Если удастся каким-то образом их найти и снова выйти с ними на связь, надо чтобы у них не было подозрений в отношении Азали. И больше всего в этой связи Петра беспокоил пропавший Юрасов. У Николая наверняка есть связь с Хабибом, и он может предупредить его о том, кто такой Азали, а тот в свою очередь сообщит Аслану. Тогда при появлении Горюнова боевики просто убьют его.

– Тебя положили в госпиталь ветеранов войн, – со смехом сказал Зоров, появившись в палате и скрывая за иронией волнение. – Вот тебя и в ветераны уже записали.

– Это для конспирации, – пробурчал Горюнов, заглядывая с любопытством в пакет, который Мирон положил на край кровати. – Ты сигареты принес?

– Там одежда. Твою же изрезали. Я с самолета прямо сюда. И какие тебе сигареты? Ты зеленого цвета.

– Где Тарасов? Я дал ему поручения, почему он не докладывает? – Петр сердито отпихнул пакет.

Зоров оглядел палату и вздохнул:

– У тебя что тут, штаб-квартира? Тебе лечиться надо… Ну ладно, ладно. Не смотри волком. Тарасов все узнал и доложил мне. Он бегал по городу так, что кроссовки дымились. Тебя устраивал в госпиталь, вышел на местных коллег после звонка Уварова, оружие изъял из машины…

– Ну!

– То самое, – кивнул Зоров, присаживаясь на стул у окна. – Номера не сбиты. Вся партия из войсковой части. Значит, этот твой Юрасов причастен к хищениям.

– Думаю, дело куда серьезнее. Его Наргизову рекомендовал Хабиб из Турции. Значит, он с ними там законтачил и плодотворно сотрудничает. Это другой коленкор.

– Ну да, – согласился Зоров, устало потерев лицо. – Это не только 226-я[100] статья, но и 275-я[101].

– Меня в большей степени беспокоит, что Юрасик занимался шпионажем на регулярной основе.

Горюнов вспомнил, что Николай при их встрече в ресторане допытывался про Мура. Кто хозяева Юрасова – турки или американцы? Могло статься, что пропажа Сабирова напрямую связана с теми расспросами Николая.

– Уваров распорядился подлечить тебя и возвращаться нам в Москву. – Зоров хлопнул себя по колену. – Надо было их всех сразу задерживать! Где теперь будем искать? Или найдем по дымному шлейфу от взрывов?

– Не дай Бог, конечно! – Горюнов встал, поморщившись от боли, прошелся по палате. – Если бы мы их взяли еще тогда, не знали бы про Юрасова, да и Зелимхана и Магомеда.

– Так-то оно так, но Байматов в Москве, и опасен чрезвычайно. Ты же понимаешь, нас по головке не погладят, что мы его упустили.

– Что это вы ходите?! Немедленно ложитесь! – В палату вошла полная медсестра-чеченка в платке с флаконом для капельницы. – Вам доктор что велел?

– Петр, я пойду, – поднялся Зоров, одергивая пиджак. – И правда, лечись. Все потом.

– Погоди, – Горюнов косо поглядел на медсестру, готовившую капельницу. – Мой ТТ у Тарасова?

– Ты считаешь, что кто-то может сюда заявиться?

– Да нет. Ты мне не сказал главного, погоди. – Он сердито взглянул на медсестру. – Ну вы уже воткните эту капельницу, в конце концов, и оставьте нас наедине!

Зоров едва сдержал смех. И замер около двери. Медсестра управилась с капельницей и, проходя мимо Зорова, пробормотала: «Буйный какой-то!» – и добавила громче: «Когда лекарство закончится, нажмите синюю кнопку».

– Кто инициировал антитеррористическую операцию?

– Информация поступила от агента, – издалека начал Зоров. – Это один из тех двоих, которые были с Юрасовым.

– Который? Кто был за рулем?

Зоров достал из кармана фотографии с места перестрелки, нашел нужную и протянул Горюнову.

– Да, это водила, – Петр с досадой поглядел на капельницу, которая привязала его к койке. – Я его укокошил.

– Не преувеличивай свои стрелковые таланты, – хмыкнул Зоров, пряча фотографии в карман. – Он тяжело ранен, но пока жив.

– Наверное, это про него написали, что один тяжелораненый, – задумчиво произнес Горюнов. – Не знали, к кому его причислить – к боевикам или полиции. Он агент или сотрудник?

– Агент. Тот, с кем я разговаривал, не особо расстроен по поводу его ранения. Агенту не слишком доверяли, и теперь его уже засветили, использовать для дальнейшей работы не смогут.

– Где он?

– В четвертой клинической, в реанимации. Нет-нет, – Зоров сделал шаг к койке, заметив, что полковник делает поползновения выдернуть иглу капельницы из вены. – Он не в состоянии разговаривать. А ты не в состоянии куда-то ехать. Как только он придет в себя, я поговорю с ним, набросай вопросы…

– Мне необходимо переговорить с ним лично, – возразил Петр, откинувшись на подушку, чувствуя, как снова подкатывает тошнота. – Когда он сможет. А пока выясни у его куратора подробности их сотрудничества, – он усмехнулся. – Откуда там ноги растут? По чью душу работали? Доложишь мне сразу же, когда будет информация. Сбежавшего ищут?

– Пока по нулям, – Зоров явно что-то хотел выяснить, но никак не решался. Наконец спросил. – Игорь рассказал, что ты был не совсем адекватен после контузии. Ты же понимаешь, он изложит все в рапорте.

– Посмотрел бы я на него, если бы ему под ноги эфку кинули, – проворчал Петр. – Если хочет потерять мое хорошее расположение, пусть пишет.

– Да ладно тебе, это же твое здоровье, в конце-то концов. Подлечись как следует, – Мирон нарочно припугнул полковника, зная, что Игорь не станет в рапорте описывать эти детали.

Вечером Зоров заглянул к Горюнову уже с новостями от куратора агента. Петр тосковал от бездействия и поднявшейся температуры. Он не умел болеть и тяготился своим недомоганием.

Новость о том, что агент работал в Грозном, все это время не выезжал из города и тем более в Гудермес, настроения не улучшила. По всему выходило, что Юрасов взял с собой случайных людей. Нечистых на руку, людей вне закона, но тех, кто не настучит. Николай прокололся, но выиграл по-любому и в главном – этот водитель ничего о нем не знал. О предстоящем мероприятии своему куратору водитель сообщил только время встречи и что речь идет о продаже оружия игиловцам. Про Юрасова сказал лишь, что человек из Гудермеса, некий Дирар.

Ночью водитель скончался, не приходя в сознание, обрывая вялые надежды Горюнова разведать что-то про возможное местонахождение Юрасова. Да и что мог знать этот человек?

Выезды из города перекрыли еще днем, сразу после перестрелки, стараниями Тарасова, но уже утром вместе с новостью о кончине агента Зоров принес Горюнову известие о брошенной у рынка «Ладе». Никаких следов, только кровь в машине той же группы, что у Юрасова.

Даже если он и ранен, ему не составит труда умело загримироваться и уйти из города. Эксперт по количеству крови в салоне машины предположил, что ранение несерьезное.

Николай наверняка заранее готовил пути отхода. Теперь ему в России делать нечего. Он устремится за границу. Тут должен постараться Уваров, предусмотреть все вероятные пути перехода и перекрыть их.

Июнь 2015 года, г. Минеральные Воды

Петр попросил мобильный телефон у Зорова. Мирон, не открывая глаза, протянул сотовый и продолжал дремать в пластиковом кресле в зале ожидания, углубившись в ворот ветровки по кончик носа, как черепаха в панцирь.

Горюнов, чуть прихрамывая, прошелся по залу, нашел тихое место у большого смотрового окна с видом на взлетное поле.

– Сашка, это я.

– Догадалась, – удовлетворенно откликнулась она, словно только вчера расстались. – Мужа пока еще узнаю, но боюсь, что скоро уже перестану. Ты где?

– Сегодня буду дома.

– У нас гости.

– Что это за гости такие? Уж не мамаша ли моя из Твери прибыла?

– Как ты догадался?

– Ну а кто к нам еще может приехать?!

– Моя мама, – резонно заметила Саша, – но приехала твоя, чему я очень рада, и Маня, и Мансур.

– Она рядом, что ли, раз ты дифирамбы поешь?

– Получишь пару пинков, – пообещала Саша с улыбкой в голосе.

– Саш, ты как дворовый пацан разговариваешь. С мужем-то, – пожурил Петр, а Саша в ответ только рассмеялась. Горюнов вздохнул. – Вечером нам с тобой в гости надо будет съездить.

– Надо будет? – переспросила она. – К кому? Ты не особо хочешь идти? Что за обязаловка?

– К Евгению Ивановичу. У нас машина заправлена?

– Откуда я знаю? Я что, на ней ездила? Как ты поставил в гараж, так она там и стоит. Мне не до поездок – все рядом: молочная кухня, магазин, поликлиника, школа. У меня тут три М.

Горюнов вспомнил, как два года назад покойный Аббас в Эр-Ракке говорил ему про три М. Но он имел в виду спецслужбы – MIT, MI6 и Моссад.

– Ты о чем? – удивился он.

– Не о чем, а о ком – о Мане, Мансуре и твоей маме. Смеешься? А я тут как белка в колесе.

– Это такой зверек, у которого большой пушистый рыжий хвост? – пытался шутить Петр, испытывая опустошение.

Он прижался лбом к стеклу, глядя на взлетное поле. Там, за окном, начался дождь, он затемнил асфальт, становилось мокро и одиноко. Самолет, пробираясь сквозь водяную пелену на рулежную дорожку, то и дело останавливался, вздрагивал, словно ежился на ветру и не желал никуда лететь. Горюнову хотелось, чтобы Саша догадалась о том, что он сейчас чувствует, чтобы его черная тоска пробежала по проводам… Но он вспомнил, что теперь нет проводов, а есть только вышки сотовой связи, как иглы торчащие на пути из МинВод в Москву. «Какой я уже старый, – подумал он с замиранием и даже вдруг захотел отправить Саше телеграмму вместо СМС, но не знал, принимают ли их на почте. – А Зара поняла бы, без слов», – пришло ему на ум, и еще тягостнее стало. Он достал ее браслет из кармана.

– Какая форма одежды на вечер? – донесся до него голос Саши как через дождевую пелену.

– Что-нибудь скромное и темное. Это поминки.

– О, Господи! А что случилось? Кто умер? С тобой все в порядке?.. Ну что ты молчишь? Вы с ним вместе были, с тем, кто?..

– Саш, все скажу дома. Уже посадку на самолет объявили, – соврал он. До вылета оставался еще почти час. – Со мной все в порядке. – Он наклонился и потер колено.

– А я там зачем? Как-то неудобно. Я же его не знала.

– Ты меня повезешь обратно. Я выпью.

– Возьми такси, – сухо посоветовала Саша. – Ты выпить собрался или напиться?

– Тебя я беру в качестве жены, а не только шофера. Не хочу такси, хочу поехать с тобой. Ты это желала услышать? Все. Бегу. Скоро увидимся…

Однако из аэропорта он направился к Евгению Ивановичу. Тот дозвонился на телефон Зорова, пока они еще были в МинВодах. Бесцеремонно велел Мирону: «Дай своего шефа». А уже обращаясь к Горюнову: «Что все время занято? Не дозвонишься!» «Могу я с женой поговорить?!» – обозлился Петр. «Поговоришь, – разрешил он, – но сначала подъедешь на работу. Я хочу, чтобы ты лично прочел, что написал твой приятель».

Петр не застал Александрова на службе, тот заседал на большом совещании. Генерал перепоручил заняться Горюновым своему бессменному помощнику Володину. Тот заботливо препроводил Петра в свой кабинет, усадил на просторный диван около окна, предложил кофе. Плотный, лысоватый, с пронзительно-голубыми сочувствующими глазами, которые могли в мгновение стать льдисто-холодными, если Константину Константиновичу что-то или кто-то не нравился. На Горюнова он всегда смотрел с отеческой теплотой и, в общем, таким образом транслировал истинное отношение Александрова к бывшему подчиненному.

– Читай, – он протянул ему несколько листков. – Он передал это с большим трудом. Через жену. Она у него вот-вот родит. Улетела обратно в Париж с женой доктора. Тарек уехал в Сирию, едва вырвался от Кюбата.

Горюнов кивнул и торопливо начал читать, все больше мрачнея. Тарек подробнейшим образом, профессионально подмечая детали, описал допрос Теймураза, их очную ставку – имитацию ее, так как о соблюдении каких-то юридических норм речи там не шло, да и как проводить очную ставку, если один из участников находится под воздействием препаратов? Имя, описание внешности не вызывали сомнения, что это Мур. Да и упоминание о встрече Сабирова с Горюновым в Мардине…

«А если спектакль? – думал Петр, не веря, вчитываясь снова и снова. – Что, если Галиб просчитал все-таки Тарека? – зная недоверчивость турка, Горюнов сомневался. – Устроил спектакль с Муром в главной роли, чтобы мы точно считали его погибшим. Это могло быть только в том случае, если Теймураз нас предал. «Погиб» и начнет сдавать методично все, что знал. Зачем?»

