Эльчин Сафарли

Тут мой дом

Нету иного пути, как через руку твою —

как же иначе найти милую землю мою?

Моему городу

Издательство благодарит литературное агентство «Amapola Book» за содействие в приобретении прав. https://amapolabook.com/

Фото на обложке: Катя Карпешова

https://kkarpeshova.ru/

Фото автора: Мария Павловская

https://mariapavlovskaya.com/

© Э. Сафарли, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Жизнь для меня не тающая свеча. Это что-то вроде чудесного факела, который попал мне в руки на мгновение, и я хочу заставить его пылать как можно ярче, прежде чем передать грядущим поколениям.

Бернард Шоу

Так было в детстве: закрою глаза, посплю, а когда проснусь – все пройдет, больше не будет болеть, не будет страшно. Чаще всего так и случалось, а если и нет, то страшное забывалось, растворялось в круговороте повседневных впечатлений – по пути на пляж или пока доставали холодный арбуз из дачного колодца.

Сейчас, когда мне уже не девять, а тридцать девять, хочется, как раньше, закрыть глаза, заснуть и, проснувшись, выздороветь. Распахнуть окно и увидеть не шумный город, а дачный сад с расползающимся по горячей земле виноградом (дедушка не подвязывал лозы) и высоким, до неба, инжирным деревом. Но нынче понимаю: исцеление – реже про чудо, чаще про труд, сердечный, ежедневный, порой невыносимый и одновременно возвышающий.

Удивительно, что эти душевные старания я не променял бы ни на какую безболезненную альтернативу. И еще удивительнее, что все чаще, плутая по переулкам зрелости, вдруг выхожу к морю, тому самому, из детства. Там, на берегу, – нарезанный отцом арбуз, молодая мама с короткой стрижкой и наша собака несется мне навстречу (обниму ее крепко-крепко, и она, поскуливая, будет извиваться в объятиях). Там мои мечты, сбывшиеся и оставшиеся в сердце. Там то, что облегчает боль. Пусть и на время.

1. Я думаю о море

Утром мы с бабушкой поехали навестить тетю Наиду, отвезти ей гранатов из дачного сада. Я гордо нес сумку с алыми плодами, пахнущими моросящим дождем и чем-то вяжуще-сладким; верил, что они спасут тетю от болезни, правда, не знал от какой, – взрослые отмалчивались.

«Тетя Наида их не попробует, ей тяжело дышать. Может, подержит в руках гранаты, вспомнит, как мы в детстве помогали отцу складывать урожай в ящики, и ей полегчает. А знаешь, что твой прадед пел гранатовым деревьям, когда поливал их вечерами?»

Тетя Наида с нежностью рассматривала гостинцы, едва заметно улыбаясь. Бабушка сидела рядом и, повязывая голову платком, рассказывала старшей сестре о самом обычном. О том, что гранаты в этом году густо-красного цвета, как рубины, но кислющие – виноваты ранние дожди. «Так что, сестра, есть их не обязательно, только изжогу вызовешь. Зато погляди, какой цвет».

Наида, сжимая слабыми пальцами спелый гранат, задумчиво смотрела в окно. Мне, девятилетнему мальчишке, хотелось, чтобы мысли ее были не о гранатах (кстати, бабушка соврала – урожай был сладкий-пресладкий), а о море. Когда я болел, думал о море, помогало.

На дачу мы возвращались на пустой дневной электричке. Я прилег на деревянное сиденье, положив голову бабушке на колени. Она смотрела на линию потемневшего по осени апшеронского песка и тихо плакала. Я делал вид, что не замечаю; почувствовал, что так нужно.

Приближаясь к станции, электричка загудела. Я торопливо поцеловал бабушкину руку, как бы говоря: я люблю тебя, бабуля, и не буду смотреть, как ты плачешь, не стесняйся.

От станции «Инжирной» до нашей дачи идти недолго, три квартала. За нами увязался пес Гоша, которого мы подкармливали. «Ах ты, обжора, ведь утром смел миску потрошков! Ладно, не скули, пойдем с нами». По пути бабушка заговорила о дачном дымоходе, который пора почистить; о куриных потрошках, которые надо купить у мясника Сахиба; жаловалась на маму, решившую поступать в автошколу. «Она же такая эмоциональная, витает в облаках, но хочет сесть за руль. Куда смотрит твой отец?»

Вдруг бабуля затихла и печально сказала: «До болезни тетя Наида хорошо водила. Твоя мама в нее, такая же смелая». А потом добавила то, что я отчетливо смог вспомнить, только когда вырос (а вырос ли?..)

«Сынок, жизнь будет продолжаться до тех пор, пока люди будут стараться не осуждать друг друга, а понимать. Слышать. Не ищи мира, состоящего целиком из понимания, во всяком случае, не тут. Но в наших силах сделать так, чтобы осуждения стало меньше. Хотя бы на улице, где живем… Гоша! Не путайся под ногами!»

2. Не позволяй страхам отнимать у тебя радость

В нашей с братом дачной комнате были синий шифоньер, две кровати и широкое окно с распашными створками и сеткой от комаров, местами продырявленной ветрами и залатанной дедушкой. На шифоньере, после утренних и вечерних заплывов, отдыхала надувная косатка. Она была волшебной – живой, только не все знали эту тайну.

Спать ложились нехотя, как и все дети летних дач. После монотонных школьных будней нас будоражил апшеронский простор: заброшенные маяки, изогнутые инжирные деревья, пугливые ужи и, конечно же, море – главный персонаж каникул.

Брат, хоть мы и двойняшки, шумнее, шустрее меня, дольше противился кровати, но, когда нас все же укладывали, уже через пару минут сопел (тоже шумно).

В дни северного ветра на чердаке кто-то вздыхал, скрипел и шагал, и мы подолгу не могли уснуть. «Амир, слышишь? Мне страшно, а тебе?» – из-под одеяла выглядывала макушка брата. Я с детства не прятался от страхов, смотрел им в глаза, хотя у самого сердце билось в горле. «Немного. Это ветер, а не Чернушка. Хочешь, ложись со мной». Брат вылезал из кровати, на цыпочках перебегал по ковролину, мы засыпали под одним одеялом.

«Нам страшно, а Косатке нет, гляди, как крепко спит». Косатку не пугали ни ураган, ни Чернушкины вздохи, ни возможное падение со шкафа. Косатку пугала жизнь без моря. Меня это тоже пугает: в такие мгновения я мысленно или воочию спешу на «наш» берег, где брат с разбегу ныряет в воду (никаких медленных заходов, чтобы тело привыкло к утренней прохладе Каспия), где бабушка ждет нас с хлебной горбушкой, белым сыром и помидором.

Помню, как, приподняв юбку, она стоит у воды. «Ну-ка, быстро на берег, уже губы посинели! Если себя не жалеете, пожалейте хотя бы Косатку, она устала». Мы любили бабушку, старались ее не обижать, но не меньше любили еду из ее рук: откусываешь бутерброд, не успев обсохнуть, с волос стекает соленая вода, пальцы мокрые, горбушка хрустит, помидор мясистый – вкусно!

Косатку с пляжа несла бабушка. Смахивала с нее прилипший песок и, водрузив на голову, шла вдоль дороги. Пробегающая мимо ребятня, увидев бабушку с надувной игрушкой, замирала в изумлении. «Что, дети, не видели старушек с косатками на голове? А ведь и я была такой, как вы. У меня тоже было море, но не было косатки. А я о ней мечтала. Мечта сбылась, пусть и в шестьдесят восемь лет».

После моря бабушка нас мыла, кормила, отправляла спать – жара днем несусветная, почти сорок, на улице не поиграешь. Она клала на ковролин между кроватями ватный матрас, и мы втроем на него ложились. На дачах Апшерона спать летом на полу – классика: прохладнее.

Перед сном мы болтали, например, о Чернушке, которая прошлой ночью так нас пугала. Бабуля слушала нас с полузакрытыми глазами: «Мальчики, не позволяйте страхам отнимать вашу радость… Все, теперь спать. Вечером полезем на дерево за инжиром, набирайтесь сил».

Услышав про покорение деревьев, мы закрывали глаза. В окна сквозь виноградник льется солнце, ветер стих, на чердаке тишина, рядом бабушка, и нас ждет вечер на большом-пребольшом дереве, с которого видно море.

3. Это место, где я лучше слышу себя

По пятницам бабушка ездила в мечеть в соседний поселок, пять остановок на автобусе. Просыпалась раньше обычного, оставляла на кухонном столе завтрак (брынзу, сливочное масло, инжирное варенье, отварные яйца, свежий хлеб и чайник чая, укутанный шерстяным шарфом) и, как говорил брат, «уезжала к Богу».

В эти дни бабушка была не такой, как всегда: не грустной и не веселой, задумчивой, сосредоточенной на чем-то важном, о чем в другие дни тоже думала, но глубоко про себя. Утром она купалась, собирала волосы в плотный пучок, снимала подаренное дедушкой золотое кольцо с гранатом, надевала длинное платье, покрывала голову и плечи белым шелковым платком и выходила из дома. Автобус, прорываясь сквозь горячую песчаную пыль, приезжал с опозданием. Обычно бабушка бранилась на задержки, но только не в пятницу.

Накануне очередной поездки я попросился с ней. «Я тоже хочу увидеть Бога». Она сидела на веранде за столом и перебирала нут на медном подносе. «Для этого необязательно куда-то ехать. Видишь, как колышутся виноградные листья? Слышишь, как мама поет на кухне, замешивая тесто? Это и есть Бог». Я удивился: «Тогда для чего ты ездишь в мечеть?» Бабушка отодвинула поднос. «Есть места, где лучше слышишь Бога, куда веками приходят люди, чтобы с Ним говорить. На самом деле, с собой». Я нетерпеливо перебил: «Получается, там лучше слышишь в себе Бога?» Она протянула руку и положила теплую, пахнущую солью моря ладонь на мою щеку. «Да, Амир. Так и быть, завтра поедем вместе. Не обещаю провести внутрь мечети, но во дворе растут миндальные деревья дивной красоты, посидишь под ними, меня подождешь».

Деревья оказались намного больше, чем я представлял; я сидел на деревянной лавке, рассматривая минареты с балкончиками. В кармане было красное яблоко, очень хотелось его откусить, но я себя останавливал, еще не хватало – жевать в гостях у Бога.

Люди приходили к мечети со всей округи, улыбались, поздравляли друг друга. «Тут не надо вести себя как в кабинете школьного директора. Бог добрый. Иначе все эти люди не улыбались бы, приходя сюда», – подумал я, расслабился и решился съесть яблоко.

Появления бабушки я не заметил, засмотрелся на облака. Чуть приспустив с головы платок, она сидела рядом. «Бабуль, ты вернулась! Как прошла встреча с Богом?» Бабушка прижала меня к себе. «Хорошо, Амир. В человеке, кроме любви, много всего странного. Но не зря мы пришли в жизнь за знанием, опытом…» Откусываю яблоко: «…и за тем, чтобы узнать Бога?» Бабушка кивает: «Именно. Ты тут не скучал? Давай еще немножко посидим и поедем».

4. Сохрани то хорошее, что в тебе есть

Бабушка раскатывает шарик теста до размера блюдца, выкладывает на одну его половину мясной фарш с гранатовыми зернами, другой накрывает, прищипывает края. Получается пирожок в форме полумесяца – кутаб. Бабулины кутабы особой рецептуры, такие готовят только в апшеронском селении Хила.

Аккуратно, чтобы не помять, раскладываю кутабы на смазанный маслом противень. Скоро их поставят в печь, и на даче запахнет так аппетитно, что сбегутся все кошки округи. Бабушка не забыла и о них, приготовила кашу из остатков мяса и риса. «Только сняла кастрюлю с плиты, потерпите, пусть остынет». Коты понимали бабулю, далеко не уходили, запрыгивали на ветви многолетнего инжира, ждали.

Готовые кутабы, подрумяненные сверху и чуть поджаренные снизу (с корочкой, хырт-хырт), бабушка складывала в медную кастрюлю, чтобы не остыли. Нам с братом не терпелось их попробовать, но мы помнили о традиции – первый противень бабушка отправляла двум душевнобольным женщинам, живущим неподалеку от станции, на полуразрушенной даче с высохшим тутовником.

Сахибу и Рафигу кормили соседи. Бабушка часто просила нас отнести еду сестрам, но сама даже не смотрела в сторону заброшенного дома, словно чего-то боялась.

Однажды я взбунтовался. Бабушка поручила отнести сестрам банку с борщом. Не помню почему, но у меня было плохое настроение, и я выпалил: «Не хочу никуда идти! Почему бы тебе самой не отнести еду этим сумасшедшим?» Бабушка молча выслушала меня и со словами «жаль, очень жаль» вышла из детской. Косатка, недовольная моим поведением, фыркнула.

В тот вечер я видел, как бабушка, сидя на веранде с мамой, плакала. «Даже смотреть не могу в сторону их дома, разрывается сердце». Мама обнимала бабушку, приговаривая «это жизнь, мам». Я же по-прежнему не понимал, чем она так расстроена.

На следующее утро брат с мамой уехали в город, надо было приготовить папе еды, навести порядок в квартире. Ему не давали отпуск, и мама огорчалась: «Все лето опять просидит в духоте». Мы с бабушкой пошли на море. Вдвоем. Косатку не взяли, она простудилась, предпочла поспать на шифоньере. Я пообещал принести ей ракушек.

По дороге на пляж бабушка свернула к заброшенной даче. В руках у нее был пакет с одеждой. Одна из женщин сидела на каменном крыльце и мычала в грязную банку из-под борща. Увидев бабушку, она замерла. Мы молча оставили пакет под тутовником, пошли обратно.

Уже на берегу бабушка кормила меня инжиром и рассказывала, что в жизни бывают разные истории – много радостных, а еще больше грустных. Что есть боль, от которой нет исцеления. Ты живешь с ней, не разрешая ей себя обезличить, лишить того хорошего, что в тебе есть. Еще бывает, что боль становится другом. Но это нечасто.

«Жить с болью – испытание, возможно, самое тяжелое. Облегчить боль ближнего – словом, поступком, объятием или молитвой – великое умение, Амир».

5. Я продолжаю мечтать, как бы тяжело ни было

Мы с братом цепляли веревку к пластиковым ведерцам, вешали их на шею, взбирались на инжирное дерево. Спелые плоды прятались за шершавыми листьями – разглядеть и, срывая, не раздавить. Чем дольше инжир грелся на солнце, тем тоньше становилась кожура – резкое движение, и мякоть прорывалась наружу. Когда такое случалось, мы съедали мятые фрукты или закидывали в ведерко с надписью «Джем». В другое – «Варенье» – попадали невредимые и самые красивые инжирины.

Проводили на дереве все утро. Спускались, только чтобы выпить воды, пописать или высыпать собранное в медный казан, накрытый марлей от пчел.

Бабушка нами гордилась. В дни сбора урожая разрешала плавать в море дольше обычного и подбрасывала денег на мороженое. Деньги мы не тратили, кидали их в керамического слона-копилку и ждали дня, когда поедем в «Детский мир». Просто поглядеть или, если хватит накопленного, купить двухуровневую железную дорогу с электропоездом.

В нашем саду росло всего одно инжирное дерево, большущее, необъятное, названное бабушкой Кормильцем. «Когда ваш дед попал в аварию, он повредил ноги, год лечился. Я работала за двоих. Если бы не Кормилец, я бы не справилась. Варила варенье и продавала, а еще сушила инжир, делала пастилу, конфеты. Именно в это лето Кормилец плодоносил как никогда щедро – вечером соберем два ведра, а наутро дозревали те, что вчера были зелеными».

Бабушка вспоминала о чудесах, гладила дерево, что-то шептала; я не мог разобрать слов, но понимал – это молитва. «Мальчики, когда меня не станет, берегите Кормильца. Не позволяйте его обижать. Если вдруг вам не понадобится урожай, пусть его соберут те, кто в нем нуждается».

Моя самая заветная мечта родилась, когда я сидел на ветках Кормильца. Смотрел то на небо, то на море и грезил, что однажды уеду далеко-далеко. В пути буду писать истории.

Однажды я поделился с бабушкой мечтой покинуть Апшерон. «Амир, ты обязательно уедешь, это будет верным решением. Если Господь даст жизни, напеку тебе в дорогу хлеба. Иногда нужно уехать, чтобы понять… что менять первым делом следует себя, потом место. Что к своему таланту следует относиться ответственно; что Господь всегда держит над тобой руку, хотя будут дни, когда ты в этом усомнишься».

Я прижался к бабушке. Косатка на шифоньере громко чихнула, занавески взлетели и опустились. «Вдруг я не смогу, вдруг не получится, вдруг мне что-то помешает?» Она улыбнулась: «Скорее всего, так и будет. Чего-то не сможешь, что-то упустишь – в путешествии случается разное. И это разное учит. Чему? Например, тому, что надо продолжать мечтать, как бы ни было тяжело».

Бабушка перебирает инжирины, достает мелких улиток, кусочки листьев, обломки веток. «В этом казане разные плоды, красивые и не очень. Так и мысли в твоей голове. Среди них были, есть и будут те, которые очень пугают. Не прячься, смотри на них, но не позволяй им увести тебя в темноту. А если оказался во мраке, вспомни о тех, кого любишь и кто любит тебя – свет этих маяков вернет домой».

Брат сползает с дерева, ссыпает в казан еще ведерко. «Молодцы, мальчики, что бы я без вас делала? Ха-ха, и что бы вы делали без меня… Бегом умываться – и за стол, я приготовила котлеты с пюре».

Спешим к колодцу. За нами, покачиваясь на ветру, приглядывает Кормилец, на его глазах мы живем, меняемся, растем. Он оберегает нас своими видимой и невидимой кронами.

6. Я за тебя

Когда мы с братом грустили – дул северный ветер, и на море не пойти; у велосипеда слетело колесо, и теперь везти его на починку в город; лето заканчивалось, и скоро в школу, – бабушка баловала нас пирогом с айвовым джемом, пела песни, разрешала до ночи слушать радио и крепко нас обнимала. Если это не помогало, использовала свой коронный хмурый взгляд. «Походили денек с повисшими носами, и хватит. Иначе грусть станет привычкой».

Она любила жизнь и не изменяла этому сильному чувству. «Сложить руки не выход. А в чем выход? В том, чтобы видеть, чувствовать красоту даже тогда, когда болит душа».

Мы росли и все чаще встречались с грустью. Когда из-за темной бури не было видно маяков, вспоминали бабушкины слова: «Если грустно, заставьте себя улыбнуться. Это не избавит от боли, но улыбка поменяет мысли».

…Была поздняя осень, наверное, конец октября. Мы всей семьей сидели за столом в городской квартире, бабушка разливала кизиловый компот, мама накладывала плов, когда в дверь постучали. («Не позвонили в звонок, странно», – подумал я.) Папа пошел открывать, я побежал за ним, надеясь, что зашла соседка тетя Фаина со своим бульдогом (как искусно Барон стоял на двух лапах!). За дверью были милиционеры, назвали дедушкино имя.

На рыбном заводе, где он работал, обнаружили недостачу черной икры. Дедушка объяснил директору, что сдал весь товар согласно накладным, но ему не поверили. Он собрался и с чистой совестью поехал домой. Не успел сесть за стол, как за ним пришли. В тот вечер дедушку увезли.

Бабушка в тревоге ходила по комнате. «Этого не может быть, Галиб не позволит себе украсть». Два дня дедушки не было, и все это время бабушка простояла у входа в отделение – приезжала ранним утром, на первом автобусе, уезжала ночью, на последнем.

На третий день дедушку выпустили. Недостачу обнаружили: товар по ошибке увезли на склад в другой город.

Дедушка уволился. Помню, как он вернулся домой, скинул пальто, сел в прихожей на табурет. Я подошел, обнял его. Бабушка принесла тапочки. Он снимал ботинки (темно-коричневые, с короткими шнурками) и говорил усталым, но решительным голосом: «Безнравственность привлекательна, она легче, чем нравственность. Это искушение, которому многие поддаются. Я всегда был бдительным, Гюльнар, чтобы не потерять себя, нас». Бабушка повесила пальто на вешалку. «Знаю. Поэтому я за тебя и ни разу об этом не пожалела. Идем к столу».

Зиму дедушка провел на даче. Ездили к нему на выходные: заваривали чай в самоваре, чинили веранду, играли в лото, кормили Гошу, ходили на зимний пляж, когда не было ветра. Как-то на пляже я спросил: «Деда, ты грустишь?» Он придерживал меня за руку, чтобы я не поскользнулся на мокрых после дождя скалах. «Бывает. А потом вспоминаю о вас, о том, как мне повезло с семьей, и становится хорошо… Как дела в школе, Амир?»

Весной дедушке предложили работу на макаронной фабрике.

7. Что ты делал? Мечтал!

Ночами, когда все засыпали, я тайком выбирался из дачного дома. Дверь в бабушкину комнату оставалась открытой, поэтому пройти по коридору было непросто. Однажды она проснулась на скрип полов: «Куда ты, сынок?» – тогда я придумал, что бежал к ней от страшного сна.

Со временем я определил, запомнил и стал обходить шумные доски: те три у обувного шкафа, предатели, могли затрещать так, что проснутся в погребе мыши!

Следующей задачей было бесшумно открыть входную дверь, скрипящую похлеще пола. Дверь была бабушкиным шпионом, доносившим о том, что мы с братом днем сбежали на пляж, что дедушка вернулся домой и можно накрывать на стол, что явилась болтливая соседка Нурия и следует притвориться простуженной, чтобы она побыстрее ушла.

Неделю я выстраивал отношения с дверью: промасливал петли, протирал ручки, даже уговорил деда ее покрасить. Дверь сдалась, безмолвно позволяя мне ночами покидать дом, взбираться на дачный забор и смотреть на мир.

