Артур Конан Дойл

Нечистая сила

Arthur Conan Doyle

«Lot No. 249»

© ИП Воробьёв В. А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

* * *

Вряд ли кто объяснит причину страшного испуга Обэркомби Смита и ссоры Эдварда Бэллингейма с Вильямом Монгаузеном Ли. Правда, мы слышали самый подробный рассказ Смита, подтвержденный свидетельскими показаниями лакея Томаса Стайльса и более или менее вероятными умозаключениями доктора Петерсена и других компетентных людей, но может быть, все они в то время находились словно под гипнозом Смита, а последнего тоже особенно нельзя винить, потому что, как бы у человека на вид ни была здорова голова, каждое необычное расположение отдельных образований мозга, заключающееся преимущественно в неправильном расположении мозговых извилин, сказываются на субъекте в виде отступлений от нормы в умственной и нравственной сфере. Иначе, как прикажете объяснить заявление Смита и других, что средь бела дня, вдруг, явным образом был нарушен неизменный закон природы, да еще где, в таком центре света и высшей науки, как Оксфордский университет!

Человечество совершает свой жизненный путь по такой узкой и слабо очерченной тропинке природы, несмотря на все усердия с нашей стороны осветить ее наукой, нас на каждом повороте подстерегает столько самых неожиданных случайностей и всяких возможностей, что только очень уверенный и уравновешенный человек удержится от искушения и не свернет в сторону на одну из страшных, но привлекающих своим таинственным, фантастическим мраком неизвестности, боковых тропинок.

В одном из флигелей, так называемого, старого Оксфордского университета, в замечательно древней угловой башне, существует тяжелая, осевшая от времени арка, серые, потрескавшиеся от времени камни которой почти сплошь покрыты мхом, травой и плющом, как будто сама природа, снисходя к их старости, решила предохранить их от ветра и ненастной погоды. Из-под этой арки в первый, второй и третий этажи ведет винтообразная лестница с неровными каменными ступенями, истертыми ногами многих поколений людей, удостоившихся вкусить высшего образования и знания. Мирно и спокойно протекала жизнь по этой ветхой, крутой лестнице, оставив на ней слабые, едва заметные следы. Как силен и стремителен был поток молодой английской жизни, начиная с педантичных времен Плантагенета! И что осталось теперь от всех этих надежд, упований и лихорадочных стремлений? Несколько царапин резцом на разбросанных по кладбищам старого света камнях, да горсть трухи и пепла в гниющих гробах. А бесчувственная лестница и старая серая стена, испещренная трещинами, царапинами и другими девизами жизни, подобно фантастическому калейдоскопу, рисуют в нашем воображении сцены из жизни давно минувших дней.

В мае 1884 года, в небольших квартирах, выходивших на три площадки этой лестницы, жило двое молодых людей. Каждая квартира состояла из одной только комнаты, служившей и гостиной, и спальней. В партере жил лакей Томас Стайльс, прислуживавший студентам, а в соседней с ним не то комнате, не то коморке сохранялся уголь для печей. В том же этаже, по правую и левую сторону, тянулся целый ряд аудиторий и лабораторий, так что обитатели этой старой башни могли пользоваться для своих занятий полным уединением. В то время, о котором идет теперь речь, в верхнем этаже жил студент Смит, а под ним во втором этаже Эдвард Бэллингейм.

Был чудный весенний вечер. Обэркомби Смит лежал, развалясь в кресле, протянув ноги на решетку камина, и курил трубку. По другую сторону камина в таком же кресле и в такой же позе лежал его старый школьный товарищ Джефри Гисти. Оба студента были одеты в спортивные фланелевые рубашки, короткие трусы и чулки.

Достаточно было взглянуть на их энергичные, мужественные, загорелые лица, чтобы сразу причислить к разряду людей, увлекающихся спортом. Действительно, Гисти был даже командором гички, которая неоднократно брала первые призы на гребных гонках.

Положим, Смит греб искуснее своего товарища, но приближение экзаменов заставило его забросить на некоторое время спорт и только для моциона уделять несколько часов времени физическому труду. Оба студента очень хорошо и очень давно знали друг друга, а потому никто не старался занимать друг друга, оба погружены были в свои размышления и общее молчание нисколько их не стесняло.

– Выпей виски! – промолвил наконец Смит, выпуская изо рта клубы дыма. – Шотландский стоит на столе, а если хочешь ирландский, так достань из шкафа.

– Нет, спасибо, я тренируюсь перед гонкой, и потому ничего теперь не пью, – ответил Гисти. – Я тоже во время экзаменов ничего не пью, – сказал Смит.

Гисти наклонил голову в знак одобрения, и они снова замолчали.

– Скажи, пожалуйста, Смит, ты знаком со студентами, живущими этажом ниже? – вдруг спросил Гисти.

– Как тебе сказать! – ответил Смит. – При встрече раскланиваемся, иногда разговариваем, но близко не знакомы.

– Гм! – пробурчал Гисти, – и правильно делаешь. Не советую тебе с ними сходиться. Собственно, против Монгаузеном я ничего не имею.

– Это который? Худой, бледный?

– Да, против него, повторяю, я ничего не имею. Но дело в том, что нельзя быть с ним знакомым, чтобы не познакомиться с Бэллингеймом.

Смит поднял брови и удивленно посмотрел на товарища.

– Тебя это удивляет? – спросил последний. – По чистой совести тебе говорю, не дай Бог иметь дело с этим господином.

– Да отчего же? Что он пьяница, картежник, хвастун? Ты, кажется, раньше не был так строг к этим людским слабостям?

– Ну, значит, ты совсем его не знаешь. Неужели ты не замечал, что в его лице есть что-то демоническое и гадливое? Стоит мне встретиться с ним, чтобы на весь день испортить себе настроение. По-моему, он или до мозга костей пропитан пороком, или страдает от увеличенной печени. И в то же время он очень неглупый господин. Говорят, он чуть ли не самый способный студент в университете.

– Медик или филолог?

– Восточник. Недавно мой хороший приятель Чиллингфор встретился с ним в Индии. Поверишь ли, он и там сумел акклиматизироваться и приводил всех туземцев в дикий восторг. Они готовы были целовать ему руки, ноги и оказывать божеские почести. С арабами он говорил, как урожденный араб, с евреями на чистом еврейском языке, даже с индусами объяснялся совершенно свободно. В самых диких и пустынных местах Индии, на высоких уединенных скалах сидят закоренелые буддисты отшельники, проводящие жизнь в самосозерцании, стремящиеся добиться вечного покоя в Нирване. Они избегают людей и, если кто-нибудь осмелится приблизиться к ним, плюют ему в лицо. Но мой приятель был очевидцем, как эти фанатики встретили Бэллингейма. Едва он приблизился к ним и успел открыть рот, как они, дрожа всем телом, вскочили со своих мест и пали перед ним ниц. Бэллингейма же такое поведение нисколько не удивило. Он принял это как нечто должное и разговаривал с ними, как повелитель. Не правда ли, нельзя не подивиться таким успехам молодого студента, да еще первокурсника?

– Отчего ты говоришь, что Бэллингейм и Монгаузен – два нераздельных существа?

– Очень просто, Бэллингейм с его сестрой Эвелиной… Мне ужасно ее жалко! Такая красивая, славная барышня и вдруг вручает свою судьбу такому негодяю. Брр! Странная пара! Точно жаба с голубкой.

Смит ехидно улыбнулся и стал выколачивать пепел из своей трубки.

– Однако, как ты откровенно открываешь свои карты! – сказал он. – Никогда не думал, что ты способен завидовать. Теперь я понимаю, отчего ты так не симпатизируешь Бэллингейму.

– Ничего подобного! – ответил горячо его приятель. – Я великолепно знаю эту девушку, и потому не могу равнодушно относиться к такому необдуманному и прямо безрассудному с ее стороны шагу. Ты себе представить не можешь, какой это скверный человек! Да зачем далеко ходить? Вот тебе пример. Ты наверно помнишь его историю с Нортоном?

– Как же я могу ее помнить, если только в прошлом году поступил в ваш университет?

– Прошлой весной мы с большой компанией отправились на прогулку вдоль реки. Ты наверно знаешь эту узкую тропинку. Накануне был сильный дождь, и потому по обе стороны ее стояли целые лужи грязи. Пришлось идти гуськом. Впереди всех шел Бэллингейм и тут-то и отличился. Навстречу нам шла старушка – торговка с большой корзинкой, кажется, яблок. Бэллингейм вместо того, чтобы уступить ей дорогу, без всякого стеснения толкнул ее с тропинки в грязь. На что Нортон, всегда очень спокойный человек, но и тот возмутился таким подлым поступком. Он заметил это Бэллингейму, последний ответил ему дерзостью, слово за слово, и дело кончилось дракой. Нортон отдул Бэллингейма и с тех пор они сделались злейшими врагами. Однако уже одиннадцать часов, мне пора домой!