Володин сидел за своим письменным столом, пока Горюнов читал, и то и дело бросал взгляды в его сторону, замечая, как ушел в себя полковник, словно закаменел. Петр осунулся, и без того сухое лицо стало совсем как пергамент, сильнее выдались скулы, нос и надбровья. Глаза, голубые, в затенении глазных впадин казались темными. Ссадину на лбу чуть прикрывала спадавшая на лоб прядь черных с проседью волос.

– Что тебя тревожит? – не удержался от вопроса Володин.

– Хочу почитать оригинал, – вместо ответа попросил он, подавшись вперед, и, дотянувшись до письменного стола, положил на него листки. – Мне необходимо видеть оригинал.

– Там же цифры.

– Но он же не по-русски составлял, – возразил Петр. – Мне нужен первоначальный текст.

По приказу Володина шифровальщик принес изначальный текст. Переводил не он сам, хотя знал арабский. А к просьбе отнесся ревниво, будто его заподозрили в некомпетентности.

– Здесь все точно, Константин Константиныч, – уточнил он, протягивая папку Володину, но тот глазами указал на Горюнова, мол, ему отдавай. – И переводили дословно, – обратился он уже к Петру.

Горюнов его не заметил. Он иногда мог проигнорировать людей так, что те умолкали обиженно. Володин с укором поглядел на Петра. Но промолчал, понимая, в каком тот сейчас состоянии.

– Иди, иди, – попросил генерал шифровальщика. – Спасибо.

Через пару минут Петр опустил листки на колени и закрыл глаза. То ли размышляя, то ли от боли.

– Ну чего там? – напомнил о своем присутствии Володин.

– Я надеялся, что это был спектакль для Тарека и для нас.

– Спектакль? – переспросил Володин встревоженно и начал прикидывать вслух. – Тогда он жив? Зачем? Ты хочешь сказать, что он предал? Ты так подумал? Ну этот вариант для нас хуже. А ты говоришь, надеялся… Лучше смерть.

Горюнов дернул плечами, будто этим движением пытался сбросить с себя бремя такого понимания – смерть лучше предательства. Ведь речь шла об их Муре! Он не стал представлять себе, что конкретно почувствовал бы по отношению к Теймуразу, если бы тот в самом деле предал. Но когда узнал о смерти друга, в душе мелькнула с надеждой мысль: «Лучше бы предал и жил бы. Глядишь, там как-нибудь вывернулся бы, но жил».

Однако тогда же моментально пришло осознание, что преданность собственной стране, за которую разведчики порой погибали, была отправной точкой при выборе профессии, и на одной чаше весов этого осознанного выбора преданность и смерть, а на другой – предательство.

Невозможно выбрать одно, чтобы непоколебимыми остались эти чаши абсолютного, эталонного мерила белого и черного. Можно балансировать какое-то время, оставаясь в серой, пограничной зоне, как удавалось это Горюнову и Теймуразу. Но Петр успел вовремя выскочить из рискованной игры. Мур же оказался в ситуации, когда пришлось выбирать.

Горюнов проанализировал сообщение Тарека, каждое слово, представляя, как полковник его писал. Тут проявился профессионализм и многолетний опыт араба. Он осознавал, какие сомнения могут возникнуть у Центра относительно всей этой истории, и как бы отвечал на все вопросы, детализируя. И состояние Теймураза описывал досконально.

– Вы показывали врачу описание состояния Сабирова?

– Он мог имитировать, если уж на то пошло. Но наркологу мы покажем и другим специалистам, – согласился Володин. – Так что с переводом? Есть различия?

– Есть. Я сейчас сделаю перевод более точный в смысле эмоциональной окрашенности излагаемого. По сути, перевели верно, но я хотел понять, почувствовать, нет ли какого-то подтекста.

– Кстати, ты считаешь, арабу можно доверять? Все-таки он попал в лапы MIT. Не слишком ли он легко вышел из этой ситуации, пусть и спровоцированной отчасти им самим? Да, – глаза Володина приобрели льдистый оттенок, – Евгений Иванович планирует еще подробно поговорить с тобой по поводу вашей с Тареком встречи в Ростове.

– А что такое? – улыбнулся Петр. – Я все написал в рапорте. Добавить мне нечего. И я у вас уже не работаю.

– Да, но ты влез в наши дела, подбив Тарека на активные действия, которые мы ему не санкционировали. Что за самовольство? Чем ты руководствовался?

Горюнов промолчал. Взял из стопки на столе листы чистой бумаги и выдернул ручку из стакана, пересел к столу для переговоров и начал записывать перевод.

– Поаккуратнее пиши, – ворчливо велел Володин, сердясь на строптивость Горюнова. – Лучше бы напечатал. А то как курица лапой.

– Такая лапа, как у меня, дорогого стоит. А то сами переводите, – он отодвинул от себя листок.

– Пиши, пиши, – Володин придвинул бумагу к нему. – Как ты себя чувствуешь? Тебя доктору показать не надо? Я знаю, у тебя там заварушка вышла.

– Ну это мягко сказано. Но я в порядке. Я как старый кот, сам залижу свои раны.

«И переживу очередной провал», – мысленно добавил он.

Дописав перевод, Горюнов поднялся, прошелся по кабинету:

– Константин Константинович, а что, Галиб разрешил Тареку сразу уйти из-под его опеки? Или он его сам в Сирию делегировал? Мне любопытно, что там с Хабибом? Как с этим? Мне необходима информация, чтобы отследить моих потеряшек. Причем чем быстрее, тем лучше.

– Об этом с Иванычем. Я не в курсе, да и не уполномочен. Вечером у нас сбор у Иваныча.

– Константин Константиныч, не пойму, откуда такая уверенность, что Мур погиб? Пока нет тела, а его и не будет. Пока мы не переговорили с Тареком лично… Вы меня уже однажды водили за нос с его липовой гибелью.

Володин так горько вздохнул, что у Горюнова сжало сердце. Склонившись к сейфу, стоявшему у него за столом, Володин достал оттуда несколько фотографий. Он не торопился дать их Петру. Тот и так догадался, что увидит на них.

– Теймураз давно завербовал этого человека. Назовем его Доктор. Еще в первые годы контактов с сотрудниками MIT, когда Сабиров попал в Турцию. Он выручил Доктора деньгами. У того болела жена. Ей нужна была срочная операция. Через него Сабиров и подставился под вербовку, использовав его практически втемную. Доктор – митовский медик, подсказал Сабирову, где и когда выйти на контакт с высокопоставленным чиновником из MIT. Он не знал, с какой целью Теймураз его просил о той встрече. Позже пришло осознание, что он привел кота в мышиную нору, но признать это – означало подставить самого себя очень сильно. В итоге он увяз. Он, конечно, не оперативник, но крот в такой организации, сам понимаешь…

Пока Володин говорил, Петр сверлил взглядом тыльную сторону фотографий. Генерал постукивал ими о свою квадратную ладонь.

– Мы получили от него информацию сегодня утром. Он все подтвердил. Более того, он участвовал в допросах с использованием спецпрепаратов. К счастью, Доктор уже работает не через Теймураза и смог выйти с нами на контакт и передать сообщение. Доктор утверждал, что он пошел на преступление, уменьшая дозы препаратов.

– Он боялся, что под препаратами Мур проговорится о нем. Сволочь! Его только это заботило! «Мясник» его и прикончил!

– Доктор сказал, что это работа Кюбата. От плотного молчания Теймураза тот впал в бешенство. Хотел ли он его убить, сказать сложно. Доктор пошел еще на одно должностное преступление – сфотографировал Сабирова через несколько часов после смерти, когда труп… – Володин взглянул на Горюнова и поправился. – тело оказалось в помещении без камер. Вот.

Петр сразу узнал друга, лежащего на полу какого-то тесного помещения с розовым кафелем, контрастировавшим со смертельно-бледно-голубым лицом с черными кровоподтеками на лбу и виске, куда пришелся смертельный удар. Не было сомнений, что это Теймураз, не было сомнений, что он мертв. Но Горюнов все-таки спросил:

– Может, грим? Сейчас есть такие мастера в этом деле… – Он поднял глаза на Володина, но надежда не оправдалась.

Забирая фотографии, Володин покачал головой.

– Информация из двух источников. Его и Тарек видел. Уже подписан Указ о награждения Сабирова званием Герой России посмертно. Твоя задача съездить к вдове, переговорить с Марианной, попросить, чтобы она вернулась в Россию, мы бы ей передали награду мужа, узнать, нет ли у нее дополнительной информации, не спрятаны ли там, в Софии, у Сабирова материалы в тайниках. Ее предупредили обычным способом. С ней так связывались, если было необходимо что-то передать Сабирову, а он не выходил на связь. За Марианной есть наблюдение. Во всяком случае, и она замечала его неоднократно, и наши люди в Софии. И тем не менее есть возможность выходить с ней на контакт. Получишь документы на имя Яна Каминьского.

– Опять поляк? – Горюнов жил в Турции под именем Марек Брожек. Польский знал неплохо. – А грим?

– Придется сбрить бороду и чуть подкрасить волосы. Самолет в Софию завтра вечером, успеешь сфотографироваться на паспорт. Наденешь очки – и порядок. У нас сколько людей невыездных так летало за границу! И даже без особого грима. В Софии встретишься с нашим человеком, и он тебя проинструктирует на месте, как действовать. С Уваровым все согласовано.

– Мне с утра не в парикмахерскую надо, а на ковер к начальству. В Чечне упустили наших террористов. Трое, правда, уничтожены. Остальные скрылись. – Про Юрасова и его участие в деле на стороне турок Горюнов умолчал.

Такую информацию придерживают, и, в конце концов, он теперь в другом ведомстве. Вот ведь не случайно Александров проявлял большой интерес к персоне Юрасова, видимо, обладал какими-то фактами, но не сообщил ничего Петру даже по старой дружбе. Может, если бы предупредил о том, что знал, в Чечне сложилось бы все иначе.

Наргизов мертв. Аслан и Ашрафов скрылись. Где искать боевиков в Москве? Их фотографии раздали полиции, но парни наверняка еще бдительнее стали и тщательно соблюдают конспирацию. Обжегшись на молоке, дуют на воду. А ведь в Сирии их учили не только стрелять, но и гримироваться, быть незаметными, сливаться с толпой. С ними там работали не только инструкторы по боевой и стрелковой подготовке, но и психологи.

Они могли поменять Москву на северную столицу. Им, по большому счету, без разницы где взрывать. У них настрой чересчур серьезный. Нельзя их недооценивать. Они слишком долго готовились и ждали, приобрели уже необходимые ингредиенты и, главное, детонаторы.

Горюнов успел за это время их неплохо узнать и мог делать некоторые предположения. Например, он считал, что они непременно начнут искать сообщников. Для них оптимально работать втроем. И скорее всего, третьим может стать родственник, которому доверяют, которого знают. Надо копать их дружеские и особенно родственные связи. Но это долго, хотя единственный шанс их найти, если исключить элементарную случайность, – сколько раз так бывало, что рядовой пацан-постовой опознавал по фотографии матерых преступников и задерживал. Новичкам везет.

Мать вросла в землю – еле доставала макушкой до его плеча. Седая совсем, только пучок ее учительский все так же остро топорщился на круглой макушке, такой родной. Петр и хотел видеть ее, и нет. Ему сейчас абсолютно не нужно было расслабиться, растечься пластилиновым пятном по паркету собственной квартиры от щемящей тоски и этой предательской расслабленности. Надо оставаться натянутой струной – выдержать, выстоять. А тут:

– Петруша, как ты изменился, только глаза узнаю. Выглядишь как араб, – мать гладила его по щеке, по бороде. – И борода эта. Ты как головорез из этих, из ИГИЛ[102]. А синяки? Ты ранен?

«Я и есть араб», – подумал он, осознавая себя именно таким – немолодым багдадцем. Это раздвоение существовало в нем особенно выпукло после возвращения. В Ираке он жил в большем ладу с самим собой.

За спиной матери раздался смешок Мансура, забавлявшегося, как его суровый отец растекается безвольной субстанцией под теплыми руками матери, которую не видел очень давно. Одного взгляда поверх пучка нежданной гостьи хватило, чтобы насмешника сдуло в комнату. Тут же Петр спохватился, что за насмешками сын прятал тоску по собственной матери. Какая бы ни была воинственная Дилар, отчаянная, принявшая от Галиба муки за него, за Горюнова, и за их еще нерожденного сына – она все же мать. И любила этого лохматого типа так, как никто любить не будет. Петр ему не даст ничего взамен. Не потому что не хочет – не умеет.

От мысли, что чертов турок методично отнимал у него все дорогое – Дилар, Зарифу, Аббаса, а теперь и Теймураза, свело судорогой лицо.

– Надеюсь, ты никуда больше не уедешь? – шептала мать, прильнув к нему, не в силах оторваться.

Они так и застыли в коридоре, как только Горюнов зашел. Он даже ветровку не успел снять.

– Конечно, – заверил он.

И тут же заметил, как из спальни высунулась Саша, потрясла рубашкой, как бы спрашивая: «Так собирать тебе сумку или нет?» (Петр позвонил ей с дороги и сообщил, что завтра вечером уедет снова.) Он показал ей кулак за спиной матери. Саша улыбнулась и скрылась в спальне.

– Вы что, опять беременны? – тихонько спросила мать.

Петр невольно потрогал свой плоский живот и усмехнулся:

– Это плохо?

– Тебя же дома никогда не бывает. Шурочка все на себе тащит, да еще и Мансура. Он так на тебя маленького похож. Такой же вдумчивый и целеустремленный.