Ночи я полюбил еще в городской квартире. Она у нас угловая, с двумя балконами, каждый из которых смотрел на свой памятник поэту – Сабиру и Низами. Мне казалось, городские скульптуры оживают ночами. Переступая через крыс, перелезая через автомобили, они гуляют по безлюдным улицам, читают друг другу стихи, обсуждают время, за которым следят каменными (но на самом деле полными жизни) глазами и не удивляются: люди не меняются, они все так же разрываются между ангелами и бесами, духовным и материальным, миром и войной.

На даче темно, только на веранде горит лампочка. Вокруг нее суетится мошкара, машут крыльями бабочки и гудят черные жуки, которые, обжигаясь, с треском падают на пол. Перебегаю сад, вскарабкиваюсь на тутовник, с него перелезаю на забор. Сажусь, свесив ноги, оглядываюсь.

Передо мной просторы Апшерона, такие же, как и днем, но только ночью я чувствую, что это мое. Стрекот цикад смешался с шумом моря, издалека доносится грохот железной дороги – к станции приближаются поезда-цистерны. Едва слышна музыка из дома дяди Рафика: он перед сном слушает радио и под него засыпает. Справа – встряхивает и развешивает белье тетя Ира, мама моего друга Аяза (у него еще трое братьев). Бабушка жалеет тетю Иру. «Уложив детей, допоздна стирает во дворе. Когда Ира высыпается? С восьми утра с мальчиками на море».

Еще я слышу плач, но, признаюсь, мне не хочется его слышать. Это тетушка Шаргия, прошлым летом у нее в море утонула дочь. В дневное время она такая же, как все, а ночами оплакивает свое горе. Прошу Бога послать ей сил.

Под ногами, где-то у забора, слышу копошение. Это Гоша прибежал: то ли охранять меня, то ли ему скучно. В темноте вижу виляющий хвост. «Мне нечем тебя угостить, дождись утра. По секрету: бабушка размораживает тебе куриные шейки». Пес, услышав про еду, начинает скулить. «Гоша, если ты сейчас же не замолчишь и разбудишь бабушку, то не видать тебе шеек, как своего мокрого носа!» Пес затихает.

Все же Гоша охраняет меня в тайных побегах. Один раз он едва меня не сдал: спускаясь с забора, я оступился, чуть не слетел вниз. Почуяв неладное, собака залаяла так громко, что еще немного, и проснулась бы вся дача. С трудом вскарабкался на забор. «Гоша, шшш, я цел!» Увидев меня, пес радостно засопел.

Ночь помогала мне определить свое звучание. Наедине со стихнувшим полуостровом я слушал себя, переосмысливал прожитое, раскладывал на «мое» и «не мое».

По утрам я был квелым. Бабушка, делая мне бутерброды с инжирным вареньем, не понимала (или понимала?), что происходит. «Ты сонный, будто гулял полночи. Плохо спал? Чем занимался ночью, признавайся?» Отхлебнув сладкого чая, кратко отвечал: «Мечтал». Похоже, бабушке это нравилось, она улыбалась, продолжая намазывать густой золотистый сироп на хлеб с маслом.

8. Мы плотно вплетены друг в друга

В нашей дачной жизни не хватало папы. Летом он был больше всего загружен на работе, выходной – раз в неделю. Он приезжал поздними вечерами, молчаливый и уставший, мы бежали его обнимать. Вместе лежали в гамаке под тутовником, слушали шум листьев на южном ветру.

Я рассказывал папе о цвете моря (по утрам голубое или серое, в зависимости от настроения неба, а на закате – желто-красное); о тюленях, которых выбросило на берег (сети паршивых браконьеров!); о том, что скучаю по городу, по квартире на четвертом этаже, по тесному лифту с распашными дверьми, по двум балконам – один на Коммунистическую, другой – на Гуси Гаджиева. Али добавлял, что тоже скучает, но по сосискам на углу. «С булочкой и горчицей! И лимонад, ммм, грушевый!»

«Запоминайте море, ребята, слушайте его. Моря всегда мало, даже если живешь в километре от него». В тот момент мы не придали отцовским словам значения, но зимой, в школьных буднях, их вспоминали: следующим летом будем меньше лазить по недостроенным дачам и больше гулять у моря!

В городе была набережная, но эту часть Каспия мы за море не признавали – вода мутная, пахнет бензином, нет песка, скал, маяков.

…Бабушка любила папу. Иногда мне казалось – больше, чем свою дочь, нашу маму. «Он хороший человек, сильный и разумный. И умеет контролировать эмоции». Мама ревновала. «Это потому, что он ненадолго приезжает со своей чертовой работы и уезжает туда же почти на всю неделю. А как же семья?!» Бабушка перебивала: «Прекрати, дети слышат».

Одним утром я попросил бабулю: «Можешь не хвалить папу при маме?» Она огорчилась. «Мама сердится не потому, что я говорю о папе хорошее. Там другие причины, твои родители всё решат сами. Хоть мы и одна семья, но это их история. Есть ситуации, с которыми человек должен справиться сам, иначе он себя не узнает».

Я понял, что родителям нужна помощь. «Бабуль, что мы можем сделать?» Она накрывает мою руку своей. «Любить их. Даже когда они друг на друга дуются». Мне хотелось понять мир взрослых: «Почему они часто дуются?» Бабушка тщательно подбирала слова. «Трудно объяснить, сынок, но я попробую. Люди несовершенны. К счастью. Совершенное любить легче, несовершенное – сложнее, но зато эта любовь настоящая».

Мои детские воспоминания о папе – кадры без хронологии, будто вырезанные из разных катушек. На одном – сидим на холме у старого маяка, напоминающего шахматную ладью. Смотрим на море. С высоты кажется, что оно далеко, на самом деле близко – можно разбежаться и, зажмурившись, нырнуть. Отцовское детство тоже прошло на даче, в соседнем апшеронском поселке, может, поэтому у нас, его сыновей, особые отношения с морем? Любовь к морю передается с кровью?..

«Ты нас так внимательно слушаешь, Амир, что вырастешь быстрее. Это и хорошо, и не очень. Умение слышать – талант, и у тебя он есть. Осталось его не растерять, направить на полезное миру дело».

Папа мечтал стать художником, рисовал с малых лет. В старших классах педагоги настаивали, чтобы он поступил в художественную академию. «Отец не разрешил, и я пошел в инженеры. Я рос там, где дети не перечили родителям, – традиционная кавказская семья. Не отстоял свою мечту.

Узнав, что я хочу быть художником, отец сломал мольберт, порвал рисунки. Было больно, саднило много лет. Отпустило, когда появились вы: дал себе слово, что мои сыновья будут расти иначе, без страха говорить то, что чувствуют… Спустимся к морю?»

Папа – высокий, худощавый, с копной каштановых волос – идет впереди. Специально чуть отстаю, мне нравится видеть его на фоне моря. Хочу запомнить детали: папины бежевые брюки, корягу в правой руке, светло-голубую воду, мягкий ветерок по золотому настилу холма. Между нами расстояние, но в нем нет отчужденности, наоборот, мы так плотно вплетены друг в друга, что все земные дистанции теряют значимость.

9. Быть и остаться хорошим человеком

Летом, когда заканчивался театральный сезон, к нам часто приезжала Хати, мамина подруга, актриса драматического театра. Она не позволяла нам называть себя тетей или полным именем, Хатира. «Такое обращение прибавляет возраста. Не надо, жизнь и без того прибавит».

Шустрая, невысокая, смешливая пышка. Ей нравилось сидеть на полу, растянув коротенькие ноги на шерстяном ковре и подложив под себя диванную подушку. Бабушка, как и все мы, любила Хати. «Вокруг меня одни земные профессии. Как хорошо, что ты у нас есть, Хати».

Сидя на ковре, они обсуждали песни Муслима Магомаева, смеялись и сплетничали, заворачивали долму или чистили каштаны для плова. Бывало, плакали; слезы совпадали с днями, когда Хати привозила на дачу поблескивающая на солнцепеке черная «Волга».

Мы ходили с мамой на ее спектакль. На сцене хохотушка Хати, характером напоминающая воробушка, преображалась в орлицу. Движения актрисы Хатиры Багировой замедлялись, голос суровел, взгляд пронизывал. Она играла сильную духом женщину, не сломленную испытаниями – так объясняла мама. Я не верил, что это роль, Хати была той самой сильной женщиной.

На поклоне мама передала мне букет, и я, пробираясь сквозь толпу, его вручил. Хотя актриса еще оставалась в величественном образе, наклоняясь ко мне, она взяла хризантемы как наша родная Хати – в глазах знакомые легкость, игривость. «Спасибо, любимый мальчик», – и, прижимая к груди цветы, продолжила кланяться под овации зала. Занавеси закрылись, театральная магия рассеялась – возвращение из возвышающего в земное.

После театра мы шли домой сквозь многолюдные городские улицы, но не ощущали, как обычно, остро и навязчиво суету происходящего. Театр наполнил нас необъяснимо чарующим, что было гораздо сильнее обыденности. Тот самый дух искусства, о котором говорила бабушка.

На следующий день Хати приехала к нам на дачу. Было воскресенье, накрапывал дождь. Дедушка подметал веранду. «Хорошо сегодня, не холодно. Ветра нет. Такая погода в конце ноября на Апшероне – везение. Амирчик, принеси шишек из погреба, поставим самовар. И маме скажи, пусть приготовит заварку с чабрецом или гвоздикой».

Я перекладывал шишки из мешка в ведро, когда в доме послышался голос Хати. Хлопнула входная дверь, застучали каблуки, запахло цветочным парфюмом. Бросаю ведро, бегу по деревянной лестнице наверх. «Ах, любимый мальчик! Какие же вчера были роскошные хризантемы». Хати погружает меня в облако своего аромата, я забываю обо всем.

За чаем дедушка разворачивает газету, где пишут о присвоении артистам почетных званий. «Первым делом надо награждать служителей театра, в них море внутреннего самосожжения. А в списке одни певцы. Не хочу никого обидеть, но эстрада по большей части скудоумна».

Хати нарезает вишневый пирог. На ее пальцах с алыми ногтями остается сахарная пудра. «Дядя Галиб, может, не нужно сравнивать эстраду и театр? Я не переживаю, что у меня нет звания. Я шла на сцену за пониманием себя; мне сложно жить с собой, а искусство помогает. Елена Васильевна Вуйчик, наш педагог в Театральном институте, говорила, что важно не только вырастить из себя хорошего артиста, а еще стать, быть и остаться хорошим человеком. Я стараюсь».

После чая Хати захотела посмотреть на закат с высоты инжирного дерева. «Оно меня выдержит?» Бабушка рассмеялась: «Конечно! Кормилец силен и могуч». Вслед за мной (я знал самую широкую, крепкую ветку) Хати резво взобралась наверх.

Мы смотрели на огненно-красное небо над морем, как вдруг она спросила: «О чем твоя история?» Я ей не рассказывал, что люблю писать, растерялся. «О море». Она кивнула. «А твоя?» Хати закрыла глаза, подставив лицо прохладному вечернему бризу. «О жажде жить. Дышать полной грудью, чувствовать. Не только вкус вишневого пирога или ветер с моря. Но и то, что принято называть плохим. Разочарование, предательство… Жизнь – лучший драматург, ни один сценарист с ней не сравнится».

10. Вместе вернёмся домой

В погребе мы нашли ошейник из мягкой коричневой кожи и поводок. Решено, берем с собой Гошу. Все-таки одним ехать в город страшновато, с псом поспокойнее: будет нас охранять, хотя вид у Гоши совсем не грозный. В любом случае втроем веселее.

Утром, после пляжа, заманили Гошу к дачной калитке, накормили, напоили, заранее надели ошейник, прицепили поводок. Ждали полудня, когда бабушка задремлет, чтобы удрать из дома, сесть в электричку – и вперед, в город, в кино! Хотелось приключений не только наяву, но и на большом экране.

План побега вынашивали почти неделю. Прокладывали на карте маршрут, подсчитывали деньги из копилки (на билеты, сладкую вату и мороженое). Поначалу я сомневался – не хотелось расстраивать старших. Брат не отступал. «Сами виноваты. Столько их просили, а они обещалкины. Полтора месяца без кино и города… Не трусь, мы же почти взрослые!»

Втроем в большом городе! Целый день! Без надзора!

Кинотеатр находился на Приморском бульваре, мы там не раз смотрели фильмы с родителями. Тревожило другое: как дойти от вокзала? Брат был настроен оптимистично. «Карта показывает, что надо идти вниз, по прямой. Если что, спросим».

Ехали в пустом вагоне. Неудивительно, три часа дня: все, кому нужно в город, уже уехали. Сели в середине вагона, у окон. Гоша затих в ногах, вздрагивая, когда двери в тамбур с грохотом бились друг о друга.

В умных собачьих глазах читалась обреченность от участия в авантюре. «Вы меня обдурили, ребята, это нехорошо. Но что теперь поделаешь, я с вами до конца». Я погладил Гошу, он облизал мою руку и стал передними лапами на сиденье. Поезд тряхнуло, пес шлепнулся на бок.

Я много раз ездил в электричке и мог подолгу смотреть на картинки за окном, но в этот раз все выглядело иначе: выпуклее, красивее. Осознание самостоятельно принятого решения помогало острее ощутить, что моя жизнь принадлежит именно мне, никому больше. Невидимую пуповину, связывающую меня с семьей, перерезала жажда свободы.

«Красиво, да?» – спросил я Али, который так же, как и я, не отрывал взгляда от сменяющихся пейзажей, абсолютно апшеронских. «Да-а-а», – протянул он. Желтая полупустыня с инжирниками и виноградниками, домики с низкими булыжными заборами, перевернутые рыбачьи лодки вдоль берега, серо-голубая акварель Каспия, парящие в аквамариновом небе чайки.

К пяти-шести часам на пляж начнут стекаться утомленные жарой дачники. Если по утрам они зарывались в горячий песок, то вечерами прогуливались по берегу, подставив тела ласковому предзакатному солнцу.

Я посмотрел на подаренные отцом часы и подумал, что бабушка наверняка обнаружила наше отсутствие. Быть может, ходит по округе, зовет нас, надеется, что мы неподалеку. Быть может, она у соседа Фархада Гамбаровича, у которого есть городской телефон, звонит в город родителям и в милицию. Быть может, плачет от безысходности и читает молитву.

Мне захотелось выбежать на ближайшей станции, поехать обратно. Еще можно, мы недалеко! Хочу сказать о своем порыве брату, но поздно – электричка, переехав каменный мост, устремляется в город.

Мы вышли на привокзальную площадь, нас засосала бурлящая толпа. Брат крепче схватил Гошин поводок, и они двинулись вперед. Я поспешил следом, но дорогу мне перегородил мужчина с телегой, доверху набитой клетками с белыми гусями; просовывая головы между железными прутьями, они шипели, как змеи. Мужчина, потея, пыхтя и недовольно бурча, с усилием толкал телегу. Я попытался его обойти, не теряя из виду макушки брата, но меня подхватил и унес людской поток.

В тот день я познакомился со страхом потерять любимого человека – в чужом пространстве, без возможности позвать на помощь бабушку (она волшебница, у нее все получается исправить). Мой страх был похож на тяжелые ржавые цепи заброшенных кораблей, которые я видел на безлюдных участках апшеронских берегов (там обычно строили заводы) – меня обвязали ими, не пошевелиться, дышать тяжело. Остается только кричать, но никто не слышит.

Надо выбраться и вернуться всем вместе в наш дачный мир, где море, дом, Косатка, Кормилец, дедушка с бабушкой. В этом страхе спасал взгляд в небо. Неважно, каким оно было, ясным или пасмурным, я всегда видел в нем бесконечное, непрерывное. Слышу бабушкин голос: «Это вечность, Амир. У нее нет начала и конца, и она о добре, покое. Когда страшно, смотри на небо. Даже если оно темное, там можно увидеть звезды, полумесяц или то, как рождается свет».

…Чувствую, как к моим ногам прислонилось что-то теплое, мягкое. Это же Гоша! Гоша-а-а! Он облизывает мои колени, прыгает на меня, оставляя на светло-желтых шортах серые следы (ну, бабушка устроит!). Ржавые канаты разлетаются, я свободен.

Следом за Гошей подбегает брат, кричит сквозь гул толпы: «Куда ты исчез? Мы хотели купить сладкой ваты и потеряли тебя». Али говорит что-то еще, но я не слышу, бросаюсь к нему: «Давай вернемся на дачу. Купим вату и уедем. К черту это кино, зато на море успеем!»

…Мы встретили бабушку у дачной калитки, она беспокойно разговаривала с тетей Ирой. Увидев нас, всплеснула руками. «Ах, вот где эти сорванцы! Улизнули, пока я задремала! Где вас носит в такую жару? Я весь пляж обошла, потом к Ире сбегала, думала, вы у нее». Нас спас Гоша и его новый поводок: мол, выгуливали пса у санатория. «Ему было скучно, скулил, мы и вышли прогуляться. Заодно к поводку приучили».

Бабушка сердилась недолго, завела нас в дом, отправила умываться, начала накрывать на стол. Мы так проголодались, что слопали даже ненавистный овощной суп с противными луковыми кусочками. «Мальчики, в следующий раз без предупреждения ни шагу. Иначе у вашей старушки вырастут крылья, и она улетит от вас далеко-далеко. Ха-ха, прямо как в той сказке».

Мы покорно кивнули и попросили добавки.

11. Кто придумал эту чушь с половинками?

В южный город ворвался северный ветер. Все только о нем и говорили: соседи на лестничных клетках, продавцы в булочной, грузчики гастронома, учителя в школе. Даже приунывшие от холода памятники обсуждали ураган, заявившийся в первую неделю сентября.

У папы был выходной, и он решил отвезти нас в школу на такси. Мама к завтраку не вышла – наверное, проспала. Папа заварил чай, сделал бутерброды с маслом и сыром, отварил яйца. Из оконных щелей на кухне свистело, небо окрасилось в плотно-серый цвет, солнца не видно. Белье на балконе взлетало и не опускалось. Пока мы пили чай, папа быстро его собрал.

«Два квартала на такси?! Давай пешком, пап! Пожалуйста! Послушаем ветер». Он не ответил, лишь придвинул ко мне тарелку с нарезанным яйцом. На полусыром желтке плавился кусочек масла с щепоткой соли.

Я любил ветер. Больше, чем жару или дождь. Не потому, что наш город называли городом ветров, дело в другом: ветер приносил мне истории. О людях и их судьбах, которые они то ли сами выбирали, то ли за них это решали до их рождения.

Благодаря ветру я слышал, как на втором этаже консерватории (две станции метро от нашего дома) студент играет на виолончели, снова и снова повторяя фрагмент пьесы; как звенит звонок на перемену в Шестой школе и ученики высыпают в коридоры из душных кабинетов; как свежей печатью пахнут утренние газеты в киоске у Шахматной школы; как тетя Умниса из третьего подъезда отбивает мясо для лангета.

В тот день я все же успел побыть на ветру, пусть и недолго; пока мы стояли в арке, отец на улице искал такси. Странно, но в ветре я ничего не услышал – такое было впервые.

Папа пообещал забрать нас из школы. Уж на обратном пути я уговорю его прогуляться по ветру! Если повезет, то и какао попьем на площади Фонтанов, в кафе, где живет пара зеленых попугаев – Эрнест и Адриана. Они не разговаривают, но, когда к ним обращаешься по именам, начинают раскачиваться на качелях. А еще здесь самые вкусные в мире эклеры!

Я прослушал все, что было на уроках. Предвкушение прогулки с папой будоражило, мысленно я уже ее проживал. Вот мы с отцом выходим из школы, он спрашивает, как прошли занятия. Али отдает ему портфель, ноет, что учебники тяжелые. Я молчу, что по субботам у нас мало уроков и портфель легче обычного, но брату хочется, чтобы именно папа и никто другой ему помог.

Спускаемся по Коммунистической, ветер раскачивает платаны по обеим сторонам улицы, срывает желтые листья. По пути встречаем дядю Вагифа, мужа знаменитой поэтессы (всегда забываю, как ее зовут), он жалуется на погоду и сообщает, что в филармонию приезжает Эстонский симфонический оркестр. «Это нельзя пропустить». Я тяну папину руку – пойдем скорее. Он краем глаза смотрит на меня, улыбается и, пожелав дяде Вагифу хорошего дня, прощается.

Подгоняемые ветром, идем дальше. Али на подходе к углу дома вспоминает о сосисочной. «Мы же договаривались на попугаев и какао? Забыл, что ли?» – говорю я, ткнув его локтем в бок. «А, ладно», – он кивает и, чтобы не остаться в долгу, тоже меня толкает. Памятники поэтам, заметив наши проделки, хмурят каменные брови…

…На выходе из школы нас встретила бабушка. Я первым бежал по лестнице и, увидев ее вместо папы, застыл. Видимо, она заметила мое разочарование, потому что лицо у нее стало грустным. Или причина не во мне? Плохо себя чувствует? В такую погоду у нее скачет давление.

Подбежали к бабушке, обняли ее. «Папа с тобой?» – спросил брат. Бабушка, завязывая нам шарфы, отводила глаза. «Он не смог, мальчики, его срочно вызвали на работу. И мама плохо себя чувствует, грипп, кажется. Поэтому сейчас быстренько домой, переоденетесь – и на дачу, тем более завтра воскресенье. Дедушка, Кормилец и Косатка по вам соскучились».

Мы шли быстрым шагом, закапал дождь, усмиряя ветер. Я боролся с беспокойством, отчего оно? Потому что сорвалась прогулка с папой? Или бабушка чего-то недоговаривает? Чувствую, случилось нехорошее. Тебе кажется, Амир, не выдумывай. Делаю глубокий вдох.