– Куда ты? – остановил его Смит. – Выкури еще одну трубку.

– Нет, не могу. Я тренируюсь для гонки, сам знаешь, какой в это время надо вести правильный образ жизни! Можно взять твой череп? Этот Вильямс уже целый месяц держит мой скелет и не отдает.

– Пожалуйста, бери, – ответил Смит, – только заверни в бумагу.

– Что за нежности, и так донесу! Ну, спокойной ночи, не забудь мой совет насчет твоих соседей.

Лишь только Гисти со своим анатомическим сокровищем исчез за дверью, Смит придвинул кресло к письменному столу и сейчас же, углубился в большую толстую книгу с иллюстрациями из того невидимого, внутреннего царства, которым уже столько веков, не зная почему, зачем и по каким предвечным законам правит человечество. Смит только недавно поступил в Оксфордский университет на медицинский факультет, но в медицине был далеко не новичок, так как уже четыре года изучал анатомию в Глазго, проходил курс медицинских наук в Берлине и сюда приехал только подготовиться к последнему выпускному экзамену. Своим волевым подбородком, высоким лбом и классическими, немного строгими, чертами лица он производил впечатление человека, который хотя и не отличается блестящими, гениальными способностями, но своей настойчивостью, терпением и упорством в конце концов завоюет заметное место в медицинском мире. Такие люди никогда не остаются в тени и без труда выделяются, особенно среди большинства посредственных шотландцев и тугодумов северных германцев. Смит уже хорошо зарекомендовал себя в Глазго, в Берлине и теперь вполне мог рассчитывать на такой же успех в Оксфорде.

Уже около часа сидел он, не отрываясь от книги; часовая стрелка приближалась к двенадцати, как вдруг до его слуха донесся резкий звук, напоминающий вырывающийся со свистом из груди умирающего хрип. Смит положил на стол книгу и стал прислушиваться. Ни рядом, ни наверху над ним никто не жил, так что этот звук мог доноситься только снизу, где жил тот студент, о котором так дурно отзывался Гисти. Он совсем почти не знал Бэллингейма, знал только, что он толстый, бледный и очень усидчивый человек. Последнее качество как будто служило между ними тайной связью. Смиту всегда было приятно сознавать, что не только он сидит до рассвета над книгой и что поблизости находится человек, который так же равнодушен ко сну, как и он.

Нехорошая аттестация Гисти не настроила его враждебно к Бэллингейму. Он отлично знал, что Гисти хороший, но грубоватый, невоздержанный, вспыльчивый, увлекающийся, с чересчур преувеличенными понятиями о рыцарской чести человек. Такие неуравновешенные люди очень часто судят о характере человека по его наружному облику, забывая, что главное влияние на нравственную природу людей оказывают физиологические процессы. Вот почему Смит, обладающий более светлым умом, чем его приятель Гисти, не придавал большого значения довольно нелестной оценке живущего под ним соседа.

В комнате воцарилась тишина, и Смит собирался уже приняться за прерванное занятие, как внизу снова раздался крик человека, который казалось чего-то сильно испугался и похоже даже упал в обморок.

Смит вздрогнул, уронил на пол книгу и, вскочив со стула, побежал к двери. Только что-то по-настоящему ужасное могло нарушить обычную тишину старой башни и встревожить ее скромных обитателей. Выскочив на площадку, он на минуту остановился в нерешительности. Следует ли ему вмешиваться в дела почти совсем незнакомого человека? К тому же он от природы ненавидел всякие скандалы и истории. Но его размышления сейчас же были прерваны быстрыми шагами бегущего по лестнице, бледного как полотно, Монгаузен-Ли.

– Идите, идите скорее! – кричал он задыхающимся голосом. – Бэллингейм умирает! Несмотря на странный случай, приведший Смита в квартиру его соседа, он не мог не обратить внимания на странную обстановку комнаты, служившей, очевидно, и спальней, и рабочим кабинетом, которая скорее походила на музей, чем на квартиру студента. Вся она была заставлена старинными вещами, вывезенными из Египта и Дальнего Востока. По углам стояли высокие человеческие манекены, увешанные восточным оружием, а, над ними на простых деревянных полках красовались изображения божков, будд, бурханов, наконец, древние египетские божества в виде различных животных, высеченных из голубой ляпис-лазури. Из каждого угла, из каждой ниши в стене выглядывали озирисы, изиды, гарусы, между тем как недалеко от двери подвешенный на двух петлях красовался верный сын старого Нила, огромный крокодил с широко раскрытой пастью.

Посредине стоял большой четырехугольный стол, заваленный различными бумагами, склянками, бутылками и сухими листьями какого-то южного растения, похожего на пальму. Все эти предметы были, очевидно, нарочно сдвинуты в одну кучу на край стола, чтобы очистить место для деревянного ящика с мумией. Этот отвратительный, потемневший от времени предмет наполовину был вынут из ящика, так что его костлявые руки лежали на столе.

Около этого странного саркофага, тут же на столе, лежала пачка больших желтых папирос; у стола же в кресле сидел сам хозяин этой комнаты. Откинув назад голову, он с ужасом смотрел широко открытыми, выпученными глазами на висевшего перед ним крокодила, посиневшие губы его судорожно вздрагивали при каждом вздохе.

– Он умирает! – воскликнул Монгаузен Ли, вбегая в комнату.

– Ему не так плохо, как вам кажется – заметил студент медик. – Возьмите его за ноги. Давайте, перенесем его теперь на диван. Только уберите сначала оттуда всю эту дрянь. Поверьте, он сейчас же оправится, лишь только мы расстегнем ему воротник и дадим немного воды. Что с ним случилось?

– Не знаю, право. Я сам прибежал на его крик и сейчас же позвал вас. Очень любезно с вашей стороны, что вы согласились мне помочь.

– Однако его сердце стучит, как пара хороших испанских кастаньет, – сказал Смит, приложив ухо к груди больного. – Должно быть, он чего-то очень испугался. Брызните на него водой. Какое же у него испуганное лицо!

Студент-медик был прав. В серых глазах его соседа Бэллингейма, неподвижно уставившимися в одну точку, можно было прочесть неподдельный ужас. Его и без того полное тело, казалось еще толще вследствие того, что кожа на нем обвисла и образовала массу больших и маленьких складок. Над бескровным лицом торчали ежом короткие рыжие волосы, а по бокам выдавались какие-то неестественно тонкие уши.

– Что за черт мог его так испугать? – спросил Смит.

– Мумия! – ответил Монгаузен.

– Мумия? Каким образом?

– Не знаю. Сколько раз я ему говорил не возиться с этой дрянью. Прошлой зимой с ним случилось то же самое. Тогда я тоже застал его в обморочном состоянии, перед ним же на столе, как и сейчас, красовалась мумия.

– Что он с ней делает?

– Видите ли, он ярый ориенталист. Его страсть проводить всевозможные исследования. И поверьте, никто лучше него во всей Англии не знает востока. Смотрите, он, кажется, начинает приходить в себя!

На мертвецки бледных щеках Бэллингейма стал появляться легкий румянец, и его веки зашевелились, словно парус под легким дуновением ветерка. Затем он сжал и снова разжал руки, испустил из груди глубокий вздох и, быстро подняв голову, стал озираться вокруг себя, точно соображал, где он и что с ним случилось. Вдруг взгляд его упал на мумию. Тогда он, как сумасшедший, подбежал к столу, бросил в ящик комода свернутый в трубку пергамент, повернул ключ в замке и так же быстро вернулся на диван.

– Что случилось? – спросил он наконец, вопросительно глядя на них. – Что вам надо?

– Ничего нам не надо, – ответил спокойно Монгаузен-Ли. – Из-за твоих глупостей пришлось только побеспокоить твоего соседа. Что бы я один стал с тобой делать?

– Ах, это Обэркомби Смит! – сказал Бэллингейм, пристально глядя на студента-медика. – Хорошо, что вы пришли. Какой же я дурак! Боже, какой я дурак!

С этими словами он опустил голову на руки и разразился истерическим смехом.

– Перестаньте! Слышите, перестаньте! – строго сказал Смит, тряся его за рукав.

– Ты совсем себе расстроил нервы, – заметил его товарищ, – ты обязательно должен прекратить эти ночные игры с мумиями, если не хочешь окончательно себя извести. Смотри, на что ты похож!

– Хотел бы я посмотреть, на что бы вы были похожи, если бы с вами то же случилось, что со мной, ответил Бэллингейм.

– Расскажи тогда, что произошло?

– Ах, ничего. Вы правы, эти ночные сидения с мумией ужасно расстраивают нервы. Теперь мне лучше. Только не уходите ради Бога, подождите несколько минуть, пока я совсем не оправлюсь.

– Здесь очень жарко, – заметил Ли, открывая окно и освежая комнату прохладным ночным воздухом.

– Вот бальзамическое растение, – сказал Бэллингейм, держа над стеклом зажженной лампы засушенные пальмовые листья.