Он отстранил от себя мать, поглядеть, не шутит ли. Не насчет него самого, а по поводу «вдумчивого» Мансура. Чего-то он, видимо, в мальчишке не заметил. Бабушки любят приписывать внукам небывалые доблести только потому, что видят в них своих давно выросших детей и ностальгируют. Что бы она сказала, если бы узнала о поползновениях Александрова в отношении внучка? За здоровье генерала Горюнов тогда не поручился бы.

– Шурочка? – переспросил он и продолжил громче, чтобы застывшая у двери с его рубашкой Сашка слышала отчетливо. – Тебе в самом деле нравится эта оторва? По-моему, та еще штучка!

Из спальни раздалось покашливание. Горюнов слегка обиделся, что она не вышла его обнять, хотя не видела несколько месяцев, и даже по телефону не разговаривали.

Александра вообще заняла такую позицию – не упрекать его за долгое отсутствие, а демонстративно принимать все как должное. В итоге ему вроде и придраться не к чему, а осадок остается. Словно не очень-то она и скучает, не очень-то ей нужен. Слишком деловая дамочка.

При матери ему приходилось шутить и стараться быть рубахой-парнем, что еще больше настораживало и мать, и Сашку. Они обе поглядывали на него с тревогой. А мать к тому же упрекнула, что он разговаривает с ужасным акцентом, как гастарбайтер, чем неожиданно задела его. Словно он нарочно не может избавиться от акцента.

Саша смогла с ним уединиться, только когда он пошел в ванную, а она принесла ему чистое белье. Он торопился привести себя в порядок с дороги, через час уже надо было выезжать в гости к генералу.

Петр разделся до трусов и торопливо добривался, чтобы принять душ.

Сашка всунула сначала голову, а затем проникла и целиком, сразу увидев повязку у него на ноге.

– Что, опять? – Она обхватила его со спины и терлась носом о его плечо. – С кем ты воевал?

– С чайником, – соврал он. – Опрокинул на себя чайник.

Сашка вздохнула за его спиной, пощекотав своим дыханием его плечо.

– А на голову тебе этот чайник не падал? Ты слегка заикаешься. У тебя ведь контузия?

– Ты что, врач? – дернул плечом Петр, стряхивая ее голову.

– Я биолог. Вот-вот, и раздражение – это признак контузии. А тебя не тошнит?

– Зря ты напомнила… – он выскочил из ванны и зашел в туалет, почувствовав, как снова мутит. Уже неделя прошла после взрыва, а все равно еще мучили последствия контузии. Особенно после перелета в Москву.

Он вернулся в ванную и наткнулся на укоризненный взгляд Сашки, сидящей на краешке ванны.

– Не надо на меня так смотреть! И матери ничего не говори.

– Будто она не слышала, как тебя тошнит, – Саша взяла его руку в свои, только двумя руками смогла ее обхватить, перевитую венами, тяжелую. – Как же ты поедешь? На самолете?

Он кивнул.

– Так кто погиб? Это точно не связано с твоей контузией? – не верила Александра.

– Нет. Это произошло около месяца назад. Моя мать его знает, ты ей не рассказывай.

– Что я могу рассказать, если сама не в курсе дела? Даже как его зовут… звали. И что я там в гостях буду делать?

– Теймураз, – Петр высвободил свою руку и погладил Сашу по голове, как маленькую девочку. – А что в гостях делают? Едят, пьют, разговаривают. Я сам у Иваныча никогда не был. Только не вздумай болтать там, что я контужен!

– А то что? – с вызовом спросила она, вздернув подбородок.

– Накажу, – зловеще пообещал Горюнов и, тут же получив коварный шлепок, улыбнулся. – Оторва ты все-таки! Дай-ка я добреюсь, помоюсь. И поедем уже, неохота опаздывать.

Помыться ему на дал Уваров. Он позвонил на сотовый, который Горюнов едва успел включить. Саша вышла из ванной за полотенцем.

– Ну что, Петр Дмитрич, профукали наших бомбистов? – довольно бодро поинтересовался он.

– Никто не предполагал, что возникнет на горизонте мой старый приятель, да еще в таком качестве, – намекнул он на Юрасова. – И все-таки одного мы ликвидировали. И еще двоих в качестве бонуса. Я присутствовал при допросе его жены, – он имел в виду вдову Наргизова.

– Узнал что-то новое? Завтра утром доложишь по всей командировке вместе с Зоровым. И поподробнее. Подумаем, как быть дальше. Есть какие-то варианты?

– Да кое-что прикидывал уже. Сегодня я планирую переговорить насчет результатов того запроса, что мы делали до моей командировки в Грозный насчет афганца, – Петр посмотрел в зеркало на свое отражение как на чужого враждебного человека. Его сейчас все раздражало, и даже собственная физиономия. – Анатолий Сергеевич, вас проинформировали, что я завтра улетаю?

– Они никак без тебя? – с явным недовольством спросил Уваров. – Нам бы со своими делами разгрестись. У нас совершенно нет времени на твои променады. Тем более по заграницам. Уж я не говорю, как это рискованно для тебя.

– Это форс-мажор. Я не могу всего объяснить, но тот человек, с которым я должен встретиться, знает только меня в лицо. А что по моему старому приятелю, который мне спутал карты на Кавказе? Нет новостей?

– Объявили в розыск. В его ведомстве нас, как всегда, обвиняют, что мы все преувеличиваем.

– Не верят? – хмыкнул Горюнов. – Ну-ну. А то, что их сотрудник чуть не подорвал меня, а при попытке его задержания отстреливался, как отъявленный головорез? В это тоже не верят? Едва мне ухо не отстрелил, ногу прострелил и чуть не сжег.

– Ты там, вообще, как? Зоров говорил, что у тебя контузия и ожог.

В этот момент Петр уже заметил в отражении зеркала побледневшую Сашу, слышавшую его последние слова. Она сверлила его негодующим взглядом, держа полотенце в руках.

– Я в порядке, Анатолий Сергеевич. Завтра все подробно доложу.

– Чайник опрокинул? – с угрозой в голосе спросила Саша. – Или пули у виска свистели?

– Шурочка! – раздался за дверью ванны спасительный голос матери, как ангела-хранителя. – Маня плачет.

– Ты у меня дождешься, Горюнов! – потрясла кулачком Саша.

А он подхалимски успел поцеловать ее в кулак и тут же притянул к себе и зашептал ей горячо в щеку:

– Я же здесь. Никуда не денусь. Стану старым и сварливым. Надоем тебе хуже горькой редьки. Еще наплачешься.

Горюнов подогнал к подъезду джип, поджидая Сашку. Александра выпорхнула из подъезда в темно-вишневом платье, строгом, соответствующем предстоящему мероприятию. Петру она нагладила черную рубашку и темно-серые брюки.

Петр не любил ходить в гости, считал это пустой тратой времени, если из общения нельзя почерпнуть информацию. «Лучше уж газеты почитать», – препирался он, когда Саша звала его к своим друзьям. Но сейчас он испытывал любопытство – никогда не был у бывшего шефа, тем более с супругой. Он покосился на свою супругу, понимая, как ей не идет это важное наименование.

– Я там буду как та самая писаная торба. Может, мне лучше не ехать?

– Мы уже едем, – напомнил очевидное Петр. – Потерпишь. Я бы не отказался быть в роли торбы. Поставили в уголок, никто не замечает, не достает разговорами. А ты со стороны за всеми наблюдаешь…

Саша посмотрела на него заинтересованно, но промолчала, зная по опыту, что, если он не продолжает развивать тему, значит, наводящими вопросами она ничего не добьется – или отшутится или промолчит.

– Зачем ты купил эту здоровенную машину? – сменила она тему. – Я в ней себя чувствую как в танке. Обратно мне тебя везти.

– А ты хотела «Оку»? – полюбопытствовал он. – У меня водительские права всех категорий. Могу КамАЗ, могу фуру.

– Прямо всех? – удивилась Саша. – Я думала, что все о тебе знаю. Улыбаешься? Все тебе шуточки.

…Напротив входной двери висел белуджи – молитвенный афганский коврик полтора на два метра с типичным с конца восьмидесятых годов военным узором – автоматом Калашникова по центру, с вертолетами, самолетами, танками и разноцветными гранатами Ф-1 по периметру.

Входную дверь открыл сам генерал, непривычный без галстука, с закатанными до локтя рукавами рубашки и в фартуке в черно-красный горошек. Он окинул взглядом осунувшегося Горюнова, лучезарно улыбнулся Саше и нагло чмокнул ее в щеку.

– А коврик из-за речки? – Петр сделал вид, что не заметил фривольный поцелуйчик. – Что, с тех времен?

– Представь себе, нет. Недавно презент передали, пока ты в командировке был. Об этом позже поговорим. Иди в гостиную, там Константиныч скучает с супругой и с Колесниковым. А я на кухню, у меня спецзадание – нарезаю и крышки отвинчиваю.

– Помочь? – вызывался Петр, подтолкнув в спину Сашку к двери в гостиную.

– Да я там никого не знаю, – зашептала она возмущенно.

– Прояви инициативу.

Он хотел переговорить с Евгением Ивановичем на трезвую голову. На огромной кухне хлопотали сразу три женщины. Теща генерала, совсем старенькая, в длинном бордовом байковом халате, разряженная жена Тамара Витальевна и дочь-студентка со странным именем Малала и томным любопытным взглядом, которым она смерила Петра, самого молодого мужчину в собравшейся сегодня компании.

Как супружница Александрова согласилась назвать дочь афганским именем – загадка. Но это напомнило Горюнову его историю с Дилар в Турции, и он подумал, что его связь с ней сошла ему с рук отчасти из-за лояльности генерала. Была в Кабуле у Иваныча какая-то смуглая Малала, как пить дать, была.

Петра погнали мыть руки и вручили терку, чтобы натирать сыр. Тамара поглядывала на Горюнова с интересом и довольно ласково. Ее напудренное пухлое лицо было миловидным, с ясными голубыми глазами.

– Петр, мы про вас наслышаны, – произнесла она, забирая у него терку, заметив, что по хозяйству использовать полковника бессмысленно. – То и дело слышим, как наш Евгений Иваныч по телефону спрашивает: «Ну что Горюнов? Как Горюнов? Есть новости от Горюнова?»

Александров с опаской взглянул на жену. Но не стал ее обрывать. Только сделал знак Петру, чтобы тот вышел на лоджию, дверь на которую вела из кухни.

– Петр Дмитрич – курильщик, – пояснил он домашним. – Пойдем перекурим.

– Тебе лишь бы не помогать, – добродушно проворчала Тамара. – Идите, толку от вас все равно никакого. Сейчас уже будем садиться за стол, так что недолго.

На просторной лоджии стояли два плетеных кресла и круглый столик со стеклянной столешницей и металлической пепельницей в центре в форме кленового листа. В доме во всем чувствовалось присутствие аккуратной хозяйки.

Мужчины сели. Петр закурил, поглядывая на еще светлое небо в розовых закатных разводах. Внизу, во дворе, уже сгустились сумерки. Визжали дети на школьном дворе, звонко стукали об асфальт скейты – мальчишки катались.

– Значит, так, – генерал снял фартук и повесил его на спинку кресла. – Завтра вылетаешь в Софию. Константиныч тебе говорил. Ты знаешь, что у меня есть сын? Он в Афганистане, в Герате сейчас.

– Вы и моего хотите отобрать, раз своего отправили куда подальше? – не удержался Петр, закуривая.

– Дерзкий ты и недальновидный. Ну да ладно. – Александров откинулся в кресле. – Расспросишь Марианну о тайниках. Возможно, она в курсе, хотя сомневаюсь, что Теймураз ее посвящал. Попытаешься уговорить вернуться назад. Так нам было бы спокойнее. Да и ей.

– У него здесь никого больше близких, кому можно было бы передать награду?

Генерал покачал головой.

– А что Тарек? Как он вырвался? – вспомнил о своем багдадском напарнике Петр.

– Кюбат его отпустил, продолжая наблюдение. Но араб, едва вырвался, ушел из-под наблюдения и направился к Кану. Этого человека порекомендовал ему твой Недред. Через него, кстати, удалось получить для тебя рекомендацию для внедрения в группу на Кавказе. Тарек с его помощью в обход официальных путей перебрался в Сирию. Там он себя чувствует гораздо спокойнее вдали от Кюбата. Но планирует выйти с ним на контакт.

– Зачем? – Горюнов изобразил удивление почти правдоподобно, поймав на себе изучающий взгляд генерала. – Он слишком рискует. Галиб, то есть Кюбат, не простит ему самовольства – отрыв от наружки, нелегальный переход границы. Только если они с ним оговаривали такой план. Нет, не понимаю.

– Да это тебя уже и не касается.

– Как же? Я вроде как слуга двух господ. Хожу к вам как на службу. Уваров ревниво косится, но пока молчит. Надолго ли его хватит?

– Нет, ты слуга одной госпожи – России, а остальное детали, – отрезал Евгений Иванович, глядя прямо перед собой, словно всматривался в темнеющее небо с взрыхленными следами от реактивных самолетов, вылетевших на вечерний тренировочный полет. – Теперь к главному. Хабиб. Известно, что он проходил обучение в Афганистане. Так вот появление коврика у меня в прихожей связано и с появлением кое-какой информации. На днях я должен получить еще сведения, но уже от курдов.