Я никогда не видел маму такой. Она встретила нас, помогла раздеться, повесила куртки в шкаф и, не сказав ни слова, ушла на кухню. Ее глаза были другими, будто в них что-то потухло. «Как маяк без света», – подумал я, снимая ботинки. Бабушка суетилась, спрашивала про школу, жаловалась на ветер, смеялась, что чуть не улетела, выходя из автобуса. Голос ее был оживленным, но он все равно не мог наполнить пустоту, поселившуюся в квартире.

«Пока перекусите яблоками, а я соберу вещи, и поедем. Как бы электричку не пропустить». Бабушку прервал мамин голос из кухни, холодный и уставший. «Дети никуда не поедут. Езжай ты. Оставь нас». Пустота уплотнялась, прижимая нас к стенам. Я схватил брата за руку, повел в детскую. Проходя мимо родительской спальни, увидел разбросанные отцовские вещи, раскрытые чемоданы, опрокинутый торшер.

Бабушка с мамой полушепотом разговаривали на кухне.

Когда мы добрались до дачи, ветер окончательно стих. Небо было по-прежнему темно-серым и низким, оно меня пугало. В такие мрачные дни бабушка подогревала сушеный могильник с крупной солью на раскаленной сковороде, окуривала дымом углы дома. Аромат дурманил, успокаивал. «Еще моя бабушка Шукюфа так делала, вечерами обходила дом с дымящейся миской, что-то наговаривая про сглаз, нечистые силы. Мы, детвора, смеялись над ней. Сейчас вот выросли и тоже жжем могильник. Может, по привычке. А может, потому, что это действительно помогает».

Дедушка мастерил на веранде. Увидев нас, отложил плоскогубцы, снял перчатки и, присев на корточки, протянул нам руки. «Ребята, вот так сюрприз! Значит, в выходной будем вместе. Я делаю подпорки веткам Кормильца, ветер их совсем расшатал. Поможете?» Кажется, дед не знал, что случилось в городе.

Я волновался за папу с мамой. Бабушка избегала моих расспросов, переводила тему, но я не сдавался. «Амир, твоим родителям сейчас непросто, поэтому и забрала вас на дачу». Я продолжал расспрашивать, бабушка сердилась. «Тебе не так много лет, чтобы понять отношения взрослых. Да и мне, думаешь, легко все объяснить?!» Я не отступал: «Тогда напиши!» Она махнула рукой: «Ладно, так и быть. Но обещай, что прочитаешь и порвешь письмо, иначе мне достанется от твоей мамы».

На следующее утро я нашел под подушкой письмо.

«То, что я напишу, рановато знать мальчику девяти лет. Но я попробую ответить на твои вопросы. Верю, что ты извлечешь из моих мыслей то, к чему еще не раз вернешься; может, завтра, может, через двадцать лет.

Амир, мы все разные. Каждому нужно свое количество любви – кому-то больше, кому-то меньше. Когда два человека влюбляются и сходятся, часто бывает, что одному необходимо больше, чем другому. Это не плохо, это те самые различия. Когда тот, кто хочет больше любви, ее не получает, ему больно. Но это не значит, что второй его не любит – возможно, в нем нет такого количества любви, или же он не может или не хочет отдавать все одному человеку.

Несовпадения полезны. Они учат узнавать себя, понимать, что тебе нужно. Принимать, что перед тобой не второй ты и не твоя половинка (кто придумал эту чушь с половинками?) – перед тобой тот, кто любит тебя и хочет быть с тобой, но не так, как ты это видишь. У него есть такое право. Тому, кто испытывает боль, тяжело это право признать.

Хорошо, когда двое обсуждают свои чувства и переживания. Если им хватит сил и желания, они услышат друг друга. Но могут и не услышать.

В сказках, которые мы с тобой читали, все иначе. Это красивые, трогательные истории, но жизнь устроена сложнее. Зато она намного увлекательнее сказки. В ней больше несовпадений. По мне, так даже интереснее.

Я тебя обнимаю.

Бабуля».

12. Чувствую себя счастливой

Опадающие по осени листья инжирного дерева – в детстве для меня не было природного явления печальнее. Мне хотелось, чтобы они, как кипарисы на Приморском бульваре, круглый год оставались зелеными. Чтобы лето в них продолжалось и в холода.

Листья инжира до конца не высыхают, опадают полужелтыми. Они до последнего сопротивляются переменам, черешками хватаясь за солнце. Точнее, за воспоминания о лете, которое течет по их невидимым венам.

Помню, когда впервые увидел Кормильца без листьев. Мне было пять; запомнил дату на настенном календаре – двадцать четвертое ноября, воскресенье. Мы приехали с дедушкой на дачу, а веранда усыпана инжирными листьями: наполовину желтыми, вялыми, сырыми после дождя.

«Вон виноградники с гранатами давно голые, а Кормилец и все инжирники до последнего держались, оставались с листьями. Будто для них это дело чести», – дедушка собирал листья в мешки, но не сжигал, а накрывал ими корни.

Я помогал собирать листья, сдерживая слезы. Мне казалось, что Кормильцу было больно расставаться с тем, что украшало его. Я обнимал дерево, отвернувшись от дедушки – не хочу, чтобы видел мои слезы. Он расстраивался, когда расстраивались мы. «Вон как обнимаешь, соскучился, да?» Я кивал, не в силах говорить.

Кормилец чувствовал мою печаль; дерево теплело, будто весь день грелось под июльским солнцем – так оно обнимало меня в ответ. Скоро весна, листья вернутся, потом лето…

С приходом ноября бабушка меняла наши спальные пледы на одеяла из овечьей шерсти. В конце лета она просушивала их на солнце. Ей помогал дедушка, перетаскивал тяжеленные одеяла во двор из дальней комнаты (где они все лето лежали на сундуке стопкой до потолка), раскладывал по перилам веранды.

Бабушка поручала нам следить, чтобы коты округи к ним не приближались. «Я пол-лета мыла шерсть, сушила, трепала, стегала. Не хватало еще, чтобы донжуан со двора Зохры их пометил. Мальчики, глаз да глаз, иначе зимой будете спать под сырым, холодным, да еще и попахивающим кошачьей мочой». Мы фукали, бабушка смеялась и уходила доваривать инжирное варенье, а мы с братом отгоняли кошек и птиц от веранды. Дедушка временами подходил, переворачивал одеяла и курил на расстоянии от бабушкиных сокровищ.

Солнце прогревало шерсть одеял щедрыми лучами, ветер с моря пропитывал ароматом соли, горячих скал, дикого шалфея – эти запахи сопровождали нас всю зиму.

У меня одеяло было цвета спелого инжира, у брата – темной оливы. Под ними тепло и не страшно. Даже голые ветки платанов, коварно раскачивающиеся за ночным окном, не пугали: ты окутан силой, которая не отгоняет страхи, а помогает их принимать – без них не бывает любви.

Зимние ветра сносили не только крыши, но и здоровенные тутовники. Отряд сваленных деревьев – привычная после ураганов картина. Жители распиливали их на дрова.

В дни сильных ветров, в тепле бабушкиного одеяла, я спал в тревоге о Кормильце – он там один, без нас, противостоит шторму, впиваясь корнями в глинистую землю. Колкая метель обдувает его, срывая последние листья.

Бабушка, заметив мое состояние, обеспокоилась: «Неприятности в школе?» Я поделился с ней переживаниями, которую ночь не дающими спать. «Во-первых, без ветров Апшерон не был бы Апшероном. Деревья тут свыклись с ветрами. Во-вторых, Кормилец не один, Амир, с ним дом, виноградники, оливы. А еще он опирается на веранду, крепкую-прекрепкую: ты бы видел, как дед заливал бетоном ее основание – не снесешь никаким ветром».

«Бабуль, почему нам ты шьешь одеяла, а Кормильцу нет? Это нечестно». Она задумчиво помолчала, потом ответила: «А ты прав. Собирайся, поедем на рынок, купим ткани плотной, водоотталкивающей». Я побежал одеваться. Потерпи, Кормилец, еще немного, и тебе будет тепло!

Мы ехали в переполненном Семнадцатом автобусе, нам уступили место, бабушка посадила меня на колени, и мы смотрели в окно, на наш город ветров, такой маленький и большой одновременно.

Именно в те минуты, в шумном автобусе, я ясно почувствовал, как много значит для меня бабушка. Единомышленник, друг. Я говорил с ней без опасения быть непонятым. А если она все же меня не понимала, то откликалась на это с нежностью.

Старался быть ей другом. Скорее всего, у меня получалось плохо. Я был мал, чтобы понять человека, прожившего почти семьдесят лет. Когда не мог поддержать словами, обнимал.

Одеяло для Кормильца бабушка сшила быстро, хотя думала, что дело затянется.

«Не работала с такой тканью, и швейная машинка барахлит. Но чудеса, управилась за два вечера. Когда что-то делаешь с любовью, все получается, пусть и не с первого раза. Посмотри, какая вышла красота. А цвет какой! Одна часть желтая, другая голубая. Солнце и море. Обернем ствол, перевяжем вот этими нитками, они прочные и щадящие одновременно, не повредят кору, не дадутся ветру».

Решили в воскресенье поехать на дачу, утеплить Кормильца. «А пока спать, утром в школу. Завтра же вторник? Шесть уроков!» Ночь я проспал под одеялом Кормильца.

Утром, пока я завтракал перед школой, мама включила радио (она начинала день с музыки и крепкого несладкого чая), женский голос передавал прогноз погоды. «Начиная с вечера среды на Апшеронском полуострове ожидаются осадки, местами интенсивного характера, возможен мокрый снег. Порывистый северо-западный ветер». От услышанного я выронил бутерброд с вишневым джемом, он отпечатался бордовым пятном на белой плитке пола.

Я вскочил и с криком ворвался в бабушкину комнату: «Завтра утром надо ехать! Мы должны успеть! Иначе он…» Бабушка застилала кровать. Балконная дверь была открыта, сквозь белый тюль светило солнце, автомобильный шум смешивался с карканьем грачей. Не верится, что завтра снег.

«Куда успеть? Что успеть, сынок?» – переполошилась бабушка. – «Бабуль, по радио сказали, что завтра вечером пойдет снег. Утром едем на дачу, как раз деда тоже там, укроем Кормильца. Не пойду в школу, не заставите. А если заставите, сбегу с уроков».

Мы вернулись на кухню, продолжили завтрак. «Не надо никуда сбегать. Завтра первой же электричкой поедем на дачу». Брат уплетал бутерброд. Он не любил зимнюю дачу и ехать с нами не захотел.

…Мы возвращались в город, погода портилась, ветер сгонял синие тучи в тяжелый купол. Я чувствовал себя счастливым – мы успели, теперь у Кормильца есть не только дом, виноградники, оливы, но и одеяло. Еще у него есть мы. «Сегодня утром я как никогда гордилась тобой, сынок: отстаиваешь то, что любишь. Не растеряй это качество». Я не знал, что ответить, кивнул и прижался к бабушкиной руке.

Ночью мне снился Кормилец в разноцветном одеяле. Пусть и на фоне серого неба, пусть и без листьев на ветках, но он выглядел как тот, кого сильно-сильно любят.

13. Сильнее разлук тепло твоих рук

Звонок раздался в воскресенье, под вечер. Мы с братом смотрели телевизор, папа возился с рабочими бумагами, мама за столом резала яблоки. Когда зазвонил телефон, сидевшая на диване бабушка встрепенулась. «Дочь, я отвечу».

«Да, Торочка… Как вы там?» Звонила Тора, старшая дочь давно болевшей тети Наиды. Никто в комнате не встревожился – бабушка ежедневно созванивалась с племянницами, справлялась о состоянии сестры. Но в этот раз разговор получился иным: бабушка молча послушала и положила трубку. Согнувшись, оперлась рукой о стену. Подбежала мама…

Тетя Наида умерла.

С того дня бабушка не говорила. Ей соболезновали, она кивала, поправляя черный платок на седой голове. В глазах боль и больше ничего.

Вокруг суетились родственники. Одни помогали на кухне, другие плакали под молитвы женщины-муллы, а кто-то без умолку чесал языком. Как тетя Фира, вторая жена дяди Тофика. Она докладывала сидящей рядом женщине о том, что мужу на работе выделили машину, черную «Волгу», и теперь она хочет научиться водить. «Но все это: машины, дома, золото – такое бренное. Главное, здоровье… Ох, да упокоит Господь душу тети Наиды. Хорошая была женщина, родная такая, хотя я видела ее всего разок, на нашей свадьбе с Тофиком в “Интуристе”. Там зал роскошнейший, c хрустальными люстрами, видели?»

Временами Фира закатывала глаза с нарисованными стрелками, грациозно похныкивая. Я наблюдал за ней из-под стола, вспоминая актрис, которых видел на театральной сцене, – ей бы туда.

Нас, детей, не пытались отгородить от поминок, после школы мы прибегали в дом тети Наиды, он был недалеко от улицы Торговой, в трехэтажке с колоритным внутренним двором-колодцем. Густо перетянутый веревками с бельем, кишащий кошками, увитый плющом, с горшками герани и алоэ на чугунных лестничных ступеньках.

В квартире тети Наиды были только женщины, мужчины наверх не шли, сидели во дворе – для них привезли столы и длинные скамейки. Наши двоюродные братья чуть старше нас разносили на подносах чай.

По обычаю, на поминках мужчины и женщины находились в разных помещениях. Похоронами занимались исключительно мужчины, женщины могли навестить могилу только на сороковой день.

На углу стола сидел дядя Эльдар, племянник тети Наиды, он прилетел из Свердловска, где преподает в консерватории. Я пил чай вприкуску с сахаром и невольно слушал воспоминания дяди о жене, с которой они расстались еще до переезда в Россию. Рядом с ним забыл об остывающем чае старичок с коричневым родимым пятном на правом виске, тоже наш родственник, кто именно, я не вспомнил. Он жадно внимал дяде Эльдару.

«Мы с бывшей женой были больше друзьями. Cтолько общего. В музыке любили одно: Рахманинова, Караева, Стравинского. Нам нравилось гулять у маяков Апшерона, ездить в горы в июне, когда смотришь с одной вершины на другую, а она вся покрыта зеленым лесом. Но больше всего мы любили наших мальчиков-двойняшек, сейчас им по семнадцать… С годами между мной и Севиль несовпадений становилось больше. Нашли в себе смелость отпустить друг друга. Но, знаете, дядя Горхмаз, мы очень любили детей и музыку. И так до сих пор. Видимо, отношения двух людей…»

С балкона меня окликнула мама, и я не смог дослушать. Глотнул холодного чая, побежал наверх.

Я смотрел на плачущих людей и думал, что их слезы были не только о тете. Они были о том, что прервалось, завершилось нечто, что их радовало. Они плакали о себе, а смерть близкого дала им на это разрешение. Появилось пространство, где можно горевать не одному, пожалеть себя и быть в этом понятым.

Люди часто не позволяют друг другу плакать. «Успокойся», «Не плачь, пожалуйста», «Не надо так». А тут нашлось место, где можно выплакаться, и никто не скажет, что ты должен взять себя в руки, напротив: салфетку протянут, чаю нальют. Еще и похвалить могут. «Глянь, как та блондинка, Наидина соседка по площадке, ее оплакивает. Какая преданная подруга». Мало кто знал, что тетя Наида недолюбливала эту соседку: та била своих сыновей.

…Мои первые похороны. Они вызвали не слезы, а размышления о смерти и улыбку, которую я прятал.

Я улыбался, вспоминая, как тетя Наида копировала бабулю, когда та нас бранила. Ее тяжелые повороты головы, соколиный взгляд, сжатые губы и то, как она в порыве гнева поправляла на правой руке тугой золотой браслет. Она пародировала бабушкин говор: «Мальчики, ма-ль-чи-ки, быстро на берег! Не нервируйте бабушку, иначе она превратится в птицу и улетит…» Тут тетя Наида хваталась за живот, мы все со смехом валились на диван.

Я улыбался, вспоминая, как выразительно тетя Наида читала нам «Трое в лодке, не считая собаки», и нам казалось, что пес Монморанси вот-вот вбежит к нам во двор, начнет ссориться с кошками, а потом будет жалеть, что дал волю страстям; что волна подхватывает и нас, а потом бросает на песок распластанными морскими звездами; что мы видим утопающие в розах дома Соннинга. Тетино чтение прерывали приступы кашля – она с юности страдала болезнью легких.

Я улыбался, когда бабушка в тетиной палате напевала песню, которую любил их отец. «Сильнее разлук тепло твоих рук, мой верный, единственный друг…» Бабушка пела тихо (я удивлялся, какой же у нее красивый голос и как мы об этом не знали), прижимая ладонь сестры к своему лицу. Тетя Наида улыбалась.

Смерть пугала меня. Но не таинственностью, а тем, что она могла помешать мне увидеть, услышать, почувствовать так много всего в мире. При этом я понимал, что неизведанному вряд ли есть предел: будут формироваться новые моря и материки, прорастать новые цветы и деревья, рождаться люди с умениями, которые потрясут мир. Однако на фоне этой бесконечности у каждого из нас есть главное свое, которое следует прожить и, быть может, оставить тут перед уходом.

Однажды я спросил дедушку о смерти. В отличие от других старших он говорил о ней спокойно. «Сынок, о смерти надо помнить, но не думать. Тем более в твоем возрасте, ведь ты столького не видел за пределами Апшерона. Целый мир. Встретившись с ним, ты, может, захочешь написать книгу или спеть песню. А может, вернешься домой и продолжишь собирать в саду инжир».

После дедушкиных слов то, что находилось за берегами Каспия, стало звать меня еще громче. Внутри меня все спешило. В торопливости пульсировала мысль: не время уходит, уходим мы, и пока мы тут, надо… Надо… Раздумье прерывалось вопросом: что же надо? Если как следует поразмыслить, ответ вышел бы на целое сочинение, но сейчас на ум приходит одно: «Надо быть больше у моря».

…Вечерами, когда поминки заканчивались, бабушка возвращалась домой. Уходила к себе, сидела на ковре, молилась. Дверь в комнату оставляла открытой, наверное, из-за мамы, беспокойно замеряющей ей давление и приносящей пахучие капли. Бабушка по-прежнему молчала.

Однажды в субботу дедушка рано уехал и вернулся уже к обеду. Брат подбежал к нему: «Деда, ты был в выходной на работе?» Он положил на банкетку сверток, похожий на букет в газете. «Нет, съездил ненадолго на дачу». Дедушка снял ботинки, вынул из шкафа начищенные туфли, надел. Из комнаты вышла бабушка, уже в пальто. Она развернула сверток – ветки гранатового дерева, аккуратно подрезанные, с молодыми зелеными листьями. «Спасибо тебе… Я готова. Поедем?»

Спустя время я узнал, что в тот день бабушка, не дождавшись сорокового дня, навестила могилу сестры.

14. Когда вместе – всё легче

Бабушка почти не выходила из комнаты. Ей относили еду, которая чаще всего возвращалась нетронутой. Она могла съесть только свой любимый суп, куриный с круглым рисом.

Мы переживали за бабушку, забирались в ее кровать, лежали, прижавшись к ней. Она по-прежнему молчала, но все так же нежно перебирала наши волосы. Заходила мама, отправляла нас к себе. «Бабушке пора пить лекарство. Ну-ка, марш в детскую, завтра еще зайдете». Обычно бабушка пресекала такой контроль, но сейчас у нее не хватало сил.

По утрам она открывала балконную дверь в своей комнате, садилась в кресло и смотрела на дорогой сердцу город, слушала продолжающуюся жизнь. Перебирала фотографии своего с Наидой детства. Касалась пальцами лиц на черно-белых снимках (подписанных на обороте – «г. Шуша, 1949, я с Анаханым» или «Свадьба Нади Гринберг, 19.05.51, Ленинград»), закрывала глаза. Отправлялась в путешествие по прошлому, где все молоды, радостны, живы. Плохое случалось и тогда, но оно размывалось течением времени, теряло остроту.

Мама злилась на бабушку. Как-то вечером я услышал их с отцом разговор, когда шел чистить зубы. «Наида год была в постели, еле дышала. Мы все знали, что это произойдет. Мама изводит и себя, и нас». Папа вертел в руках пачку сигарет. «Ей нужно время прожить потерю, пойми, Аля».

Мама оттолкнула кружку с чаем, встала из-за стола. «Да-да, один ты у нас понимающий. Куда мне до тебя! Я устала от твоих нравоучений, Рауф, устала от нас». Отец, не повышая голоса, отвечал: «Я с тобой говорить пытаюсь, а не нравоучать. У нас это плохо стало получаться… Пойду спать». Мама села на табуретку, закрыла лицо руками. Он подошел к ней, обнял за плечи.

Я вернулся в комнату, брат уже сопел. Залез к нему под одеяло – не хотелось спать одному. Он что-то пробормотал, но через секунду затих. Я прижался к брату, закрыл глаза. Я не один, мы вместе. Так будет всегда. Вместе переживем любую боль. Когда вместе – все легче.

…В школе загорелась проводка, занятия отменили. Радостные, мы вырвались на свободу, решили домой не идти. «Там все равно скукота, и бабушка грустит. Поедим лепешек и спустимся на бульвар к чайкам». Али решил за нас, не дождавшись моего согласия.

Я плелся за ним, думая о том, как скучаю по бабушке. Прежней, с которой мы по утрам считывали настроение инжирных деревьев по их листьям. Если в них больше серого и меньше зеленого – значит, ночью была высокая влажность, дерево утомилось; если листья зеленые, с сухой шершавостью – значит, инжирнику хорошо, он выспался и готов принять больше солнца, чтобы переварить его в сладость плодов.