Несколько секунд спустя листья задымились, и комната наполнилась сильным ароматическим запахом.

– Это священное растение, – продолжал Бэллингейм, – растение, которое на востоке имеет право употреблять одно только духовенство. Вы знаете, хоть немного, Смит, восточные языки?

– Ни одного слова.

Этот ответ, казалось, успокоил египтолога.

– Скажите, пожалуйста, – продолжал последний, – сколько приблизительно прошло времени с того момента, когда вы спустились вниз, и до тех пор, когда я пришел в сознание?

– Немного. Минуть пять, шесть.

– Я тоже думаю, что не больше, – ответил он, вздохнув с облегчением. – Однако, какая ужасно неприятная штука – это бессознательное состояние! Например, сейчас я не могу себе дать отчета, как долго продолжалось мое обморочное состояние – секунды или недели. Этот субъект, лежащий на столе, был похоронен при одиннадцатой династии, веков сорок тому назад; но, если бы природа снова вернула ему возможность говорить, наверно он стал бы нас уверять, что только что успел закрыть глаза. Знаете, Смит, это замечательная и единственная в своем роде мумия. Смит подошел к столу и с видом знатока стал рассматривать темную, сморщенную фигуру мумии. Несмотря на страшно исхудалое и сморщенное лицо, тонкие черты его были замечательно красивы; из глубоких впадин выглядывали два маленьких, все еще блестящих глаза. Кости обтягивала смуглая, покрытая желтыми пятнами кожа и длинные пряди черных волос спускались за уши. Два тонких, длинных, как у крысы, зуба выдавались наружу и впивались в иссохшую нижнюю губу. Сжатые кулаки придавали всей этой скорченной фигуре грозный вид; большие ребра сильно выдавались на исхудалом теле, по средине живота сохранился рубец от ножа бальзамировщика; ноги были забинтованы крепкими желтыми бандажами. На теле и в ящике лежали насыпанные кусочки ароматного мура и кассия.

– Я не знаю, как его зовут, – сказал Бэллингейм, нежно проводя рукой по лицу мумии. К сожалению, на саркофаге от времени стерлась надпись. Он значился на аукционе, где я его приобрел, под номером 249, так что волей-неволей иначе не приходится его называть. Вы видите, внизу на ящике проставлен этот номер.

– В свое время это верно был очень видный мужчина, – заметил Обэркомби Смит.

– Не только видный, а прямо великан. Ведь его мумия имеет в длину шесть футов и семь дюймов; знаете, для такой низкорослой расы, как были египтяне – это ужасно много. А посмотрите, какая у него кисть!

– Да, по всей вероятности, он не мало перетаскал камней для пирамид, – вставил свое замечание Монгаузен-Ли, с отвращением всматриваясь в глаза скрюченной мумии.

– Не бойся! – сказал со смехом Бэллингейм. – Этот господин теперь безопасен, он прекрасно замаринован в патроне. А это лучшее доказательство, что он принадлежал к привилегированному сословию. Простых смертных начиняли солью и горной смолой. Вообще хорошее бальзамирование стоило очень дорого, по крайней мере, семьсот тридцать фунтов на наши деньги. Да, наш приятель принадлежал к благородному классу людей и, должно-быть, был богат. А что вы скажете, Смит, насчет этой надписи на ногах?

– Я же вам говорил, что не знаю ни одного восточного языка, – ответил Смит.

– Правда, я и забыл. Здесь должно быть начертано имя бальзамировщика. Видно он был большой знаток своего дела. Интересно знать, какая современная работа могла бы просуществовать столько лет!

Он старался говорить непринужденно и свободно, но от опытного глаза Обэркомби Смита не ускользнуло, что его собеседник не вполне еще оправился от испуга. Его руки и нижняя губа дрожали, а взор испуганно скользил по мрачной мумии. Тем не менее в его голосе и движениях проглядывало какое-то торжество. Глаза его сияли странным блеском и походка, когда он шагал по комнате, была твердая и уверенная. В общем он производил впечатление человека, перенесшего какое-то ужасное тяжелое испытание, благодаря которому тем не менее рассчитывал достичь трудной цели.

– Надеюсь, вы не уходите еще? – воскликнул Бэллингейм, когда Смит поднялся с дивана. При одной мысли, что он останется один, страх опять вернулся к нему, и потому он удержал Смита за рукав.

– Да, мне пора идти, – сказал последний, – у меня еще очень много работы. Теперь вы совсем оправились. Советую вам однако при ваших расшатанных нервах бросить на время эти эксперименты с мумиями.

– Какой вздор! С моими нервами все в порядке. Как будто мне впервые приходится иметь дело с мумиями!

– Ты же сам жаловался, что последнее время тебе сильно нездоровится! – заметил Монгаузен.

– Что правда, то правда. Надо будет попринимать какое-нибудь успокоительное средство или пройти курс лечения электричеством. Ты останешься со мной, Ли?

– Если хочешь, могу остаться с тобой, – ответил последний.

– Знаешь, что? – сказал Бэллингейм после некоторого раздумья. – Я лучше пойду к тебе и буду спать на диване. Прощайте, Смит! Простите, ради Бога, что вас побеспокоил.

Новые знакомые пожали друг другу руки, после чего студент медик ушел от своих соседей и, медленно поднимаясь к себе по железной винтовой лестнице, слышал, как внизу щелкнул ключ в замке и как два приятеля стали спускаться в нижний этаж по той же лестнице.

Таким странным и неожиданным образом произошло знакомство между Эдуардом Бэллингеймом и Обэркомби Смитом, знакомство, которое последний не имел ни малейшего желания продолжать. Но Бэллингейм, очевидно, был совершенно другого мнения, потому что постоянно находил какие-нибудь дела к своему серьезному, необщительному соседу и был так предупредительно мил и любезен с ним, что только очень грубым или невежливым поступком можно было бы его отвадить от себя.

Например, он раза два приходил благодарить Смита и извиняться за причиненное ночью беспокойство, затем постоянно забегал к нему то за книгами, то за бумагой. В общем ничего в этом удивительного не было, потому что между двумя соседями, холостыми студентами, такие отношения почти что неизбежны. Как бы то ни было, Смит нашел его очень начитанным человеком, со строгими католическими взглядами и замечательной памятью. Неприятное первое впечатление, которое он производил на всех своей довольно отталкивающей внешностью, скоро сглаживалось, благодаря его манере и умению хорошо и просто говорить. Таким образом Смит очень скоро изменил о нем свое мнение, стал находить его очень приятным собеседником и даже сам время от времени навещал его. Но чем больше Смит присматривался к своему новому знакомому, тем больше приходил к убеждению, что Бэллингейм, хотя и умный, но довольно неуравновешенный человек; более того, порой казалось что он немного не в себе.

Так, иногда он разражался высокопарной, пламенной речью о возвышенных материях, которая совершенно не гармонировала с его простыми, даже вульгарными взглядами на жизнь.

– Как приятно сознавать в себе великую мощь! – восклицал он. – Как приятно чувствовать, что ты можешь руководить великими силами добра и зла, быть ангелом хранителем для одних и в то же время мстительным демоном для других!..

И после этого моментально переводил разговор на какую-нибудь самую обыденную пошлую тему.

– Вы знаете, Ли очень хороший товарищ, честный малый, но ужасная мямля. Он не может быть товарищем для человека с широким кругозором и большими амбициями. Мы с ним не можем сойтись.

Подобные сентенции очень часто выслушивал Смит, глубокомысленно куря свою трубку, время от времени из вежливости кивая головой в знак согласия и в то же время думая, что его собеседнику необходим строгий режим и лечение свежим воздухом.

Еще одна странность Бэллингейма подтверждала мнение Смита, что у его нового знакомого не все дома: он часто говорил сам с собою. Смит, как мы говорили, очень поздно ложился спать, и вот, сидя за книгой иногда до двух, до трех часов ночи, он явственно слышал то громкий разговор, то сдавленный шепот в квартире Бэллингейма, хотя кроме хозяина в такой поздний час там не могло быть никого постороннего. Смит не раз пытался обсудить это с Бэллингеймом, но тот всегда уходил от разговора и имел страшно сконфуженный вид.

От наблюдательного взора Смита не могло укрыться, что его странный товарищ придает этому обстоятельству гораздо больше значения, чем стоило бы. Кроме Смита, который, не мог не верить собственным ушам, ненормальность Бэллингейма замечал еще старый, испещренный морщинами Том Стайльс, Бог знает как давно прислуживавший студентам в этой башне.

– Как вы думаете, сэр, – говорил он Смиту, приходя к нему по утрам прибирать комнату, – мне кажется, мистер Бэллингейм не совсем здоров?

– Вы говорите, он не здоров, Стайльс?

– Мне кажется у него не все в порядке с головой, сэр.

– Почему вы так решили?

– Ох, сэр, он так изменился за последнее время. У него такая странная привычка говорить у себя в комнате с самим собою. Вообще он не такой хороший господин, как вы или мистер Гисти. Я думаю, он вам очень надоедает. Не знаю, что и делать с ним, сэр.