– Сын выяснял? Он и коврик передал?

– Да. Виталик узнал, где Хабиб обучался. Еще в составе «Мактаб-аль-Хидамат», переговорил с его инструктором даже, – генерал поднял палец, акцентируя то ли уровень достоверности информации, то ли подчеркивая мастерство сына. – Хабиба помнят, а главное, с ним кое-кто поддерживает связь до сих пор, и указали его местонахождение.

– А дальше вы подрядили курдов?

– Ну вроде того, – поморщился Евгений Иванович, ему, по-видимому, не понравились формулировка и подтекст, вложенный Горюновым в этот вопрос. – Тебе нужен Хабиб? Ты его получишь. Мне обещали сообщить в ближайшие дни результаты поисков.

– Как вам история с Юрасовым? Вы что же, знали? Не могли раньше предупредить?

– Не знал. Подозрения к делу не пришьешь. Он вообще не по нашему ведомству проходил. Были косвенные свидетельства. Видели его в Стамбуле с теми людьми, с которыми он, по идее, не должен был встречаться. В общем, обратил Юрасов на себя внимание. Мы передали эту информацию твоим коллегам в Департамент военной контрразведки. Может, мы им карты спутали. На данный момент он в розыске.

– Меня волнует возможная причастность Юрасова к гибели Мура. Ведь Николай расспрашивал о нем.

– Не думаю, что причастен, – ответил генерал. – Как, однако, у вас троих судьбы переплелись. Дружили ведь вы трое?.. Я полагаю, что расклад был иной. Кто-то в Турции, с кем он контактировал, попросил его об услуге: разузнать о Сабирове и что о нем на родине слышно. Вряд ли Юрасов узнал нечто, что послужило бы поводом для столь радикальных поступков Кюбата.

Горюнов ссутулился, облокотился о колени и сказал резко:

– Кюбат просто бешеная собака, которую надо пристрелить!

Генерал подался вперед так, что почти коснулся головой головы Петра.

– Ты такой приказ и отдал Тареку?

Петр не шелохнулся, продолжая рассматривать кафельный пол лоджии.

– Я не могу ему приказывать, я не его командир.

– Это да или нет? – Евгений Иванович продолжал сверлить взглядом его висок.

– Что бы я ему ни говорил, это наше с ним дело. А вот как он воспримет мои слова – как приказ, как пожелание или ничего не значащий треп, – Горюнов развел руки, – одному Всевышнему известно.

– Не заиграйся, Петр Дмитрич, – строго посоветовал Александров. – Ты пользуешься моим добрым расположением, но оно не безгранично. Пойдем помянем Теймураза. Мне до боли в сердце жаль этого парня.

Сгорбившись, Александров вернулся на кухню. Петр замешкался, докуривая. Он прикинул, что запись на конспиративной квартире в Ростове-на-Дону не велась, а значит, генерал не может знать наверняка, о чем Горюнов просил Тарека. Даже если предположить, что Зоров подслушал, он не стал бы докладывать Евгению Ивановичу хотя бы потому, что Александров из другого ведомства, а Горюнов непосредственный начальник Мирона и ему с ним еще работать.

За столом уже сидели Володин с женой Нинель Ивановной и второй зам Александрова – Илья Степанович Колесников, человек с виду мрачный, но на самом деле добродушный, отец большого семейства – пяти дочерей и сына. Он пришел без жены и, страдая от неловкости, пытался читать газету, игнорируя общество. Саша села рядом с Нинель, и они что-то оживленно обсуждали вполголоса. Поглядела сердито на вошедшего мужа, но снова склонила голову к Нинель Ивановне.

Евгений Иванович надел пиджак и не стал садиться, а сразу приготовился сказать несколько слов. Он взял стопку водки, тяжело вздохнул и поглядел на водку, как на горькое лекарство.

– Товарищи, мы собрались сегодня по поводу печального события. Погиб наш друг Теймураз Сабиров. Погиб как герой, продолжая служить нашей Родине до самой последней своей минуты. Так вышло, что мы здесь, в России, его семья. Вот Петр Дмитрич, и я, и Константин Константинович, и Степаныч.

Саша заметила, что Петр сидит опустив голову и положив руки на колени, сжимает в кулаке край скатерти. У него перед мысленным взором стояла посмертная фотография забитого до смерти Мура. В этот момент он подумал, что Дилар убили похожим способом. Неужели это Галиб собственноручно с ней расправился?

– Остались вдова и дети, но они в другой стране. Если удастся ее вернуть сюда, – генерал бросил взгляд на Петра, – то мы, конечно, позаботимся о них как положено. Давайте помянем нашего Мура – так его называли только самые близкие.

Все встали, молча выпили и так же молча сели, не глядя друг на друга. Начали есть, как будто выполняли не слишком приятный ритуал. Все сидевшие за столом поглядывали на Горюнова, ожидая, что он скажет какие-то слова со следующим тостом. Но он молчал, почти не ел, зато выпивал так, что после нескольких рюмок Саша ущипнула его за локоть и шепнула:

– Хватит тебе. Я что, должна тебя на себе домой тащить?

Он взглянул на нее совершенно трезвыми голубыми глазами, только был бледнее обычного:

– Сашка, отвяжись. Ешь салат, я в него сыр тер. Займи им рот.

– Вот поэтому и воздержусь, – дернула плечом она.

Засиживаться не стали. Уже через час все гости засобирались. На прощание Александров напомнил, что завтра ждет Горюнова у себя.

Саша села за руль, и ей показалось, что Петр задремал на сиденье рядом. Но когда они проезжали по набережной, он вдруг попросил остановить. Она с трудом нашла место, где припарковаться, и включила аварийные огни.

Он вышел из машины, перебежал дорогу и замер у парапета, облокотившись о него. Саша, подождав несколько минут, подошла к нему. Заглянула сбоку в лицо и спросила:

– Петька, а с тобой могло быть то же, что и с ним?

Горюнов покачал головой, а сам подумал, что выбор тогда в девяностые мог пасть на него, а не на Мура, тогда они поменялись бы ролями и судьбами. А может, к ловкому Кабиру Салиму судьба была бы благосклоннее, чем к Теймуразу?

Июнь 2015 года, г. София

Снаружи хореографическая школа напоминала дворец. Колонны, высокие окна, перед входом круглый фонтан, обсаженный благоухающими красными и желтыми розами. Именно сюда пришел Ян Каминьский переговорить с директрисой, чтобы записать дочку на занятия. Директрисы в этот день как нарочно не было, но ему позволили зайти в зал, где занималась очередная группа, чтобы он мог составить представление, как протекают занятия и потянет ли его Гразина?

Вдоль зала кое-где сидели родительницы, допущенные до занятий. Поскольку занималась младшая группа, то матерей пока еще пускали. Чем старше становились дети, тем строже были правила.

Марианну он увидел сразу, в дальнем углу, у высокого окна, из которого свет падал на нее снопом, подсвечивая каштановые волосы, собранные в хвост. Она сидела с прямой спиной, тоненькая, нисколько не изменившаяся. Такой помнил ее Горюнов.

Ее предупредили, что кто-то приехал из Москвы, но она явно не ожидала увидеть Петра. Пытаясь подавить волнение, когда заметила его в дверях зала, достала носовой платок, опустила голову и комкала платок в руках.

Он прошелся по залу, поглядывая на работающих у станка маленьких девочек в белых юбочках и маечках. Приблизился к Марианне.

– Разрешите, пани? – спросил он по-русски с польским акцентом.

Она повела рукой, демонстрируя, что не возражает. Довольно громко звучала фортепианная музыка, и можно было разговаривать спокойно, их никто не услышал бы.

– Что известно о Муре? – спросил, как ему велели, Петр с внутренним содроганием.

Марианна вскинула на него узкое лицо с бледной молочной кожей.

– Ты шутишь? Вы там с ума посходили, что ли? Он погиб. Мне сообщили так…

– Кто конкретно? Ты хоронила его?

– Нет, они сами. Сказали, что в Турции. Приезжал такой носатый, с низким лбом. Я его не знаю. Он даже никак не представился. Угрожал. Запугивал. Сказал, что должен забрать все документы, что были в столе у Теймураза. А неделю назад, когда мы ездили с девочками к стоматологу, перевернули вверх дном всю квартиру.

– Ты заявила в полицию?

Она передернула плечами и усмехнулась:

– Нет, конечно. Я не хочу обращать на себя внимание властей.

– Ты можешь переехать в Россию. Это даже лучше для тебя и детей, будешь в безопасности. С квартирой проблем не возникнет. Тебе во всем помогут. Тем более тебе передадут Звезду Героя, которой наградили Мура посмертно. Это льготы для тебя и девчонок.

– Я никуда не поеду. И никаких ваших орденов мне не надо.

Он бы понял, если бы она сказала это со злостью, мол, мужа не вернешь, зачем мне все это. Но Петр увидел ее абсолютное спокойствие и равнодушие.

– Оставь у себя эту его награду. Вы же с ним были друзьями, – добавила она. – А в безопасности я себя теперь нигде не буду чувствовать. С меня словно содрали кожу и выбросили на улицу. – Марианна посмотрела на него и улыбнулась снисходительно. – Да что я говорю? Тебе не понять. Ты такой же оголтелый. У тебя даже взгляд, как у него. Помнишь, в нашем советском пионерском детстве книжки, плакаты, и там везде пионеры с сияющим взором, устремленным в светлое будущее? Вот и вы с Теймуразом такие. Верите во что-то эфемерное…

Горюнов не собирался ее переубеждать, испытывая душевную боль. Он только сейчас осознал, что гибель Мура для него самая горькая утрата после смерти отца и Дилар. Даже Зара отступила на задний план. Но больше всего ранило поведение Марианны. Когда Теймураз женился, Петр ему даже позавидовал. Во всем Мур ему казался успешным – и жену нашел красавицу, и по службе удачно все шло, и друзья…

Петр подумал, что Мур забрел на лед, покрывавший пруд, и лед казался со стороны крепким, блестел на солнце обманчиво. А как только Сабиров очутился на глубоком месте, все стало трещать, раскалываться, и он погрузился в пучину смерти и забвения. Вспомнят ли его дочери, которые уже сейчас почти забыли русский язык и лопочут по-болгарски?

Поискав глазами дочерей Мура в белых юбочках и маечках, Петр не смог их выделить среди других девчонок. Он бы сейчас же встал и ушел, но обязан был спросить о главном:

– Он ничего не оставлял?

– И ты туда же! Вам всем от него только это и надо.

– «Это» было его работой. И он хорошо ее выполнял.

Она достала пудреницу из сумки, начала подкрашивать помадой губы. Петр уже не ждал от нее чего-то важного, но она вдруг нехотя сказала:

– Он просил передать только тебе, словно догадывался, что именно ты приедешь. Никому другому. Это на ЖП гара.

– Где? – удивленно переспросил Горюнов.

– У нас так называют Центральный железнодорожный вокзал. Это на бульваре Княгини Марии Луизы. Централа гара София. Там есть гардероб, – она запнулась и пояснила. – Камера хранения. Я не знаю деталей, он меня не посвящал. Сказал лишь, чтобы ты туда пришел к двум часам в любой день и спросил у Албены Добревой, как ее Радко, ходит ли в школу?

– Ты дословно помнишь?

– «Как ваш Радко? Ходит ли он в школу?» – раздраженно повторила она. – Все это глупо и мучительно. Все эти ваши пароли, тайны. За мной и так следят непрестанно весь последний месяц. Раньше изредка или когда Теймураз приезжал домой. Топтун и сейчас стоит на улице.

– Его видно из окна? – спросил Петр таким голосом, что Марианна вздрогнула.

– Господи, та же интонация, что у Теймураза, когда он искал везде врагов. Вон он, – она указала взглядом на худощавого мужчину в бежевой рубашке с коротким рукавом и таких же легких бежевых брюках, сидящего на краю фонтанчика.

Ничего необычного, присел человек освежиться в жаркий день около фонтана, от которого мелкая водяная пыль оседала и на асфальте. Разве что слишком внимательно поглядывал на дверь хореографической школы.

– Ты женился? – вдруг спросила она, впервые за разговор поглядев на Петра так, словно наконец его увидела. До этого смотрела как бы сквозь.

– Зачем тебе это? Ну женился.

– И дети есть?

– Двое, – он умолчал, что ждет третьего.

– Странно. Мне кажется, ты совсем не изменился. Шрамы только появились. А так все такой же, закаменевший, что ли. Я никогда не понимала, почему Теймураз настолько к тебе привязан. Ты как солдат в царское время, который служит уже двадцать пять лет и тянет свою лямку со скорбной покорностью Богу и преданностью царю-батюшке. Удивительно, что у такого, как ты, существует личная жизнь. Или это тоже легенда, служебная необходимость?

– Я списываю твое хамство на то, что ты расстроена… Когда он оставил это послание для меня?

– Дня за два до отъезда в Стамбул. За нами тогда очень настойчиво наблюдали.

– Если тебя будут вызывать наши на встречу, приходи, – попросил Петр, пересиливая свою неприязнь. – Речь может идти о безопасности твоей и детей.