…Тем временем город благоухал весной, люди скинули тяжелые одежды, переоделись в яркие пальто; с витрин швабрами смывали налет зимней серости, цветочники выставили перед магазинами розовые и желтые гвоздики. На углу улицы Лермонтова кто-то красной краской вывел: «Жизнь дружественна, а не враждебна».

Преображение произошло и в вечно заляпанной жиром лавке тети Наили у Ахундовского садика. Она перестала готовить лепешки из бараньей требухи, теперь в начинку шла свежая весенняя зелень с сыром. Нарезала ее мелко-мелко, ветер подхватывал хруст вперемешку с ароматом, разносил по ближайшим улицам. Мы не устояли, слопали по три… А как пахло море! Чем-то легким, расцветающим. Вода перерождалась, меняясь в цвете.

Мы вернулись домой, открыли дверь ключом, мамы дома не было. Брат, сытый и довольный, скинул портфель и ушел в комнату – ему не терпелось прилечь. Я отправился умываться, но перед этим заглянул к бабушке (дверь была открыта). Она вновь сидела в кресле, листала фотоальбом. Меня не заметила.

Брат заснул прямо в школьной одежде, я не стал его будить. Переоделся, взял учебники и пошел на кухню делать уроки, чтобы вечером без угрызений совести смотреть телевизор. Так увлекся математикой, что не услышал, как на кухне возникла бабушка. Впервые за последние месяцы. Она вошла, как входила раньше, чтобы накормить меня после школы. Увидев ее в дверях, я удивился, но виду не подал. «Привет, бабуль». Она улыбнулась. «Сынок, у меня идея. Сходим за “Апшероном”? Так торта захотелось». Я вскочил со стула. «Конечно, я за! Ммм, на нем кремовые розочки». Бабушкину голову больше не покрывал черный платок.

Мы пошли в кондитерскую через Торговую, бабушка говорила со мной будто ничего и не было: о чудесной погоде, о таланте архитектора Усейнова, построившего «вот этот дом с кувшинами», о том, что утром вдруг отключили воду, а она хотела покрасить волосы хной. «Хочу вернуть свой темно-каштановый». На самом деле бабушка хотела вернуть себя.

Возвращать себя к жизни в почтенном возрасте мне казалось трудным, хотя, наоборот, должно быть легче, ведь столько пройдено, найдено и потеряно. Видимо, каждая боль – как новая, вне зависимости от того, девять тебе лет или семьдесят; падал ты на это колено или нет; знаешь, как исцелиться, или нет.

Жить без боли не получается, понимал я, взрослея. Часто думал, как ее избежать или хотя бы уменьшить. Надумал: надо не впускать глубоко в себя то, что любишь, – потом тяжело расставаться. Любить, наслаждаться, беречь, но на безопасном расстоянии. Увы, это сложно дается и мне, и бабушке, и многим из тех, кого знаю. Если любим море, то становимся его волной; если город – то тенистым переулком; если человека, то единым с ним целым. Говорят, возможно иначе: не растворяясь, не срастаясь. Я пока так не умею.

…Присели на скамейке под платаном. Вокруг жил город – разными цветами и звуками, абсурдными и логичными событиями, строящимися и ветшающими домами, встречающимися и расстающимися людьми. Мы с бабушкой сидели в этом круговороте, и между нами лежала коробка торта со сливочным кремом и орешками.

Бабушка заговорила о том, что долго хранила внутри, в тишине. О том, что рассыпалось, срасталось, снова разрушалось, переосмысливалось и в итоге стало воспоминанием о любви.

«Она была старше меня на восемь лет. Мама работала бригадиром ночной смены на заводе трансформаторов, приходила под утро и отсыпалась. Кормила, одевала и провожала в школу меня Наида. “Почтимама”, так я ее называла. К восьми вечера мама уходила на очередную смену, поэтому обычно и спать меня укладывала сестра. Сказки читала – и себе, и мне.

Знаешь, по чему я сильно скучаю? По сладкому чаю с долькой лимона. Наида делала его на завтрак. Ни у кого никогда он не получался таким вкусным. Хотя чего особенного: черный чай, сахарный песок, лимон. Но нет, только сестра знала, чего и сколько добавить, как намешать, чтобы получилось как надо. Сейчас думаю, что она не придавала этому процессу особого значения. Это про магию рук, а не про что-то другое.

Пила я чай из “взрослого” стакана, он был в медном потемневшем подстаканнике, с широкой изогнутой ручкой».

…В то утро завтрак готовил папа. Омлет с томатами. Он очищал помидоры от кожуры, когда я услышал бабушкин голос; они с дедушкой только проснулись. Значит, бабушка вот-вот придет на кухню! Я бросил намазывать бутерброды, живо пододвинул табуретку к шкафу, достал с верхней полки стакан с подстаканником. Попросил папу налить в него чаю, он, в отличие от мамы, сделал это без вопросов. Я бросил в стакан дольку лимона, чуть размял ложкой, всыпал две ложки сахара, размешал. Только закончил, как вошла бабушка.

«Доброе утро, ребята». Она попыталась сменить папу с омлетом, но я ее остановил. Усадил за стол, поставил перед ней стакан с приготовленным чаем. Папа с Али не понимали, что происходит, но вникать не стали. Бабушка сделала глоток. «Он почти такой же, как у Наиды. Спасибо тебе, Амир». Я кивнул и приготовил и себе сладкого чая с лимоном. В «детском» стакане.

15. Жажда жить вернётся

В честь наступления весны собрались всей семьей на даче. Наконец-то можно вынести на веранду стол и подолгу сидеть на воздухе. Смотреть на оживающие деревья (на Кормильце появились первые листочки), слушать чириканье птиц, слетающихся к колодцу, вдыхать потеплевший бриз.

Приехали тетя Тора с мужем и двумя дочерьми (они старше нас на два класса), вот-вот подъедет Хати, ждем ее с Али на заборе, предвкушая представительскую «Волгу».

«Напрасно я вам сказала, что Хати везет эклеры с шоколадным кремом. Аж на забор залезли! Держите, накиньте на себя, солнце пока обманчиво», – мама протягивает куртки, одинаковые, в сине-белую полоску. У ее ног крутится Гоша, одурманенный ароматами из кухни, где папа с дедушкой маринуют баранину.

Не успеваем одеться, как из-за угла выплывает «Волга». Замираем от красоты автомобиля, от его знакомо поблескивающих боков. Мужчина за рулем приветственно сигналит, от восторга мы чуть не валимся с забора.

«Волга» грациозно останавливается, и из нее выходит Хати (ветер мгновенно подхватывает запах ее духов) с большущей коробкой эклеров. «Налетайте, красавчики», – голос Хати прерывает наше любование машиной. Спускаемся по приставной лестнице, бежим навстречу гостье.

Пока родители заняты мясом, бабушка на веранде чистит стручковую фасоль, только появившуюся на рынках. В конце мая она нежная и сочная, но со временем грубеет и в июле заканчивается. Бабушка готовит чыхыртму – тушит фасоль с овощами на топленом масле, заливает взбитыми яйцами.

«Торочка, посмотри, какая нежная фасоль, и чистить особо не надо… Да-да, лук полукольцами».

Мы с Хати подходим к столу, покрытому клеенкой с рисунком из желтых груш. Хати обнимает бабушку. «Как поживаете, тетя Гюля?» Ответ звучит философски. «Как? Моментом, доченька! В моем возрасте жить иначе как-то неловко. Пью чай со свежей мятой, сейчас она пахучая. Налить тебе?.. Хати, дорогая, тяжелое, горестное обязательно заканчивается. Наступает момент, когда жажда жить возвращается. Надо ухватиться за это чувство, помочь себе всплыть со дна».

Хати присоединяется к готовке, промывает фасоль, встряхивает в дуршлаге и добавляет к обжаренному луку. «Верить в жизнь при любых обстоятельствах. Нелегкое это дело, тетя Гюля». Хати накрывает крышкой фасоль, оставляет тушиться на слабом огне.

Бабушка толчет в ступке горошковый перец, высыпает его в пиалу, смешивает с солью и куркумой. «Держи, добавишь к фасоли… Доченька, позволить себе счастье гораздо сложнее, чем несчастье, которое всегда под боком, готово укутать мягким пледом. А попробуй рассмотреть и впустить в свою жизнь счастье».

Тора перебирает весенний букет: укроп, лук, кинзу, шпинат и щавель. После долгой зимы насыщенный зеленый цвет радует глаз. Она нарезает зелень, добавляет натертый белый сыр, солит, перчит, перемешивает – начинка для лепешек готова. Осталось замесить тесто, разделить на кусочки и раскатать тонкими кругами на обсыпанной мукой столешнице.

Тора еще не оправилась после потери мамы, тети Наиды, она старается улыбаться, но мы чувствуем, как это ей тяжело. Бабушка то и дело ласково ее касается. «Какое же благословение, что у моей сестры, да упокоит Господь ее душу, такая чудесная девочка. Ты выросла красивой и чуткой.

Уверена, Наида сейчас с нами. Она обязательно добавила бы в начинку для лепешек немного жареного лука. А еще сообщила бы, что сорт фасоли для чыхыртмы называется романо». Тора грустно кивает, а потом поворачивается ко мне: «Сбегаешь за луком на кухню, малыш?» Хати уходит мыть кухонную доску. Бабушка закидывает к фасоли помидорные кубики.

…Никто, кроме меня, тети Торы и ее дочерей, не захотел на море. Все ели, пили, пели за столом. Наевшийся баранины Гоша похрапывал на пороге. «Какое море, Амир? – Дедушка разливал по бокалам домашнее вино; он любил, когда на даче было многолюдно, “значит, дом живет”. – Растрясти съеденное? Нет уж, мы лучше посидим за вином, а вы идите. Оденьтесь теплее и будьте осторожны. Ты за главного! Чтобы в семь ноль-ноль были дома».

Я кивнул, сложил в пакет мясные кости – живущим на берегу бездомным собакам. Сейчас не сезон, дачи пустуют, им голодно.

У тети Торы была не совсем восточная внешность – светлая кожа, голубые глаза, густые русые волосы, которые она стягивала платком. Бабушка тревожилась, что племянница худовата; впрочем, бабушка считала, что всем женщинам без пышных форм нужно срочно прибавить веса.

Тетя была небыстрой, молчаливой, но трудолюбивой и верной слову. Она окончила Педагогический институт, но нигде не работала – муж запретил.

Приближаемся к берегу. Девочки убежали вперед, мы с тетей идем медленно, ноги в кедах проваливаются в мокрый песок. Еще немного, и по нему нельзя будет пройти босиком, только в сланцах.

Садимся на выкинутое морем бревно; от соли оно посерело и в трещинах, в которых поселились ракушки с водорослями. К вечеру ветер усилился, на берегу он сильнее, чем во дворе. Вода потемнела, стала угрюмо-синей, к ней не хочется подходить.

Тетя Тора снимает платок, ветер развевает волосы. «Помню, как мы с мамой приходили на этот берег поздней осенью. Мама рисовала – об этом мало кто знал – простым карандашом на белых листах блокнота. Она говорила, что хочет изображать только осеннее море, оно прямолинейное, настоящее.

Пока она рисовала, я собирала ракушки, выдувала из них песок, набивала ими карманы пальто. Счастливые моменты и моей, и маминой жизни. Приезжай к нам, покажу тебе рисунки». Я молча киваю ей, чувствую, что она хочет сказать что-то еще.

«Сейчас Аян, моя младшая, рисует. Представляешь, так же, как ее бабушка, карандашом в блокноте. Я не рассказывала и не показывала ей мамин блокнот, прячу в тайном месте. Представляешь, впервые свои рисунки Аян показала мне за день до смерти мамы. Как же удивительна жизнь, нам не разгадать ее тайн».

Нахожу в песке ракушку, вытряхиваю из нее песок, протягиваю тете. «Может, и не надо ничего разгадывать? Достаточно чувствовать». Тетя улыбается, ерошит мне волосы. «Как хорошо, что мы тут, что мы живем. Так ведь, Амир?» Соглашаюсь. Девочки замерзли, бегут к нам.

Из-за соломенных стен заброшенного кафе вылезают три щенка, машут нам хвостиками. Будем их кормить.

…После застолья в город никто не поехал, дедушка уговорил гостей переночевать у нас. Я обрадовался – люблю, когда дома много людей, еще больше люблю засыпать под беседы взрослых.

Всех детей уложили в родительской спальне, одно из окон которой выходило на веранду. Бабушка на ночь приоткрыла форточку, и в комнату проникали голоса и свет покачивающейся на ветру лампы. Али и девчонки сопели, а я прислушивался к разговорам. По телу разливалась теплая спокойная радость.

Судя по треску горящих дров, на веранде разожгли огонь. Слышу маму. «…Кино буквально заряжает верой в то, что все случайности не случайны. Работой оператора (там вроде Расим Исмаилов) можно любоваться отдельно – с такой любовью сделаны крупные планы, тени, глубина. Смотреть – огромное удовольствие». Хати продолжает. «А вы видели очереди в кинотеатрах? Тяга людей к искусству и искусства к людям».

Голоса отдалялись, веки наливались тяжестью, я провалился в сон.

16. Я чувствую. И это счастье

Нужно столько узнать,

нужно столько успеть!

А еще —

покричать, посмеяться, попеть!

После

вылепить из пластилина коня…

Так что вы разбудите пораньше меня!

Когда я не хотел ложиться спать, мама пропевала мне это четверостишие. «Ну, ма-а-ам. Утром не так интересно, как ночью. Можно я еще побуду?» Мама оставалась непоколебимой. «Амир, ты же помнишь наш уговор: в десять быть в постели. Утром в школу. На каникулах или в выходные можно попозже».

Али к десяти уходил спать сам, я же сопротивлялся до последнего. В конечном счете все равно приходилось чистить зубы, надевать пижаму и ложиться в кровать. Поцеловав нас, мама выключала свет, выходила из комнаты. С полчаса я притворялся спящим, знал, что мама заглянет еще раз. После ее второго прихода минут десять лежал, потом вскакивал, раздвигал занавески, залезал на подоконник и наблюдал за ночным городом.

По ночной Коммунистической проезжали редкие машины. Я пытался рассмотреть пассажиров, но, кроме размытых очертаний, ничего не было видно. Куда они едут в такое время? По домам или на работу? Может, кто-то спешит в аэропорт, откуда самолет увезет его в Москву; туда, где, по папиным рассказам, в любую пору холоднее, чем у нас, где зимой над городом висит свинцовое небо, тогда как у нас почти всегда солнечно.

Не знаю, как в Москве на самом деле, пока там не бывал, но зиму я люблю больше осени, весны и даже лета. В ней особенная тишина. Мир замедляется, и можно увидеть, услышать больше обычного.

Зима – неторопливый танец с плавными движениями. Как танец снежинок, которые редки на юге. Вместо них проказничает ледяной ветер, вздымающий сухие листья, хвосты уличных котов и шарфы прохожих. Поэтому, как только мы приходим с зимней улицы, бабушка отогревает нас чаем с кизиловым вареньем или заваренным шиповником с сахаром.

…За дверью детской совсем тихо, видимо, все ушли спать. Из мыслей о предстоящей зиме возвращаюсь в нынешнюю весну, слезаю с подоконника, задвигаю занавесь и ложусь в кровать. Вечером радио сообщило, что завтра плюс двадцать, мама предложила после школы погулять в Английском парке. «Оттуда спустимся на фуникулере к бульвару, поедим мороженого. Как вам идея?» Мы обрадовались. С мыслями о фуникулере я закрыл глаза, в этот раз по-настоящему.

…«Добрый день, Майор Рафаилович!» Мама приветствует мужчину в коричневом костюме, у него строгий взгляд, аккуратно подстриженные темные волосы и крупные уши – их я заметил первыми. «Добрый день», – отвечает он без улыбки и, сжимая под мышкой кожаный портфель, идет дальше. Мама смотрит, как он, перейдя на другую сторону улицы, спускается к площади Фонтанов. «Талантливейший человек. Майор Рафаилович Бреннер, пианист, педагог».

Проходим мимо Филармонии, оклеенной афишами с темнокожим трубачом. «Интересно, куда он так спешит?», – спрашиваю маму. «Скорее всего, в консерваторию, сынок, Майор Рафаилович там преподает. А спешит, потому что он человек строгого расписания. Урок ровно сорок пять минут, ни минутой меньше или больше. Кто опоздал, тот остался в коридоре».

После встречи с Бреннером мама улыбается, словно вернулась туда, где мир творился иначе, не как сейчас. Пока мы шли до Английского парка, она рассказала историю, которую мы раньше не слышали.

Оказывается, дедушка очень хотел, чтобы мама стала пианисткой. В день бабушкиной выписки из роддома он купил коричневое пианино «Беларусь». Интерес к музыке у мамы был с детства, и в шесть она поступила в музыкальную школу.

«Я звучала технически хорошо, но без изюминки. Пальцы исполняли, а не играли. Нина Давидовна, педагог, поддерживала меня, говорила, что талант плотно связан с трудолюбием, упорством, а эти качества у меня есть.

Я взрослела и отдалялась от пианино, клавиши перестали меня увлекать. Знаете, мальчики, мне посчастливилось признаться себе в том, что я занимаюсь не своим делом. Это многого стоит. Не жалею о тех годах в музыке. Ха-ха, как же красиво звучит – годы музыки… Без этого опыта я не нащупала бы свое – медицину. А музыка… она со мной, я ее чувствую, и это счастье. Кстати, инструмент мы с папой подарили соседской девочке, она сейчас популярная пианистка».

…Из верхней части города, где располагался Английский парк, открывался чудесный вид на море. Хотелось замереть и долго смотреть, как цвет воды меняется под лучами весеннего солнца. У нашего города – форма амфитеатра, в этом его уникальность.

Пока мы носились по аллеям, мама сидела на скамейке, с которой нас хорошо было видно, читала. Временами поднимала голову, находила нас взглядом и возвращалась к истории. Рядом с ней лежала авоська, в ней бутылка воды, складные пластиковые стаканчики, три яблока.

Али встретил Мишу Фомиля, он учился в параллельном классе, жил в Старом городе на улице Менжинского (я запомнил табличку с фамилией на стене их дома). Прошлым летом мы вместе катались на велосипедах, но общаться с Мишей было неинтересно – хвастун редкостный. Видимо, Али это не раздражало. Я отхожу от них (они даже не заметили), прибегаю к маме, подсаживаюсь к ней, беру яблоко. Ветер заигрывает со страницами маминой книги. Читаю имя на обложке: Эльчин.

– Интересная?

– Да, мне нравится. В книгах Эльчина есть дух Апшерона. Мне не особо важен сюжет, люблю, когда в тексте на первом плане состояния и ощущения. Кстати, Эльчин – сын драматурга Ильяса Эфендиева, Хати играет в его пьесе.

– Мам, почему истории в книгах и на сцене мне кажутся чересчур разукрашенными? В жизни как будто все по-другому.

– Искусство всегда чуточку выше обычной жизни. Это концентрат самого яркого, сильного, большого. Человек, соприкасаясь с искусством, с величием замысла, напитывается. Слышал выражение «духовная пища»?..

– А искусство может стать спасением?

– Безусловно, Амир. Искусство – это прикосновение к вечности, а в нем свет, мир и покой. Никакой суеты.

К нам бежал Али. Я достал для него яблоко из авоськи.

17. Я выбираю жизнь

«У моей бабушки Марьям в саду вдоль забора росли кусты дамасской розы. В сезон они распускались некрупными розовыми цветами. Бабушка надевала фартук-карман, собирала бутоны. Мы с сестрой ей помогали, заодно вплетая самые красивые стебли в косы».

Хати достает из мешков лепестки, слегка их встряхивает (на них могут быть букашки) и складывает в чаши, где бабушка бережно, чтобы не помять, их промывает – будет варить розовое варенье.

Сегодня на веранде хорошо, ветра нет, цветочный запах не рассеивается, обволакивая дачу ароматным облаком. Гоша принюхивается и чихает, распугивая приставучих мух.

Дедушка носит из колодца воду, колет дрова. По мнению бабушки, вкусное варенье лучше готовить на костре.

Я взобрался на Кормильца, сверху наблюдая за взрослыми. Захватил блокнот с ручкой: все чаще хочется записывать то, что вижу, слышу. Так ничего не затеряется во времени.

Перечитывая истории, вижу, как время в них замирает. Делаю очередную запись: «На самом деле, не надо спешить, нужно просто быть: сидеть на веранде, смотреть на мир, попивать чай с вареньем. Почему людям, чтобы понять очевидное, требуется так много времени?»

Слышу бабушкин голос. «Гали-и-и-иб, дорогой, принеси, пожалуйста, сахарный песок и разожги огонь». Дедушка идет в погреб, Гоша увязывается за ним, я спускаюсь с дерева помочь. «Амирчик, захвати лимон из холодильника. В синей миске, нарезанный. Добавим в варенье, чтобы не засахарилось».

Спешу к дому и слышу, как бабушка делится с Хати рецептом. «Розовое любит много сахара – единственный его минус. На килограмм лепестков целых пять кило. Так готовила моя бабушка, теперь и я. Чем всякие конфеты лопать, черт знает из чего приготовленные, лучше домашнее варенье, одна розетка в день никому не навредит. Хотя моя дочь, и по совместительству твоя подруга, против всякого варенья, она на зиму только малину и смородину с сахаром перетирает».

Первые дни июня. Мы с дедушкой и бабушкой приехали на дачу варить варенье, брат с родителями отправились в гости к тете Нубар, двоюродной сестре папы. Она живет в пятиэтажке у метро «Аврора» и готовит фантастически вкусные пирожки с картошкой, обожаю. Но если выбирать между дачей или пирожками, выберу дачу.