– О чем вы, Стайльс, так беспокоитесь? Пускай говорит себе на здоровье, коли ему так нравится.

– Ох, сэр, вы не знаете, как я люблю всех моих молодых джентльменов. Сердце у меня обливается кровью, когда я вижу, что с ними что-нибудь случилось. Что же я скажу их родителям? Кроме того, сэр, одному вам я скажу по секрету, потому что знаю, какой вы хороший господин. Ведь у него в квартире кто-то ходит, даже когда никого там нет и дверь заперта снаружи на ключ. – Какие глупости, Стайльс, – ответил Смит.

– Вот вы говорите, сэр, что глупости, а я не раз слышал своими собственными ушами и меня никто в этом не разубедит.

– Ужасный вздор!

– Как вам будет угодно, сэр, – ответил обиженный старик. – Я буду внизу; пожалуйста, позвоните, когда вам что-нибудь понадобится.

Вера старика в присутствие нечистой силы в старой башне не могла не рассмешить Смита. Однако маленький инцидент, произошедший несколько дней спустя после этого разговора, глубоко врезался в память Смита и заставил его серьезнее отнестись к словам Стайльса.

Однажды Бэллингейм, поздно вернувшись домой, зашел к Смиту и увлек его интересным рассказом про каменные могилы святого Хасана в Верхнем Египте. Вдруг Смит, обладавший замечательно тонким слухом, совершенно ясно услышал, как хлопнула дверь в нижнем этаже.

– К вам кто-то пришел или ушел от вас, – сказал Смит.

Бэллингейм вскочил со стула с видом человека, который не то не верит услышанному, не то страшно испуган.

– Не может быть, – наконец произнес он, немного оправившись от волнения, – я уверен, что запер дверь. Никто не мог ее открыть.

– Слышите, кто-то поднимается по лестнице, – снова сказал Смит.

Бэллингейм, как сумасшедший, выскочил из комнаты, с шумом захлопнул за собою дверь и стал быстро спускаться по лестнице. Смит внимательно прислушивался ко всему, происходившему внизу, слышал, как Бэллингейм остановился приблизительно на середине лестницы, с кем-то пошептался, потом подошел к своей двери, нарочно громко отпер и запер ее ключом и вернулся обратно в комнату Смита. Он был страшно бледен, хотя и старался скрыть свое беспокойство.

– Пустяки, – начал он, опускаясь в кресло. – Это моя собака лапами открыла себе дверь. Удивляюсь, как это я забыл запереть ее на ключ.

– У вас есть собака? – спросил Смит, с удивлением глядя прямо в глаза смущенному собеседнику.

– Да, я недавно ее приобрел, но думаю отдать обратно, так как она причиняет мне ужасно много беспокойств.

– Вы правы, – ответил саркастически Смит. – Такую собаку, которая сама открывает двери, нельзя держать дома.

– Не в этом дело. Это очень дорогая собака, и я боялся, чтобы Том Стайльс как-нибудь не выпустил ее на улицу.

– Знаете, я очень люблю породистых собак и кое-что в них смыслю, – ответил на это Смит, продолжая испытующе смотреть на своего собеседника. – Покажите мне ее, пожалуйста!

– Хорошо, только не сейчас, так как я тороплюсь на свидание. Если ваши часы верны, то я уже опоздал почти на четверть часа. Простите, что не могу исполнить вашу просьбу. До свиданья! С этими словами он быстро схватил со стола свою шляпу и вышел из комнаты. Но, несмотря на так называемое свидание, он вернулся прямо к себе в комнату и, как отлично слышал Смит, запер за собою дверь на ключ.

Этот инцидент произвел на студента-медика очень неприятное впечатление. Бэллингейм без сомнения врал ему и притом врал, как человек, у которого есть очень серьезное основание скрывать правду. Смит знал, что у его соседа нет никакой собаки, к тому же и шаги, которые он слышал на лестнице, не могли принадлежать никакому животному. В таком случае, кто же это мог быть? Не мог же Смит согласиться со старым Стайльсом, что в комнате Бэллингейма завелась нечистая сила! Уж не женщина ли это? Если это так, то Бэллингейм страшный нахал и притом сильно рискует, так как если подобный поступок дойдет до слуха начальства, его непременно выгонять из университета. Придя к такому заключению, Смит решил прекратить общение с Бэллингеймом и засел за свои книги.

Но, очевидно, ему не суждено было в эту ночь спокойно поработать. Едва он успел собраться с мыслями и отыскать то место в книге, на котором остановился, как к нему в комнату вбежал его приятель Гисти.

– Опять за книгами! – воскликнул он, бросаясь в свое любимое кресло. – Что за человек! Признайся, что ты не перестал бы корпеть над книгами, даже если бы весь Оксфорд разрушило землетрясением! Ну, да Бог с тобой! Мешать тебе не буду; две, три затяжки и я испаряюсь.

– Есть какие-нибудь новости? – спросил флегматично Смит, откладывая в сторону книгу.

– Ничего особенного. Вильсон играл против одиннадцати „фуксов» и выиграл 70 партий. Теперь они снова составляют против него коалицию и будут играть с ним вместо Бэддикомба, который проиграл в чистую.

Смит очень внимательно слушал приятеля, так как сам увлекался спортом.

– Ах, да, – продолжал Гисти. – Ты слышал, что случилось с Нортоном?

– Нет.

– Как же, ведь на него было покушение.

– Покушение?

– Да, когда он шел по Хай Стриту шагах в ста от Ольдских ворот.

– Но кто же?

– В том-то и штука. Гораздо правильнее спросить, «что», а не кто, напал на него. Нортон твердо убежден, что это не было человеческое существо, и я готов с ним согласиться, так как человек не мог оставить такие следы на шее.

– Вот это да! Кто же это напал на него? Какое-нибудь привидение? – и с этими словами Смит иронически засмеялся.

– Конечно, нет! За кого ты меня принимаешь? Но отчего ты не допускаешь мысли, что, например, из зверинца убежала обезьяна, которая теперь блуждает в наших краях и пошаливает. Для меня не новость, что Нортон ежедневно, в один и тот же час, возвращается домой одной и той же дорогой, по обе стороны которой растут большие развесистые деревья. С ветви одного из этих деревьев и прыгнуло, по мнению Нортона, это чудовище, обладающее замечательно крепкими, прямо стальными руками. По словам Нортона, он сразу потерял сознание и чувствовал только, как пара отвратительных холодных рук все сильнее и сильнее сжимала его горло. На крик его прибежали какие-то молодые люди, и тогда это странное существо с ловкостью кошки перепрыгнуло через забор и быстро скрылось в темноте. Нортон настолько растерялся, что не успел даже рассмотреть, что за чудовище это было. Как бы то ни было, этот инцидент сильно подействовал на Нортона. Сейчас он просто неузнаваем.

– Проделки какого-нибудь хулигана! – процедил сквозь зубы Смит.

– Возможно. Хотя Нортон категорически заявляет, что это был не человек. Воображаю, как обрадуется твоей сосед, когда узнает эту новость. Ведь он страшно зол на Нортона и не принадлежит к тем людям, которые скоро забывают обиды. Но послушай, голубчик, что с тобой?

– Ничего, – поспешно ответил Смит.

И с этими словами вскочил со стула и нервно зашагал по комнате с видом человека, которому внезапно пришла на ум очень неприятная мысль.

– Прости, голубчик, – сказал Гисти, – я не знал, что тебе так неприятен разговор про Бэллингейма. Кстати, говорят, ты с ним познакомился и даже близко сошелся?

– Познакомиться не значит сойтись, – ответил сумрачно Смит, – он заходил ко мне несколько раз и больше ничего.

– Конечно, это твое дело. Ты не маленький, чтобы тебе давать советы. Ли славный малый, а вот насчет этого авантюриста Бэллингейма, мне кажется, тебе скоро придется разочароваться. Кстати не забудь, что в следующую среду я участвую в гонках. Ты обещал прийти посмотреть. До свиданья, мой друг!

Лишь только Гисти скрылся за дверью, Смит отложил в сторону трубку и засел за книги. Но несмотря на все старания, несмотря на всю недюжинную силу воли, никак не мог сосредоточиться на изучаемом предмете. Его мысли неотвязно возвращались к человеку, который жил под ним, и к витавшей над ним ужасной тайне. Странное нападение на Нортона, его ссора с Бэллингеймом – все это, казалось, имело между собою тесную связь, но она была настолько бездоказательна и призрачна, что не могла составлять явной улики против человека.

– Черт его побери! – воскликнул наконец Смит, в сердцах швыряя от себя книгу. – Который день я не могу из-за него заниматься! Надо прекратить с ним всякое общение.