Она кивнула, и он встал, прошелся еще вдоль низкой скамьи, стоящей у стены, и вышел из зала. Потоптавшись у высокой арочной входной двери, массивной, со стеклянными вставками, понаблюдав за человеком у фонтана, Петр дождался, когда тот отвернулся, да к тому же из школы выходила группа девушек, и Горюнов к ней примкнул. Даже завел с одной из девушек разговор, спросив, как проехать к Централа гара София. Со стороны выглядело, словно девушка его знакомая.

Петр справедливо полагал, что выходящий из хореографической школы мужчина может обратить на себя внимание наблюдателя. Будь на его месте, Горюнов обратил бы обязательно.

От ближайшей автобусной остановки на 77-м автобусе он доехал до вокзала, всю дорогу прокручивая в голове этот тяжелый разговор с Марианной. «Интересно, – думал он, глядя на залитые солнцем улицы Софии из окна автобуса, – как бы повела себя Дилар или Зарифа? Они наверняка с автоматом наперевес бросились бы искать злодея, убившего меня. А Сашка… – он улыбнулся. – Нет, она стрелять не стала бы. Она просто организовала бы многотысячную демонстрацию и подпольную организацию по отмщению, которую возглавила бы. Она такая – в тихом омуте черти водятся. Уж во всяком случае, она бы не отказалась от посмертной награды мужа».

Современный железнодорожный вокзал с потолком, напоминающим плетение, как в берестяной корзине, имел не только наземные два или три этажа, но и пару подземных. Петр узнал, что ему нужен как раз подземный уровень. Съезжая на эскалаторе, он заметил зеленый старинный паровозик с вагончиком, расположенный прямо в здании, как музейный экспонат. «Гардероб» – камера хранения – оказался просто небольшой комнатой за стеклянной загородкой. На двери висела табличка, гласившая, что гардероб работает с 6.00 до 23.00 и хранение вещей в течение дня стоит два лева.

Он-то себе представлял стену с ячейками и закодированными замками на дверцах. Каким образом Сабирову удалось оставить здесь что-то на хранение, когда тут можно оставлять вещи только на день и лежат они у всех на виду, на открытых полках вдоль стен?

Горюнов подошел к девушке-регистратору, дождавшись, когда уйдет мужчина, сдавший чемодан на хранение. Заметив, что на бейджике у девушки написано имя Албена Добрева, Петр заговорил с ней:

– Добър дэн, – поприветствовал он ее по-болгарски и перешел на русский со своим арабско-польским акцентом. – Вы ведь Албена? Как ваш Радко? Ходит ли он в школу?

Девушка едва заметно покраснела.

– Здравейте! Да-да, господин, Радко ходит. Благодаря господину Сабирову. Он вас хорошо описал.

Девушка ушла за дверь служебного помещения. Горюнов машинально коснулся бока, где последние несколько месяцев в Чечне у него висела кобура с ТТ. Теперь без пистолета он чувствовал себя неуютно.

Но Албена вела себя естественно. Спокойно. Она явно не была посвящена в детали и не понимала, что эта история имеет какую-то подоплеку.

– Вот, – вернувшись, она положила на стойку сверток в грубой бумаге. Так заворачивают книги в некоторых книжных магазинах за границей. На ощупь это и была книга.

– Ще го взема[103], – сказал Петр, забирая сверток.

– Да, господин. Това е книга за вас. Като се качва на господин Сабиров?[104]

– Лучше по-русски, Албена, – попросил он, хотя понял, о чем она. – Вы давно знакомы с Сабировым? – Петр не рискнул называть его по имени. Что если он назывался ей другим именем?

– Я работала у него домашней помощницей в их с Марианной квартире в Лозенце. Господин Сабиров бывал дома редко, узнал, что мой сын Радко заболел лейкемией и оплатил сыну пересадку костного мозга. Помог найти донора.

«Вот тебе и Мур», – подумал Петр, разглядывая Албену с черными смоляными волосами и большими тоже черными печально-радостными глазами. Удивительное сочетание, характерное для доброго, сочувствующего человека.

Горюнов вдруг поддался порыву симпатии к этой женщине, которой Сабиров спас сына, и сказал:

– Погиб он, Албена.

Она сперва посмотрела с недоверием, а потом заплакала. Так внезапно, что Петр даже испуганно оглянулся, не зайдет ли кто, не заметит ли эту странную сцену. «Вот тебе и Мур, – повторил он мысленно, приглядываясь к Албене. – Что-то было у него с этой девчонкой? Неспроста Марианна так себя вела. Но про Албену она сказала спокойно, без подозрений. Если сопоставить этих двух женщин, то Албена душевнее и проще. Ну хоть кто-то будет его вспоминать и оплакивать».

Оставив расстроенную девушку, Петр вернулся в гостиницу «Мария Луиза». Небольшую, четырехэтажную, в старом здании, с дурацкими гофрированными шторами на окнах и балдахином, странным, словно из потолка прорастали присборенные шелковые простыни или морская губка.

На стойке регистратуры ему вместе с ключами консьерж протянул записку:

– Господин Каминьский, вам передали час назад.

Записка оказалась короткой: «Позвони Стояну».

Мечты о том, чтобы растянуться на кровати под навесом из кусков ткани, нарезанных и колыхавшихся волнообразно от дуновения из кондиционера, растворились в душном пространстве вестибюля гостиницы. Горюнов поднялся в номер и спрятал сверток, полученный от Албены, в сейф, с сожалением взглянув на него, не распечатывая. Затем он вышел на раскаленную улицу и заглянул в ближайшее кафе, чтобы позвонить связному.

Когда на том конце провода ответили, Петр спросил:

– Можно позвать Стояна к телефону?

– Какого Стояна? – отозвался игривый женский голос.

– Извините, я не помню его фамилию.

– Не знаю, тот ли Стоян вам нужен, но если вы перезвоните в семнадцать часов, то застанете его. Он как раз вернется из мечети Баня Баши.

– Я вас понял, обязательно перезвоню. Спасибо.

Горюнов выпил кофе, дожидаясь семнадцати часов, и, взяв такси, направился в мечеть Баня Баши. Он вышел за пару улиц до нее и пошел пешком.

Мечеть с одной стороны выходила на улицу, а с другой – в сквер с квадратным прудом. Был заметен пар, выходивший из вентиляционных отверстий у стен мечети, – мечеть построили над горячим источником.

Завтра Петр собирался уехать из Болгарии и увезти с собой горькие мысли о судьбе Теймураза и ту последнюю информацию, добытую им о ЦРУ или MIT, которую Сабиров не смог передать обычными каналами связи, поскольку уже был под свинцовым колпаком и не захотел рисковать связным.

Горюнов издалека увидел стоящего у пруда мужчину, задумчиво глядящего на воду. Тот держал в руке ярко-красную кепку.

Петр приблизился и спросил:

– Вы не видели Стояна?

– Я и есть Стоян. Кто вам сказал, что я здесь?

– Это была ваша сестра по телефону.

– Пойдемте в мечеть. Там тихо, – Стоян взял Горюнова под локоть. – Вы ведь Ян, я не ошибаюсь?

– Нет, все верно. Что случилось?

Они вошли внутрь, сняв обувь. До половины тут стены покрывала плитка, темно-синяя с белым и черным. Верхняя часть стен и своды были окрашены желтой краской. На полу лежал красный с белым ковер. Усевшись у стены на ковер вдали от молящихся, читающих книги или тихо беседующих мусульман, мужчины разговаривали еле слышно.

– Центр просил передать для Кабира, – убедившись, что Горюнов кивнул, Стоян продолжил. – Завтра утром я смогу передать вам для него пакет. Сегодня вечером получим вализой.

– Пакет с чем? – погрустнел Петр, он не понимал, что происходит. Ему необходимо вернуться домой и заняться своей работой, искать террористов на родине. А сейчас возникло ощущение дежавю, когда он за границей и никто не торопится возвращать его в Москву.

– Там будут документы для перелета Кабира в Ирак.

– Куда? – опешил Горюнов, едва сдержавшись, чтобы не повысить голос.

– В Ирак, – пожал плечами Стоян. У него были крупные черты лица, как у большинства болгар. И все его крупное лицо выражало недоумение. Дело этого Яна передать Кабиру, а не возмущаться. – Центр просил меня проинформировать через вас Кабира. Слушайте и запоминайте. Обнаружен Хабиб. Он находится в плену у курдов. Его перевезли в Кандиль на базу РПК.

«Даже так? – подумал Петр. – Однако Авдалян молоток. Да и Карайылан, по старой памяти, наверняка помог. Нехило сработали братья-курды! Выкрали из Сирии инструктора ИГИЛ[105], да еще не рядового какого-нибудь, а координатора нескольких групп. Но чего вдруг с моим начальством, бывшим и действующим, что они решились пустить меня в Ирак? Что, тот же Авдалян не может расспросить Хабиба об интересующих нас вопросах?»

Он понимал, что это, скорее всего, обусловлено тем, что про сотрудничество Авдаляна с российскими спецслужбами никто не знает. Не хотят его раскрывать. Но как воспримут появление Кабира снова в горах Кандиль на базе РПК? Он уже сталкивался с тем, что там попадались среди курдов завербованные турками агенты. Одного Горюнову пришлось собственноручно ликвидировать.

– Хорошо, Стоян. Теперь надо оговорить время завтрашней встречи. И самое главное, у Кабира есть необходимость отправить в Центр один предмет, чтобы не тащить его через границу в Ирак, да и в любом случае, если бы ему пришлось возвращаться в Центр, то не стоит везти это с собой.

Стоян впервые заинтересованно поглядел на Яна Каминьского и кивнул. Они оговорили условия завтрашней встречи.

Вечером, понимая, что вряд ли сможет прочесть зашифрованное послание в книге, переданной Албеной, да и вообще увидеть это невооруженным глазом, без спецобработки страниц, Горюнов все же развернул сверток и тупо посмотрел на томик Шекспира на языке оригинала. Петр не страдал особенной привязанностью к вещам, но решил про себя, что, когда книгу «выпотрошат» специалисты, попросит Александрова, чтобы он отдал томик ему.

* * *

Из Эрбиля, как и в прошлый раз, когда они были здесь с Зарифой, Петра в горы Кандиль отвез проводник. Так же точно вечером, уже в темноте, они проезжали на машине через КПП, следовавшие один за другим. В этот раз Горюнова не повезли в лагерь российского батальона, где Авдалян был замом по безопасности, хотя Петр втайне надеялся туда попасть. Там могила Зарифы, похороненной в горах. А повезли в лагерь РПК, где находился и сам Джемаль[106].

Знакомый горный воздух, более свежий и даже прохладный, чем в душном Эрбиле, низкие продолговатые домики казарм – для девушек и парней, вытоптанный плац и навес, окутанный масксетью, закрывавшей длинный стол, бойцы в камуфляже с флагом Курдистана на рукаве – все это вызвало ностальгические чувства у полковника. Еще в Эрбиле проводник снабдил Петра «Стечкиным» с кобурой и комплектом камуфляжной формы. Пояснил, что это по личному распоряжению Карайылана.

Спустя почти год Горюнов оказался в том же кабинете Карайылана, куда его приводили прошлым летом с завязанными глазами. Мурат встал из-за стола, когда Секо, его телохранитель, завел Петра внутрь.

– Здравствуй, дорогой! – он пожал руку гостю. – Не успел тебе тогда сказать, как благодарен за ту историю с химоружием. Мы с твоей помощью избежали больших неприятностей. Как я могу тебя называть?

– Сахр, – ответил Петр с улыбкой. – Рад вас видеть в добром здравии, уважаемый Мурат.

Горюнову в этот раз дали имя и фамилию занимательные. Сахр в переводе на русский – скала, по сути, то же, что и Петр с греческого – камень. А фамилию – Сахир, с ударением на первый слог, переводящуюся как неспящий, бдительный. Уж какой сон! Перелеты, переезды…

– Мне передали твою настоятельную просьбу насчет этого Хабиба. И поскольку наши интересы относительно этого типа совпали, то разведчики его выследили и похитили. История сама по себе занимательная, но, как я понимаю, ты ограничен во времени, – Мурат повел рукой, предлагая сесть. – Кури, уважаемый Кабир, прости, Сахр. У нас есть условие.

– Так-так, – Петр закурил и взглянул на фотопортрет Оджалана с белыми голубями, который он видел тут в прошлый раз, и огромный флаг Курдистана, пришпиленный к стене. Он подумал, что «выследить» Хабиба они сами вряд ли сподобились бы, помогла информация сына Александрова из Афганистана. – Чего-то подобного я ожидал. И в чем же заключается это условие?

Немолодой, уже за шестьдесят, Мурат добродушно улыбался.

– Этого Хабиба мы добыли с большим трудом, во время его захвата погибли двое наших бойцов. Мы хотим сами с ним разобраться.

– Казнить? – кивнул Горюнов. – Я и не планировал тащить его через несколько границ. А вот допросить с пристрастием… Он с вами откровенничал?

– Да как тебе сказать, – хмыкнул Карайылан. – Попрессовали его наши ребята, да я особо и не возражал, только просил, чтобы до твоего приезда дожил. Секо тебя к нему проводит и все расскажет. Вы же с Секо подружились, кажется. Он о тебе очень хорошо отзывается. Желательно, чтобы ты со своими допросами Хабиба не прикончил. Он нам еще нужен. – Он посмотрел на Горюнова и покрутил головой. – Без усов тебя не узнать. Непривычно. Секо! – позвал он неожиданно громогласно, хотя разговаривал обычно тихо. – Проводи Сахра к нашему арестанту.