В этот приезд тут даже лучше, чем в прошлый: деревья густо зазеленели, Гошина линька почти закончилась (я его еще разок вычесал), одеяла из овечьей шерсти вернулись в дальнюю комнату. В доме стало светлее, солнечные блики заигрывают со стоящим на тумбочке фарфоровым зайцем (бабушкино приданое).

Пока варенье варится, бабушка достает из шкафа банки. «Смотри, какие листья с наших виноградников. Завернем долму к обеду». Она распрямляет листья в эмалированной желтой миске, на которой нарисованы розы и странный дом, не похожий ни на один апшеронский. Заливает их кипятком, чтобы смягчить и смыть лишнюю соль.

Фарш в холодильнике, дедушка с утра прокрутил в мясорубке говядину и баранину с курдюком и луком. «Хати, нарежь мелко кинзу и мяту, а я займусь рисом», – бабушка промывает в дуршлаге горсть круглого риса, закидывает в мясо.

Сижу на полу, листаю выпуски «Кругозора», их когда-то выписывала мама; они пожелтели, гибкие пластинки-вкладыши истрепались. Помню, как мы с мамой аккуратно вырезали их из журнала и, перед тем как запустить на проигрывателе, подкладывали под них винил, чтобы пластинка стала жестче и с нее не спрыгивала игла.

Cо временем вырезать перестали – то ли забывали, то ли потеряли интерес, – но проигрыватель в доме не умолкал. Мама любила слушать композитора Караева – три его сочинения на двух пластинках. Я запомнил название одного – «Тропою грома». Меня волновала эта музыка, особенно часть, которая называлась «Танец девушек». Я слышал в ней сильный и страстный голос северного ветра, частенько наведывающегося в Апшерон.

Помню, в день сильного урагана мы с дедом возвращались на электричке в город. На открытой местности ветер раскачивал состав, поезд замедлился. Я смотрел в окно на бушующее зимнее море, оно завораживало. «Правда, красиво? И совсем не страшно», – сказал я дедушке. Он кивнул: «Красиво». Я придвигаюсь ближе к окну. «Столько мощи в таком море, деда». Он тоже не отрывает взгляда. «Человек так же противостоит бурям трудностей и несчастий, прорывается сквозь них, порою с потухшим факелом. Но, насколько бы сильна ни была его боль, он продолжает выбирать жизнь».

…Долма завернута, бабушка накрывает пухлые конвертики тяжелой тарелкой. «Все, Хати, мы молодцы. С вареньем разобрались, обед приготовили». Бабушка заливает долму мясным бульоном, закрывает крышкой. Хати ставит кастрюлю на средний огонь.

«Как же мне с вами хорошо, тетя Гюля. За вашим столом. Смотрю на вас и думаю, как же вам подходит этот дом и Апшерон. Вы тут родились и здесь нашли свое место – это счастье. У меня все по-другому. Я родилась и выросла в деревне недалеко от Товуза. С детства хотела жить в столице. Мне было тесно в деревне, хотя родители меня любили, а я любила божественную природу вокруг. С шести лет знала, что уеду, что меня ждет другая жизнь. Мечтала стать актрисой».

У Хати дрожит голос. Она разливает чай, садится напротив бабули. Она будто не замечает окружающего, будто вернулась в то время, в юность; будто рассказывает не бабушке, а себе.

Бабушка кладет в стакан кусочек лимона, делает глоток. Над садом свистят стрижи, Гоша на них лает.

«Я приехала сюда, молоденькая и беспокойная, поступать в Театральный институт и очень стеснялась своих корней. Стеснялась мамы в хиджабе, папы, который окончил девять классов, работал трактористом и никогда не носил костюмов. Я отрекалась от своего начала во имя нового и, как тогда казалось, современного. Сейчас стыдно за боль, которую причинила родителям и себе… Тяжело идти по жизни, когда отказываешься от своих истоков, – будто не за что удержаться.

Недавно съездила в свою деревню и впервые почувствовала там свою цельность. Я зажгла потухшие свечи, тетя Гюля».

Бабушка берет Хати за руку. «Ох, как же хорошо, что ты вернулась домой, теперь в нем горит свет. Пусть к его порогу приходят те, кто проникся красотой твоего сердца и готов своей любовью сделать его еще красивее… Кстати, я давно хотела побывать в Товузе. Когда поедем?»

Хати улыбнулась. И заплакала.

18. Будь, пожалуйста

На Апшероне принято есть инжир натощак, сразу после пробуждения – так полезнее. Плоды за ночь дозревают, набухают сочной мякотью. Срываешь согретый первыми лучами солнца инжир, обдуваешь на случай муравьев и мошкары, отправляешь в рот. Мед!

На каникулах на Апшероне мало кто просыпается ранним утром, потому что вечерние посиделки на веранде за чаем и семечками заканчиваются за полночь.

В нашей семье инжирный завтрак не пропускали только дедушка, я и Гоша. Иногда присоединялся Али, но его хватало на два-три раза. Он возмущался: «Деда, обязательно вставать в полседьмого? Инжир никуда не убегает, его можно и в девять утра покушать. Тем более в саду Кормилец, кроме нас с него никто не ест».

Мы с дедушкой ходили за инжиром за пределы дачи, так интереснее. В шесть утра он проводил тяжелой рукой по моим волосам. «Амир, просыпайся». Я открывал глаза и резко вставал с постели – если долго раскачиваться, высока вероятность заснуть.

Чистил зубы, надевал плавки, сверху шорты (после завтрака на пляж!), натягивал панаму и на цыпочках выскальзывал из дома. Дедушка у калитки, на шее – ведерко на веревке, в руке пакет с полотенцем. Гоша смирно сидит рядом – к приключению готов!

Вокруг нашей дачи – выжженные солнцем земли с дикими инжирными деревьями. Плоды таких инжирников самые сладкие. «Сынок, мы любим Кормильца, он для нас не просто дерево, он друг. Поливаем его, подрезаем засохшие ветки, ставим подпорки, следим, чтобы он не заболел. Но это непривычная для инжирника жизнь. Посмотри на эти деревья, противостоящие беспощадному солнцепеку и безжалостным ветрам, это их природа».

Они не похожи друг на друга – высокие и сильные, низкие и расползающиеся по земле, с густой кроной и полуголые. Иду за дедушкой, он палкой раздвигает засохшие сорняки, насвистывая веселый мотив. «Амир, смотри под ноги, могут быть змеи».

На первом же дереве столько спелого инжира, что хватит и нам с дедушкой наесться, и с собой насобирать. «Ешь, а остальное в ведерко. Еще полчасика, и появятся собиратели инжира, они увозят урожай в город, продавать».

Инжирники для меня – магические создания. Дедушка согласен. «Если верить легенде, Будда достиг просветления под инжирником. Поэтому в буддизме это дерево – символ просветления. А сколько людей в войну спас от голода сушеный инжир!»

Я наелся, собираю плоды. «Сынок, давай сегодняшнее ведерко отнесем Сахибе и Рафиге, поставим у их порога, пусть им будет вкусно. И бабушка обрадуется, они в одном классе учились. Сахиба и Рафига красиво пели, выступали на республиканских фестивалях. Однажды зимой они с родителями попали в аварию на Ахсуинском перевале, машина перевернулась, девочки очень испугались и тяжело заболели».

Продолжаю набирать ведерко. Теперь понятно, почему бабушка плакала.

* * *

Сегодня двенадцатое августа, бабушкин день рождения. Традиционно празднуем на даче с друзьями и родственниками. Дедушка с папой попросили у соседей столы со стульями (обязательно угостим каждого тарелкой шашлыка), выстраивают их цепочкой в тенистой части сада, под виноградным навесом.

Дедушка просит нас прибрать часть сада, где будет застолье: смести сухие листья, полить землю водой, чтобы осела пыль, протереть столы и стулья. Али залезает под стол, к нему на помощь бежит Гоша. «Деда, одна сторона раскачивается, что будем делать?» Дедушка обматывает щепку плотной тканью, подкладывает под ножку.

Папа у колодца натирает песком шампуры, промывает водой, заворачивает в полотенце и относит на кухню. Будем нанизывать на них куски маринованной баранины.

На кухне с самого утра суета. Помочь с готовкой приехали тетя Тора и Хати. Бабушке как имениннице делать ничего не позволяют, но она все равно участвует. «Гости едут ко мне и на мою стряпню. Если плов приготовит кто-то другой, они сразу поймут. Нет, девочки, я не хочу сказать, что вы готовите хуже, но что не так, как я, это точно».

Бабушка следит, как тетя Тора промывает замоченный с ночи рис. «Торочка, еще разок, видишь, вода белая, а должна быть прозрачной». Девочки смеются. «Мама, если ты не прекратишь нас контролировать, плов точно получится невкусным. У нас руки от волнения трясутся!» Услышав слово «невкусным», бабушка берет очищенные луковицы и сама начинает их нарезать. «Еще не хватало мне опозориться перед гостями. А ну-ка разбежались!»

В холодильнике – «Наполеон», мама заказала его у Лидии Петровны, она живет у Зеленой аптеки; когда бы мы ни проходили мимо ее дома, из открытых окон пахнет ванилью и слышна музыка. Тетя Лида очень любит Муслима Магомаева, готовит только под его песни. «Наполеон», например, она печет под «Мелодию».

Не терпится побыстрее попробовать торт. Пока девочки увлечены готовкой, мы с Али заглядываем в холодильник и аккуратно, чтобы не было заметно, снимаем с боков «Наполеона» кусочки обсыпки. Объедение!

…В темной бездне звезда над высокой горой,

ты гори, ты свети, ты пылай.

Я, слагая стихи, напеваю порой:

«Долалай, Долалай, Долалай!»

В саду звучит музыка – это папа привез из города проигрыватель и коробку с пластинками. Первым включил Муслима Магомаева, бабушка его любит так же горячо, как Лидия Петровна.

Рассматриваю бумажный конверт от пластинки, на одной стороне – черно-белый портрет дяденьки с суровым взглядом, на другой – список песен. Вот «Долалай», она последняя. Под названием, в скобках, имена авторов: П. Бюль-Бюль оглы – Р. Гамзатов, перевод Я. Козловского. Мамин голос отвлекает меня от столика с проигрывателем. «Амиррррр, плов остывает, быстро сюда!»

Сколько вкусного на столе! Овощи и зелень, оливье в пиалах (обычно в апшеронскую жару такое не готовят, но у нас дома его все любят), шашлык, графины с кизиловым и абрикосовым компотом, бутылки с вином и лимонадами, блюдо с рассыпчатым рисом, а к нему подлива из лука, мяса, каштанов и сухофруктов.

Дедушка встает, поднимает стопку и смотрит на сидящую рядом бабулю. У нее в руке бокал с компотом. «Я тебя люблю, Гюльнар. Если бы я мог прожить жизнь еще раз, я бы снова выбрал тебя. Будь здорова. Будь, пожалуйста. Со мной, с нами». Гости поднимают бокалы, желают имениннице всяких благ, дедушка целует бабушку в щеку, она смущается.

Вокруг стола носится Гоша, взбудораженный большим количеством людей и обязательных кошек, которые по заборам пришли на запах мяса. Он на них рычит, они на него шипят, но их разборок не слышно из-за музыки.

…Гости разошлись к девяти (могли бы и позже, но надо добираться до города, завтра на работу), мы убрали со стола, сходили в душ и начали укладываться.

Перед сном, надев пижамы, мы с Али прибежали к бабушке, залезли к ней в постель, обняли с обеих сторон. Я целую ее в левую щеку. «Бабуль, еще раз с днем рождения. Без тебя было бы неинтересно». Али целует в правую. «У тебя самый вкусный оливье на свете! И долма! И пельмени! И вообще все-все-все». Бабушка целует нас в макушки. «Мои мальчики, мои родные…»

19. Мне тут хорошо, как нигде

Прошло два месяца. За одну ночь температура упала на десять градусов, задул режущий ветер. Холодная осень ворвалась в начало бабьего лета. Мы не удивились – в нашем городе переходы между сезонами лишены плавности.

«Ей-богу, не погода, а истеричка, – возмущалась бабушка, доставая с антресолей теплые одеяла. – Похожа на Ругию, смотрительницу “Инжирной”, она каждую электричку встречала так, будто на нас летел метеорит. Носилась со свистком по перрону, отгоняла пассажиров подальше от края, бранила тех, кто перевозил цыплят в клетке или котят в корзине. Еще немного, и ей бы повыдирали волосы, она вовремя уволилась. Я бы отшлепала и нашу Повелительницу погод за сорванное бабье лето».

Выходки Повелительницы погод смягчало море – посмотришь на него, и никакая погода не кажется плохой. Море умиротворяет.

Папа называл Каспий добродушным, даже несмотря на то, что его измучили добычей нефти. «Теперь, когда мы научились летать по воздуху, как птицы, плавать под водой, как рыбы, нам не хватает одного: научиться жить на земле, как люди».

Папа грустил. Поздно приходил с работы, за ужином мало ел, часто выходил на балкон покурить, сутулился. Вечерами сидел над чертежами, виртуозно орудуя карандашом и линейкой, словно там, в мире фигур и линий, ему все понятнее, чем тут, с нами. С нами? Неужели мы огорчали папу?

Со дня их с мамой ссоры прошло немало времени – они разговаривали как обычно, спали в одной комнате, вечерами выходили на набережную. «У них все хорошо, не видишь? Если мы много будем думать о плохом, его станет больше», – бубнил брат с набитым ртом, уплетая котлету c макаронами и уже протягивая руку к моей порции.

Когда бабушка приносила после ужина на кухню посуду, тарелку отца я узнавал сразу – на ней оставалась еда.

Глубоко-глубоко внутри я чувствовал, что между папой и мамой не все как прежде. Могучий платан дал трещину, но пока держался силой корней. Если же северный ветер усиливался, трещина ширилась.

Я старался избегать мыслей о пораженном дереве, переключал внимание на цветущие белые олеандры, любовался ими, хотя помнил, что там, за красивыми кустами, подстерегает беда. Я не знал, как помочь, платан был больше моих возможностей.

В воскресенье мы с папой проснулись раньше всех. Мы вдвоем на кухне, на плите закипает чайник. Папа нарезает батон на деревянной доске. Оказывается, он проснулся еще раньше меня, побрился, принял душ, намазался одеколоном, надел свежую рубашку. «Сегодня с дядей Аликом, моим одноклассником, едем на остров Артем. Он оттуда, хотя сейчас живет недалеко от нас, на Полухина. Давно я не был на Артеме… Поедем на его машине, поедим рыбы».

Говоря о грядущем путешествии, папа улыбнулся. И песню запел, полушепотом. «Нет мудрее и прекрасней средства от тревог, чем ночная песня шин. Длинной-длинной серой ниткой стоптанных дорог штопаем ранения души…», – он резко себя оборвал. «Хочешь с нами? Через двадцать минут дядя Алик будет внизу, успеешь собраться?» Я откусил хлеба с маслом и колбасой и ринулся одеваться.

Сижу один на широченном заднем сиденье «Волги». Не машина, а корабль! Папа впереди рассказывает дяде Алику, как в детстве ездил с отцом на безлюдный скалистый пляж поселка Дюбенди, в двух километрах от Артема; там кристально чистая вода и много ужей.

Приподнимаюсь, обхватываю руками изголовье отцовского сиденья (оно уже пахнет его одеколоном), хочу поймать каждое папино слово, но мешает ветер из открытых окон: он так сильно задувает в салон, что папа снимает очки и прячет их в нагрудный карман.

Когда мы выходили из дома, лил дождь, но на выезде из города погода вдруг прояснилась. Везенье! Бабушка назвала бы это благословением. Прикрываю глаза, папа оборачивается и решает, что я задремал. «Амир рано проснулся, не выспался… Эх, вот смотрю вокруг, Алик, и понимаю, как люблю Апшерон. Земля соленая, нет лесов, до сих пор отсутствует водопровод и канализация, вместо них колодцы с выгребными ямами. Есть проблемы с вывозом мусора… Кому-то эти пейзажи могут показаться тоскливыми… Не знаю… Мне тут хорошо, как нигде. За прошлый год раз двадцать отправляли в командировки по регионам, дороги вдоль гор жуткие, а я еду и думаю: не умереть бы вдали от Апшерона».

Дядя Алик кивает седой головой и показывает на маяк, проглядывающий на горизонте. «Люди боятся говорить о смерти, как о чем-то страшном, хотя смерть – часть нашей истории. Думаю, не менее интересная, чем жизнь… В следующий раз съездим к маяку».

Меня обдувает ветер, голоса старших доносятся обрывками, мне хорошо. Люблю дороги. Вспоминаю брата – надо было его разбудить, взять с нами. Но искренним ли было мое желание? Мне всегда хотелось быть с папой вдвоем, будто другие члены семьи прерывали важное – доступ к миру, где только я, папа и море.

Все истории, которые рождались во мне, на самом деле я рассказывал отцу. Мама, бабушка, деда, брат тоже мне близки, но внутри себя я именно с папой.

Вокруг морское полотно, под нами узкая дамба, связывающая остров с материком. Вода тут не такая, как на нашем побережье, – более глубокого синего цвета, пахнет соленым налетом скал, пены на волнах почти нет. Папа разжигает угли в маленьком мангале, дядя Алик нарезает и натирает солью купленного у местных рыбаков карпа, я взбираюсь на скалу и смотрю на связку маленьких ужей: они ерзают, будто запутались друг в друге и не могут распутаться. Течение их раскачивает, и в один момент они замирают и уходят на дно. Их больше не видно. Так же и люди: вплетаются друг в друга настолько сильно, что их уносит от самих себя бурным потоком. Такое растворение меня пугает, чувствую в нем угрозу.

«Раньше Артем был рыбацкой деревней, потом сюда пришли братья Нобели, начали добывать нефть», – ко мне подходит дядя Алик, протягивает желтое яблоко. «Поешь, пока готовится рыба, это из нашего сада». Дядя Алик высокий, худой, с большими руками. Он носит рубашки с короткими рукавами даже зимой.

«Нам повезло, погода сегодня отличная. Осенью и зимой тут сурово, сильные ветры, море заливает берег. Думаю, там еще суровее». Он показывает на нефтяные платформы вдалеке, они сплетаются в эстакады. Как те ужи у скал. «Родной Артем. Когда кончается запас доброты, приезжаю сюда… Ладно, пойдем проверим рыбу, думаю, готова». Спрыгиваю со скалы. Папа машет нам сквозь дым мангала.

…«Алик, высади нас, пожалуйста, тут, прогуляемся». Папа посмотрел на меня. «Ты ведь не против, сынок?» Я кивнул.

Мы сошли у Педагогического института, в одной станции метро от дома. Обычно дядя Алик дотошен и довозит нас до самого подъезда, но в этот раз он не воспротивился, будто они с папой договорились.

Мы перешли дорогу и оказались в парке перед Ахундовской библиотекой. С ее балконов на город смотрели статуи поэтов, из них я узнал только Низами, Вургуна и Пушкина. Присели под кипарисами, папа закурил. Горожане выгуливали собак, маленькие облаивали больших, но последние не реагировали, сохраняя спокойствие. Я подумал о Гоше, как он там? За ним присматривает дедушка – он сейчас на даче, сажает вдоль забора кипарисы, чтобы во дворе лучше дышалось. Будем жаркими вечерами обливать их ветки, от них хвойный аромат, и его, к счастью, не выносят комары.

Я положил голову на отцовскую руку.

– Пап, в выходные поедем с мамой на дачу? У тебя получится?

– Нет, Амир. Я завтра уезжаю в Кировабад, меня пригласили там поработать. Город расширяется, строим вторую столицу республики.

– Ну ничего, съездим, когда вернешься.

– Сынок, я теперь буду жить в Кировабаде. А вы тут. Мы будем встречаться, но не так часто, как раньше.

– Почему?

– У нас сложные отношения с мамой, вы с Али наверняка это заметили. Мы не можем договориться. Чтобы не мучить ни друг друга, ни вас, решили разойтись.

– Это как? Вы больше не будете мужем и женой?

– Да. Но мы навсегда ваши папа и мама.

– Как так, пап…

– Я не исчезну. Буду звонить, и ты сможешь звонить мне в любое время. Буду приезжать к вам, а вы ко мне.

– С мамой? Мы будем там, в этом городе, жить все вместе?

– Нет. Все будет немного иначе…

– Пап, ты больше не любишь маму?

– Она близкий мне человек, мать моих сыновей.

Я сорвался со скамейки, побежал. Мчался изо всех сил, чтобы не заплакать. В голове звучали слова отца: «Жить вместе мы не будем».

20. Так тихо, так радостно с тобой

Перебегаем с братом Коммунистическую и через узкую улочку у дворца «Исмаилия» входим в Старый город. Мы называем его Крепостью.

У дома портнихи Хавы (мама у нее обшивается) растет тутовник. Такой высокий, что еще чуть-чуть – и коснется облаков. Брусчатка под ним будто облита чернилами: жители и птицы не успевают съедать урожай, ягоды осыпаются, гниют, оставляя темные следы.

Для нас тутовник в Крепости – воспоминание о дачных каникулах.

Взбираемся на дерево. Если не холодно, проводим тут пару часов. Рассматриваю древние стены Старого города, они почти десять метров в высоту и четыре в толщину – дедушка рассказывал. Когда-то волны Каспия разбивались о крепостные стены. Со временем море отошло, появилась широкая полоса суши, которая позднее стала проспектом Нефтяников и Приморским бульваром, куда много лет стекается на прогулки чуть ли не весь город.

«Столько торжеств, трагедий, встреч, расставаний видели эти стены. Не раз разрушались во время нашествий, затем вновь возводились руками наших предков. Человек обретает себя с опытом падений, разрушений. Хорошо, если он видит в этом не пытку, а возможность стать лучше».

Скучаю по дедушке, по его историям о силе и вере. «Однажды я сделал главный жизненный выбор – быть счастливым, несмотря ни на что. Каждый раз, сталкиваясь с трудностями, вспоминаю, что выбор уже сделан и другой мне неинтересен».