* * *

Прошло десять дней, в течение которых Смит так прилежно занимался, что ничего не слышал про своих соседей. Бэллингейм заходил к нему несколько раз, но так как дверь всегда была заперта на ключ, а Смит не отзывался на стук, то он уходил ни с чем, должно быть, ругая в душе своего необщительного соседа. Но однажды, когда Смит, спускаясь по лестнице, проходил мимо комнаты Бэллингейма, его дверь с шумом отворилась и оттуда выскочил с горящими глазами Монгаузен-Ли, а за ним и сам хозяин с красным, перекосившимся от злобы лицом.

– Жалкий дурак! – шипел Бэллингейм. – Ни на что неспособный человек! Смотри, чтобы тебе не пришлось в этом горько раскаиваться!

– Возможно! – отвечал, задыхаясь, Ли. – Я уже один раз сказал, что между нами все кончено, и повторять не стану. Можешь приберечь для кого-нибудь еще свои штуки!

– Да, но помни, что ты дал слово!

– Я хозяин своего слова! Но все-таки Ева никогда не будет во власти такого негодяя, как ты. Она сделает то, что я ей скажу. Пожалуйста, чтобы твоей ноги больше не было в нашем доме. Смит невольно оказался свидетелем этой крупной размолвки, но, боясь быть замешанным в дальнейшую ссору, которая могла произойти между двумя товарищами, поспешил спуститься вниз и выйти на улицу. Должно-быть, ссора имела серьезные основания, раз Ли отказал Бэллингейму от дома и не позволил ему ухаживать за своей сестрой. Смит вспомнил, как Гисти сравнил Бэллингейма с жабой, ухаживающей за невинной голубкой, и в душе порадовался такому исходу сватовства Бэллингейма. Но какая могла быть причина такой серьезной ссоры и какую такую тайну Монгаузен Ли не имел права выдавать? Эти вопросы не давали Смиту покоя.

В этот день должно было состояться состязание между Гисти и Муненом. Масса народу стекалась к берегам реки Айсис. Яркое майское солнце светило на безоблачном небе, огромные ивовые деревья бросали черные тени на желтую песчаную дорогу, по обе стороны которой торчали низенькие, серые домики, а вдали над этим веселым, деревенским ландшафтом покровительственно возвышались две мрачные башни «almae matris» с узкими окнами, где провели лучшие годы своей юности тысячи молодых людей. Степенные профессора в длинных черных сюртуках, посредники предстоящего состязания по гребле, бледнолицые студенты, загорелые атлеты – спортсмены в разноцветных фланелевых рубашках – все, весело болтая, спешили к голубой реке, быстро катившей свои воды среди зеленых оксфордских лугов.

Опытный в вопросах спорта, сам заядлый спортсмен, Смит выбрал место, где, по его мнению, должна была произойти самая интересная, решительная борьба между противниками – гребцами. До него донесся отдаленный крик, свидетельствовавший о том, что гребцы стартовали, одобрительные крики стоявшей на берегу толпы, наконец мерные, сильные удары весел по воде. Вскоре на повороте реки показались и сами лодки. В первой под № 34 сидел Гисти, который тяжело дышал и ежеминутно оглядывался назад, а за ним на расстоянии одной лодки мчался Мунен. Смит прокричал браво своему молодцу приятелю, который никак уже не мог проиграть, посмотрел на часы и собирался уже идти домой, чтобы продолжать прерванные занятия, как почувствовал, что кто-то тронул его сзади за плечо. Обернувшись, он увидел стоявшего позади него Монгаузена Ли.

– Я вас издали узнал, – начал он застенчиво. – Не можете ли вы уделить мне полчаса времени, я хотел бы с вами поговорить. Вот моя обитель. Я живу там с Гаррингтоном. Зайдем ко мне, выпьем чашку чаю.

– Я только что собирался идти домой, – ответил Смит, – мне страшно много еще осталось зубрить. Но, если позволите, я с удовольствием зайду к вам на несколько минут. Я пришел сюда исключительно ради Гисти.

– И я тоже. Не правда ли, как он артистично греб? Куда Мунену до него! Заходите. Конечно, это не очень комфортабельное жилище, но летом здесь великолепно работается.

Они вошли в большой, квадратный, чисто выбеленный домик с зелеными дверьми и такими же ставнями, с большими деревенскими воротами, отстоявший шагах в пятидесяти от берега реки. Внутри в большой комнате, служившей рабочим кабинетом, была простая, но удобная обстановка: большой деревянный стол, такие же простые полки для книг, на стенах несколько дешевых олеографий. На столе стоял чайный прибор, а на спиртовке кипел большой металлический чайник.

– Пожалуйста, присаживайтесь. Вы курите? – предложил любезный хозяин. – Позволите вам налить чашку чаю? Как мило с вашей стороны, что вы зашли ко мне. Я знаю, что вы очень заняты, и потому-то советовал бы вам переменить квартиру.

– Зачем? – спросил удивленно Смит, выпрямившись на стуле с зажженной спичкой в одной руке и папиросой в другой.

– Вам, конечно, покажется странным и даже смешным, но я не могу объяснить вам причину подобного совета, так как я связан честным словом и клятвой, ах, ужасной клятвой. Об одном я вас должен предупредить, что Бэллингейм не безопасный сосед.

– Опасный сосед? Но почему?

– Ах, этого я не могу сказать. Послушайтесь моего совета и переезжайте куда-нибудь в другое место. Я с ним сегодня страшно поругался. Вы спускались в то время по лестнице.

– Да, я видел, как вы от него выскочили.

– Это ужасный негодяй, Смит! Вот все, что я могу вам про него сказать. Я разочаровался в нем и стал недоверчиво к нему относиться с той ночи, когда он упал в обморок – помните, вы тогда приводили его в чувство? Сегодня он открыл мне такую вещь, от которой у меня волосы стали дыбом. Он рассчитывал сделать меня своим сообщником. И этот негодяй хотел жениться на моей сестре! Счастье, что он высказался сегодня.

– Все это очень хорошо, – заметил серьезно Смит, – но, по-моему, вы или ничего не знаете, или знаете очень мало.

– Я вас только предостерегаю, а там поступайте, как знаете.

– Если есть серьезные основания, никакие обещания не могли бы удержать меня открыть страшную тайну. Неужели я не предупрежу, если буду знать, что злоумышленник хочет взорвать кого-нибудь динамитом.

– Да, но я не в силах предотвратить этого, и потому считаю своим долгом предостеречь вас. – От кого и чего предостеречь?

– От Бэллингейма.

– Послушайте, ведь это ребячество! У меня положительно нет никаких оснований кого-нибудь бояться.

– Можете не бояться, но из благоразумия должны переменить квартиру. Я не говорю, что Бэллингейм злоумышляет лично против вас, нет, только утверждаю, что он очень опасный сосед.

– В таком случае, поверьте, я знаю больше, чем вы думаете, – ответил Смит, пристально глядя в глаза Монгаузену; я даже знаю, что Бэллингейм не один живет в своей квартире.

– Вы знаете, с кем? – воскликнул Ли, вскакивая со стула.

– Какая-то женщина, – ответил спокойно Смит. Монгаузен снова опустился на стул.

– Я нем как рыба, – сказал он, – и больше не скажу ни слова.

– Это ваше право, а с моей стороны было бы непростительной слабостью и трусостью бросать комнату, к которой я привык и обжился, только потому, что, как вы говорите, Бэллингейм может причинить мне какую-нибудь неприятность. Поживем, увидим, а пока до свиданья, желаю вам всего хорошего.

Был чудный, тихий весенний вечер. Смит быстро шел по дороге, направляясь к своей уединенной башне, время от времени вдыхая полной грудью свежий, ароматный воздух и посмеиваясь в душе над Ли, который показался ему в этот день добрым, но чересчур наивным юношей.

Как бы не был занят Смит, он всегда позволял себе одно маленькое развлечение. Два раза в неделю, по вторникам и пятницам, он отправлялся пешком в Фарлингфорд, находящийся милях в двух от Оксфорда, где жил доктор Петерсен. Последний был давним приятелем старшего брата Смита Фрэнсиса; жил он очень хорошо, держал в погребе недурные вина, курил хорошие сигары и был очень приятным собеседником. Два раза в неделю студент-медик совершал свои прогулки по красивой тенистой дороге среди полей и лугов и проводил несколько приятных часов за стаканом доброго портвейна в разговорах с милым холостяком о всех последних новостях университетского мира, медицины и хирургии.

На следующий день после разговора с Монгаузеном, Смит закрыл книги довольно рано, около половины девятого: час, в который он обыкновенно отправлялся к своему приятелю. Перед самым уходом его взгляд упал на стол, на котором лежала книга Бэллингейма. Как бы ни был противен ему этот человек, Смит все-таки хотел остаться корректным до конца, и потому, взяв книгу, спустился вниз по лестнице и постучался в дверь своего соседа. Ответа не последовало. Тогда он нажал ручку замка, дверь оказалась не заперта. Довольный тем, что избежал неприятного разговора с хозяином, он поспешно вошел в комнату и положил книгу на письменный стол со своей визитной карточкой.