Секо – здоровенный парень с огромными руками, в камуфляже и с «Береттой» на поясе, выглядевшей на фоне его мускулистой фигуры почти игрушечным пистолетиком. Похлопывая от избытка чувств Горюнова по плечу, он повел его к себе в домик. На пост по охране бесценного Карайылана заступил его напарник-телохранитель.

– Не думал, что ты вернешься, – Секо, как и Карайылан, говорил с Петром по-турецки. Горюнов заметил, что Секо слегка запинается во время разговора и что-то вроде тика пробегает периодически по его лицу. – Это Зарифы? – он заметил в руке Петра браслет, который тот перебирал, как четки.

– А ты вроде раньше не дергался, – сказал Горюнов, уходя от ответа. – Контузия?

– Твоего Хабиба ездил брать. Лишних людей Джемаль не хотел посвящать в дело. Мы людей потеряли в перестрелке, чуть все там не остались. Живыми бы точно не дались, – он вздохнул так, что его большие плечи стали еще больше. Секо возвышался над Петром как гора.

– Вы хоть что-нибудь у него выпытали?

Секо отмахнулся и пропустил Петра вперед в свою комнату в домике, разделенном на несколько боксов. Тут был накрыт стол.

– Перекусим и приступим. Ты же сам понимаешь, полиграф не поможет, хотя у нас есть спец. Это имеет смысл тогда, когда он говорил бы без умолку. А он молчит.

Хабиба заперли на замок в отдельном домике с крошечным окошком под потолком, в которое виднелись ветви тамариска. Под деревом на земле была соляная корка – на листьях кристаллизовалась соль и опадала, когда ее было слишком много.

Перед тем как зайти, Горюнов попросил Секо раздобыть для него маску. Телохранитель удивился:

– Чего ты боишься? Ты будешь разговаривать с мертвяком.

– По-всякому случается. Береженого Бог бережет.

Пленник лежал на полу связанный. Сильно разбитое лицо Хабиба затруднило бы опознание, и Горюнов рассердился, что курды в порыве ярости не подумали об этом. Петр прикинул, что если ему не удастся чего-то добиться от Хабиба, то надо будет попросить Карайылана дать ссадинам игиловца зажить, сфотографировать пленника и передать фото в Россию. Хотя бы поможет идентифицировать его личность.

– Как тебя зовут? – спросил Петр по-русски, не сомневаясь, что Хабиб его поймет, ведь он работал с русскоязычным контингентом в Сирии и, по некоторым сведениям, был выходцем из Дагестана.

Хабиб сел на полу и прислонился к стене плечом. Сидел он неловко, явно испытывая неудобство, но не просил развязать руки и ноги. Он заинтересовался появлением нового человека, да еще и разговаривающего по-русски.

– Идрис Алханов, – вдруг ответил Хабиб. – Тебе мое имя ничего не скажет. Ты сам-то кто?

Он находился в той стадии, когда осознание пришло – смерть близко, и он стал довольно-таки раскованным. Секо явно удивился, что Хабиб все-таки заговорил. И слова эти не брань, а нечто осмысленное.

Со всей очевидностью Петр понял, что встает дилемма, которую он навряд ли сможет разрешить, ведь Карайылан хочет ликвидировать боевика ИГИЛ[107]. Неспроста хитрый курд сказал об этом в самом начале, в день приезда Горюнова, пресекая тем самым возможность дальнейших обсуждений.

А обсуждать придется. У дагестанца Алханова есть единственный шанс выжить, и этот шанс сейчас перед ним, олицетворенный в незнакомце, с задумчивым видом потирающим отросшую щетину на впалых щеках и поглядывающим голубыми глазами на пленника. И Алханов своего не упустит.

Он задорого продаст любую информацию. В данном случае цена – его собственная жизнь, которая теперь ему не принадлежит.

– Секо, принеси-ка стульчик и развяжи клиента, – по-курдски попросил Петр.

Секо молчаливо подчинился, доверяя Горюнову.

– Ты воевал в Афганистане, – сказал Петр, прохаживаясь и поскрипывая новенькими берцами. – Я не имею в виду в нынешней войне. Речь идет о восьмидесятых, и ты воевал на стороне Советского Союза. Да, было такое государство, – заметив ухмылку Хабиба, пояснил он снисходительно. – Или ты забыл о его существовании сразу, как перешел на сторону моджахедов? Или ты будешь утверждать, что ты попал туда раненым?

Вернувшийся телохранитель поставил табурет за спиной Горюнова, достав из чехла на поясе нож, разрезал путы. Опасаться дагестанца не стоило, у него не хватало сил, даже на то, чтобы встать. Однако Секо вынул ПС из кобуры и снял его с предохранителя.

– Дернешься, пристрелю как собаку, – пообещал он по-арабски. Судя по всему, курды с пленником общались на этом языке.

– Что, экскурс в мою биографию? Браво! Кое-что ты разузнал. По твоей наводке меня отыскали и схватили эти недоумки? Ты из КГБ?

– Почти, – покладисто согласился Горюнов, усаживаясь плотно, капитально.

– Тебе ведь от меня что-то нужно? А потом эти, – он покосился на Секо, – меня прикончат. Такой расклад меня не устраивает. Раз не убили сразу, я понял, что кого-то ждут, кто примет судьбоносное решение. И вот появился ты. Я не вчера родился. И не таких крутых повидал. И среди моджахедов, и когда был уже в «Мактаб-аль-Хидамат» в Пакистане. Раз дожил до сегодняшнего дня, значит, умел обходить всех этих крутых.

Петр терпеливо выслушал, понимая, кто перед ним. С таким типом, вязким, опытным, будет не просто сложно, а очень сложно. Он глядел на Горюнова прямо из-под нависшей, распухшей брови черным глазом с кроваво-красным белком, второй глаз совсем заплыл.

Горюнов не стал продолжать разговор, а пошел обратно к Карайылану, чувствуя, что проездил впустую.

– Я тебя предупреждал об условиях, – увидев его на пороге, сразу напомнил Мурат. – За два часа, что мы с тобой не виделись, ничего не изменилось.

– Изменилось, – Петр выглядел огорченным. – В Москве вот-вот несколько террористов взорвут мирных людей. Сколько трупов будет? Десятки, сотни? И этот Хабиб в курсе, где находятся боевики. Говорить, зная, что его завтра шлепнут, он не станет. Ему нужны гарантии.

– Присядь, – нахмурился Карайылан. – Как я должен объяснить это своим людям?

– Да так и объяснить. Они поймут. В конце концов, когда мы его отпустим, можно из надежных источников его коллегам по ИГИЛ[108] дать понять, что он всех их сдал. Они его замордуют проверками и, все равно не поверив, замочат. Знаю я их нравы. Даже, думаю, и проверять не станут.

– И все-таки, – он постучал пальцами по столешнице, – ты просишь слишком многое. Они, – он кивнул на окно, – только похоронили своих друзей. Это может повлиять на их моральный дух.

Петр поерзал на стуле, обдумывая, стоит ли идти на крайние меры. Слишком серьезный человек Карайылан, чтобы пытаться его шантажировать…

– Интересно, каков будет их боевой дух, если в прессе появится информация, что взрыв в Москве произошел по вине курдов РПК?

– А если ты останешься здесь вместе с Хабибом, навсегда? – посуровел курд.

– Ситуация только ухудшится. И с помощью, которую вам оказывают, тоже. Я предлагаю компромисс. Мы используем при его допросе психотропные препараты как последний шанс. Я думаю, у вас найдется что-нибудь подходящее для подобного допроса? Если это не подействует, мы вернемся к моему предложению – отпустить Хабиба и ему вслед заслать дезу о его излишней болтливости в плену у курдов.

– Не ожидал от тебя такого, был о тебе лучшего мнения.

– Вы должны, как никто другой, понимать мое поведение, ведь вы так же отстаиваете интересы своей Родины – Курдистана, пусть его даже и нет на карте.

– Хорошо, – после паузы тяжело вздохнул Мурат. – В конце концов, из-за одного боевика, пусть и насолившего нам крепко, мы не станем портить отношения с Россией.

Обошлись без психотропных препаратов. Хабиб начал довольно охотно сотрудничать после личного обещания Карайылана его не убивать. Показания проверили на полиграфе. Но первое и самое главное, о чем он поведал, позволило Горюнову надеяться на удачное разрешение дела. Речь шла о Юрасове.

Николай после своего побега не успел связаться с Хабибом, и дагестанец даже не догадывался о том, что случилось в России. Курды похитили его вовремя. Хотя про гибель Наргизова он знал, но не от Юрасова.

Рассказал он и о нынешнем местонахождении Байматова. Когда Петр догадался, что у него есть шанс снова и безопасно вступить в контакт с Асланом, он попросил Хабиба связаться с ним по «Телеграм», конечно, контролируя процесс, и сообщить, что Азали чудом выжил в перестрелке, успел сбежать и готов приехать, чтобы помочь.

Аслан передал свой номер телефона, чтобы в Москве, даже если они с Ашрафовым внезапно переедут, Азали смог их отыскать. Также Хабиб по просьбе Горюнова сообщил, что не будет выходить на связь с группой какое-то время, а все полномочия по руководству переадресует Азали.

Карайылан пообещал, что подержит Хабиба в плену до тех пор, пока не получит отмашку из Москвы. Это предполагалось сделать сразу после задержания Байматова и Ко.

Июль 2015 года, г. Москва

Зоров не сидел без дела, его усилиями удалось вычислить общагу, где боевики снимали комнату. Однако по просьбе Горюнова, переданной через Авдаляна, их не трогали. Не обременяли и наблюдением, когда стало очевидно, что взрывать немедленно они не будут…

А самое главное, при попытке перейти границу с Турцией был ликвидирован Юрасов. Он оказал отчаянное сопротивление, ранил пограничника, а сам подорвался на гранате, то ли намеренно, то ли не успев бросить эфку с уже выдернутой чекой. Его сперва ранили в руку, и это могло вызвать заминку, из-за которой гранату он либо вовсе не бросил, либо бросил недалеко. В любом случае, теперь Горюнову его опасаться не стоило. Другое дело, что он унес с собой на тот свет все секреты. Петру было бы о чем его порасспросить.

Узнал Петр о гибели Николая, едва вошел в дом и опустил сумку на галошницу. Тут же раздался телефонный звонок.

– Привет. С прилетом! – весело прозвучал голос Мирона.

– Вот именно, – Горюнов интонационно намекнул на то, что только приехал и хорошо бы ему дать передохнуть, и нехотя добавил. – Спасибо!

– Юрасик твой отдал Богу душу. Или что там бывает у предателей? Эрзац, наверное, – Зоров коротко обрисовал, при каких обстоятельствах все произошло. – Слушай, я поблизости от твоего дома. Можно зайду?

– Соскучился? – Петр посмотрел на Александру, стоящую напротив с Маней на руках. – В гости напрашивается, – шепнул он Саше. Она кивнула.

– Да хотел кое-что обсудить, – загадочно намекнул Мирон.

Заявившись с цветами для Александры и с бутылкой водки для шефа, он с охотой уминал домашние голубцы и кокетничал с хозяйкой.

Про работу Зоров заговорил, когда Александра их оставила одних и ушла к заплакавшей Мане. Мирон пытался подвести Петра к мысли, что именно ему, Зорову, стоит внедриться к Байматову. Ведь они его знают как американского куратора. Его появление не вызовет подозрений.

– Забудь! Хабиб из Ирака однозначно дал Байматову понять, что на связь выйду именно я.

Они посидели еще часа два, и Зоров, огорченный, пошел домой. Петр с балкона проводил его взглядом, закурил, глядя на московский дворик.

Он не рвался снова в группу, возглавляемую теперь Асланом. Побывав в лагере РПК, Горюнов испытал стремление жить прежней своей жизнью. Он бы не отказался сейчас уехать обратно хоть в Северный Ирак воевать плечом к плечу с курдами против черного халифата.

Все-таки он побывал на могиле Зарифы. Секо его отвез. Сам не выходил из машины, предоставив Петру возможность побыть одному. Горюнов хотел было положить браслет на могилу Зарифы, но так и не смог с ним расстаться. Здесь, у могилы, тоже рос тамариск, осыпая соль с листьев, словно снег…

Да, воевать все же лучше, чем лазить по съемным квартирам с боевиками, монтировать для них самодельные адские машинки. Ему хотелось затеряться в каком-нибудь курдском отряде, обрасти бородой, спать где придется, стрелять во врага, не жалея патронов. Ему хотелось открытой борьбы или, на худой конец, более аналитически-позиционной. Но придется работать с тем что есть.

– Главное – результат, – попытался утешить себя вслух Петр.

– Не замечала за тобой привычки разговаривать с самим собой, – Саша подошла неслышно, приобняла его сзади за плечи. – Забавный этот Мирон. Что он от тебя добивался?

– Рвется на амбразуры…

– Нет, этого мы ему не отдадим, – с едкой иронией сказала она. – У тебя не хватает еще нескольких дырок в теле для статуса решета.

– Не ерничай, Александра, тебе это не идет.

– Ага, мне идет роль жены у постели раненого мужа. Мы почти многодетные – помни об этом.

– Непрестанно. А что мать моя так поспешно уехала? Недолго гостила. Могла бы дождаться.