На ветках тутовника обсуждаем с братом школу. Он любит математику, она ему дается легко, в отличие от литературы. «Ну не хватает мне терпения читать длиннющие тексты. В них нет сложений, вычитаний, умножений… Без математики человек не полетел бы в космос и не построил бы грандиозные строения, в том числе крепостную стену».

Облокотившись о ветку, он что-то вычитает ручкой в маленьком блокноте – в такие моменты Али очень похож на папу. Особенно тем, как морщит лоб.

Завтра отец уезжает в Кировабад.

– Папа вернется в конце ноября, обещал поехать с нами на дачу.

– …и позаниматься со мной математикой. Тяжело без него решать уравнения. Дедушка на даче, а мама с бабулей не особо разбираются.

– Я уже скучаю без него. А ты?

– Еще как, Амир. Раньше он тоже уезжал, но я знал, что скоро вернется. И от этого не так сильно скучалось.

– Теперь, приезжая, он будет жить в другом доме, где-то у Чайной фабрики. Приблизительно знаю, где это. Минут за пятнадцать добежим.

– Зачем? Мама и мы ему надоели?!

– Не говори так! Он нас любит. Просто они с мамой больше не хотят быть мужем и женой. Такое бывает. У Георгия из седьмого дэ так же.

– И у Шафиги с предпоследней парты.

– Думаешь, они с мамой помирятся?

– «Я хочу в это верить». Так сказал дедушка.

…Папа уехал в Кировабад с тремя чемоданами. Обычно ему хватало одного. Он поцеловал нас, обнял маму, что-то прошептав ей на ухо. Я смотрел на родителей (в их глазах не было слез), пытался уловить изменения, но все выглядело обычным. Может, изменения случились давно, стали привычны глазу, поэтому я их не замечаю?

Тайком заглянули в родительский шкаф, там висели отцовские свитера, куртки. Нам полегчало.

…Мама пришла к нам перед сном. Свет мы погасили, но еще не спали, обсуждали план побега с завтрашней физкультуры (она все равно последняя), чтобы покататься на бульваре на аттракционах.

Обычно мы долго болтали перед сном, пока кто-то из нас не переставал отвечать – засыпал.

Мама была в пижаме абрикосового цвета, волосы распущены, лицо и руки блестят от крема. Мама вкусно пахнет. Если она задерживалась на работе, я забегал в родительскую спальню, доставал из-под подушки мамину пижаму, вдыхал ее запах. Тоска стихала.

«Не спите еще? Услышала ваше ляляканье, захотела поваляться с вами». Мама легла к брату, обнялась с ним под одеялом и оттуда позвала. «Эй, Амир, давай к нам». Я запрыгиваю к ним, прижимаемся друг другу. Мама тихо заговаривает.

«Простите меня, мальчики, в последнее время я резкая. Мне было тяжело на душе, плохо справлялась с собой. Такое, наверное, случается в каждой семье – люди очень любят друг друга и очень ранят. Жизнь подбрасывает сложные задачи, не всегда просто с ними справляться».

Откидываю одеяло, из окна на нас падает желтый свет уличного фонаря. Часы на здании мэрии отстукивают новый час. «Ладно, мам, – включается брат, пародируя бабушкину интонацию. – И дома, и за его стенами могут быть тучи. Они так же нужны, как солнце. Без них мы бы не ценили ясное небо».

Мы хихикаем, мама подносит палец к губам. «Тихо, а то бабушка проснется, и тогда точно будут тучи». Я кладу ее руку себе на щеку. «Мам, а папа нас любит?» Она кивает. Брат спрашивает следом: «А ты его, мам?» Мама закрывает глаза. «Сейчас я могу сказать только то, что мне тихо и радостно с вами… Давайте спать. Завтра новый день».

21. Что-то уйдёт, но и придёт новое

Милана учится в девятом. Светло-карие глаза, каштановые волосы до плеч, она их собирает в пучок. Быстрая, бойкая, общительная, всегда в кругу людей.

Милана хорошо поет. Наша учительница музыки Наджиба Алекперовна (злюка редкостная) зовет ее украшением школьных концертов. «Вот у вас, неодаренных, просто музыкальные фразы, а в голосе Миланы мало того что талант, мощь и переливчатость, еще и повествование – сразу представляешь картинку».

Мы живем недалеко, она – в шестиэтажке у Приморского бульвара. Однажды мы с папой встретили на бульваре Милану с белым пуделем; она мне помахала, но не подошла, видимо, постеснялась.

Сдружились на репетиции концерта в честь выпускного, старшие и младшие классы должны были вместе спеть «Когда уйдем со школьного двора».

Это мое первое выступление на сцене, я краснею и потею, в перерывах между репетициями стою у открытого окна с тетрадкой, зубрю текст. «Эй, ты уже красный, как свекла! Не волнуйся, там будем мы, подхватим… Ты из какого класса?» Милана взяла меня за руку, потащила вниз по лестнице.

Сели на подоконник перед актовым залом. «Давай споем твою часть?» И мы спели.

…Но жизнь – она особенный предмет:

задаст вопросы новые в ответ.

Но ты найди решенье непременно!

Спасибо, что конца урокам нет…

Я разок запнулся, но спел вроде бы верно.

Милана подпевала, ее голос напомнил мне бархатную ткань, которой бабушка покрывала кресло в гостиной, – он звучал нежно и одновременно плотно.

«Мой выпускной тоже не за горами, через два года. Подустала я от школы, если честно. Но знаю, что буду скучать. По ребятам, учителям, не по всем, конечно. По мелу и доске, по дежурствам в классе и стенгазетам, по крашеным стенам коридоров и пожелтевшим страницам библиотечных книг – по записям в них можно проследить, кому учебник выдавали до тебя… Кстати, я Милана, а ты?» Она протянула руку, я ее пожал. «Я Амир. Ты красиво поешь, Милана». Она спрыгнула с подоконника. «Спасибо. Ладно, мне пора. Увидимся».

* * *

– Твой папа похож на киноактера. Видела вас на бульваре. Он в кино не снимается?

– Нет, он инженер. А как ты поняла, что он мой папа?

– Вы похожи. Даже походка одинаковая.

– Одинаковая?

– Ну да. И лица у обоих задумчивые.

– Наверное…

– Вы ведь в «Монолите» живете? Я и там во дворе вас встречала. Два раза в неделю хожу в третий блок на французский к Жанне Альбертовне. У нее из окон обалденный вид на крепостные стены.

– Значит, и на поэта Сабира.

– Ха, да! Пробовала его читать – не мое.

– Я не стану передавать ему твои слова.

– Да-да, пожалуйста. Легко ранить сердце поэта.

– Милана, можно вопрос?

– Давай.

– Твои родители не в разводе?

– Нет. А твои?

– Разводятся.

– Жаль.

– …

– Амир, они останутся твоими папой и мамой. Вы есть друг у друга. А то, что они разошлись… Им виднее.

– Мы теперь не будем жить как раньше. По ночам, когда нам с братом становилось страшно, мы бежали к родителям, ложились между ними и засыпали вместе.

– Да-а, я тоже так делала. Ха-ха, иногда хочется повторить. Но теперь на одной кровати мы втроем не поместимся… Амир…

– Что?

– Грустишь?

– …и боюсь. Вдруг они найдут себе других. У папы будет новая жена…

– Знаешь, родители моей двоюродной сестры тоже развелись. Они ругались на глазах у Нигяр, доходило до драк. Если любовь между двумя людьми прошла и они оба понимают, что это ни к чему хорошему не ведет, лучше разойтись по-человечески. Хуже, когда пытаются сохранить семью ради ребенка. Чувствовать, что родители терпят друг друга из-за тебя, ужасно.

– Верю, что мои помирятся.

– Пусть так и будет.

* * *

Дедушка говорил, что ни один человек не появляется в нашей жизни просто так. «Тут, сынок, вопрос того, во что выбираешь верить. Выбираешь не слепо, а путем собственных наблюдений и размышлений. Именно так я сам не раз убеждался в неслучайности случайностей. Люди приходили в мою жизнь в определенный момент с определенным знанием, маленьким или большим, неважно. Некоторые из них оставались со мной, с некоторыми мы прощались».

Каждый раз, когда Милана приходит ко мне на встречу в школьном дворе, вспоминаю дедушкины слова. Мы прогуливаем уроки в Губернаторском саду, сидим под соснами, в кронах которых поют птицы. «Ты знала, что землю для этого сада везли на кораблях из других стран? Из-за близости моря тут была соленая почва, росли одни колючки. Тогда для судовладельцев, приплывающих в наш город, придумали пошлину – привозить с собой мешки чернозема».

Она хочет стать психологом. «Мне интересен человек. Хочется помочь людям не бояться изменений. Основа выживания в природе – способность меняться. Живет дольше и счастливее тот, кто умеет менять привычные модели поведения, искать новые формы».

Смотрю на Милану и удивляюсь, как мы сдружились при такой (целых шесть лет!) разнице в возрасте. Она для меня как река: красивая, глубокая, чаще игрива, реже строга, знающая свои берега и устремленная к большему – к морю.

Али не понимает нашей дружбы. Злится, что я пропускаю уроки (но дома меня не выдает) и что тяжело переживаю расставание родителей. Может, он больше меня верит, что они помирятся?

* * *

– Амир, ты не пробовал писать истории?

– С чего это вдруг?

– Ты интересно рассказываешь. Слушаю тебя, и такое чувство, будто ты лично видел завоз чернозема для Губернаторского сада.

– Милана, на самом деле я делаю небольшие записи.

– Ведешь дневник?

– Не совсем. Это истории о жизни в одном южном городе.

– О, значит, сборник рассказов! Вот это да!

– Я просто пишу. У меня с детства желание записывать то, что я вижу, слышу, чувствую.

– Дашь почитать?

– Нет. Боюсь, если их прочтут, они потеряют нечто ценное.

– Думаю, что-то точно изменится. Что-то уйдет, но и придет новое.

– Может, и так.

22. Всегда хочется домой, когда с миром нелады

Мы не вернулись в школу, из Губернаторского побежали на вокзал. Я не предупредил Али, домашние будут волноваться, подумал я; но желание то ли напакостить, то ли побыстрее уехать взяло верх.

Небо стянули тучи, полил дождь. Яростный, быстрый, с огромными каплями. На мгновение захотелось вернуться назад, но я сдержался.

У Миланы куртка с капюшоном, у меня шерстяная шапка, которая сразу же намокла. «Переждем ливень в той арке, а то простудимся». Я не остановился. «Нет-нет, идем. Опоздаем на электричку».

С началом дождя прохожие засуетились: одни достали зонты, другие прикрылись газетами, третьи, промокнув до нитки, смиренно шли. Перепрыгиваю лужи, думаю о том, куда вот-вот поеду, становится хорошо.

Перебегаем дорогу по зебре у кинотеатра «Низами», Милана впервые за время нашей дружбы берет меня за руку. Это случилось так естественно, будто мы всегда держались за руки.

Милана настоящий друг. Она не стала отговаривать меня от затеи, не оценила ее как хорошую или плохую, а просто предложила проводить до электрички.

В голову пришла мысль, которую захотелось записать, но сейчас не до этого: друг тот, кто не переделывает тебя под себя, а идет рядом, позволяя тебе проживать собственную историю. Он держит за руку и вместе с тобой готов переждать дождь в арке старинного дома.

* * *

Зимой днем в электричке почти никого. В вагоне я, двое мужчин с саженцами (похожими на олеандры) и женщина с плетеной корзиной, в которой, судя по звукам, пустые банки (скорее всего, ездила продавать катык в городских дворах).

Я снял шапку, куртку и ботинки – пускай подсохнут. Женщина с банками взволнованно изучает меня и качает головой, мол, кто отпустил промокшего мальчика одного.

В окно хлещет дождь, картинки снаружи – растекшаяся акварель. Смотрю на часы – уроки полчаса как закончились; Али, наверное, меня обыскался и уже дошел до дома. Если он выдаст Милану, бабушка пойдет к директору школы. Как я не подумал! Подставляю друга. Надеюсь, Али не проболтается.

Быстрее бы добраться до дачи. Дедушка, Гоша, Кормилец, Косатка и море. Хочу спрятаться там от происходящего дома.

Не хочу ничего слышать о папе (он двенадцать дней в Кировабаде, но ни разу не позвонил), о маме (она почти не улыбается и подолгу висит на телефоне, закрывшись в своей комнате), о бабушке (почему она не может помирить родителей?) и даже об Али (он утомил своей миной, будто все нормально).

Когда думаю о доме, вспоминаю, как однажды в Английском парке видел птицу, которая отчаянно кружилась над разоренным ветром гнездом. Она наверняка знала, что надо бросить это место, найти новое дерево, построить другое жилище. Но птица мучается, не может отпустить то, с чем связаны радость прошлого и боль настоящего.

На станции «Амирджан» в вагон заходит широкоплечая женщина с закрытым зонтом, с него капает дождевая вода; вид грозный (из-за черного плаща, похожего на мужской), но лицо доброе, серо-зеленые глаза с поволокой, каштановые кучеряшки. Она оглядывает полупустой вагон, садится возле меня. Электричка гудит, начинает движение.

Боюсь, она сделает мне замечание по поводу развешанной на сиденье одежды. Достаю из портфеля учебник по литературе, делаю вид, что читаю.

Электричка подъезжает к следующей станции, женщина достает из сумки носки, кладет рядом со мной. «Они чистые, моего внука. Надень, а то заболеешь». Встает, идет к выходу. В растерянности и с опозданием сказал ей спасибо, она вряд ли услышала. Беру носки, у меня дома такие же – темно-синие, в широкую полоску, немного колючие. Надеваю. Мне теплее.

* * *

Открываю глаза: я на даче, в нашей с братом комнате, под одеялом, мне холодно. За окном солнце. На ковре спит Гоша (ого, дедушка разрешил ему в дом!), с шифоньера на меня глядит Косатка. «Привет. Я скучал по тебе», – хочу ей сказать, но сил не хватает, проваливаюсь в сон.

…Летнее утро, мы с папой в плавках, лежим на берегу, песок горячий, жарко. «Пап, окунемся?» На нем квадратные солнечные очки, темные, глаз не видно. «Мы только из воды, Амир, давай немного позагораем». Надвигаю на лицо желтую панаму, раскидываю руки и ноги, закрываю глаза.

Мама дала нам с собой воду и холодные персики, они в пакете под полотенцем, но вставать лень. «Пап, ты спишь?» Он снимает очки, поворачивается ко мне. «Нет. Хочешь воды?» На папиных плечах следы от ракушек. Он не такой загорелый, как я – редко приезжает на дачу. «Не… Пап, мне сегодня приснился страшный сон».

Папа встает, берет персик, снова ложится рядом, кладет голову мне на живот. «Что в нем было?» Хочу стряхнуть с его мокрых волос песок, бесполезно – прилип. «Приснилось, что вы с мамой расстались и ты уехал в другой город. Не звонишь, не приезжаешь. Начинается землетрясение, наш дом рушится, а тебя нет».

Папа приподнимается на локте. «Ничего себе, Амир, настоящее кино! Если серьезно, действительно может случиться, что меня не окажется рядом. Могу быть в другом месте, в другой стране или еще дальше. Но это не значит, что я не с вами. Есть нечто выше и сильнее того, что мы можем себе представить, больше того, что может присниться, например, связь ребенка и родителя. Кажется, я сложно сказал?.. Пошли окунемся».

Папа вскакивает, с разбегу ныряет. Я за ним.

…Чья-то теплая рука на моем лбу. Папа? Мы еще на море? С трудом открываю глаза, за окном темно, горит ночник, на краю кровати сидит дедушка. Он встряхивает градусник, кладет мне под мышку. «Я дал тебе лекарство, надо замерить температуру».

* * *

Я проснулся посреди ночи, ничего не болит. Снял мокрую майку, подошел к шифоньеру (Косатка, мне лучше!), надел новую. Чувствую тепло натопленной дедушкой печки.

Он оставил в углу железное ведро, чтобы я не ходил далеко, если захочу в туалет, и не стал закрывать дверь, чтобы услышать, если я его позову.

Дедушка лег на диване в столовой, вижу его ноги, он храпит. Ему «подпевает» Гоша, который лег под окном – видимо, там прохладнее. Непривычно видеть в доме пса. Раньше дедушка не пускал его дальше порога. Ха, ради этого стоило приболеть!

На часах три двадцать утра, беру с подоконника первую попавшуюся книгу. «Трое в лодке, не считая собаки», я ее так и не дочитал. Листаю, натыкаюсь на абзац, который кто-то обвел карандашом.

«Ночь кажется исполненной силы и утешения. В присутствии великой ночи наши маленькие горести куда-то скрываются, устыдившись своей ничтожности… Ночь, как великая, любящая мать, положила свои нежные руки на наш пылающий лоб и улыбается, глядя в наши заплаканные лица. Она молчит, но мы знаем, что она могла бы сказать, и прижимаемся разгоряченной щекой к ее груди. Боль прошла».

Вспоминаю городскую квартиру и то, как тайком от всех забирался на подоконник послушать ночь. Вспоминаю брата, бабушку, маму и папу. Необъяснимое чувство обиды по-прежнему вырывается из меня нежеланием их видеть, слышать. Будто они, пусть и непреднамеренно, разбили то, что я берег. Нужно время пережить потерю.

Дедушка прочувствовал меня, как никогда раньше; за эти дни на дачу никто не приехал.

* * *

Терпеть не могу куриный бульон. Не хочу расстраивать дедушку, поэтому, зажав одной рукой нос, съедаю всю тарелку. «Бульон пойдет тебе на пользу. Ты здорово простудился, но все позади, вон уже в сад рвешься».

Дедушка обещал: если выпью весь бульон, он пожарит мне картошки. Хрустящей, желтенькой, тонкой. Чистит картофель, нарезает, складывает в миску. Посыпает солью, перцем, куркумой и перемешивает. На огне шкворчит сковорода с топленым маслом.

– Деда, сколько дней я тут? Столько спал, что запутался во времени.

– Три. Предлагаю к концу недели вернуться в город. Школа. Да и домашние переживают.

– Переживают?

– Да. Я раз в день хожу к Фархаду Гамбаровичу, звоню им. Они хотели приехать, я попросил оставить нас вдвоем. Тьфу, втроем, Гошу с непривычки не посчитал. Кстати, скоро и нам проведут телефон, обещали к Новому году.

– Деда…

– Да, сынок.

– Я злюсь на них. Больше на папу. Я так сильно злился, что не выдержал и сбежал сюда. Прости, если напугал.

– Тут твой дом. Ты приехал домой. Всегда хочется домой, когда с миром нелады.

– Как мы будем жить дальше? Без папы.

– Ты ответил на свой вопрос, Амир. Будем жить.

– Папа переедет на другую квартиру…

– Он может жить в другом месте, но он все равно часть нашей семьи. Мы можем не понимать поступков близких, но от этого мы не перестаем их любить. Я тоже расстроен. Но, когда меня переполняют эмоции, я напоминаю себе, что дети – лишь гости в жизни родителей. У них своя история, свой полет… Когда ты лежал передо мной с температурой, я чувствовал себя виноватым…

– За что?

– Я оставил вас в сложный период. То ли старость, то ли усталость, то ли упущение… Не знаю. Нет этому оправдания.

– Деда…

– Что?

– Я тебя люблю. Сильно-сильно.

– И я тебя, Амир.

– …

– Я решил вернуться в город, жить с вами. На работу буду ездить на электричке, выходные будем вместе проводить здесь. В будни за дачей присмотрит Газанфар, трудолюбивый парнишка, живет по соседству. Ему можно доверять. С нами в город поедет и Гоша, бабушка уже знает.

– Ура!

23. Во сне я вижу нас у моря

Предполагаю, что в прошлой жизни Гоша был собакой автомобилиста. У них с хозяином не было адреса, жили они в машине, путешествовали по серпантинам и равнинам, не привязываясь ни к местам, ни к людям. Деньги зарабатывали тем, что подвозили случайных попутчиков, кто что даст – хватало на топливо, еду, запчасти и ночлег в гололедицу.

Ветер скорости сообщал им новые маршруты. Они не размышляли, как прожить жизнь, они ее жили, изо дня в день отправляясь навстречу новому, пусть и не всегда благополучному.

Гошин автомобилист как-то записал в своем дневнике: «Любая прямая дорога обязательно прерывается поворотом, за которым могут быть не только сокровища, но и чертовы ямы. Спасибо препятствиям, они показывают, кто мы, освобождают от страхов или предлагают сменить маршрут».

Однажды в сентябре парочка все же решила осесть в деревушке у Средиземного моря. Автомобиль продали, сняли белый домик, каждый день на рассвете и после заката гуляли по берегу, вспоминая сотни тысяч пройденных вместе километров…

Гоша бодро запрыгивает в «москвич» дяди Олега, заднее сиденье которого застелили покрывалом. Пес радуется грядущей поездке – носится по салону, высовывает морду из окон, заглядывает на водительское кресло.

Дядя Олег – человек не самый тактичный, смотрит на пса с ухмылкой: «Ну хоть у кого-то не собачья жизнь! Смотри, сколько радости, как бы не обоссался!» Сажусь рядом с Гошей, захлопываю дверь, прижимаю пса к себе. «Наша собака умная и воспитанная, дядя Олег. Да, она жила на улице, но сейчас переезжает к нам в город». Сосед закатывает глаза и, что-то пробурчав, идет навстречу дедушке, который выносит из дома сумки.

Если бы не тюки, мы бы с дедушкой и Гошей поехали на электричке. Компания дяди Олега мне неприятна. Он не любит животных; помню, как он ругался, когда мы с Али подкармливали бездомных собак в дачном переулке. «Не приучайте их, потом они собираются стаями, плодятся и гадят».