Лампа горела, но огонь был уменьшен. Тем не менее Смит отлично различил и висящего крокодила, и маленьких египетских божков с головами различных животных, и письменный стол, заваленный разными бумагами и засушенными листьями. Ящик из-под мумии стоял перпендикулярно, прислоненный дном к стене, но самой мумии в нем не было. В комнате не было ни малейших следов присутствия постороннего человека, и Смит стал уже сожалеть, что несправедливо обвинял Бэллингейма в неблаговидных поступках. Не мог же он в самом деле быть настолько неосторожен, чтобы не запирать на ключ дверь, если желал что-нибудь скрыть в своей комнате!

На винтовой лестнице, по которой спускался Смит, всегда было ужасно темно, так что ходить по ней надо было очень осторожно. Не успел Смит, выйдя из комнаты Бэллингейма, сделать несколько шагов, как вдруг почувствовал, что кто-то или что-то проскользнуло мимо него в темноте. Он не мог дать себе отчета, что это было. Он просто почувствовал то ли легкое движение воздуха то ли слабое прикосновение к своему локтю, но был твердо уверен, что кто-то прошел мимо него. Смит остановился и стал прислушиваться. На дворе и в трубах старой башни завывал ветер, но больше ничего не было слышно.

– Это вы, Стайльс? – спросил он слегка дрогнувшим голосом.

Ответа не последовало, и на лестнице все было тихо. Должно быть, сквозняк, успокаивал себя Смит, зная, что в старой башне такая масса щелей, что отовсюду дует; тем не менее он был твердо убежден, что слышал подле себя чьи-то шаги. Не желая больше оставаться в этом мрачном месте, он быстро сбежал по лестнице и вышел во двор, но сейчас же снова должен был остановиться, так как увидел бегущего к нему навстречу человека.

– Это ты, Смит?

– Как видишь, Гисти, – ответил студент-медик.

– Ради Бога бежим скорее! Молодой Ли утонул! Сейчас с ним Гаррингтон. Я бегал, бегал и нигде не мог найти доктора.

– У тебя есть бренди?

– Нет.

– Подожди меня здесь. У меня на столе стоит целая бутылка.

С этими словами Смит стремглав побежал к себе наверх, схватил со стола бутылку и также быстро стал спускаться по лестнице, но, пробегая мимо комнаты Бэллингейма, остановился как вкопанный. Дверь, которую он собственноручно запер за собою, теперь была открыта. Лампа горела по-прежнему, и тусклый свет ее падал на деревянный ящик, прислоненный к стене. Три минуты тому назад он был пуст, Смит мог дать голову на отсечение, что это было именно так, теперь же там лежал его ужасный обитатель со смуглым, морщинистым лицом, обращенным к двери. Мумия лежала совершенно неподвижно, но Смит ясно различил в ней остатки слабой жизни, ибо в противном случае не могли бы гореть таким диким огнем ее маленькие глаза, словно светящиеся угли, выглядывающие из глубоких глазных впадин. Смит настолько был поражен и потрясен этим страшным видением, что, замерев, стоял как вкопанный, устремив глаза на ящик с мумией, до тех пор, пока снизу не раздался громкий голос его товарища.

– Куда ты запропастился, Смит? Ведь он каждую минуту может умереть! Бежим скорее, – добавил он, когда Смит появился на улице. – Надеюсь, за пять минут мы добежим до его дома. Сломя голову побежали наши приятели в темноте, как два породистых скакуна на ипподроме, и остановились, чтобы перевести дух, только у цели своей бешеной скачки. Молодой Ли, мокрый и грязный, как красивый цветок, вытащенный из тинистой воды, лежал на диване с бледным лицом, посиневшими губами и запутавшимися в волосах водорослями. Перед ним стоял на коленях Гаррингтон и растирал, как умел, окоченевшие члены своего приятеля.

– Он еще жив, – сказал Смит, положив руку на его голову – дайте часы или зеркало. Видите, стекло запотело, значит, жив. Гисти, возьмите его правую руку, теперь делайте то же, что и я.

Трое молодых людей безмолвно работали в течение десяти минут, пока из безжизненного тела Ли не вырвался легкий вздох и он не открыл глаза.

– Слава Богу! – радостно воскликнули в один голос студенты.

– Теперь опасность миновала, – сказал Смит, – дайте ему бренди.

– Боже, как я испугался, – заметил Гаррингтон, – представьте себе, лежу я здесь и читаю, как вдруг слышу на реке страшный крик и затем плеск воды. Я немедленно выскочил из дому и вот едва успел вытащить его из воды, когда он уже захлебнулся и шел ко дну. Счастье, что Смитсон еще был по близости, а то право не знаю, что бы я один делал. Садитесь, отдохните.

В это время Монгаузен приподнялся на локтях и диким блуждающим взором стал осматривать комнату.

– Что это? – спросил он. – Я был в воде? Ах, да помню!

При этом воспоминании неподдельный ужас отразился на его бледном лице, и он опустил на руки свою голову.

– Как вы могли упасть в воду? – спросил его Смит.

– Я не падал, – ответил слабым голосом Ли.

– Как так?

– Меня бросили в воду. Я стоял на берегу, когда кто-то подкрался ко мне сзади и толкнул меня в воду. Я ничего не слышал, и никого не видел, но великолепно помню, что это так было.

– Понимаю! – прошептал Смит, изменившись в лице.

Ли посмотрел на него с удивлением.

– Вы понимаете? – спросил он. – Вы не забыли еще моего совета?

– Нет, не забыл и, кажется, скоро последую ему.

– Ничего не понимаю! – воскликнул Гисти, пожимая плечами; черт знает, о чем вы там болтаете! Советую тебе, Гаррингтон, поскорее уложить Ли в кровать. Ну, Смит, пора и нам отправляться. Ведь ты домой идешь? Пойдем вместе.

* * *

На обратном приятели за всю дорогу не обменялись почти ни одним словом. Целый ряд страшных происшествий, как-то: шаги невидимого существа на лестнице, отсутствие мумии в комнате соседа и чрезвычайно странное появление этого неодушевленного на вид предмета через каких-нибудь две, три минуты, наконец покушение на жизнь Монгаузена не могли не волновать Смита. Все это в совокупности с предыдущими фактами, учитывая впечатление от первого знакомства с Бэллингеймом, способствовало тому, что смутное, ни на чем не основанное, прямо-таки фантастическое подозрение, из-за которого этот человек сделался столь противен Смиту, теперь приняло вполне определенную форму, стало неопровержимым в его глазах фактом.

Но ведь это неслыханная вещь! Противоречащее всем законам природы явление! Самый беспристрастный судья, даже идущий рядом со Смитом приятель, сказал бы ему, что глаза обманули его, что мумия без сомнения все время лежала в ящике, что Ли упал в воду по собственной неосторожности, и потому Смиту для успокоения надо принять каких-нибудь капель. Но что бы ни говорили люди, Смит готов был чем угодно поклясться, что Бэллингейм отъявленный преступник и негодяй, пользующийся для достижения своих целей небывалым до сих пор в истории преступлений орудием.

Дойдя до университета, Гисти пошел к себе, молча простившись со своим необщительным товарищем, а Смит направился через двор к угловой башне, к которой, равно как и к ее обитателям впервые почувствовал отвращение. Он решил даже последовать совету Ли и как можно скорее переехать на другую квартиру, так как великолепно понимал, что невозможно заниматься, когда постоянно со страхом прислушиваешься к каждому шороху и движению внизу. Проходя через двор, Смит заметил, что в комнате Бэллингейма все еще горит огонь; поднявшись на первую площадку, он встретился с поджидавшим его на пороге своей двери Бэллингеймом.

– Здравствуйте! – приветствовал Смита сосед. – Не зайдете ли ко мне?

– Нет! – грубо ответил Смит.

– Нет? Вы сердитесь? Я хотел узнать, что с Ли? Правда, что с ним случилось несчастье? Выражение лица говорящего было печально, но глаза его горели злорадным огнем. Смит заметил это и готов был придушить этого противного человека.

– К вашему великому огорчению, смею вам сообщить, что Монгаузен жив, невредим и в настоящую минуту чувствует себя как нельзя лучше. И на сей раз ваши дьявольские штуки не удались. Можете не оправдываться, я все знаю.

Бэллингейм отступил назад в комнату и схватился за дверь, как будто собирался защищаться.

– С ума вы сошли, что ли? – воскликнул он. По-вашему, я виноват, что с Ли что-то случилось? – Да, вы! – взревел Смит, – Вы и эта костлявая тварь. Она ваша сообщница. Вот что я вам скажу, милостивый государь! Раньше таких людей сжигали на кострах, теперь этого не делают, но не забывайте, что для подобных субъектов в Англии специально содержатся на казенный счет палачи. Даю вам честное слово, что вас повесят, как собаку, если хоть один из студентов умрет по вашей вине. Не думайте, что Англия не сумеет справиться с вашими египетскими фокусами!