– Да разве тебя дождешься! Сказал ненадолго, а пропал на месяц.

– Что ты мне хотела сказать? Ты делала какие-то знаки, когда Зоров у нас был.

– Мансуру опять звонили. А пока тебя не было, он и уезжал куда-то несколько раз, за ним машину присылали. Черную такую, вроде «Мерседеса».

– А когда точно? – нахмурился Горюнов.

Отчего-то он сразу подумал про Авдаляна, тот ведь не сразу оказался в горах Кандиль. Петр приехал, пробыл там почти неделю, и только потом появился Шиван Авдалян, поэтому у Горюнова и возникли проблемы со связью.

Если Шиван торчал в Москве, то почему бы Евгению Ивановичу не использовать такого опытного человека для «воспитательных бесед» с Мансуром? Названные Сашей даты не противоречили версии Горюнова.

– Ты знаешь, что от него хотят? – Саша обхватила его за руку и попыталась заглянуть ему в глаза. – Как я понимаю, это не может быть что-то плохое?

Петр расстроенно покачал головой:

– Я надеюсь, то, что Евгений Иваныч задумал, не состоится. Судя по всему, в Сирии ситуация ухудшается и в какой-то момент взорвется окончательно. Это как воздушный шар, который нельзя надувать до бесконечности. Лопнет и оглушит тех, кто в него дует, и всех, кто поблизости. Туда приезжают наемники из всех мусульманских стран, и Европы, и бывшего Союза, туда попадает масса оружия.

– Не понимаю, к чему ты… – Саша выглядела испуганной.

– А к тому, что там замешаны интересы сирийских курдов, из Турции курды тоже поблизости, в Ираке курды, которых там поджимает ИГИЛ[109].

– Не говори мне, не хочу слышать! – вдруг воскликнула она. – Я его никуда не пущу.

– Может, его выпороть и посадить дома? – невесело усмехнулся Петр.

– А это поможет? – с надеждой спросила Александра.

Горюнов отстранил ее и очень решительно шагнул в комнату с балкона. Саша заспешила следом, пытаясь удержать его за рукав рубашки.

– Ты что всерьез драться собрался? Не смей!

Однако Петр устремился в комнату к сыну как корабль, который в шторм сорвало с якоря. «Якорь» волочилась за ним следом, не в состоянии его удержать, и только повторяла:

– Петька, не дури! Я не позволю.

– Я думал, ты амазонка, а ты наседка. – Он мягко взял ее за локоть и отодвинул. – Не трону я твоего драгоценного Мансурчика. Не хлопочи.

Он приоткрыл дверь в комнату, не удосужившись постучать, и лицезрел Мансура, прилежно читавшего книгу, задрав босые ноги на спинку дивана.

– Ты с Шиваном встречался? – спросил Петр без предисловий, привычно по-турецки.

– Привет, баво! – кивнул сын. – Вообще-то мы с тобой месяц не виделись. Кто такой Шиван?

– Не дразни меня, Мансур! Такой долговязый курд. Авдалян. Он наверняка разговаривал с тобой по-русски…

– А, да, – вяло согласился мальчишка, опасаясь гнева отца. Он сел на диване, отложив книжку. Горюнов заметил, что на обложке название на курманджи.

– Почему ты поехал? – довольно спокойно спросил Петр, понимая, что дело зашло уже довольно далеко и Мансура готовят для нелегальной работы. – Ты же вроде принял решение отказаться.

– Это ты его принял. А я думал. Вот надумал…

* * *

Аслан был бодр и деморализован одновременно. Вернее, бодрился. Он знал о гибели брата, прочитав информацию в интернете о перестрелке в Грозном. Теперь Байматов, как зашоренная лошадь, видел перед собой только цель, которую поставило перед ним руководство ИГИЛ[110], и, кроме того, горел пламенем отмщения.

Азали боевики обрадовались как родному. А Петр со скорбным лицом рассказал им о трагической перестрелке в Грозном и даже показал ожог и шрам на ноге.

Запустив пятерню в рыжую бороденку, Байматов с безумными глазами бродил по комнате – и это уже не в общаге. К приезду Азали они сняли комнату на Дубнинской. А как только узнали о гибели Наргизова, хотели сменить и эту квартиру в целях конспирации.

– Шамиль мне дал семьдесят тысяч на билеты до Москвы и на съем жилья на первое время, – вспоминал он брата. – Он хотел, чтобы мы сделали это в автобусе или троллейбусе. Мы уже начали готовить машинку, – Аслан говорил путано и нарочито эзоповым языком, чтобы не подслушали соседи. – Добыли пудру, селитру, – он подразумевал аммиачную селитру и алюминиевую пудру. – Это будет конструкция с телефоном, чтобы в руках не хлопнула, ты понимаешь. И тут его гибель. Но мы не дрогнем. Брат предупреждал, что мы предстанем перед судом шариата, если не подчинимся приказу.

«Ага, запугивал их Шамильчик, – удовлетворенно подумал Горюнов. – Значит, они уже засомневались. Но в Москве им будет психологически легче, тут, по их понятиям, неверных больше».

– Электродетонатор есть? – спросил он, чтобы оценить степень их готовности к подрыву.

– Все есть. Машинку мы уложили в металлическую коробку.

– И что же, вы здесь совсем одни справляетесь? Нам понадобятся еще люди, когда назначим день акции, выйдем на объект. Нужны наблюдатели, помощники, которые просигнализируют, если подойдут менты не вовремя.

– Есть тут один – Межиев. Он сосед Эмина по Гикало. Он нам и жилье это подыскал, – Аслан обвел рукой стены, оклеенные замызганными псивыми обоями. – У него есть машина. Но теперь нам надо отсюда валить, я чувствую, как сгущаются тучи.

«Если бы ты знал, насколько близка эта туча, – с мысленной усмешкой подумал Горюнов. – И она готов вот-вот пролиться свинцовым дождем».

– Мы сегодня же встретимся с Межиевым. Надо переезжать, – решил Аслан.

Уже через час они втроем отправились в торговый центр. Тут в толпе покупателей – а вечером здесь было много народу, несмотря на то, что четверг, будний день, – они могли спокойно встретиться и переговорить.

Правда, сам Петр не считал, что под камерами видеонаблюдения, установленными в крупном торговом центре, можно остаться незамеченными. Их встреча зафиксируется в лучшем виде, хотя и так работает техническая служба ФСБ. Теперь практически все происходящее фиксировалось особенно тщательно перед готовившимся арестом игиловцев.

Вахид Межиев, мужчина средних лет, пожалуй, ближе по возрасту к Горюнову, привел с собой двоюродного брата. Такого же невысокого, коренастого и кривоногого, как он сам. Они сели в кафе за столиком. Эмин ходил поблизости, чтобы, в случае чего, предупредить об опасности. Азали представили: «наш очень хороший и надежный друг».

– Вахид, у нас печальная новость. Погиб мой брат в Грозном – Шамиль. Эти шакалы его пристрелили. Но он сражался, как лев, и унес их жизни тоже. Нам надо срочно сменить жилье. Нас могут искать. Нужна твоя помощь. Гляди, – он протянул ему сбоку от столешницы электродетонатор. Вахид взял его, осмотрел и вернул обратно с испуганным лицом. – Это ценная вещь. Из-за нее убили Шамиля.

После этой речи Петр подумал, что в Аслане погиб трагический актер. Такая патетика в словах. При этом Аслан толком не объяснял, для чего предназначен этот предмет.

А вот реакция Вахида красноречиво демонстрировала, что к этому он явно не готов, струхнул, глазки забегали, ладошки вспотели. Он был не против помочь землякам с поиском квартиры, но никак не ожидал, что они перейдут на нелегальное положение с его помощью. Вахид уже смекнул, что Аслан и Эмин вооружены, да и этот угрюмый араб явно опасен. (Бороду отращивать Петр уже не успевал и пояснил своим подельникам, что сбрил ее в целях конспирации.)

– Я могу на несколько дней приютить вас у себя дома на Стрельбищенском. Но ненадолго. А потом я вам что-нибудь подыщу, – пообещал Вахид.

– Надолго нам и не надо. В ближайшие дни все решится. Я много лет ждал этого дня.

Как-то, еще в Грозном, Байматов рассказывал Горюнову за чаем, что в 2007 году они с Шамилем поехали в Париж. Там для них и начался тот «истинный» ислам, то есть радикальный, которым они и прикрывали все свои бандитские действия, как черным щитом. Они ходили во Франции в мечети, без опаски лазили по радикальным сайтам, узнавали о том, как действуют группы на Северном Кавказе, проповедующие те же идеи халифата.

– Вот только наши вещи надо забрать со съемной квартиры. Мы туда опасаемся возвращаться, – добавил Аслан. – Сейчас, когда цель так близка, нам необходимо быть предельно осторожными. Поезжай с Эмином. А твой брат нас проводит на квартиру.

Через пару часов вернулись Эмин с Вахидом и привезли вещи. Эмин прижимал к себе коричневую сумку, в которой нес взрывное устройство. Вахида благоразумно не посвящали в детали. Ночью Межиев сидел на кухне и пялился на экран ноутбука – Петр увидел его, когда встал покурить.

Утром бледный, с кругами под глазами Вахид дождался, когда Аслан, потягиваясь, появился на кухне.

– Аслан, ты не обижайся, но вам лучше съехать отсюда. Я думаю, ищут вас очень тщательно. Ночью я нашел на одном из сайтов правду о том, что случилось с Шамилем, – он сделал многозначительную паузу. Но схитрил, не признался, что не хочет в этом участвовать, а сделал вид, что печется о безопасности соотечественников. – Раз вас ищут такие силы, то наверняка начнут проверять ваших друзей, знакомых, родственников. Как это говорится, будут отрабатывать связи.

Аслан оглянулся на Горюнова, но тот молчал, демонстрируя, что амир тут Байматов и ему принимать окончательное решение. Аслан надулся, потеребил себя за рыжую бороденку и произнес:

– Не думал, что ты… – Он выматерился. – Ну да это на твоей совести будет. Тебе отвечать перед Всевышним. Мы съедем завтра. К вечеру. Мне надо найти новую квартиру.

Он отошел в сторону и заговорил с Петром по-арабски:

– Может, его замочить? Он же нас всех срисовал. Пойдет и стуканет.

– Труп – это следы. Останутся следы, по ним всегда легче пустить ищейку. И они пустят. Не сомневайся. Тем более квартира съемная. В любой момент могут заявиться хозяева и обнаружат тело. Если вывозить, слишком хлопотно, могут задержать по дороге. Нет. Он будет молчать. Слишком напуган. Хотя можно припугнуть дополнительно.

– У нас почти совсем нет денег, – замялся Аслан. – Чтобы переехать, нужно внести предоплату. Да еще, как нарочно, Эмин забыл на съемной квартире паяльник и олово. Придется снова покупать. Без них мы как без рук.

– Я запрошу финансовой помощи из Сирии, – решил Горюнов, не собираясь ровным счетом ничего делать. – Но и ты задействуй свои связи. Наверняка у вас есть ребята в Турции. Позвони, а лучше напиши. Кто у тебя там?

– Да есть такой Цагов. Но он не поможет. А вот Мурзаев. Тот обещал когда-то. Жалко Хабиб сейчас не выходит на связь.

Аслан связался с Цаговым по телефону, узнал действующий номер Мурзаева. И сообщил Мурзаеву о гибели Наргизова, а затем попросил денег для завершения готовящегося теракта. «Все рушится, – писал он, в то время как Петр заглядывал ему через плечо и читал написанное. – Мы лишились финансирования, находимся в розыске, перешли давно уже на нелегальное положение, но чувствуем, что за нами идут по следу. Все время ощущение пристального внимания к нам. Меняем квартиры, а это требует денег. Живем впроголодь, но мы готовы терпеть ради великой идеи возрождения нашего халифата. Однако деньги нужны, чтобы совершить то, к чему мы готовились все эти годы».

Мурзаев, к удивлению Горюнова, ответил. Петр знал, как неохотно эти парни из ИГИЛ[111] расстаются с деньгами. Дают ровно столько, чтобы их боевики в России не умерли с голоду и желательно погибли при совершении теракта. Одноразовые боевики. О том, чтобы прокормить семьи или обогатиться, и речи не могло идти. Только смерть во имя псевдохалифата!

«Я тебе перечислю деньги, – в ответном письме пообещал Мурзаев, – только сообщи номер банковской карты». Однако ни сегодня, ни на следующий день деньги не пришли.

…Петр проснулся на раскладушке в квартире Вахида. Он огляделся и не увидел на диване Ашрафова, который там ворочался всю ночь. Кажется, никто не спал в квартире сегодня. Страх висел в воздухе тяжело и осязаемо. Кто-то не спал, боясь, что его прикончат, кто-то, пребывая в мечтах о том, что попадет в рай, если удастся совершить подрыв. Причем они не собирались становиться шахидами и, чтобы не взорваться случайно, двойные электрические провода припаяли концами к динамику телефона.

Горюнов не торопился вставать, прислушиваясь к тому, что происходит в квартире. На кухне кто-то разговаривал. Он узнал голоса Вахида и Ашрафова. Поднял руку с часами к глазам. Стрелки на его «Orient» двигались словно замороженные.

Было пасмурное утро, душное и пасмурное одновременно. Петр словно почувствовал, как замедлилось время, отсчитывая часы до задержания. И теперь уже лучше с захватом не мешкать. Ничего нового узнать не удастся.