Зимой, когда мы приезжали на дачу, собаки таинственно исчезали. Мы с братом были уверены, что это не стечение обстоятельств, а проделки Олега, вызывавшего «собачий ящик». Доказать это не удавалось. Бабушка тоже его недолюбливала, называла «скользким типом», а дедушка считал, что мы к нему предвзяты. «Не все люди обязаны любить животных так же, как вы. Олег хороший сосед, всегда выручит, придет на помощь».

Все вещи поместились в багажнике, лишь коробку с обувью положили рядом с нами. Гоша обнюхивает ее, морщится. Дедушка запирает дачу, дядя Олег заводит машину, выезжаем.

Не верится, что Гоша едет с нами. У него начинается новая жизнь. И у нас.

* * *

Дедушка отпирает входную дверь, я встревожен перед встречей с домашними. Гоша напряжен еще с лестничных пролетов, таких высоких он раньше не видел.

На первый взгляд в доме все по-прежнему, но мне кажется, будто изменились цвета, формы. В прихожей пахнет бабушкиными картофельным пюре и рублеными куриными котлетами. Судя по голосам, все на кухне.

Первым появляется Али. «Деда, привет!» Увидев знакомое лицо, Гоша поднимает хвост. «О, Гоша-а-а-а!» Али садится на корточки, теребит пса, тот облизывается.

Я смотрю на Али, не знаю, что делать, что сказать. Брат первым обнимает меня и шепчет на ухо: «Амир, больше так не делай, пожалуйста. А если все же решишь повторить, я с тобой. Кстати, я про Милану ни слова». Мои глаза наполняются слезами, пытаюсь их сдержать.

«Мальчики, мойте руки и давайте кушать, я проголодался». Дедушка снимает ошейник с Гоши, тот все еще сидит у порога, принюхивается.

Из кухни выходят мама с бабулей. Мама подбегает ко мне, целует щеки, лоб так, словно я вернулся спустя вечность. «Амир, как ты себя чувствуешь? Дай посмотрю, есть ли температура». Мамин запах, вдыхаю его и больше не чувствую себя взрослым (хотя мне уже скоро десять). «Мама, прости, если напугал. Мне было грустно и очень захотелось на дачу». Она ничего не говорит, только обнимает меня, чувствую, как ее щеки становятся мокрыми.

Бабушка ведет себя так, будто я вернулся из школы. «Иди переодевайся, сынок. Тебе сразу котлеты с пюре? Думаю, суп ты не будешь, дедушка тебя им перекормил». Мы смеемся, иду в ванную, Гоша за мной.

* * *

Пока меня не было, бабушка расстелила в комнатах ковры. Значит, пришла зима, паркет неприятно холодный и «пора вытаскивать ковры, а то дети простудятся».

В доме может быть хорошо натоплено, но ковры – обязательный элемент зимней поры. Они у нас разных цветов и рисунков, но все шерстяные и ручной работы. Какие-то достались дедушке от предков (тот, что с бутонами на черном фоне, ткала тетушка из Шушы), остальные – бабушкино приданое.

В нашем доме ковры не вешали на стены, считали дурным тоном, клали только на пол (и не ходили по ним в тапочках!). В день, когда раскатывались по паркету ковровые рулоны, комната наполнялась ароматами лета – в жаркие месяцы они проветривались на дачной веранде.

Лежим с братом на ковре, обводим пальцами узоры, фантазируем, на что они похожи – смотри, движущийся по городу поезд, эти квадратики – пятиэтажки, а здесь, в углу, глянь, коричневая собака, лает.

…На кухонном столе миска с желтой бархатистой айвой. «Бабуль, что из нее будешь готовить?» Она достает из шкафа кастрюлю с толстым дном. «Давно голубцов с айвой не делали. Знаю, вы их не особо любите, поэтому накручу немного себе и дедушке». Мы с Али обожаем долму из виноградных листьев, а голубцы с айвой у нас вызывают «фи-и-и». Но мне интересно наблюдать за готовкой.

Айву бабушка разрезает пополам, вычищает сердцевину. Кожура остается – в ней весь вкус. «Смотри, сынок, часть айвы нарежу небольшими кубиками, они пойдут в фарш, остальное – дольками, ими обложу завернутые голубцы». В фарш из смеси баранины, говядины и лука она кладет столовую ложку топленого масла, круглый рис, зелень, специи, айву.

Смотрю, как бабушка умело перемешивает фарш; пухлые пальцы, коротко подстриженные ногти, у нее не бывает маникюра, в отличие от мамы и ее темно-красного лака. «Я каждый день готовлю, поэтому лака на моих ногтях давно не было. В перчатках неудобно, не чувствую еду. Мне в удовольствие кормить свою семью. Даже в дни, когда твой дедушка за городом, папа в Кировабаде, а ты удрал без меня на дачу, продолжаю готовить на шестерых. В доме всегда должен быть обед».

Восхищен умением бабушки улыбаться, когда дома нелады. «Главное, что мы живы и здоровы. Все остальное поправимо, Амирчик. Если бы я изводила себя по поводу каждой тягости, к пятидесяти превратилась бы в развалину. Размышлять о жизни – полезно и прекрасно, но во всем нужна мера. Иногда от смеха можно и описаться. С тобой такое случалось? Со мной – да. Только никому не говори».

Я не заметил, как кастрюля заполнилась голубцами. Они небольшие, потому что каждый капустный лист бабушка разрезает надвое. «У нас голубцы готовят немного иначе, чем, например, в России. Они не должны быть крупными, сворачиваются трубочками. Видишь, еще айву добавляем или каштаны…» В этот момент Гоша громко залаял – в соседней квартире громко хлопнули дверью. «С едой я справляюсь с удовольствием, но с Гошей гулять не собираюсь. Сразу вас с Али предупреждаю: кормить пса буду, выгуливать – нет. Ваша ответственность».

Бабушка, подмигнув мне, ставит кастрюлю на плиту.

* * *

– Мы жили, и все вроде было, но будто чего-то недоставало. Ты замечал? Нам не хватало собаки!

– Может, мы не понимали этого, потому что она у нас как бы была, только на даче?

– Вот именно, «как бы», Амир. Мы кормили Гошу, снимали с него клещей, он спал у нашей калитки, и временами мы пускали его на веранду. Он вроде был, но при этом его не было.

– Смотри, как крепко спит, будто высыпается за все бездомные годы.

– С чего это дедушка решил забрать Гошу в город? Может, чтобы нам сделать приятное после папы? Или так к нему привязался, что не смог оставить друга на даче.

– Хочется верить, что второе… Али, папа не звонил?

– Нет. Наверное, занят.

– Или не хочет звонить.

– Амир, ты говоришь только о том, чего ты хочешь. Как будто папа – робот, который должен выполнять наши ожидания. Ты обижаешься, забывая о том, что он человек.

– …который может быть разным?

– Да, как и мы. Мы тоже не всегда послушные, благоразумные. Помнишь, как, никому не сказав, сбежали с дачи в город? Хотели в кино сходить.

– Ха-ха, да! И я чуть не потерял вас.

– Амир, думаю, папе нужно время. Ему тоже сейчас тяжело.

– Хорошо, Али.

– Ты говорил, что я слишком спокойно отношусь к тому, что папа с мамой расходятся. Я тоже переживаю, но по-другому, не как ты… Часто стал сниться папа.

– И мне.

– Знаешь, сны эти радостные. Как мы спускаемся по Коммунистической, город в снегу, памятники переоделись в пышные белые одежды.

– А я вижу нас на море. Папа на пляже нарезает арбуз и первый кусок протягивает маме. Помню свои мысли: пусть так будет всегда – папа с мамой, мы с ними, а еще арбуз и море.

* * *

За четыре дня на даче я так привык к тамошней кровати, свету из окна, Косатке, печному теплу и дедушкиному храпу, что сейчас не могу заснуть. Может, я слишком выспался?

Книгу с дачного подоконника я захватил с собой. Али с Гошей спали, когда я решил немного почитать. Достаю из-за батареи фонарик (прячу его от мамы) и, накрывшись одеялом, читаю Джерома.

Запах старой книжки перемешался с чем-то дачным; ощущение, будто я сейчас там. Вновь подчеркнутый фрагмент. «Посмотрите на Монморанси – и вам покажется, что это ангел, по каким-то причинам, скрытым от человечества, посланный на землю в образе маленького фокстерьера».

Скидываю одеяло, смотрю на Гошу, спящего на ковре между нашими кроватями, – не верится, что он тут. Чудеса! Перед сном мы с Али выгуливали его у дома. Пока он боится городских звуков, поджимает хвост.

Уверен, папа обрадуется Гошиному появлению. Будем вместе гулять в Английском парке.

24. Нам всем нужна нежность

Охапка розовых, белых гвоздик – столько я еще не видел. Хати раскладывает их на застеленном газетами кухонном столе, отрывает нижние листья, подрезает стебли и ставит цветы в вазу. Мама сидит на табуретке, оперевшись о стену. «Спасибо, Хати. Докатились, женщинам чаще дарят цветы женщины, а не мужчины».

Хати внюхивается в бутон. «Не пахнут. А как иначе? Цветы зимой только из парников. Они у Сахиба в Маштагах. Это мой поклонник, не пропускает ни одной премьеры, представляешь? Зовет замуж, но я с ним предпочитаю дружить. И время от времени просить свежие цветы для любимой подруги».

Мама ставит чайник, достает из холодильника несколько кусков «Наполеона», бабушка вчера купила их в гастрономе на Корганова; там, по ее словам, торт лучший, рассыпчатый.

Цветов еще куча, а ваза почти полная. Бегу в гостиную, приношу из серванта еще две. Хати посылает мне воздушный поцелуй. «Алия, времена не меняются, по сути все одно и то же. Нам всем так же, как и два века назад, нужна нежность. Я вот думаю, сколько же голода у людей по таким элементарным вещам, как любовь и внимание, – одна большая черная дыра. Жаль, что нет волшебной палочки, способной утолить этот голод. Тогда в мире было бы меньше зла».

После папиного отъезда Хати чаще приезжает к маме, они закрываются на кухне и болтают. Бабушка не мешает им и бранится, когда я, Али или Гоша врываемся туда за вкусненьким.

И в этот раз бабушка зовет меня к себе. «Амир, иди почитаем». Выхожу из кухни, прикрыв дверь. Хочу услышать, о чем они говорят; наверняка о папе. Вдруг они обсуждают примирение, и скоро все будет как было? А может, папа предложил маме переехать в Кировабад, но ей тяжело оставить работу в поликлинике?

Зазвонил телефон. Бабушка увлекается беседой с Торой. Пользуясь моментом, выскальзываю из комнаты, прокрадываюсь на цыпочках к кухне.

«Такая обида на него, Хати. Ничего не могу с собой поделать. Мы говорили перед отъездом, я сказала, что хочу попробовать дать нашим отношениям шанс. Он сказал, не хочу. Понимаю, что это его выбор, но как же сложно это принять. Я остаюсь с двумя детьми, он уезжает в свободное плавание в другой город. Как будто Рауф выбрал легкий вариант, нет?»

Слышу, как тетя Хати встает, открывает форточку, закуривает. «Думаю, этот выбор нелегок для вас обоих. Тем более зная, как он любит мальчишек. Аля, я не могу и не хочу ничего советовать, просто буду рядом. Вы сами должны прожить эту историю. И пережить, если получится».

Во мне закипает злость. Забегаю в нашу комнату, залезаю на подоконник, задергиваю занавеску. Папа не хочет быть с нами. Почему? Кто в этом виноват? Я, Али, мама?

* * *

Похолодало. Мы с Али сидим на подоконнике, смотрим на небо, накрывшее город серой плитой. Гоша подбегает, просится к нам. Поднимаю его, и втроем слушаем ливень. «Смотри, Гоша, что там творится, скоро идти гулять». У меня возникла идея. «Слушай, может, сошьем Гоше дождевик? Если заказать его у тети Хавы? Как раз копилка заполнилась».

Али целует Гошу в нос. «Давай. Завтра к ней сходим. Эй, Гоша, ты встретишь тетю с выпученными, как у жабы, глазами. Она дымит как паровоз, страшно хохочет и обожает коротконогих собачек со станции “Инжирная”».

Гоша спрыгивает с подоконника, залезает под кровать.

Мама зовет обедать. Они с бабушкой налепили пельменей.

* * *

Общий двор в Крепости, в нем живут пять семей. У Хавы тут мастерская – комнатка в углу без окон; где-то под потолком маленькая форточка, в нее, пронизанный лучами солнца, уплывает сигаретный дым.

Стены небрежно оклеены обоями с розочками в графинах. Повсюду полки, заваленные рулонами тканей, катушками с нитками, выкройками, модными журналами, и черно-белые фотографии в овальных деревянных рамках. Дети, дяденьки, тетеньки, старики – похожие друг на друга и все, как на подбор, элегантно одеты: платья с пышными рукавами, рубашки с расписными воротниками, широкополые шляпы, бутоньерки на лацканах пиджаков, брошки-фазаны.

Замираю перед этой фотовыставкой. «Нравится?» Голос Хавы сегодня еще более хриплый, она кашляет. Видимо, простудилась. «Да. А кто они?» Хава встает из-за швейной машинки. Высокая, как гора, густые рыжие волосы, короткая стрижка, пухлые губы, крупные желтые зубы, в которых зажат кончик сигареты.

Она в платье с цветущими красными лилиями.

«Наш род. Мой прадед еще в начале века приехал сюда строить первую синагогу. Так мы и поселились тут… Что за лай под дверью? Опять, что ли, Зинка со своим пуделем-истеричкой?» Не успеваю сказать, что это мой брат с собакой, как она резко распахивает дверь, от неожиданности Али отлетает в горшки с фикусами. Гоша заливается лаем. «Ну-ка цыц, ишь, разгавкался… Они с тобой, что ли?» Хава смотрит на меня, оперевшись о дверной косяк. Киваю. «Ладно, заходите. Вы по какому вопросу? Физиономии у вас знакомые, где я вас видела?»

Али стряхивает с себя землю, Гоша затихает. «Мы сыновья Алии». Лицо швеи расплывается в улыбке. «А-а-а, Алечки из “Монолита”? Ого, как вы выросли! Женихи!»

У меня в руках копилка. «А это что за слониха? Моя скульптура?» Хава смеется так громко, что хлипкие стены комнаты вибрируют. Али набирается храбрости и садится на стул рядом со швейной машиной. Гоша залезает под него. «Это копилка, в ней наши деньги. Мы хотим, чтобы вы сшили собаке комбинезон. Чтобы Гоше не было холодно гулять».

Хава стянула с шеи сантиметр и, присев на корточки, заглянула под стул. «Здравствуй, товарищ. Я Хава, так и быть, сошью тебе комбинезон. Потерпишь дня три? Должна сдать платьишко одной даме, у которой в личной жизни все так плохо, что она лезет в чужую». Лицо Хавы преображается, она улыбается, как маленькая девочка. Гоша принюхался, потом завилял хвостом; портниха протянула ему руку.

«В детстве я мечтала о собаке, но папа считал, что в квартире животным не место. Обещал, что мы обязательно заведем собаку, когда построим дом с садом. Я очень ждала, но папа рано ушел из жизни – инфаркт. Мама много работала; мы, три сестры, после школы помогали ей в ателье. Дом так и не построили, собаку не завели, не до этого было. Теперь я повторяю себе папины слова: вот построишь себе на старости лет дачку на Апшероне, переберешься туда и заведешь такого же очаровашку Гошу. А жизнь проходит, уже и зима с бронхитом пришла, хотя, казалось бы, еще вчера на столе стояла миска с черешней, дул вентилятор, и от жары плавились мозги».

Мне стало жаль тетю Хаву. Захотелось на машине времени попасть в ее детство и подарить ей собаку. «Тетя Хава, можете приезжать к нам на дачу, когда захотите, играть с Гошей сколько угодно. Для этого не нужно ждать».

Она улыбнулась и продолжила измерять собаку.

* * *

Вечерами мама выходит с нами выгуливать Гошу. Если тепло, идем в Губернаторский сад, если мрачно – спускаемся к бульвару, посмотреть вблизи на море, под темным небом оно серо-синего оттенка.

Свидания с городом вчетвером стали нашей новой традицией. Никогда так внимательно я не наблюдал за зимой, как в этом году; обычно под лупой мы изучали лето. То ли появление Гоши изменило наши дни, то ли расставание родителей.

Бульвар полупустой. Зимой сюда мало кто ходит – холодно. Мы оделись тепло (Гоша в новом комбинезоне!), смотрим на море. Чайки шустро летают над водой, подхватывая рыбешку. Али прерывает тишину. «Мам, а где ищут смысл жизни?» Она тут же ответила, будто сама накануне задавалась этим вопросом. «В себе, Али. В своих мыслях, чувствах, поступках. Раз мы придаем своей жизни смысл, значит, он в нас».

Море без волн, но его так хорошо слышно, будто оно, как Хава, застудило бронхи. Мама накидывает мне на голову капюшон, который я специально сбросил, чтобы лучше слышать Каспий. «А ты что думаешь, Амир?» Отвечаю первое, что приходит на ум. «Для меня смысл жизни – смотреть на море. Ну, как мы сейчас».

Гоша, видимо, замерз; отряхнулся и натянул поводок, мол, пойдемте дальше.

Когда мы возвращаемся, в домах уже горит свет. Люблю наблюдать за движущимися в окнах тенями. На втором этаже человек (судя по плечам, мужчина) нервно ходит по комнате, дымя сигаретой; чуть выше двое, обнявшись, танцуют (похоже на танго); в квартире на предпоследнем этаже бегают дети, их трое, они выстраиваются паровозиком и исчезают из виду.

Мы стоим на светофоре на улице Гуси Гаджиева, напротив пятиэтажки с арочными окнами, свет из которых отражается в мокром после дождя асфальте. Загорается зеленый, но с этого места вечерний город так волшебно сверкает огнями, что мы замираем. Мама вдруг начинает читать стихи; слов я не запомнил, что-то про окна.

Как только мы вернулись домой, прошу маму найти стихотворение. Темно-синий томик, на обложке прописью – «Марина Цветаева».

Вот опять окно,

где опять не спят.

Может – пьют вино,

может – так сидят.

Или просто – рук

не разнимут двое.

В каждом доме, друг,

есть окно такое.

* * *

– Ха, Амир, вовремя ты умотал на дачу. Екатерина Федоровна, завуч, собирала нас на репетицию какого-то бездарного утренника. Ваш класс тоже был. Программа – муть. Все не пели, а ревели, как белуги.

– Говорю же, Милана, в этот раз я вовремя заболел. И утренника избежал, и собака теперь с нами.

– Да-а-а! Когда вместе гулять пойдем? Твой Гоша и моя Шаны. У них похожие имена.

– Когда скажешь! Кстати, мы сшили Гоше комбинезон у маминой портнихи, с отражателями.

– Класс! Амир, как ты, полегче? От папы есть новости?

– Нет. Али говорит, ему нужно время. Не понимаю, неужели трудно сделать один звонок?

– Бывает, что трудно.

– …

– Амир, вот мне своего папу сложно воспринимать как обычного человека. В любой ситуации он для меня папа, который должен любить меня, быть за меня. Я иногда думаю, не слишком ли много разных «должен» в наших отношениях?

– Слушаю тебя и брата – вы как будто сговорились и оправдываете моего отца.

– Извини, если это так выглядит. Если я назову его невнимательным и скажу, что он неправильно себя ведет, тебе будет легче?

– Да. В моих глазах он станет человеком, который может ошибаться.

25. Сердце человека всегда стремится к жизни

Дома никого, кроме меня и собаки. Приношу с балкона стремянку, поднимаюсь к антресоли в прихожей, открываю дверцы. От пыли старых вещей чихаю, на звук из кухни прибегает Гоша. Передо мной уложенные друг на друга тяжеленные альбомы в дерматиновых обложках: зеленый, желтый, коричневый, темно-красный. С какого начать?

Вытягиваю зеленый (любимый цвет), из него высыпаются черно-белые снимки. Под мышкой альбом не удержать, спускаюсь, кладу его на пол, заново взбираюсь по лестнице, чтобы закрыть антресоль.

Гоша обнюхивает трофей, подталкивает ко мне лапой. Это альбом с фотографиями родителей, уже женатых, до нашего рождения. Внутри все обклеено снимками, но архива так много, что его просто закидали между страниц. Снимки разного размера: большие, средние, крошечные. Какие-то смяты, с оторванными углами, есть засвеченные и обрезанные.

Вот папа в полный рост, он в плавках на пляже, рядом с ним, судя по изящной руке на его плече, девушка, но она отрезана ножницами.

Вот темная карточка, на ней папа с мамой в ночном заснеженном городе стоят под уличным фонарем. Мама в теплой шапке и в пальто с меховым воротником. На обороте подпись. «1973 год, мы в Ленинграде».

Озираюсь, хотя знаю, что дома никого нет, и целую на фотографии сначала папу, потом маму.

Листаю дальше. Из предпоследнего разворота выпадает снимок размером в два спичечных коробка. Как сейчас помню, это дядя Игорь снимал на свой «Зенит».

Папа соорудил на пляже навес из палок и большой простыни. Как только наши с Али губы синели от долгого барахтанья в воде, папа загонял нас внутрь. На фото мы с папой впились в дынные дольки, сидим под навесом (Али, видимо, у воды, строит песочные замки). Дяде Игорю привезли эту дыню из Ташкента: вытянутой формы, медовая, сочная; сок стекал по животам, оставляя липкие дорожки.

У нас с папой похожие улыбки. Снимаю с вешалки в прихожей свою куртку, прячу фотографию во внутренний карман.