– Грубиян, безумный дурак! – прошипел Бэллингейм.

– Отлично! Я все сказал и, будьте уверены, сдержу свое слово.

Дверь с шумом захлопнулась. Смит прошел к себе в комнату, запер ее на ключ и долго еще сидел в облаках табачного дыма, размышляя о произошедшем.

* * *

На следующее утро Смит ничего не слышал о своем соседе. После обеда к нему зашел Гаррингтон и сказал, что Ли совсем поправился. Хотя Смит и занимался весь день прилежно, но чувствовал, что моцион в виде прогулки и дружеская беседа успокоят его расстроенные нервы, поэтому ровно в половине девятого, как и накануне, собрался нанести визит доктору Петерсену.

Проходя мимо злополучной комнаты, Смит заметил, что дверь была плотно закрыта, затем, выйдя во двор, невольно обернулся и увидел, что в освещенном окне Бэллингейма появилась голова его врага. Довольный тем, что хоть несколько часов не будет чувствовать близкое присутствие этого противного человека, Смит быстро зашагал по улице, вдыхая полной грудью ароматный весенний воздух. Узкий диск полумесяца красовался на западном небосклоне между двумя готическими башнями, освещая город мигающим серебристым светом и придавая ему волшебный, фантастический вид. Минут через пять быстрой ходьбы Смит уже оставил позади себя Ольдские ворота и остался совершенно один с своими думами на лоне природы. Несмотря на то, что было еще совсем не поздно, Смит не встретил ни одной живой души. Так шел он, ни на минуту не останавливаясь, пока не достиг калитки в начале тенистой аллеи, усыпанной мелким речным песком и ведущей к самому Фаллингфорду. Среди густой листвы деревьев он различал уже знакомый свет лампы под красным абажуром.

Опустив руку на железную калитку, он обернулся назад. Несмотря на темноту, он совершенно ясно различил кого-то, кто быстро шел в его сторону. Какая-то светлая фигура безмолвно двигалась вперед, мелькая в тени кустарников и рельефно выделяясь на темном фоне ночи. Вот, она приблизилась к нему на расстояние каких-нибудь двадцати шагов, и теперь только Смит различил ее длинную, костлявую шею и злобно блестящие маленькие глаза. Он вскрикнул и со всех ног пустился бежать по аллее. Тяжелая калитка с шумом захлопнулась за ним, но он ясно слышал, как она снова открылась и закрылась за его страшным преследователем. Смит бежал изо всех сил, но отлично слышал за собой, как хрустел песок под чьими-то ногами и, время от времени озираясь назад, видел, что ужасное существо с горящими, как у тигра, глазами и вытянутыми костлявыми руками преследует его по пятам. Вот уже раздался над самым его ухом страшный хрип, он почувствовал на щеке отвратительное горячее дыхание, но к счастью дом был уже совсем рядом и дверь в переднюю оказалась открытой. Смит, как сумасшедший, ворвался в комнату, быстро запер за собою дверь на ключ и бросился в первое попавшееся кресло.

– Что с вами, Смит? – воскликнул изумленный Петерсен, появляясь в дверях своего кабинета.

– Дайте мне чего-нибудь выпить!

Петерсен быстро исчез и сейчас же снова появился, держа в руках стакан с каким-то напитком.

– Пейте, пейте все до дна, – сказал он, с удивлением осматривая гостя с ног до головы. – Господи, какой вы бледный!

Смит отдал доктору пустой стакан, встал с кресла и вздохнул полной грудью.

– Теперь все в порядке, – сказал он, – первый раз в жизни я так испугался. Позвольте мне, Петерсен, переночевать у вас сегодня, я боюсь возвращаться домой ночью. Конечно, вы будете смеяться надо мной, но, право, я не могу.

Петерсен смотрел на Смита еще с большим удивлением.

– Конечно, непременно спите у меня, – ответил доктор. – Я сейчас попрошу миссис Беркей приготовить вам все на ночь. Но расскажите, ради Бога, что с вами случилось?

– Пойдемте наверх, я покажу вам.

Они прошли наверх и подошли к окну, откуда далеко открывался вид на кустарники и поля, слегка посеребренные ровным лунным светом.

– Ваше счастье, Смит, что я вас хорошо знаю, – заметил доктор Петерсен, – а то, право, мог бы подумать, что вы сегодня порядочно выпили. Что же вас так испугало?

– Подождите немного, сейчас вам все расскажу. Смотрите, смотрите! Видите, на повороте дороги, у самой калитки?

– Да, вижу. Ради Бога, не сжимайте мне так руку. Кто-то идет по дороге. Очевидно, это очень высокий и в то же время очень худой человек. Но отчего он вас так интересует? Смотрите, вы до сих пор трясетесь, как осиновый лист.

– Я чуть было не попал в лапы самого дьявола. Пойдем вниз, там я вам расскажу все подробно.

Когда они спустились в кабинет, Петерсен налил в стаканы вина и, удобно усевшись в кресло, приготовился внимательно слушать. Смит рассказал ему всю историю, не пропуская ни одной малейшей подробности, начиная с той ночи, когда Бэллингейм упал в обморок перед открытым ящиком с мумией и кончая ужасным покушением, происшедшим полчаса тому назад.

– Вот вам и вся история, – закончил Смит свой рассказ, – она, конечно, невероятна и прямо-таки невозможна, но я вам ручаюсь за ее достоверность.

Доктор Петерсен некоторое время неподвижно сидел в кресле и глубокомысленно молчал.

– Да, первый раз в жизни мне приходится слышать подобные странные вещи, – заметил он наконец. – Вы изложили мне факты, а теперь будьте добры вынести свое заключение.

– Я предпочитаю, чтобы вы сами разобрались в этом странном явлении.

– Нет, мне интересно сперва выслушать ваше мнение.

– Быть может, я и ошибаюсь в каких-нибудь деталях, но в общем дело мне представляется совершенно ясно. Этот субъект Бэллингейм, посвятивший себя изучению Востока, открыл секрет, благодаря которому все вообще мумии, или, может быть, одна только его мумия может на время оживать. Первый опыт его, очевидно, удался в ту ночь, когда он упал в обморок. Один вид зашевелившегося, забальзамированного существа страшно подействовал на его нервную систему, хотя он ожидал и страшно желал, чтобы его опыты увенчались успехом. Лучшим доказательством служат его первые слова после того, как он пришел в себя: «Какой же я дурак!» После этого он работал еще усерднее и больше уже не боялся мумии, которая приобретала жизненную энергию только на определенное время, так как я почти всегда видел ее спокойно лежащею в ящике. Затем он, очевидно, нашел способ, благодаря которому в любое время мог одушевлять мумию и пользоваться ею в качестве своего безгласного сообщника. Это феноменальное, но в то же время ужасное открытие! В эту тайну он, очевидно, посвятил Ли, но последний, как убежденный христианин и католик, наотрез отказался от таких адских штук. Это вызвало ссору, во время которой Ли поклялся, что расстроит свадьбу Бэллингейма со своей сестрой. Бэллингейм, чтобы отомстить Ли, натравил на него свое чудовище, которое и столкнуло его в реку. Еще раньше он испытал способность мумии, как сообщника в преступлениях, на другом человеке, а именно на Нортоне, на которого давно уже имел зуб. И Нортон, и Ли совершенно случайно не стали жертвами его коварных замыслов. Я разоблачил его и сказал ему всю правду в глаза. И вот он решил убрать меня со своего пути, что особенно легко было ему привести в исполнение, так как он отлично знал все мои привычки. Поверьте, Петерсен, что я был на волосок от смерти и, если бы не слепой случай, завтра вы нашли бы меня задушенным у самого порога вашего дома.

– Эх, голубчик, вы слишком серьезно все это принимаете к сердцу, – ответил доктор. – Вам надо немного отдохнуть, а то вы переутомились. Мыслимая ли вещь, чтобы подобное чудовище могло пройти незамеченным по улицам Оксфорда?

– Его видели не раз. В городе давно уже ходят слухи, что из зоологического сада убежала большая обезьяна.

– Простое стечение обстоятельств. Отчего вы не хотите дать более естественное объяснение?

– И сегодняшнему приключению со мной?

– Не вижу в нем ничего необычайного. Вы вышли из дома с сильно взвинченными нервами и никак не могли отрешиться от мысли об оживающей мумии. В это время, обернувшись назад, вы увидели, что за вами кто-то идет. Вы испугались и побежали; идущий за вами какой-нибудь бродяга погнался за вами, а страх и воображение сделали остальное.

– Вы сильно ошибаетесь, Петерсен, ручаюсь вам, ошибаетесь.

– И мумию в деревянном ящике вы легко могли не заметить, и Ли сам нечаянно мог упасть в воду, а в общей сложности все эти ничего незначащие события создали в вашей голове целый адский план и вооружили против Бэллингейма. Признайтесь, что если бы вы все это рассказали где-нибудь, хотя бы в полицейском участке, вас приняли бы за сумасшедшего.