Одевшись, Петр заглянул на кухню. Все были тут, сосредоточенно пили чай, изредка переговариваясь. Сидели как на поминках.

Он еще вчера сообщил Байматову, что уедет на пару дней в Краснодар, где ему должны передать деньги для группы. Задержание планировали провести на следующий день, не сразу после его отъезда. Боевики будут считать, что арабу просто повезло, вовремя его унесло в безопасное место.

Горюнова решили выводить из игры аккуратно, чтобы позднее он смог продолжать работать. Задержанных боевиков к высшей мере приговорить не могут, хотя Петр считал, что с ними бороться можно только так – отстреливать.

Те, кто в состоянии одуматься, они одумаются до того, как возьмут в руки автомат или взрывчатку и нажмут кнопку на мобильном телефоне и таким образом инициируют взрыв и смерти десятков людей. Если в них вызрела решимость предпринять теракт, то эта затея уже проросла и пустила крепкие корни.

Однажды в Ираке, около цирюльни, где Горюнов работал под личиной Кабира Салима, в небольшой выбоине в асфальте проросла косточка финика, которую бросил кто-то из прохожих. Появился листок, потом второй, они уже поднялись над асфальтом сантиметров на сорок. Петр решил его вырвать и, если уцелеют корни, ткнуть в горшок. Произвести озеленение парикмахерской.

Он с огромным трудом вытянул корень, который вырос в длину почти на метр. Тянул его, как веревку, и хоть бы один корешок оторвался. Все уцелело… Так вот терроризм, возросший также на скудной почве, в поисках источников питания и финансирования пустил очень глубокие и крепкие корни. Их только отрезать или выжигать.

В воскресенье Горюнов собирался спать весь день. Он поставил себе такую задачу и исправно ее выполнял, а если кто-то совался к нему, то рычал по-арабски, чтобы все проваливали, и накрывался подушкой.

Часов в двенадцать Саша, выслушав очередную тираду от него, хлопнула его подушкой по спине.

– К телефону тебя, охальник! У нас дочь скоро начнет говорить по-арабски, причем это будет сплошь нецензурщина. – Она ткнула ему трубку радиотелефона. – Мирон звонит.

– Чего тебе? – хрипло спросил Петр, поискал на тумбочке сигареты, но Сашка показала ему фигу и напомнила шепотом: «Ты бросаешь».

– Взяли их, – довольным голосом сообщил Мирон. – Обошлось мирно. Пока к ним звонили в дверь и стучали, Аслан сунул СВУ в стиральную машинку, ЭДП запихнул под ванну. Все нашли, все изъяли.

– Про меня разговор был? – Горюнов пощекотал пальцем Марию Петровну, которую Саша положила рядом. Александра старалась все время подсовывать ему дочь, когда он появлялся дома.

– А как же! Как договаривались. Потрепали Асланчика вопросами: «Где этот чертов араб? Неужели ускользнул снова? Мы его так долго ищем. Куда он уехал, признавайтесь?!» Ну и все в таком же духе.

– Не передавили? – Петр рассмеялся – Манька улыбалась ему.

– Думаю, нет, – напрягся Мирон. – А чего смешного?

– Да я не тебе. Тут одна дама мне беззубо улыбается. Не подозревал раньше, что беззубые девушки могут вызывать такие положительные эмоции.

Не успел Горюнов закончить разговор, зазвонил сотовый.

– Петр Дмитрич, извини, что беспокою в выходной, – зазвучал в трубке бархатный голос Евгения Ивановича. – Ты не мог бы подъехать на работу?

– Когда? – вздохнул Петр.

– Жажду лицезреть тебя сейчас. Сейчас же! – добавил он безапелляционно.

Когда Горюнов зашел к нему в кабинет, Александров, не здороваясь, жестом предложил сесть и начал перебирать листки в папке, лежащей перед ним.

– А, вот. Полностью тебе читать не дам, это уже не твое теперь дело, а это погляди, – он протянул ему листок. – От Тарека.

Петр глянул в текст, приблизительно догадываясь, о чем в шифровке пойдет речь. И не ошибся. Тарек сообщал о гибели Кюбата-Галиба в Сирии от рук палестинских хамасовцев.

– Чего ты ухмыляешься? – спросил раздраженно генерал. – Ты меня за идиота держишь, что ли? Поручил Тареку поквитаться с Галибом. Он использовал для этого своего тестя. Скажи спасибо, что перед этим он попросил Галиба дать ему связного от MIT, да и сам турок не то чтобы утратил к Тареку интерес, но уже не так рьяно рвался с ним встречаться. Тарек, сначала скрывшись от него с помощью Кана, уехал в Сирию, а затем вышел с турками на связь. Встретились на границе, тут он и попросил Галиба о связном.

– Допустим. А как Тарек узнал, куда направлять боевиков ХАМАС, что Галиб будет в том месте и в тот день в Сирии? Есть достоверные сведения, что Тарек предложил ему туда прибыть?

– Не хитри, Петр Дмитрич. Если Тарек его туда в самом деле заманил, он не станет об этом сообщать в Центр. Зачем нам «лишняя» информация. Так вы рассудили с ним, когда все распланировали тогда в Ростове? Запутался ты в своих девках. То Дилар, то Зарифа. Мстишь? Мне нужны твои объяснения в письменном виде. Не заставляй сажать тебя на полиграф, чтобы подтвердить мою правоту.

– С какой стати? Я у вас не работаю.

– Ты же понимаешь, я изыщу возможности и сделаю это, – он пригладил свои седые волосы, словно успокаивая себя.

– А что вы хотите? Признания? Для чего? Что вам это даст? И не девки они, – Петр вернул ему листок с шифровкой. – Они бойцы. И они жизнь отдали за меня и за Россию, пусть и косвенно. А Зарифа… Та просто закрыла меня собой, и не каждый крутой парень повел бы себя в той ситуации так, как она. Мур погиб от руки Галиба, уж если на то пошло… Это для вас хоть что-то значит?

Александров поглядел исподлобья. Его полноватое лицо выглядело печальным.

– Я бы поступил так же, будь я на твоем месте. Но я тут, на своем. – Он провел ладонью по столу. – Ладно, иди с Богом. Но каков наглец! – генерал ткнул пальцем в шифровку. – Он ведь уточнил, чтобы тебе обязательно сообщили эту новость. Руки, наверное, араб потирал.

– Тарек – большой человек, – с улыбкой заметил Петр.

– Да, вот еще что! – генерал достал из другой папки листок, но отдавать его Горюнову не собирался, потряс им и сказал. – Хабиба ведь курды все-таки прикончили. Правда, Авдалян передал почему-то, что это самоубийство. Вроде ослабили бдительность… вскрыл вены.

– Все может быть. Они ведь не держали его связанным. Приносили еду… А что, у него был выход? Его бы свои же и прикончили.

– А ты знаешь, что он в плен в Афгане попал все-таки раненным? – генерал смотрел в текст послания от Авдаляна, словно погрузившись в чтение, а на самом деле ушел в свои мысли. – И мать его до сих пор жива.

– Мать жалко. Его – нет, – отрезал Петр. – Попал в плен – либо беги, либо умри достойно. Тарек тоже в плен попадал к иранцам. Его там чуть не покалечили. Дождался обмена, жизнь сохранил и совесть. Ну а насчет Мансура вы мне ничего не хотите сказать?

– Надо поговорить, – Александров демонстративно поднял левую руку к глазам, поглядел на часы. – Ну давай в следующий раз. Я хочу сегодня все-таки попасть домой и хоть полдня отдохнуть.

– Ага. Тащите мальчишку в нелегалы на аркане…

– Он уже не такой маленький, все понимает, насильно его никто никуда не тянет.

– Война в Сирии, – напомнил Петр.

– Слушай, пройдет же еще довольно много лет до его отъезда туда… И почему Сирия? Курды в нескольких странах обитают. Поглядим как пойдет…

Осенью 2015 года Россия откликнулась на просьбу руководства Арабской Сирийской Республики помочь в борьбе с ИГИЛ[112] и вступила в войну на стороне правительственных войск.

Примечания

1

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ – Здесь и далее примеч. автора

2

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

3

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

4

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

5

Перухан – длинная рубашка и широкие штаны афганцев

6

Паколь – головной убор – шерстяная шапка

7

Дисмаль – афганский клетчатый платок, который традиционно носят мужчины

8

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

9

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

10

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

11

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

12

ВОС – ведущий оперативный сотрудник

13

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

14

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

15

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

16

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

17

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

18

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

19

«Джейш аль-Мухаджирин валь-Ансар» (араб.) – «Армия переселенцев и помощников» – группировка исламистских боевиков в Сирии, воюющих против армии правительства Башара Асада. Изначально состояла преимущественно из граждан стран бывшего СССР (татар, чеченцев и др.), а также турок

20

Джамаат (араб.) – общество, община, коллектив – объединение группы мусульман с целью совместного изучения ислама, общения, совершения намазов, взаимопомощи и т. п.

21

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

22

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

23

Аль-Хусейни – Мухаммад Амин аль-Хусейни (ок. 1895 – 4 июля 1974 гг.) – муфтий Иерусалима, лидер арабских националистов в Палестине

24

Cui prodest? (лат.) – Кому выгодно?

25

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

26

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

27

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

28

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

29

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

30

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

31

СНБ – Служба национальной безопасности Узбекистана. Создана в 1991 году на основе КГБ УССР

32

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

33

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

34

Капалы Чарши – Гранд Базар в Стамбуле

35

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

36

ВСУ или СВУ – взрывное самодельное устройство

37

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

38

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

39

Ошхона – столовая

40

Самса – пирожки разной формы – квадратные, треугольные или круглые – с различной начинкой

41

«Братья-мусульмане» – организация запрещенная в РФ

42

Хадис – предание о словах и действиях пророка Мухаммада, затрагивающее разнообразные религиозно-правовые стороны жизни мусульманской общины

43

Фикх – мусульманская доктрина о правилах поведения, а также комплекс общественных норм

44

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

45

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

46

Азан – призыв к молитве

47

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

48

НВФ – незаконное вооруженное формирование

49

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

50

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

51

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

52

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

53

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

54

ОАЭ – Объединенные Арабские Эмираты

55

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

56

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

57

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

58

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

59

Махрам – близкий родственник, за которого нельзя выйти замуж

60

Харам – грех

61

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

62

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

63

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

64

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

65

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

66

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

67

Кэмп-Букка – фильтрационный лагерь, открытый США в Ираке рядом с Умм-Касром. Большинство иракцев там содержались без предъявления обвинений

68

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

69

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

70

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

71

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

72

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

73

YPG – боевое крыло, входящее вместе с PYD (партией «Демократический союз») в Курдский верховный комитет, участвующее в войне в Сирии

74

Муаскар (араб.) – военный лагерь

75

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

76

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

77

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

78

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

79

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

80

Фрилансер (англ.) – свободный, внештатный сотрудник одного или нескольких информационных и новостных агентств

81

ДШК – крупнокалиберный пулемет – «Дегтярев-Шпагин» крупнокалиберный

82

ЗУ-23 – 23-мм зенитная установка

83

ПЗРК – переносной зенитный ракетный комплекс

84

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

85

«Ватсап» – WhatsApp (англ.) – бесплатная система мгновенного обмена текстовыми сообщениями

86

Имам-хатыб – проповедник

87

Салават – просьба милости для пророка

88

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

89

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

90

Мункар и Накир – два ангела, допрашивающие человека после его смерти в могиле о его вере

91

Мамлук (тот, кем владеют) – раб, исключительно приобретенный, отличаемый от раба по рождению. Мамлуками называли рабов – воинов, служивших в армии и часто достигавших высоких военных должностей, а с ними порой и свободы

92

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

93

Аш-шахада (свидетельство) – первое положение исламского символа веры: «Нет никакого божества, кроме Аллаха, а Мухаммад – посланник его»

94

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

95

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

96

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

97

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

98

КПВТ – крупнокалиберный пулемет Владимирова танковый

99

ИПП – индивидуальный перевязочный пакет

100

Статья 226 УК РФ – хищение либо вымогательство оружия, боеприпасов, взрывчатых веществ и взрывных устройств

101

Статья 275 УК РФ – государственная измена

102

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

103

Ще го взема (болг.) – Я беру это

104

Като се качва на господин Сабиров? (болг.) – Как поживает господин Сабиров?

105

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

106

Джемаль – прозвище Мурата Карайылана. Руководитель РПК с 1999 года после ареста Абдуллы Оджалана

107

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

108

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

109

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

110

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

111

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

112

ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ

Content

Ирина Дегтярёва
Менеджеры халифата

Зима, 2014 год, г. Стамбул

Сентябрь, 2014 год, г. Москва

Зима, 2014 год, г. Москва

Конец ноября 2014 года, г. Стамбул

Декабрь 2014 года, г. Ростов-на-Дону

Январь 2015 года, г. Бухара

Январь 2015 года, г. Москва

Февраль 2015 года

Конец февраля 2015 года, г. Москва

Март 2015 года, г. Грозный

Февраль 2015 года, г. Стамбул

Март 2015 года, г. Грозный

Конец мая 2015 года, г. Гудермес

Июнь 2015 года, г. Минеральные Воды

Июнь 2015 года, г. София

Июль 2015 года, г. Москва

Примечания