* * *

Али разболелся – ангина. Бабушка сбивает ему температуру уксусным раствором, поит чаем с малиной, кормит супом из деревенской курицы, смазывает миндалины – судя по реакции Али, чем-то противным.

Достаю с книжной полки «Детей капитана Гранта» – когда болеешь, Жюль Верн здорово отвлекает. Приношу книгу Али. Открываю первую попавшуюся страницу и попадаю на мысль путешественника Паганеля: «Сравнение – самая рискованная из известных мне риторических фигур. Бойся сравнений и прибегай к ним лишь в самых крайних случаях».

После школы гуляю по городу, иногда с Миланой или Гошей, чаще один; сижу в тихих переулках Крепости, делаю записи в блокноте. Сегодня написал о желаниях.

«Если бы я поймал золотую рыбку, какое желание попросил бы ее исполнить? Никакое. Я бы отпустил ее в воду и продолжил жить. Каким бы несправедливым ни казался мне мир, он такой, какой есть, и движется туда, куда должен двигаться. Что впускать в себя, а что нет – наш выбор».

Перечитываю и удивляюсь, что не попросил золотую рыбку о папином возвращении. Возвращать другого человека – есть в этом принуждение. Можно ли испытать радость от принуждения кого-то к чему-то? Нет!

А еще возвращение отца – это мое желание, и оно может не совпадать с тем, чего хочет он. Как я представляю себе свое будущее, так и папа представляет себе свое. Может, он больше не видит в нем нас, «Монолит», дачу у «Инжирной», Кормильца и вообще этот город.

* * *

Cтою у парных ворот Крепости, отсюда красивый вид на дом, в котором мы живем. Вот наш угловой балкон на четвертом этаже. Стремянка, табуретка и выкрашенная в белый старая тумбочка – в ней бабушка хранит картошку и лук.

Наш дом называют «Монолитом»; дедушка объяснял, что это из-за монолитной скалы, которую обнаружили геологи, когда изучали место закладки фундамента.

«Монолит» стоит на возвышенности – на пересечении двух улиц, Коммунистической и Гуси Гаджиева, – поэтому его видно со всех центральных улочек. Где бы я ни был, куда бы ни забрел, ищу глазами знакомые балконы «Монолита»; когда нахожу, понимаю – я дома.

Дедушка тоже любит «Монолит», особенно двор с тремя арочными входами, благодаря которым здесь сквозняк даже в самый жаркий день.

Помнит ли город людей, которые прожили в нем всю жизнь?

Ежедневно ходили по его улицам, вдыхали его бриз, пыль и дым, боролись за его мир и целостность, опускали в его землю любимых людей и встречали объятиями новое поколение.

Знаю, что всех лиц не запомнить, что люди похожи на быстрое, бесконечное течение реки. Но верю, что город помнит тех, кто его любит, кто служит ему делом – они оставляют тут отпечатки души.

Любовь, как и зло, со временем не испаряется. Она пропитывает собой пространство. Но, в отличие от зла, любовь возрождает.

Я люблю свой город, и, если когда-нибудь отсюда уеду, то обязательно вернусь. Хотя важно ли место, когда ношу город в себе? Он и есть я. В любое время могу мысленно пройтись по родным улицам; часто так делаю, когда на даче тоскую по городу – закрываю глаза и иду на прогулку.

* * *

Небо ясное, выглянуло солнце, но воздух морозный – он нравится мне своей свежестью и напоминанием, что скоро Новый год. Вот-вот начнут украшать город. Снег, если вдруг и решит заглянуть в наши края, то не раньше конца января.

Сам не замечаю, как дохожу до Оперного театра. Удивительно, если вспомнить, какой тяжелый сегодня портфель – шесть уроков. Но необъяснимая сила подталкивает меня вглубь города.

Я проходил мимо кафе с большой витриной, когда увидел их, сидящих за столиком у стены. Папа с какой-то женщиной. Они что-то пили, то ли чай, то ли кофе, между ними – наполовину съеденное пирожное.

Сначала я решил, что мне показалось, пошел дальше. «Амир, дела совсем плохи, раз тебе везде мерещится папа», – сказал себе и… вернулся. Конечно, я могу обознаться, но перепутать папу с чужим человеком… нет уж. Я спрятался за платаном, стал рассматривать пару. Может, все же ошибся? Папа в Кировабаде, он занят на работе и переживает расставание с мамой.

Нет, это точно папа. Коричневое пальто, которое ему подарила мама, свисает со стула. Он что-то объясняет женщине, она слушает его, неодобрительно покачивает головой. Потом они молчат, папа целует ее руку, долго удерживая у своих губ.

Разочарование во мне смешалось с яростью. Кто эта женщина?! Почему папа целует ей руки?! Она оборачивается и смотрит на деревья, в мою сторону. Красивая, похожа на киноактрису – тонкая, голубоглазая, с длинными русыми волосами.

Мне хочется незаметно уйти и убедить себя, что мне все приснилось. Что папа не обманул нас, что он вот-вот позвонит и по традиции спросит: «Амир, что нового сегодня узнал ты о мире?» Сегодня я узнал, что папа может врать. Что папа нашел другую.

Набираюсь смелости и подхожу к витрине. Встречаемся взглядами. Увидев меня, папа замирает, потом вскакивает со стула и спешит к выходу. Убегаю, скрываюсь в толпе туристов, проходящих по Торговой. Голос экскурсовода громко стучит в ушах. «…Наш город находится в зоне полупустыни с умеренно теплым климатом, для которого характерно жаркое сухое лето и короткая мягкая зима. Каспийское море не замерзает, поэтому морской порт здесь функционирует круглый год…»

На бульваре вновь на удивление малолюдно. Не помню, какими улицами я сюда пришел. Очнулся уже у моря, снял шапку, развязал шарф, скинул портфель. Обернулся, нет ли папы; никого, только девочка выгуливает щенка.

Достаю из кармана куртки нашу с папой фотографию, рву на маленькие кусочки, бросаю в воду.

…В доме тишина. Меня встречает Гоша, носится по прихожей, указывая носом то на двери гостиной, то на детскую. Это сообщение, что бабушка и мама перед телевизором, а Али у себя. Раз нет суеты, значит, брату лучше.

Вот-вот придет дедушка, бабушка накроет ему ужин на кухне, мама сядет с ними, и они будут болтать на самые обычные темы. О том, что у Али наконец-то спала температура и горло не такое красное; что бабушка утром вдруг изъявила желание погулять с Гошей («Он так галантно ведет себя в квартире, будто никогда не жил на улице, чудо-пес!»); что в воскресенье на даче надо утеплить в спальне окна, вытащить из погреба закрутки и привезти их в город для новогоднего стола. И да, Новый год на носу, пора достать с антресоли елочные игрушки. У нас стеклянные, разрисованные вручную, их нужно только протереть влажной тряпкой, чтобы заблестели.

Жизнь в нашем доме, в котором теперь нет папы, продолжается. Сердце человека всегда стремится к жизни, даже когда ему очень больно.

«Я дома», – бросаю портфель в прихожей и, не поцеловав маму с бабушкой, иду в комнату. Внутри пусто, в голове ни одной мысли. Али заснул в обнимку с книгой, снимаю одежду и тоже залезаю в постель.

В комнату заходит мама, она встревожена, что я сразу лег. Целует меня в висок.

«Мам, кажется, я тоже заболел».

Эпилог

Жить хочется, и я живу, хотя бы и вопреки логике. Пусть я не верю в порядок вещей, но дороги мне клейкие, распускающиеся весной листочки, дорого голубое небо, дорог иной человек, которого иной раз, поверишь ли, не знаешь за что и любишь, дорог иной подвиг человеческий, в который давно уже, может быть, перестал и верить, а все-таки по старой памяти чтишь его сердцем. <…>

Клейкие весенние листочки, голубое небо люблю я, вот что!

Тут не ум, не логика, тут нутром, тут чревом любишь.

Ф. М. Достоевский, «Братья Карамазовы»

Я – Амир. Мне 39 лет. Я родился и вырос в Баку, в ветреном южном городе на берегу Каспийского моря, и уже восемнадцать лет живу в северном городе, где нет моря. Работаю поваром.

Я болен тоской. Тоской по тому, что осталось в прошлом, оборвалось на полуслове или ушло с течением жизни. Что бы ни происходило у меня в настоящем, мой взгляд обращен туда, в годы юности, детства. Вместе с радостным я приношу оттуда боль, которая меня мучит.

Что в этой боли? Много разного, но больше всего – ощущения незавершенности. Словно что-то важное не прожито до конца: приобретение или потеря, открытие или разочарование – не знаю.

Вчера был мой последний рабочий день в ресторане. Сегодня с двумя чемоданами лечу туда, где мне и радостно, и больно. Верю, что именно там, где все начиналось, найду исцеление.

* * *

Сюда давно никто не приезжает. После смерти дедушки, потом и бабушки, мама с братом еще какое-то время навещали дачу, но жизнь изменилась, а вместе с ней – настроения и приоритеты.

Сейчас мама живет то в «Монолите», то в загородном доме брата, современном и технологичном, с водопроводом (колодцы из-за ненужности засыпали), стройными кипарисами (инжирные деревья и тутовники в садах – редкость), идеально подстриженным газоном (никакого желтого песка под ногами) и системой кондиционирования (тут больше не засыпают под шум моря).

Станцию «Инжирная» снесли, вместо старых рельсов теперь скоростная трасса. Неказистых, одноэтажных, но таких уютных дач почти не осталось, на их месте – особняки с высокими каменными заборами и системами видеонаблюдения. Соседи не общаются друг с другом, не ходят вместе на пляж, не собираются вечерами на лото.

Наш дом остался таким же (теперь он самый обычный на всей улице), но только с виду – голоса, звуки, люди уже другие.

Затаскиваю чемоданы на веранду, сторож Газанфар (он поседел, но держится молодцом) протягивает мне ключи и докладывает, что деревья, в том числе Кормилец, политы. «Предупредили хотя бы за день до приезда, супруга прибрала бы дом. Повсюду пыль, ваши давно не приезжают». Беру ключи, кладу их на стол веранды – здесь бабушка перебирала инжир для варенья. «Не беспокойся, Газанфар, все в порядке».

Смахиваю со скамейки засохшие листья, сажусь за стол и оглядываюсь. Вижу залитый солнцем сад и нас с братом, бегущих босиком по горячей земле. Раз в день мама осматривала наши ноги, и если находила занозы, то безболезненно вытаскивала обычной иглой – сначала окунала ее в спирт и поджигала.

Загорелые и чумазые, бежим к столу. Нарезанный арбуз, брынза, теплая лепешка. Уплетаем дольку за долькой, с подбородков стекает розовый сок, мама сидит рядом, читает. Обычно Цветаеву или Мандельштама.

«Их светлые души послали на грешную землю, чтобы они тут создавали то, что будет возвращать человека к человечному. К истинной природе, любящей». Мама читала вслух некоторые стихотворения; мне тогда казалось, что я ее не слушаю, но на самом деле чистая, ясная детская память фиксировала творения гениев.

«”Нету иного пути, как через руку твою – как же иначе найти милую землю мою?” – Мандельштам посвятил эти слова супруге Надежде Яковлевне. Найти милую землю… Да…» Мы откусывали лепешку с брынзой и предвкушали, как будем ловить ужей меж скал предзакатного моря.

Теперь Мандельштам и мой любимый поэт.

* * *

Дачу выставили на продажу. Так решила мама. «Она пустует: мы не ездим, ты за границей. Решила ее продать, как раз земля подорожала». Я выслушал мамин план на другом конце провода и спросил: «Мама, а как же Кормилец?» Она растерялась. «Амир, это просто дерево из воспоминаний… Я все решила, не будем спорить».

Клиент нашелся быстро, постарался ушлый риелтор по имени Туфан. Сделка должна состояться через полторы недели. Я прилетел, чтобы прожить тут последние десять дней детства. Один. Хотя нет, в этом доме я никогда не один – тут дедушка с бабушкой, которые только что приехали с базара, вынимают из багажника продукты и нам с братом доверили дыни и арбузы. «Тяжелое не поднимайте. Берите арбузы, они маленькие, кособокие, зато сладкие».

Бабушка приносит на кухню банки с катыком, снимает с них перевязанные шпагатом «крышки» из коричневой бумаги, чайной ложечкой собирает сливки, на ходу угощает нас. Сладковатые, густые, прохладные, почти как мороженое…

Утром за мной заедет Газанфар, поедем на тот самый базар. Хочу катык.

Захожу в дом, где по-прежнему пахнет солью моря, сыростью и выглаженным постельным бельем. Открываю окна, впускаю воздух. В детской все так же: синий шифоньер, короткие прозрачные занавески, две кровати, ковролин. На шифоньере валяется кусок сдутой резины. Это же Косатка! Запылившаяся, раненая – на левом боку порез, видимо, кто-то оцарапал на скалах, да так ее и бросил.

Беру Косатку, выхожу из дома. Надо вернуть ей жизнь. К счастью, Газанфар еще не ушел – копается в саду; прямо сейчас поедем в ближайшую мастерскую. На обратном пути отвезу Косатку на море, она наверняка соскучилась.

* * *

Мама приехала на дачу с кастрюлей долмы. Встречаю ее у калитки. Она выходит из машины, бодро шагает ко мне, поправляя волосы и на ходу рассказывая, что в городе жуткие пробки, что на электричке добираться было легче, что она резко повернула на светофоре и долма растряслась.

Беру у нее пакет с кастрюлей, она меня обнимает, и я вдыхаю ее запах, тот самый, который никогда не меняется. «Я всегда о тебе думаю, Амир. Мой любимый мальчик». Мы стоим обнявшись, вокруг нас уже другой Апшерон, уже другие мы, но именно в этот момент внешний мир теряет над нами силу: я снова девятилетний мальчик, а мама снова молодая, загорелая, энергичная.

Пусть и иллюзорное, но очень счастливое чувство.

Долма у мамы стала точно такой же, как у бабушки. И стол к ней она накрывает так же. Две тарелки; на одной – нарезанные помидоры, огурцы и редис, на другой – кусочки брынзы и пучок кресс-салата. Рядом корзина с хлебом и пиала с катыком, в которую добавлены чеснок и сушеная мята.

Пока я на веранде ем, мама с женой Газанфара прибирают в доме. Окна открыты, слышу, как они обсуждают сырость в спальне, одеяла, которые надо проветрить, пока дождь не начался. Дача оживилась.

– В этом году теплая осень, ходим в жакетах, где это видано. Глобальное потепление. У вас там как?

– Минусовая температура, мам. Снег пока не выпал.

– Как ты живешь в этой стране, сына, я бы не смогла. Без нашего города, солнца, овощей, зелени круглый год, моря и, ха-ха, одеял из овечьей шерсти.

– Привык, мам. А одеяло я же тогда забрал с собой, помнишь?

– Привез бы его разок летом, помыли бы шерсть, просушили на солнце, перестегали… Ты с детства любишь холода. Мог часами сидеть на подоконнике, смотреть на дождливый город.

– И Гоша со мной.

– Как хорошо, что мы тогда забрали его в город. Остаток жизни прожил с нами, а не на улице. Помню, как мама заявляла, что никогда его выгуливать не будет, а позже только она с ним и выходила.

– Я скучаю по нам тогдашним.

– Понимаю, Амир. Ты был маленьким, а в детстве мир особенный. Не идеальный, нет, именно особенный. В нем бесконечность.

– Да… Как «Монолит»?

– На своем месте, привет тебе передавал. Двор запустили, многие соседи уехали. Я чаще у Али остаюсь, в квартире одной беспокойно. И тебя нет.

– Мам, я не взял обратный билет.

– Хорошо, побудь подольше. На даче остановишься или в городе?

– Мам, я больше туда не вернусь. Перед отъездом сдал квартиру, уволился.

– Как?!

– Так. Буду жить тут, на даче. Снимаем ее с продажи. Если тебе нужны деньги, могу ее выкупить.

– Амир, что ты несешь? Дача твоя! Хоть завтра поедем, и я переведу документы на тебя.

– …

– Я рада.

– Чему? Тому, что я не уезжаю?

– И тому, что дачу продавать не придется. Ты же знаешь, сколько любви вложили в нее дедушка с бабушкой.

– Продать ее было бы предательством.

– Амир, дача пустовала почти десять лет. Дом нуждается в человеке.

– Я подремонтирую его, надо укрепить крышу, займемся этим с Газанфаром.

– Отличный план, сына. «Я вернулся в мой город, знакомый до слез, до прожилок, до детских припухлых желез».

– Осип Эмильевич?

– Он.

* * *

Отец. Мы встретимся, но не в ближайшие дни, надо собраться с духом. Встречи с ним даются нелегко – трачу много сил, чтобы не показывать отцу того мальчика, которого он оставил.

Спустя полгода после развода с мамой он женился. На той самой женщине из кафе. У них родился сын. Сейчас у отца уже двое внуков.

Мама так и не вышла замуж, посвятила себя работе, нам. Мне кажется, она так и не смогла примириться с той Алиёй, от которой ушел муж.

Пока мы росли, отец с нами встречался, забирал на пляж, и мы, как прежде, ныряли с разбегу в море. Он приходил и на домашние праздники, и на школьные мероприятия. Но та витрина продолжала разделять меня с ним.

Папа избегал разговоров о том дне. То ли боялся говорить, то ли не знал, что сказать, то ли просто не хотел. Лишь после каждой встречи, обнимая меня у подъезда «Монолита», произносил: «Я люблю тебя, Амир». Я молча обнимал его в ответ.

Я думал и думаю о папе, вспоминаю нас до и после его ухода. Считаю ли отца виноватым? За прошедшие годы я думал и чувствовал разное. Но одну мысль я не перестаю себе повторять: папа прожил так, как смог, так, как у него получилось, он дал нам с братом ровно столько, сколько смог дать.

Это не оправдание. Это… жизнь.

Милана! Надо ей позвонить, сообщить, что я долетел. Завтра вечером встретимся с ней в Губернаторском саду, как прежде. Будет не хватать только наших портфелей и собак. Она живет все в том же доме у бульвара.

* * *

Газанфар растопил самовар, мы накрыли на веранде чайный стол. Варенье из белой черешни, ореховая пахлава, карамельки в пиале, ваза с яблоками и хурмой. Мама пригласила к столу Газанфара с женой. Пока чаевничаем, вспоминаем дедушку с бабушкой. Как он помогал ей варить варенье на костре во дворе, как она певуче звала его «Гали-и-и-иб», когда нужно было подкинуть дров или принести из погреба сахар.

Газанфару тяжело говорить о деде и бабуле. Он смотрит на маму, глаза его наполняются слезами. «Да упокоит Всевышний их души. Когда я приехал сюда из Газаха, ваш отец впустил в дом, дал работу. Они были замечательными людьми, истинными бакинцами. Чуткими, интеллигентными, со своим особым акцентом». Мама тоже плачет, вытирает слезы. Ее руки огрубели, покрылись морщинами, но лак по-прежнему темно-красный.

Со слез мама переходит на смех. «Ха-ха, а помните, как они ругались? Когда дедушка отхлебывал компота из половника, оставшегося в кастрюле. Бабушка злилась. “Он же скиснет, Галиб! Вот стаканы!” Папа возмущался, мол, я тащил эту черешню с базара, и мне нельзя отпить один половник? Мне вкусно именно из половника, когда компот только сварен и остыл!»

Жена Газанфара наливает всем по второй чашке чая. «Думаю, что они сейчас нас слышат и улыбаются с нами».

За столом повисает тишина. Где-то под кронами Кормильца трещат цикады, дует прохладный ветерок. Шума моря из-за автомобильной дороги не слышно, как и не слышно больше проезжающих поездов.

Внезапно с улицы прорывается яркий свет, слышны звуки подъехавшей машины. Мы с Газанфаром идем к калитке. Мама кричит: «Это Али. Открывайте».

Мы с братом обнимаемся. «Когда я услышал шум колес, мне на минуту показалось, что это Хати на черной “Волге”. Помнишь, как мы рассматривали ту машину?» Али улыбается. «Я по тебе скучал». Сегодня мы вернулись на много лет назад, сегодня мы снова дети. «Я тоже, Али».

* * *

– Алло, Туфан, добрый день! Это Амир, сын Алии-ханум.

– Да, слушаю вас. Вы прилетели? Готовы завтра же заехать с покупателем.

– Нет…

– Он предлагает хорошую сумму, фактически за землю. Дом старый, будет сносить. Там еще большое дерево, придется его вырубить, мешает…

– Туфан, вы слышите меня?

– Да-да, Амир. Я хочу сказать, что затягивать со сделкой нельзя. Давайте прямо завтра…

– Дача больше не продается, Туфан.

– Как? Почему?

– Я буду здесь жить. Тут мой дом.

Content

Эльчин Сафарли
Тут мой дом

1. Я думаю о море

2. Не позволяй страхам отнимать у тебя радость

3. Это место, где я лучше слышу себя

4. Сохрани то хорошее, что в тебе есть

5. Я продолжаю мечтать, как бы тяжело ни было

6. Я за тебя

7. Что ты делал? Мечтал!

8. Мы плотно вплетены друг в друга

9. Быть и остаться хорошим человеком

10. Вместе вернёмся домой

11. Кто придумал эту чушь с половинками?

12. Чувствую себя счастливой

13. Сильнее разлук тепло твоих рук

14. Когда вместе – всё легче

15. Жажда жить вернётся

16. Я чувствую. И это счастье

17. Я выбираю жизнь

18. Будь, пожалуйста

19. Мне тут хорошо, как нигде

20. Так тихо, так радостно с тобой

21. Что-то уйдёт, но и придёт новое

22. Всегда хочется домой, когда с миром нелады

23. Во сне я вижу нас у моря

24. Нам всем нужна нежность

25. Сердце человека всегда стремится к жизни

Эпилог