– Я отлично это понимаю, и потому решил собственноручно расправиться с этим негодяем.

– Что?

– На мне лежит священная обязанность избавить общество от этого опасного человека и в то же время обеспечить собственную безопасность. Согласитесь, что было бы ужасно глупо бросать из-за такого негодяя университет и переезжать в другое место. Я твердо решил и не отступлюсь от своего намерения. Можно у вас попросить несколько листов бумаги, перо и чернила?

– Сколько угодно. Все это вы найдете у меня на письменном столе.

* * *

Обэркомби Смит подсел к столу и в течение часа перо его быстро скользило по бумаге, между тем как его приятель спокойно сидел в кресле и с любопытством наблюдал за молодым человеком.

Наконец, Смит отложил в сторону перо, сложил по порядку все исписанные листы и, подавая Петерсену последний лист, сказал:

– Подпишите здесь, пожалуйста, в качестве свидетеля.

– Свидетеля чего?

– Моего рассказа и того, что все это произошло именно сегодня. Для меня это очень важно, так как от этого может зависеть вся моя жизнь.

– Мой друг, вы сегодня слишком экзальтирован и говорите ужасный вздор. Советую вам лечь спать.

– Вы меня не понимаете. Никогда в жизни я не говорил более обдуманно и серьезно. Подпишите, и тогда я сейчас же пойду спать.

– На что вам моя подпись?

– Своей подписью вы удостоверите, что я, действительно, вам все это рассказывал. Что вам стоит поставить свою подпись?

– Извольте, – сказал Петерсен, подписываясь под фамилией Смита, – я исполнил вашу просьбу, но хоть убейте, не понимаю, к чему все это.

– Теперь, пожалуйста, спрячьте этот конверт и предъявите в полицию в случае, если меня арестуют.

– За что вас могут арестовать?

– За убийство. Может быть, до этого дело и не дойдет, но лучше заранее приготовиться ко всему.

– Ради Бога не делайте глупостей.

– Это далеко не глупости. Конечно, я постараюсь, чтобы не пришлось вас тревожить, но одно сознание, что подробное изложение мотивов моих действий лежит у вас в кармане, составит мне нравственную поддержку. Ну, а теперь я послушаюсь вашего совета и пойду спать, а то завтра мне надо очень рано вставать.

Обэркомби Смит был от природы очень спокойный и смирный человек до тех пор, пока его не рассердят и не заденут. Но раз он на что-нибудь решился, никакие силы не могли бы удержать его от задуманного и довести до конца начатое дело. Его настойчивость в подобных случаях была прямо поразительная. На следующее утро, ни слова не сказав Петерсену о своих планах, он уже в девять часов утра быстро шагал по направлению Оксфорда. По дороге он зашел в оружейный магазин Клиффорда и купил там хороший шестизарядный револьвер большого калибра, там же зарядил его, спрятал в карман и пошел к своему приятелю спортсмену Гисти, которого застал сидящим за завтраком и просматривающим последний номер лучшего в Оксфорде спортивного журнала «Sporting Times».

– Здравствуй, мой друг! – весело воскликнул Гисти. – Хочешь кофе?

– Нет, спасибо! Я пришел попросить тебя пройти со мной в одно место.

– С удовольствием, мой друг!

– Захвати только с собой хорошую палку.

– О, таковая у меня имеется. Ею любого быка можно уложить на месте.

– Вот и отлично. Еще одна просьба. Дай мне самый острый из твоих хирургических ножей.

– Выбирай, какой хочешь. Ты что, кажется, на войну собрался?

– Пойдем, если ты готов.

Оба приятеля вышли на четырехугольный университетский двор.

– Видишь ли, – начал Смит, – мне надо серьезно поговорить с Бэллингеймом. Ты знаешь меня, что я не трус; но кто знает, может быть, мне одному не справиться, поэтому я беру тебя с собой из предосторожности. Останься здесь внизу, но, если только я закричу, беги наверх и лупи первого попавшегося тебе навстречу смертным боем. Понимаешь?

– Не трудно понять.

– Подожди меня здесь, надеюсь, я скоро вернусь.

– Валяй, валяй, я подожду.

Смит поднялся в первый этаж и без спроса вошел в комнату Бэллингейма. Тот сидел за столом и что-то писал. За ним по-прежнему стоял прислоненный к стене деревянный ящик с желтой страшной мумией. При одном виде ее Смита передернуло, но он быстро овладел собою, запер дверь на ключ, подошел к камину, зажег спичку и стал его растапливать. Бэллингейм перестал писать и, повернувшись в сторону Смита, с удивлением смотрел на него, вытаращив глаза.

– Что это вы распоряжаетесь, как у себя дома? – спросил он, наконец.

Между тем Смит положил на маленький круглый стол свои часы, вынул из кармана револьвер, взвел курок и, подойдя к Бэллингейму, положил перед ним большой хирургический нож.

– Теперь, любезнейший, – начал он, – мы с вами рассчитаемся. Берите этот нож и режьте на куски мумию.

– Что, вы с ума сошли? – воскликнул Бэллингейм и захохотал во все горло.

– Нет, пока что еще не сошел. Вы так тонко устраиваете свои дела, что ни один закон не может вам ничего сделать. Но я избрал кратчайший и самый верный путь. Если через пять минут мумия не будет изрезана на куски вашими собственными руками, я застрелю вас, как собаку.

– Вы хотите меня убить? – воскликнул Бэллингейм, побледнев как полотно и вскочив со стула.

– Да, – ответил твердо Смит.

– За что?

– За то. Одна минута уже прошла.

– Но что я такое сделал?

– Не притворяйтесь. Мы с вами великолепно друг друга понимаем и все знаем. Предупреждаю, что прошли уже две минуты.

– Вы сумасшедший человек, опасный психопат! Кто может мне приказать испортить мою собственность? Эта мумия стоит огромных денег!

– Я приказываю вам разрезать ее на куски и сжечь.

– Нет, этого никогда не будет!

– Смотрите, уже прошли четыре минуты!

Тогда Бэллингейм схватил лежавший перед ним на столе нож и стал наносить им беспорядочные удары в грудь мумии. Затрещали кости, после каждого удара из-под ножа вылетали целые облака желтой пыли и, наконец, стали отваливаться и падать на пол желтые, сморщенные куски тела.

– Теперь в огонь! – скомандовал Смит.

Большие куски истерзанной мумии сначала как будто затушили огонь, но вскоре огненные языки выбились наружу и стали лизать бренные останки сокровища Бэллингейма. Едкий запах смолы и жженых волос разнесся по всей комнате; яркое пламя осветило бледные лица молодых людей, из которых один выполнял свою страшную работу, а другой со стоическим спокойствием наблюдал за происходящим. Через четверть часа от ужасного сокровища с маленькими, блестящими, черными глазами осталась горсточка серого пепла, да пустой деревянный ящик.

– Теперь вы довольны? – прошипел Бэллингейм, пожирая своего мучителя взглядом, полным ненависти и дикой злобы.

– Нет, не доволен. Я не успокоюсь, пока не уничтожу всего вашего дьявольского материала. Достаточно вы пошутили над нами. Бросайте в огонь все эти сухие листья. Может-быть, и в них есть какая-нибудь адская сила.

Сухие листья тоже полетели в камин и сгорели в одну минуту.

– А теперь, любезнейший, – продолжал Смит, – давайте тот пергамент, который лежал у вас на столе, когда вы упали в обморок. Я помню, вы спрятали его тогда в комод.

– Нет, нет! – закричал Бэллингейм. – Не сжигайте его! Безумный, вы не понимаете, что делаете. Ведь это единственный в мире экземпляр! В этой рукописи заключается великий секрет! – К черту секреты!

– Смит, я расскажу все, я посвящу вас в величайшую тайну. Позвольте мне хотя бы снять копию с этого документа!

Смит подбежал к комоду, открыл один из ящиков, вынул оттуда свернутый в трубку пергамент и бросил его в камин. Бэллингейм с криком ринулся к камину, но Смит ловким ударом отбросил его в сторону и стоял у камина до тех пор, пока старый, твердый пергамент не уступил наконец силе огня и не обратился в легкую, серую пыль.

– Нашла коса на камень, мистер Бэллингейм! – сказал Смит. – Я предупреждал вас, чтобы вы прекратили свои штуки. Вы меня не послушали и поплатились. Прощайте, теперь я со спокойной совестью могу вернуться к своим занятиям.

Бэллингейм сразу же после этой истории бросил университет и куда-то исчез. Последние сведения о нем приходили из Судана. Эта странная и вместе с тем страшная история рассказана нами со слов Обэркомби Смита.

Можем сказать в заключение, что ум человеческий слишком слаб и ограничен, чтобы понимать все поистине великие и неисповедимые пути природы; но счастлив тот, кто не отчаивается при первой неудаче и все-таки пытается проникнуть в глубину странных и на вид неразрешимых задач и явлений природы.

Content

Артур Конан Дойл
Нечистая сила